Ирина Буторина
В Одессу на майские. Некурортный роман

© Ирина Буторина, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Оппозиционер

Познакомились они случайно. Она училась на первом курсе, а он – на втором, она была коренная питерская, а он – из Якутии, она получала специальность экономиста, он – инженера-механика. Дороги таких студентов редко пересекаются. И всё же они встретились. Она пришла на консультацию по математике, но в указанной в расписании аудитории сидели одни парни, столь редкие среди экономистов. Она, смутившись, захлопнула дверь, но та вдруг распахнулась, и из аудитории выглянул незнакомый молодой человек, который предложил:

– Девушка, ну что же вы? Заходите, не стесняйтесь, здесь все свои! Я, например, Пётр, и я хороший. Скажи, Пашка, – обратился за поддержкой к сидящему на первой парте парню.

Хороший парень был симпатичным и весёлым. В нынешний обособленный век такая вольность в общении её удивила, но понравилась. Когда после консультации она вышла из светлой аудитории в полутёмный коридор, ей навстречу кинулся тёмный силуэт:

– Жизнь или поцелуй! – зарычал он.

Конечно, это был он, Петя. Конечно, она перепугалась. И, безусловно, обрадовалась.

– Я специально тебя дожидаюсь, вдруг, думаю, младший товарищ чего-то не поймёт на консультации, и надо его взять на буксир. Как тебя зовут?

– Ира, – тихо ответила девушка.

– А, Ириска! – воскликнул Пётр.

– Почему Ириска?

– Потому, что такая же сладкая и няшная, как ириска, к тому же ещё и Ира! Так что отныне ты Ириска.

– А если мне не нравится такое имя?

– Нравится – не нравится, скоро привыкнешь. Тебя же так будет называть любимый человек!

– А с чего ты взял, что я буду тебя любить?

– По глазам вижу, что ты уже влюбилась в меня с первого взгляда, как и я в тебя, – уверенно ответил Петька, увлекая её вслед за собой под дождливое ноябрьское небо Питера.

– А я тебя тогда буду звать Пека, – вдруг сказала Ирина, решительно взяв парня под руку.

– Как-как? – удивился Петька и всем корпусом развернулся к Ирине.

– Пека. Так в Финляндии называют Петек. Я там в языковом лагере летом после девятого класса была.

– Пекой звали твоего финского дружка?

– Нет, так звали нашего учителя английского, немолодого финна с большой лысой головой, но он был таким милым и добрым, что и мне захотелось так назвать тебя.

– Ну, тогда лады, ты – Ириска, я – Пека, – быстро согласился Петька. – В этом даже что-то есть. Зови, разрешаю. – Тебе куда? На метро? Я тебя до него провожу, дальше не могу, мне на работу.

– А кем ты работаешь? – поинтересовалась Ира.

– О, я менчердайзер в супермаркете, то есть главный по раскладке товара на полках, – сказал парень и, проводив девушку до дверей метро и взяв её телефон, скрылся в сумерках осеннего Питера.

Он позвонил вечером и долго смешил её, на следующий день нашёл в универе и утащил на концерт группы «Суббота». В фойе киноконцертного зала «Октябрьский», где должен был состояться концерт, Пётр представил Иру своим друзьям-сокурсникам.

– Вот она, замечательная девочка Ириска, которая поразила недавно воображение нашего дружного мужского коллектива, но выбрала из нас самого достойного – Шкодина Петра Андреевича!

– Ну, это она погорячилась, – хмыкнул стоявший рядом с Петькой его приятель Пашка, – она ещё не знает, на что подписалась. Ей бы лучше на Терминаторе своё внимание сосредоточить, – кивнул он на невысокого, подтянутого паренька, стоявшего с ним рядом. – Строг, но справедлив, никаких глупостей.

– Я не Терминатор, я – Рома, – представился парень Ирине. – К сожалению, у меня девушка есть. Она сегодня на репетиции в балетной школе и прийти не смогла.

– Ну вот, когда всё открылось, что же ты молчал? – удивился Пашка и продолжил подбирать подходящую кандидатуру из своих друзей. – Матроса я не предлагаю, – кивнул он в сторону стоявшего поодаль статного парня с аккуратной стрижкой-канадкой на голове, занятого беседой с яркой девицей в свитере, усеянном блёстками, и в сиреневых легинсах, обтягивающих широкие бедра. – Матрос у нас тоже человек практически женатый.

– А почему Терминатор и Матрос? – улыбнулась Ира.

– Ты сама скоро поймёшь, если будешь с нами общаться, – ответил за друга Пётр. – У нашего Ромы стальной характер, одним словом – терминаторский, он утром зарядку делает, на все занятия ходит и не опаздывает, в проруби купается, шуток не любит. А Глеба зовут Матросом, потому что всегда в тельняшке, даже сегодня.

– Эй, ты чего там моё честное имя склоняешь? – повернулся к друзьям Глеб, демонстрируя ту самую тельняшку, выглядывающую из отворотов белой рубашки.

– Да вот, девушка интересуется, почему ты всегда в тельняшке ходишь? – засмеялся Петька.

– А что, ты ещё не успел ей растрепать, что я коммунист? Понимаете, на кожанку у меня денег пока не хватает, так что пока тельняшка, – как символ революции.

– Паша, а чего ты себя не предлагаешь моей девушке? – спросил Петька у Павла.

– Я вне игры, так как в любовь не верю. Увы, Ириша, из этого следует, что остаётся из нас только этот баламут – Петька, но ты должна знать, что он человек-сюрприз. Мой святой долг, как лучшего его соседа по парте, предупредить об этом.

– Ну вот, а я считал тебя настоящим другом, – прикинулся обиженным Петя, – а теперь вижу, что не друг ты мне. Прощаю, но только за то, что себя Ириске не предложил. Ириша, он у нас человек уникальный. Я его вначале Ломоносовым звал. Представляешь, он троечник из какой-то Тмутаракани, пришёл, как Ломоносов, в Питер пешком, стал тут отличником и бизнесменом. Даже тачку купил!

– Во-первых, не из Тмутаракани, а из Сараево, – достойно ответил Паша. – И не пешком, а на перекладных, а, во-вторых, учился я на тройки, но по ЕГЭ получил 250 баллов. И не бизнесмен я вовсе, а помогаю одному земляку на рынке. Меня содержать в Питере некому, у меня одна матушка, учительница младших классов.

– Из Сараево? – удивилась Ира. – Это же в Боснии, я там была на экскурсии, когда в прошлом году с родителями ездили отдыхать в Хорватию.

– Да нет, – смутился Павел, – Сараево – это наше село в Вологодской области. Чтобы к нам попасть из Питера, надо вначале почти сутки ехать поездом до Вологды, потом на электричке часа четыре до Кич-Городка, а потом ещё полчаса лететь на кукурузнике. Места, надо сказать, глухие, но село большое и школа нормальная.

На протяжении всего концерта компания друзей Петра зажигала по-полной: подпевали, прыгали, танцевали и дурачились. Даже строгий Терминатор изображал на своём лице отвязное настроение, даже степенный Глеб размахивал над головой снятым с плеч джемпером, даже не знающий слов Павел широко открывал рот и что-то мычал, подпевая. То, что творил Петька, передать было невозможно: он скакал, кричал и непрерывно тормошил подружку.

– Ну что, целоваться будем? – заглянул он ей в лицо, когда вышли после концерта на холодный Лиговский проспект и двинулись в сторону станции «Площадь Восстания».

– А что, надо? – улыбнулась Ира.

– Надо, Ириска, надо, – ответил Петька и припал к её губам своими, горячими и влажными.

Ира целовалась с парнем впервые, если не считать неумелых поцелуев с соседом по даче, пареньком, который был младше её на год. Тогда она вообще ничего не ощутила, только неудобство, от того, что к тебе прикасается совсем другой человек. Сейчас она буквально утонула в этом новом ощущении, стараясь продлить его как можно дольше. Они целовались всю дорогу до её дома, расположенного в одном из спальных районов города, целовались в подъезде, пока она не услыхала, что где-то наверху хлопнула дверь, и мамин перепуганный голос сказал, по всей видимости, отцу:

– Иди, ищи, уже первый час, а её нет!

Через неделю Пётр нашёл её в университете и как-то очень торжественно заявил:

– В воскресенье пойдём на Дворцовую, надо белоленточников поддержать. По всей стране митинги!

– Каких белоленточников? – удивилась Ириша. И она, и родители были людьми аполитичными, а подруги тем более.

– Ты не знаешь? Ну, темнота! Ладно, по дороге расскажу, идёшь или нет? – строго посмотрел он на неё, и Ира поняла, что он отказа не примет.

– Так, придётся проводить с тобой политзанятия, – обнял он девушку. – Я, например, с детства человек политизированный. Меня папа к этому приучил, постоянно дома политинформации устраивал. Правда, теперь наши взгляды разошлись, он красный и критикует власть слева, а я либерал и критикую власть справа. Папан, понятно, по Союзу скучает.

– А моя бабушка говорит, что в Союзе хорошо жили, все были одинаковые и никаких олигархов.

– В чём-то твоя бабушка и права. Олигархи в нашей стране – большая беда, а президенты им служат. Вот поэтому мы и идём с тобой на митинг. Ты голосовала на выборах в парламент?

– Нет, мне только через месяц восемнадцать будет, – засмущалась Ира.

– А понятно, ты ещё и малыш. Малыш-Ириска – здорово! А я в этом году уже голосовал. Представляешь, как клёво, когда тебе доверяют определить будущее страны? Я, например, за партию «Яблоко» свой голос отдал. Это самая путёвая партия у нас. Правда, я в их программе толком ничего не понял. Предлагают землю народу раздать по сорок соток, типа пусть строятся и экономику поднимают. Я, может быть, тоже бы взял сорок соток и построил нам с тобой дом, детишек бы завели, курочек, – болтал без умолку Петька, – но зачем эти сотки тем, у кого дача есть или квартира? Ты как считаешь, Ириска? Ах, да, ты у нас вне политики. Так вот, по моим сведениям, все в Питере голосовали за «Яблоко», а они в Думу не прошли.

Ире было стыдно, что она ничего не понимает, но она верила другу на слово и слушала его с удовольствием. До Невского проспекта добрались на метро, потом быстрым шагом дошли до Арки Главного штаба на Дворцовой площади и в нерешительности остановились. Вся Большая Морская вплоть до входа на Дворцовую была заставлена большими крытыми машинами.

– Пека, извини, а зачем тут эти машины? Они очень похожи на те, что нам на дачу продукты привозят, – спросила Ира у приятеля, – только нет надписи «Продукты».

– Это не хлебовозки, это автозаки. Я в прошлом году их уже видел, когда участвовал в «Марше Несогласных». Они служат для перевозки преступников и этих самых несогласных. Наловит полиция кучку – и в автозак.

– Зачем? – удивилась перепуганная девушка.

– Как зачем? Чтобы очистить улицы от либеральной слизи, как говорят единороссы в Думе. Я в этом транспорте побывал, – беспечно болтал Петька. – Ударили пару раз дубинкой по спине, взяли под руки и повели в автозак.

– И что?

– Да ничего, привезли в участок, рассказали, как надо любить Родину. Я задавал много вопросов, и меня, как политически грамотного, отпустили. Ещё и руку на прощание пожали. Приходите к нам ещё, говорят, товарищ Шкодин, больно вы понятливый. Может быть, и другим подадите положительный пример.

– Врёшь ты все, – взволнованно и неуверенно сказала Ира. – Сознайся, врёшь или нет?

– Конечно! Или нет, – ответил Петька, когда они уже поворачивали на Дворцовую. – Ты что, мне не веришь? – посмотрел он на неё большими круглыми глазами. – Или, может быть, трусишь?

– Нет, не трушу. Просто ты так говоришь, что не знаешь, верить тебе или нет. Как-то несерьёзно.

– А глаза какие в этот момент?

– Большие и глупые, – рассмеялась девушка и пошла в сторону стоявшей на площади толпы.

– А вот грубить старшим по званию нельзя! – догнал, обняв за плечи, привлёк к себе и, запрокинув её головку, поцеловал.

– Нашли, придурки, где целоваться! Другого места нет? – услыхали они голос, доносившийся из шеренги омоновцев, стоящих вдоль стен здания Генерального штаба. – Если на митинг, то проходите дальше, а лучше идите, целуйтесь вон, возле Петра, там все молодожёны целуются.

Строгий дядька в полном облачении омоновца, похожий на офицера, махнул резиновой дубинкой в сторону Исаакиевского собора.

– Тут одни педерасты собрались, нечего вам – малькам – возле них делать, – решил растолковать он свою рекомендацию.

– А можно, мы всё же посмотрим, что там такое? – невинным голосом произнёс Петька.

– Иди, если тебе жизнь не дорога, но девчонку оставь. Ребёнок она совсем, вон какие глазищи, чуть чего, и слезы польют.

– Ничего и не польют, – дёрнула плечом Ириша и потянула друга за собой, – мы пойдём, хорошо?

– Идите-идите, раз мозгов нет, но потом не обижайтесь! – буркнул вслед омоновец.

Митингующих у Александрийского столпа собралось довольно много. Люди стояли с просветлёнными лицами, сжимая в руках кто белые флаги, кто бечёвки с привязанными на них белыми шариками. Некоторые были с самодельными транспарантами, на которых корявыми буквами было выведено: «За честные выборы», «Долой ЕР!», «Чуров – обманщик», «Путина долой!» Почти у всех на груди были приколоты бантики из белых лент.

– Почему всё белое? – поинтересовалась Ирина.

– Это цвет чистоты. Намёк на то, чтобы выборы были честными. Понимаешь?

– Понимаю, только пошли отсюда побыстрее, – сказала девушка и потащила парня за рукав к выходу с площади.

– Пошли, конечно. Мне рядом с тобой даже митинг не интересен. Был с друзьями, внимал, а теперь только о тебе думаю.

– И что же ты думаешь?

– А то, что очень хочется целоваться.

Они целовались у памятника Петру, на ступенях Исаакиевского собора и в метро, и в подъезде Ирининого дома. Целовались до тех пор, пока за спиной не прозвучали грозные слова отца:

– Это ещё что такое, Ирина? Заходите лучше в дом.

С этого момента Петька все свободное время проводил у Иры дома. Родители вначале ворчали, а потом привыкли. Правда, мама сказала как-то:

– Ты уверена, что именно этот человек тебе нужен? Провинциал, ни кола, ни двора. Ты – красивая девочка, могла бы себе олигарха найти.

– Мать, что ты мелешь, какой олигарх? – заступился за дочку отец. – Петька ещё молодой, но глаз у него горит, я вижу. Он сам олигархом станет, дай только срок. Провинциалы, они шустрые, не то что наши питерские. Одним словом, мне Петруха нравится. Только смотрите, глупостей не наделайте, – погрозил он пальцем дочери.

До «глупостей» дело не доходило, как ни пытался Петька. Но чему быть, того не миновать.

– Ириска, есть отличная идея, – заявил как-то Петя. – В воскресенье мы с друзьями идём на митинг протеста против инаугурации президента. Многие наши собираются. Помитингуем, а потом поедем всей компанией кататься по Неве.

В воскресенье Петька заехал за нею домой.

– Поторапливайся, нас роскошная тачка ждёт!

Роскошной тачкой оказался приткнувшийся возле мусорных контейнеров видавший виды «жигулёнок», за рулём которого гордо восседал Пашка, а на заднем сиденье пристроился Матрос со своей подружкой, одетой по случаю праздника в яркую зелёную куртку.

– Вы едете на митинг? – удивилась Ира. – Это же белоленточный митинг, а коммунисты только красный цвет признают.

– Мы против олигархической власти, поэтому сейчас мы с вами! – с достоинством заявил Глеб.

– Ну, ты строг, – повернулся к нему Петька, – ты мне Ириску не пугай.

– Я не боюсь, – улыбнулась та, – а где же Рома-Терминатор?

– Он же нашего великого Владимира прочит на должность царя, зачем же он поедет на митинг? – рассмеялся Павел. – Он со своей Ольгой, наверное, сейчас гимн «Боже, царя храни» репетирует. Я у него на тумбочке текст видел. Мы с ним в одной комнате живём.

– Ну и как он? – поинтересовалась Ира. – Тебя за монархию агитирует?

– Пытался на первом курсе, но теперь отстал, видит, бесполезно, но своей офицерской дисциплиной просто забодал. Встаёт в шесть часов, в любой мороз открывает форточку и делает зарядку, потом идёт в душ, обливаться холодной водой, а потом долго отфыркивается, не давая спать.

– Я бы его урыл, – беззлобно сказал Петька.

– Мы с дружком как-то хотели сделать ему тёмную, но он, собака, хоть на вид и хилый, но оказал отчаянное сопротивление. Терминатор, одним словом. Плюнули, стараемся не замечать этого чокнутого, – сказал Пашка и, нажав на газ, стал проводить своего боевого коня по узким просветам между стоящими во дворе машинами.

– Ириска, ты не обращай внимания на важный вид Матроса, – опять влез с замечанием Петька, – знаешь, как он ржёт, когда его щекочешь, вся общага содрогается. А так ничего, тихий, по утрам зарядку не делает. Оно и понятно, коммунисты они все лентяи, чего он себя утомлять будет?

– Почему это лентяи? – не меняя важного тона, спросил Глеб.

– Это только от лени могла прийти в голову идея о коммунизме, – засмеялся Петька. – Коммунизм – это общество, где кто хочет, тот работает, а кому влом – нет. Я понимаю, как мог стать коммунистом Глеб. А вот как Терминатора занесло в монархисты, ума не приложу!

– Его один мужик, преподаватель философии, завлёк, – ответил ему Паша. – Они же у нас в универе все даже не из прошлой, а из позапрошлой эпохи. Песок сыпется, а дух горяч. Ромка-Терминатор – человек честный, патриотичный, вопросы ему задавал, потом согласился водный зачёт сдать, вот и стал монархистом.

– Как это, водный зачёт? – удивилась Ира.

– А этот гриб, не смотри, что древний, а морж. Он студентов в Крещение водит на Неву в прорубь окунаться. Кто окунулся, тому зачёт или даже экзамен по философии. А наш идейный Терминатор, даже получив законную пятёрку, попёрся окунаться. Ну, понятное дело, его этот морж сразу в ряды монархистов зачислил. Недавно поручил ему сделать доклад на тему: «Алкоголизм – грозное оружие против России». Терми сидит, пыхтит и описывает эту сугубо национальную проблему.

– Боже, как интересно у вас! – воскликнула Ира. – А у нас в девчачьих группах ничего такого нет.

Так с шутками и прибаутками они добрались до центра и, петляя по улицам старого города, стали приближаться к Пушкинской площади, где должен был начаться митинг «За честные выборы». Город в этот воскресный майский день практически вымер. Питерцы, измученные долгой зимой, уехали на дачи, просушить свои загородные дома, а заодно проветрить лёгкие чистым лесным воздухом, вытеснив оттуда накопленные за зиму выхлопные газы. Улицы были практически пустыми, и ехать по ним было приятно даже на нещадно чадящем «жигулёнке». Через пять минут Павел уже парковал свою машину на стоянке Витебского вокзала. К Пушкинской площади пришлось пробираться через шеренгу омоновцев.

– А митинг разрешён? – опасливо поинтересовалась Ира.

– Митинг разрешён, а вот шествие – нет, – ответил уверенно Петя, – в инете читал. А зачем нам шествовать? Постоим, покричим – и всё.

На площади уже собралось значительное количество митингующих. В основной массе это была питерская интеллигенция: утончённые питерские старушки и старички с бледными от старости лицами, хорошо одетые молодые люди со всеми признаками офисного благополучия, студенты всех мастей, среди которых выделялись хипстеры – так называли обеспеченную городскую молодёжь, исповедующую западную культуру и образ жизни.

– А, и детсад здесь, – усмехнулся Глеб, – как без него!

– Какой детсад? – свысока поинтересовалась его спутница Татьяна, покачиваясь на высоченных каблуках, верной примете провинциалки.

– А вот эти парни в детских одеждах и с подгузниками, – ответил с откровенным презрением Глеб.

Хипстеры, действительно, отличались от остальных парней и полудетской одеждой с обязательными вязаными шапочками с помпонами, огромными шарфами на шее, и школьными рюкзачками за спиной.

– Они что, реально с памперсами? – продолжала расспрашивать Татьяна.

– А с чем же ещё? Видишь, у них мотня висит сзади на джинсах. Это чтобы там подгузник умещался. У нас один такой чмошник есть. Только ленивый не прикалывается к нему с вопросом: «А ты подгузник давно менял, а то запах какой-то…»

– Да, есть у нас такой чувак, мы его Хипстрёнычем зовем, – поддакнул Пётр приятелю. – В принципе, он парень ничего, но какой-то заторможенный. На занятия ходит от случая к случаю, но каким-то образом умудряется сдавать экзамены. Зачем пошёл в машиностроители, не знает, техникой не интересуется и всем своим видом показывает, что в группе человек случайный. Говорит, что хотел стать музыкантом, но папаша, имеющий небольшой заводик, заставил его идти в технический универ, учиться на инженера, чтобы продолжить семейный бизнес. Вот этот страдалец и мучится. Как по мне, так он дурак, что может быть лучше профессии инженера-механика?

– Петька, уймись, дай послушать, что люди говорят, – одёрнул друга Павел.

– Да что там слушать, все твердят, что выборы президента прошли с большими нарушениями.

В речи, звучащие с трибуны, ребята особенно не вслушивались, а потому пропустили слова организаторов о том, что митинг закончился. Когда толпа зашевелилась и двинулась в сторону метро, увлекаемые потоком друзья присоединились к ней, чтобы выйти к автостоянке у вокзала, где был припаркован Пашин автомобиль. Пройти надо было всего метров сто по довольно широкой улице, но что-то вдруг застопорилось в этом движении, и к тому времени, когда компания практически поравнялась со входом в метро, навстречу им стали активно протискиваться молодые люди со словами:

– Валите, там ОМОН!

– Ну и что, мы же ничего не нарушили, – смело заявил Петька, продолжая двигаться вперёд, крепко держа за руку подружку. – Сейчас из толпы выйдем, а там уже и машина. Не бойся!

Людским потоком от них отнесло Глеба с Татьяной и Пашку, а потом какой-то непонятно откуда взявшейся турбулентностью прибило к железным щитам ОМОНа. Ира даже не успела перепугаться, как мимо неё пролетело что-то тёмное и обрушилось на плечо Петьки с криком:

– Сказано, шествия нельзя! Нарушение!

Петька, присев от боли, пытался объяснить, что они не шествуют, а идут к своей машине, за что опять получил по спине и в последний момент успел подставить руку под резиновую дубинку, которая вот-вот должна была обрушиться на спину его девушки.

– Ирина, беги, – последнее, что услыхала она перед тем, как голова Петра мелькнула уже за касками омоновцев, окруживших несколько парней и оттеснивших их к стоящим на улице автозакам.

Её, лишённую поддержки друга, закружило в толпе и втолкнуло в вестибюль метро, растрёпанную и помятую, с надорванным рукавом куртки. В любом другом случае она бы зарыдала, но сейчас слёз не было, а была какая-то странная собранность, давшая ей возможность протиснуться на эскалатор метро, а потом добраться до дома, скрывая от прохожих порванную одежду и насмерть перепуганные глаза. Только очутившись дома, в своей уютной комнатке, она зарыдала, смывая слезами пережитый стресс.

– Что с тобой? – влетела в комнату мама. – Петя обидел?

Однако дочка отчаянно покрутила головой, чтобы дать понять, что нет, не он.

– Что с тобой? – зашёл в комнату отец. – Что за слёзы? Этот паршивец обидел? Да я его…

– Нет, не он! Не трогайте меня, оставьте в покое, – сумела выдавить из себя Ирина и опять зашлась в рыданиях.

Под вечер, уже напившись валерьянки, она начала что-то соображать, и первая мысль, которая заставила её опять разрыдаться, была: «Петя в тюрьме!» Судорожно нащупав телефон, она набрала его номер и услыхала казённый голос: «Телефон находится вне зоны доступа. Позвоните позже или оставьте сообщение». Ира набрала номер Павла и услышала те же самые слова. Ответил ей только Глеб, номер телефона которого она когда-то записала под диктовку Петьки на случай, если его надо будет немедленно найти, а телефон будет или разряжен или не оплачен.

– Алло! – услыхала она густой баритон Глеба. – Я слушаю.

Ира была счастлива. Петька где-то рядом, может быть, вышел на кухню или принимает душ. Даже успела обидеться на невнимание друга, что тот не перезвонил ей сразу, как пришёл домой.

– Глеб, позови Петю, пожалуйста, – попросила она.

– А его нет!

– А где он? – спросила Ира и почувствовала, как холодок пробежал по всему телу.

– Его забрали и посадили в автозак. Ты что, не видела?

– Видела, – эхом отозвалась Ирина, – но я думала, что его уже отпустили.

– Если и отпустят, то не раньше, чем завтра утром, да и то, если повезёт.

– А ты дома? – зачем-то спросила девушка.

– Дома, в общаге, ужин готовлю. Пашка поехал к родне за город. А что?

– Я просто так спросила, – ответила Ира и поняла, что её что-то задело в ответе Глеба, то ли раздражённый тон, то ли тот факт, что они в общаге, а Петька где-то там, в холодной и страшной тюрьме.

Тюрьмы она боялась панически. Ужасы этого заведения постоянно демонстрировали в заполнивших телеэкраны детективных сериалах, где главный герой или героиня обязательно должны были пройти через жестокие испытания казематом.

– Как ты думаешь, где его искать? – спросила она, набравшись сил.

– Где-где, в полиции, куда повезли. Я не знаю, да и тебе не советую узнавать. Все равно не скажут, только проблем себе наживёшь. Отпустят, в прошлый раз же отпустили.

Этот совет только подхлестнул Ирину. Она засела за компьютер, нашла номера телефонов отделений полиции города и стала методично все обзванивать, задавая один и тот же вопрос: «Скажите, пожалуйста, нет ли среди задержанных Петра Андреевича Шкодина?» Какова же была её радость, когда в одном из отделений ей ответили, что есть. На вопрос, когда же его выпустят, она получила ответ, что после выяснения обстоятельств задержания. Быстро собравшись, Ира кинулась в это отделение полиции, но разговаривать с ней там не стали, только подтвердили факт задержания Пети.

– Что же ты, девушка, за своим женихом не смотришь? – нахально улыбаясь, спросил её дежурный полицейский. – Я бы сидел возле такой красавицы, как ты, а не по митингам бегал. Может быть, не даёшь, потому и ищет другие способы разрядиться?

От этих слов Ирину бросило в жар, и она, сдержавшись, чтобы не нагрубить полицейскому, уехала домой. Забылась сном только под утро. Из этой непрочной дремоты её вернул в реальность телефонный звонок.

– Это я, Пётр. Всё нормально. Как ты?

– Где ты?.. – закричала в трубку Ира, потом, стараясь сдержать слезы, подступившие к горлу, она замолчала.

– Не плачь, я в общаге.

Голос в трубке звучал глухо и невнятно. Это настораживало и не давало полностью ощутить радость от того, что он нашёлся.

– Пека, что с тобой? Я сейчас приеду.

– Не надо, не приезжай, потом встретимся, – ответил ей всё тот же глухой голос. – Я звоню потому, что Глеб сказал, что ты волновалась. До встречи.

Услыхав в трубке короткие гудки, Ира поняла: надо ехать, что-то не так. Она не помнила, как добралась до общежития, где жил Пётр, как прорывалась через стойку охраны, кричала, что надо спасать человека, как ворчала ей вслед вахтёрша:

– Все вы тут спасительницы, отбоя нет.

Ира была здесь однажды. Петя пригласил отметить Восьмое марта. Посидели славно, но когда Ира обнаружила, что комната вдруг опустела, и они остались с Петькой одни, она, усилием воли остановив непривычное кружение в голове от выпитого вина и сославшись на то, что надо на минутку выйти, выскользнула за дверь, прихватив вещи. На следующий день он даже не зашёл к ней на перемене, а позвонил только под вечер, спросив:

– Что, испугалась? А зря, я же не маньяк.

Сейчас она каким-то шестым чувством нашла его неприметную дверь на четвёртом этаже в длинном тусклом коридоре. Постучала и тут же вошла. Пётр лежал на кровати, вытянувшись во весь свой немалый рост. Глеб доедал яичницу, сидя за столом, заваленным грязной посудой, хлебом и книжками.

– Хорошо, что пришла. Петька в неадеквате. Лежит, молчит. Может быть, ты его разговоришь, а я пошёл на лекцию. Гришка – наш третий жилец, дома, в Череповце, – зачем-то добавил он, уже держась за ручку двери.

Ира подошла к кровати и первое, что увидела, устремлённый мимо неё в потолок странный взгляд друга. Особенно поразили его глаза, пустые и безучастные, один из которых, полуприкрытый веком, был заметно меньше другого, что, как успела заметить Ира, свидетельствовало о том, что друг в плохом настроении.

– Петя, что с тобой? Ты болен? – присела к нему на кровать Ира и положила свою ладонь на его руку. – Ты не выспался?

– Не надо меня расспрашивать, – ответил парень, высвобождаясь. – Не надо было приходить. Я не хочу, чтобы ты меня видела таким.

– Я хочу тебя видеть любым – больным и здоровым, грустным и весёлым, – понимаешь, любым! – заговорила Ира. Её слова лились легко и сами складывались во фразы. – Я чуть не умерла вчера, когда не могла найти тебя. Потом обзвонила все ментовки и нашла. Поехала туда, но меня к тебе не пустили и вынудили уйти.

– Спасибо тебе, конечно, но пойми, после того, что они сделали со мной, я не должен быть рядом с тобой. Я недостоин тебя, я не смогу тебя защитить, я просто ничтожество.

– Что они сделали? – упавшим голосом спросила Ира.

Перед глазами всплыли страшные картины, которыми развлекало телевидение, о зверствах уголовников над теми, кто первый раз попал в тюрьму. Это было страшно, гадко и совершенно невыносимо. В такие моменты она закрывала глаза, чтобы спрятаться, не видеть этих кадров, чтобы потом не мучиться отвратительными видениями. Неужели такое произошло с её другом?

– Нет, меня не насиловали, – успокоил её Пётр. – Понимаешь, меня унизили. Меня, которого никто и никогда не унижал, сейчас унизили. Если бы ты слышала, как со мной разговаривал следак! Создавалось впечатление, что перед ним сидит отмороженный гопник, которого поймали за злостное хулиганство. Он не называл меня ни по фамилии, ни по имени, а только всякими мерзкими словами: урод, пидор, гнида и прочее – вспоминать неохота. Это в фильмах они все такие правильные, а на деле просто фашисты. Где их только таких берут? Как рождается на свет такая категория людей, которым доставляет удовольствие унижать других? После этого допроса я понял, что я никто, просто жалкая тварь, которую можно ни за что ни про что посадить, обругать, растоптать, бросить в тюрьму. И никто, понимаешь, никто, за меня не заступится. Правильно мне отец говорил, что в наше время лучше не попадать в полицию ни в качестве свидетеля, ни, тем более, в качестве обвиняемого. Он считает, что в нашей стране нет правды, а есть только деньги. Если их нет, ты никто! Я слушал его и думал: «Ну вот, опять пошла ностальгия по Союзу». Однако ведь был в Союзе и ГУЛаг (я, представь себе, прочёл Солженицына, нам его задавали как внеклассное чтение), но я был уверен, что всё это было в том далёком сталинском прошлом, а теперь в нашей демократической стране такого не может быть по определению. Оказывается, всё есть, просто не в такой степени. По-прежнему любой человек, даже невиновный, может быть арестован, задержан, упрятан и по-прежнему там, за тюремными стенами он никто, просто жалкая дрожащая тварь!

– Я не поняла, за что тебя задержали, мы же ничего не сделали? – тихо спросила Ира. – Митинг же был разрешён.

– Митинг да, а вот шествие – нет. И доказать им, что мы просто в толпе людей пробирались к своей машине, было невозможно. Когда услышали про машину, вообще разорались, что они менты, верно служащие государству, машин не имеют, а какие-то поганые сопляки разъезжают на собственных автомобилях. Допытывались, кто ещё со мной был. Я не ответил – ударили пару раз по почкам, но потом, видимо, запал пропал. Было слишком много задержанных, и они, по всей вероятности, устали их допрашивать.

– А как тебя отпустили?

– Этого я не понял. Может быть, потому что не было на меня заказа, как говорил этот чел, организатор, который вместе со мной в автозаке ехал. Пытались на меня навесить организацию митинга, нападение на ОМОН, но потом как-то отвлеклись или уже план по задержаниям выполнили.

– Но ты никого не трогал, я же видела! Я бы пошла в свидетели, что ты никого не бил! – запричитала девушка.

– Никуда ты не пойдёшь. Это никому не надо, они сами знают, что я никого не трогал, что это они меня били, я им синяк на руке показал, куда дубинка омоновца попала.

Петька закатал рукав и показал Ире огромный багровый кровоподтёк на левой руке, которой он её защитил. Этот синяк так поразил её, что она, сама от себя не ожидая, схватила руку друга и стала целовать её и заговаривать боль, как это делала в детстве мама, утешая её, ударившуюся и плачущую.

– Ну, что ты Ириска, что ты, – гладил он её по голове другой рукой, – мне же не больно, мне просто противно, что я теперь не человек.

– Выкини эти глупости из головы, – зашептала она, – ты самый лучший на свете человек, – и, склонившись над ним, стала целовать его глаза, губы, шею, чувствуя, как просыпается жизнь в её любимом.

Как, откуда у неё взялся этот запас нежности? Эта нежность залила её всю, сделав смелой, страстной женщиной, которая была готова на всё. Потом они лежали, утомлённые и растерянные от того, что с ними произошло, глядя на блики солнца на давно небелённом потолке. Немного погодя, уже придя в себя, лежали, обнявшись, шепча друг другу нежные слова. Петька порозовел, и глаза его стали опять одинаковые, а Ира, ничего толком не ощутив от состоявшейся близости, но осознав, что она теперь перешла в новое качество, ни о чём не жалела.

– Я люблю тебя, – повторяла она время от времени.

– Ну вот, я же говорил, что ты меня полюбишь, Ирисища, а ты сопротивлялась, – опять забалагурил Петька, – а я тебя люблю с той самой минуты, когда ты вошла со своими глазищами к нам в аудиторию. Ты знаешь, что у тебя глаза как у газели, испуганные и любопытные?

Обнявшись, глядя друг другу в глаза, они долго перебирали подробности той встречи на занятиях и то чувство, которое одновременно проснулось в их душах. Время летело незаметно, и вскоре в коридоре послышались шаги возвращающихся с занятий студентов. Пришло время расставаться.

– Ты же теперь моя жена, – сказал ей Петя, обнимая её на прощание, – понимаешь?

– Жена… – растерянно протянула девушка и ещё крепче прижалась к любимому.

Чувственность, которая поселилась в её теле, неосознанно для неё самой требовала все новых и новых объятий, все новых и новых ласк, удовольствия ощущать своего любимого. О том, что её жизнь может кардинально измениться, зародись от этих ласк в её чреве ребёнок, не бросит ли этот лихой и весёлый парень её после всего этого, Ира как-то не думала. Ей было все это безразлично, ей просто было хорошо от того, что он рядом, что можно целовать его глаза, можно гладить его упругие бицепсы, можно слушать его голос. Она стала его частью.

Он не был так невинен, как она. У него, симпатичного и весёлого, отбоя от подружек не было с первого дня общежитской жизни. Особым спросом он пользовался у старшекурсниц, которые, пережив первые приступы внимания к себе и не сумев зацепиться за одного из парней, продолжали искать того, кто будет их любить. С одними он просто целовался, с другими, наиболее доступными, занимался любовью, не придавая этому большего значения, чем обычному массажу, который ему – спортсмену – делали в легкоатлетической секции. Это было приятно, но не более того. Ни к кому он не прикипал ни душой, ни телом. Эта же девочка, которая смотрела на него большими, как у газели, глазами, вызывала у него удивительную нежность, и он понимал, что это надолго.

– Ты не бойся, мы сразу поженимся, если появится ребёнок, – шептал он в маленькое ушко подружки, – но его пока не будет, это я тебе обещаю. У нас будет самая красивая свадьба на свете, а ты будешь самой красивой невестой. Я всё сам заработаю. Наша страна развивается, здесь теперь каждый может себя проявить и всё заработать.

– А зачем же ты тогда на митинги ходишь, если всё и так хорошо?

– Вот ты, Ириска, оказывается, вредная, – растрепал Петька её тёмные, слегка вьющиеся волосы, – я тебе про светлое будущее, а ты – митинги. Да, я хожу туда, потому что хочу, чтобы Россия была не монархией, как мечтает Терминатор, не тоталитарным государством, как задумал Глеб, а демократической страной. Чтобы была свобода слова, чтобы соблюдались законы, чтобы всякие поганые менты не издевались над человеком, не превращали его в тварь бессловесную. Посмотри, на Западе, чуть чего, народ сразу на улицы валит, по любому поводу толпами идут. Нас же собралось несколько сотен, не кричали, общественный порядок не нарушали, а попали в обезьянник, как хулиганы.

Дальше потянулась обычная студенческая жизнь с занятиями, работой, расслабоном, как называли ребята редкое время безделья или праздников в своей компании под гитару. Пётр опять ходил на какие-то митинги и марши, только иногда прихватывая с собой Ирину, объясняя, что не хочет подставлять её под дубинки полиции. В конце ноября тринадцатого года он прибежал к ней домой сияющий и радостный и закричал с порога:

– Свершилось!

– Что свершилось? – удивилась Ирина.

– Революция на Украине! Народ поднялся, чтобы свергнуть коррумпированную власть! В центре Киева собрались тысячи людей с требованиями отправить в отставку президента Януковича. Причём никто им этот митинг не согласовывал. Просто взяли и пришли. Включай телевизор, там телеканал «Дождь» в режиме онлайн все показывает.

– А чему ты, Пётр, собственно, радуешься? – с такими словами вышел в коридор отец Ирины. – Они же в ЕС вступить хотят.

– О, приятно, Дмитрий Вадимович, что и вы заинтересовались политикой. Вот ведь что революции с людьми делают! – нахально улыбаясь, ответил ему Петька. – ЕС – это хорошо, нам тоже надо туда вступить, не с Азией же брататься.

– Понимали бы вы чего, прежде чем делать такие заключения, – рассердился отец Ирины. – Россия не та страна, чтобы быть под кем-то. Такого ещё сроду не бывало, чтобы ей правил чужой дядя.

– А татары и монголы? – неожиданно поинтересовалась дочка.

– Это было ещё до объединения Руси, а после того – ни разу. К тому же монголы нами не правили. Дань мы им платили, но были самостоятельными. А Европу эту мы трижды били, и правили значительной её частью, так что не им нас учить!

Дмитрий Вадимович говорил сердито и мало походил на всегда любезного и хлебосольного хозяина. Из этого стало ясно, что радость от украинской революции потенциальный тесть не разделяет, и Петя замолчал. Однако его оппонент не унимался.

– Пётр, я терпел, когда ты Ирку в свои политические игрушки затаскивал. Надо, конечно, немного нашу власть потрясти, чтобы сами жили и другим давали. Мне, предпринимателю, это понятно, но вот предавать Родину я ей не позволю! – закончил он на высоких тонах.

– Какое же тут предательство? – удивился Пётр.

– Самое настоящее. Кто спас украинский народ от ляхов? Кто создал после революции страну «Украина»? Кто сделал её процветающей республикой Союза? Кто дал ей независимость? И за это всё она нас все последние годы обманывает, обворовывает, а теперь и вовсе предала, собравшись вступить в Европу.

– Ой, да успокойтесь вы, Дмитрий Вадимович, никто нас не предал, просто народ захотел себе лучшей жизни, что в этом непонятного? – пытался оправдаться Петя, потихоньку продвигаясь в спасительную комнату Ирины.

– А ты был в этой Европе, чтобы так рассуждать? Не был, то-то и оно! Вон, Финляндия рядом, сделай себе заграничный паспорт и езжай, посмотри, как они живут. Что, Ириша, роскошно? – повернулся отец к жавшейся к стене дочери.

– Нормально, – неуверенно ответила та, – скромненько, но чистенько.

– Вот именно, скромненько! Не было бы нас, они бы жили бедненько и чистенько. Это мы, идиоты, своего мыльно-рыльного не берём, в Финляндию ездим. Причём машинами вывозим!

Было заметно, что отец сильно рассержен. Причина тому была. Он занимался оптовыми поставками в Питер отечественных стиральных порошков и продвижением их на внутреннем рынке, потому весь иностранный импорт у него вызывал раздражение.

– Правильно Путин сказал, если войдёт Украина в ЕС, потащит к нам беспошлинный европейский товар. Что тогда делать нашему производству, закрываться? – сердито посмотрел он на Петра. – Так что, молодой человек, вначале надо разобраться, что к чему, а потом радоваться. Правильно я, мать, говорю? – повернулся он к выглянувшей из дверей гостиной жене.

– Ты всегда всё правильно говоришь, но только почему гостя на кухню не приглашаешь, он ведь наверняка голодный, – ответила та примирительно, широким жестом зазывая Петю на кухню.

– Да нет, спасибо, Полина Ивановна, я только что обедал, – сдержанно ответил ей Петя, – я немного посижу и пойду. Устал сегодня ужасно, – и, пропустив вперёд себя подружку, зашёл вслед за ней в её комнату.

– Странный твой папаша, смотрел одни сериалы и вдруг прозрел. Оказывается, он против Европы, – продолжил дискуссию Пётр, даже забыв её чмокнуть, как это делал всегда.

– Он не против Европы, он за Россию и свой бизнес, – пыталась оправдать отца Ирина, – ты с ним лучше не спорь, он упрямый, что-то вобьёт себе в голову, его не переспоришь. Недавно за компьютер засел, теперь там постоянно с кем-то переписывается и страшно сердит на украинцев за то, что они Россию считают отсталой страной и решили идти в Европу.

– Но ведь они правы, мы от Европы отстали надолго, если не навсегда. Надо догонять, но для этого нужна демократия, коррупцию надо уничтожить, олигархам не давать грабить страну. Вот как на Украине: не хочет Янукович в Европу, купил его наш президент, народ против этого восстал. Песни поют на Майдане, речи произносят. И, заметь, никто им не мешает, менты никого не ловят и в автозаки не закрывают.

– Может быть, это и так… Но ты лучше с отцом не спорь, мне всё рассказывай.

– Если не хочешь, я и тебе ничего говорить не буду. Мне достаточно споров в общаге. У нас Терминатор и Матрос объединились против меня и постоянно чморят.

– Они же против власти? – удивилась Ирина.

– Да, они против, но каждый по-своему. Терминатору царя подавай, Матросу – генсека. Сами, похоже, на эти места метят. Однако теперь объединились и говорят, что перед угрозой внешнего врага надо быть за Родину.

– А ты разве не за Родину? – пожала плечами Ира.

– Демократы тоже за Родину, но без тоталитаризма, за свободу слова, свободу мнений и так далее. Поняла?

– Поняла, – как всегда смиренно ответила Ира, чтобы закончить спор.

Потом они ещё немного поболтали, помиловались, но что-то мешало их сегодняшней встрече, и Петя, немного посидев, ушёл. Вплоть до самого Нового года Петька не затрагивал с отцом Ирины тему Украины. Сам же Дмитрий Вадимович так увлёкся этими событиями, что больше ни о чём говорить не мог.

– Нет, ну вы видели где-нибудь такое? Эти молодчики, майданутые на всю голову, бьют и жгут беркутовцев, а те терпят! Куда этот хренов президент смотрит? Разогнал бы всех водомётами, развёз бы по ментовкам в автозаках, и дело с концом. Нет, шляется по разным странам. Как можно убегать, когда дом в огне? Совсем умом тронулся. Наши тоже влезли со своими кредитами, будто денег девать некуда. Лучше бы бизнес не обирали, на развитие что-нибудь оставляли, чем всяким придуркам раздавать. Раньше надо было заигрывать с Украиной, а не душить соседей непомерной ценой на газ, так ведь нет, свои газпромовские карманы набивали.

Однако всё, что раздражало отца, безумно радовало Петьку. Он буквально летал от счастья, узнав об очередной уступке власти восставшим. Ира, утонувшая в любви, вообще мало интересовалась Украиной, ей нужен был Пётр, его руки, губы, глаза, он сам, такой любимый и желанный. Отца она тоже слушала вполуха, бездумно кивая, чтобы не обижать.

– Ты, говорят, с Украины, – спросил как-то отец у Пети.

– Вообще-то нет, – ответил тот. – Я только там родился, и мать у меня оттуда. А отец военный, вот всю жизнь и скитаемся по гарнизонам. А что?

– Да, я смотрю, ты вроде русак, а ведёшь себя как типичный хохол. Признайся, ты ведь теперь за них?

– Я не за них, я за демократию, за власть народа.

– Знаем мы эту власть народа, вначале они все демократы, а потом диктаторы. Нет этой демократии, есть те, кто управляет народными массами. Вся демократия, как дышло, куда повернул – туда и вышло. Ленин тоже был за власть народа, и что? Он устроил в стране такой тоталитаризм, которого не было даже во времена Ивана Грозного. Вот и на Украине могли бы демократично через год переизбрать нового президента, но нашлись силы, которые заявили, что надо скинуть действующую власть с помощью оружия. А Запад просто заходится от воя, – как всё правильно, как демократично. Разве нам можно радоваться? Какая это демократия, когда фашисты на Майдане заправляют? Вы вот знаете, кто такой Бандера, с флагами которого ходят украинские дерьмократы? А факельное шествие видели на Крещатике в Новый год?

– Нет, мы телик не смотрели, – ответил Петя. – Я знаю, что Бандера – это их национальный герой. Что тут такого? Мы же славим своих героев, почему им не иметь своих?

– Своих, говоришь? Под знамёнами этого Бандеры в период войны были устроены погромы евреев во Львове, резня на Волыни, где поляков вырезали вместе детьми, чтобы освободить территорию для украинцев. Своих сородичей бандеровцы тысячами уничтожали после войны! Они страшнее басмачей, те хоть женщин и детей не трогали, а эти деток просто привязывали к столбам, чтобы на них пули не тратить, и те умирали мученической смертью. Теперь портрет этого урода Бандеры висит в мэрии Киева.

– Папа, ты это учил в школе? – спросила Ирина. – У нас ничего такого в учебниках не было.

– То-то и оно, что ни наше, ни ваше поколение ничего о Бандере не знали. Стеснялись в советских учебниках писать про то, что представители братского украинского народа были нацистами. Между прочим, сегодня я прочёл в инете, что именно они, а не немцы, сожгли Хатынь и ещё сотни белорусских деревень. Эти сведения были засекречены, но, как говорится, в свете украинских событий, их рассекретили. Я был в Хатыни ещё студентом. Там, в принципе, ничего нет, только мемориал и памятные доски, на которых выбиты имена сожжённых крестьян и список деревень, которые были сожжены дивизией СС «Галичина». Эта дивизия была полностью сформирована из украинских националистов, а при прежнем президенте Украины Ющенко командир этой дивизии Шухевич был посмертно удостоен звания героя Украины.

– Зачем? – удивилась Ирина.

– Затем, чтобы привлечь внимание к этому ублюдку и воспитать на его примере подрастающих украинцев.

– Может быть, всё же, чтобы воспитать на их примере патриотов? – неуверенно спросил Петя.

– Патриот, который признаёт только свою нацию, а все остальные ненавидит, и есть нацист. Впрочем, давайте всё же выпьем. Новый год! Итак, я предлагаю выпить за мир!

Все переглянулись, удивившись такому непопулярному ныне тосту, но выпили.

– Вы, Дмитрий Вадимович, просто как мой папахен, поднимаете тосты за мир, – всё же не стерпел Петя.

– У наших родителей, переживших войну, это был главный тост. Помяните моё слово, скоро он и у вас станет самым главным.

Опрокинув стопку водки и тяжело поднявшись, он ушёл в свою комнату.

– Не обижайтесь на отца, – извинилась за мужа Полина Ивановна, – очень он переживает из-за этого Майдана. Вчера позвонили поздравить наших друзей из Киева с Новым годом, так они нас буквально облили ушатом помоев. Обозвали оккупантами, лапотниками, коммуняками за то, что мы им в ЕС не даём войти. Отец всё это выслушал, послал их и с горя напился. Он с похмелья такой сердитый. Так-то он у нас человек малопьющий. Вы уж его, Петя, не дразните, имеете свои убеждения, старайтесь скрыть. Своим родителям рассказывайте, они простят, а ему не надо.

– Моим тоже этого говорит нельзя, типичные совки, им жёсткую власть подавай. Я со своим батей тоже рассорился. Он говорит, что я предатель интересов своей страны, раз поддерживаю Майдан. Такого же мнения и моя мать, её сестра с племяшом из Одессы накрутили. Говорят, что их западенцы забодали, требуют, чтобы все на украинском разговаривали. Я понимаю, это перегиб, так сказать, революционный, потом всё устаканится и пойдёт по-прежнему. Но они имеют право на свой национальный язык и историю.

Однако время шло, а спокойствия на Украине не наблюдалось, и, если Дмитрий Вадимович всё больше мрачнел, то Петька ходил как именинник. Когда в конце февраля совершился правительственный переворот, он был счастлив.

– Представляешь, – кричал он, размахивая руками, – народ Украины победил! Ничего не смогла сделать власть. Её просто под зад выгнали. Погибли бойцы, но дело их победило. Президент бежал, а народ выбрал свою власть! Я вчера ночью пришёл со смены и до утра смотрел трансляцию с Майдана по «Дождю». Просто мурашки по коже бежали и слёзы подкатывали, когда кольцо «беркутов» стало сжиматься вокруг митингующих, а те зажгли покрышки, чтобы не подпустить к себе, и пели свой гимн. Вот это настоящие патриоты! Нам бы так!

Ира его восторгов не разделяла, но и не возражала. Дома комментарии о победе Майдана были другие.

– Доигрался этот трусливый президент, прогнали его. Дождался, пока толпы вооружились, а сил их сдерживать не осталось. Сам всё проиграл и людей погубил, – говорил отец.

Повеселел он только в марте, когда неожиданно для всех Крым присоединился к России.

– Вот это да! Я этой минуты двадцать три года ждал! – ликовал Дмитрий Вадимович и затягивал песню: «Легендарный Севастополь…»

– Что ваше поколение понимает о славе города-героя Севастополя? – спрашивал он у дочери и сам себе отвечал: – Ровным счётом ничего, кроме того, что там море. Как можно ждать, что эти неучи будут патриотами? Ему что Крым, что Рым – всё едино.

Потом, немного помолчав, спросил:

– А твой что, не рад Крыму?

Не успели прозвучать эти слова, как в доме раздался звонок и вошёл сияющий Петька, затянув от порога:

Легендарный Севастополь,
Севастополь наш родной…

– Давно бы так! – обрадовался Дмитрий Вадимович и подпел будущему зятю.

По вопросу Крыма их мнения сошлись. Петька оправдывал это решение тем, что там восторжествовали демократия и справедливость.

– Люди референдум провели, большинство за отделение от Украины. Таким образом, демократия победила, а это главное. Если бы даже народ Крыма захотел отделиться от Украины и присоединиться, например, к Гондурасу, то и на это бы он имел право согласно идеям демократии.

– Ну, ты хватил, к Гондурасу! – засмеялся Дмитрий Вадимович. – Ну, уж ладно к Абхазии, всё же рядом…

– Все равно: к Абхазии, к Гондурасу или другой стране. Главное – это воля народа, и никто не имеет права с ней не считаться, – настаивал Пётр.

– Наивный ты ещё, парень, – скептически улыбнулся Дмитрий Вадимович. – Где была бы эта демократия, если бы в Крыму не стояли российские войска? Воля волей, но её ещё и кому-то обеспечивать надо. Вон, Запад говорит, что референдум прошёл под дулами автоматов.

– Врут они всё, под дулами так не голосуют, – возмутился Петька. – Вы видели, с какими лицами народ на референдум шёл. Мой отец какое-то время в Балаклаве служил в охране Черноморского флота, и мы жили с ним. Так он, когда мне, пацану, показывал памятники русским морякам, едва сдерживался от слёз, говорил, что это чудовищная ошибка – отдать Севастополь и Крым Украине. Кто-то из генсеков, говорил, отдал.

– Хрущёв отдал, у него жена была с Западной Украины, он сам из Донбасса, наполовину украинец, а перед войной компартию Украины возглавлял. Видимо, по зову крови и отдал русский Крым республике, которая родилась через полторы сотни лет после завоевания этих территорий Россией.

– А референдумы были по присоединению этих областей? – строго спросил Петя.

– Ну, ты даёшь! Какие референдумы у тоталитарной власти? Захотели – присоединили, захотели – отсоединили. Детвора вы ещё, ничего в этой жизни не понимаете, а ещё демократию вам подавай. Вот о справедливости – это ты правильно сказал. Это высшая справедливость, что Крым к нам вернулся! А студенты это понимают?

– Ещё как! Вчера вся общага гудела. И анархисты, и демократы, и коммунисты, и монархисты – все радовались. Песни пели. Никто толком советских песен не знает, так, по нескольку слов, а песню «Любэ» «Но мы вернёмся, мы, конечно, доплывём…» орали так, что, наверное, и на Невском было слышно. Потом Матрос Железняк даже танец «Яблочко» пытался сплясать в своей коронной тельняшке.

– А хипстеры тоже веселились? – поинтересовалась Ира.

– Эти нет, они молятся на Запад и боятся, что им визы в Европу закроют. Мы даже хотели своего Хипстерёнка помять немного. Но передумали, вдруг памперса не хватит? Отмывай его потом. Решили лучше покатать народ на волнах.

– Как это? – удивилась Ириша.

– Традиция такая в общаге есть – спускать всех новоиспечённых инженеров на тазике с лестничного пролёта вниз. Раз Севастополь – гордость русских моряков, то почему бы не доказать, что мы достойные потомки этих героев! Решили катания начать с крымчан (есть у нас и такие), но они, как настоящие герои обороны Севастополя, отбились от такого приятного действа. Тут Терминатор вдруг вспомнил, что я родом из Одессы, и предложил меня прокатить, но я им тоже не дался…

– Ну, вы придурки! – покачала головой Ириша. – Так ведь и разбиться можно.

– Придурки, конечно, но все живы, и тусняк классный получился, – сиял Петька. – К тому же мне великолепная мысль в голову пришла – реально покататься по волнам. Давай, Ириска, махнём на майские в город-герой Одессу, где родился такой славный сын страны, как Пётр Шкодин!

– Ни в коем случае! – перебил его Дмитрий Вадимович. – На Украину сейчас нельзя.

– Почему нельзя? В Одессе всё тихо. Я звонил тётке, она говорит, что её сынок Сашка с друзьями ходит на демонстрации. Майдана у них нет, да и в их районе вообще тишина. Народ в основном за Россию или за вольный город Одессу.

– Понятно. Конечно, не вся страна пылает, но всё же я Ирку в Одессу не отпущу, – твёрдо сказал Дмитрий Вадимович. – Вот, если к лету все успокоится, тогда пожалуйста, поезжайте.

– Да поймите вы, летом я не могу. До конца июня я защищаю бакалаврскую работу, а потом сразу сборы на всё лето. Когда ехать?

– Я бы рекомендовал вам поехать в Крым, но там ещё не спокойно. Можно поехать в Сочи, на олимпийские объекты посмотреть, но наверняка дорого. Если, конечно, загорелось, то езжайте лучше в круиз по Балтике. Я недавно рекламу видел по телику. Три города: Хельсинки, Стокгольм, Таллин – посмотрите, а денег надо всего-то тысяч двенадцать-пятнадцать на двоих в каюте с окном. Я вам на это дело подкину.

– Хорошая идея, но подкидывать ничего не надо. Я подал на расчёт (летом всё равно не поработаешь), и мне должны заплатить выходное пособие. Как раз на поездку хватит, но надо успеть получить загранпаспорт. Завтра займусь.

– Ну, он у тебя лихой, – сказал отец дочери, когда за Петром закрылась дверь. – «Подкидывать не надо!» Смотри какой, ещё пацан, а уже сам за себя и свою девушку отвечает. Похвально! Поезжайте, посмотрите Прибалтику.

Через три дня Петька нашёл на переменке Ирину. Вид у него был откровенно расстроенный:

– Не получается с паспортом. Я отпросился вчера, чтобы документы подать, а там очередь на весь день. Пропустил занятия, выстоял, а в итоге сказали, что готов будет только после майских. Так что плакал наш круиз. На Сочи моих заработков не хватает, я смотрел в инете. Проще в Италию сгонять, но тоже паспорт нужен, так что придётся всё-таки ехать в Одессу.

– Папа говорит, там опасно, – несмело заметила Ира.

– Я вчера опять звонил своим, говорят, всё спокойно, их Киев не колышет. Я уже всё рассчитал. Берём билеты на поезд в плацкарту туда и назад. Ты когда-нибудь ездила в плацкарте?

– Может быть, маленькой и ездила, но не помню, мы в основном самолётами летаем.

– Ну вот, заодно и прокатишься, как простой русский человек, – засмеялся Петька. – Все когда-то бывает в первый раз. Представляешь, что такое Одесса весной? Это же диво! Тут холод и дождь, а там каштаны зацветают, и весь город пахнет весной и морем. Ты знаешь, как пахнет море весной? Оно пахнет не так как летом, когда от зноя и толп отдыхающих вода зацветает и начинает разить болотом. Весной оно пахнет по-настоящему: водорослями, рыбой и морской солью. Красота, понимаешь? В Одессе небо высокое, не дотянешься. Поэтому там и народ весёлый, мрачных там вообще не видел. Люди даже не отдают себе отчёта, шутят они или говорят всерьёз, – приколисты в большинстве своём. Представляешь, целый город сплошных Жванецких и Ноннок Гришаевых! Заодно посмотрим на результаты демократической революции на Украине, надо же своими глазами на всё взглянуть, чтобы понять, надо нам такое или нет. Так что, едем, Ирисища, или нет?

– Ладно, едем! – засмеялась Ира. – Ты и мёртвого уговоришь, как говорит моя мама, когда папа начинает клянчить стопочку к ужину. Только моим скажем, что едем в Лосиное в наш лагерь.

Укрпросвет

Уезжали они 29 апреля с намерением попасть в Одессу накануне 1 мая. Пашка, долго путаясь по пробкам, подкатил ребят к Витебскому вокзалу. Место было памятным, именно здесь два года назад состоялся митинг, отсюда забрали Петра и увезли в неизвестном направлении.

– Да, мрачное местечко, – подумал вслух Петька. – Здесь всё и начиналось: революция, арест, тюрьма и письма молоком любимой на волю.

– Какие письма? – удивилась Ирина. – Ты там сидел всего одну ночь.

– Но зато какую! Вся жизнь, как говорят приговорённые к расстрелу, пронеслась у меня перед глазами: глазастая няшная Ириска у меня на груди, храпящий на ухо Матрос в обнимку с Танькой, крутая Пашкина тачка и он сам – питерский предприниматель.

– Давай вали в свою страну победившей демократии, нечего тут трындеть. Посмотрим, что запоёшь по приезде, – вдруг оборвал друга Паша.

– Чего это он так рассвирепел? – спросила Ира, поднимаясь по крутой лестнице Витебского вокзала.

– Не обращай внимания. Я в общаге всех достал победой демократии в отдельно взятой Украине. Русофил монархист Терминатор тёмную обещал устроить, коммунист Матрос – экспроприировать матрац, который сам же мне когда-то отдал, считая, что не к лицу последователю идей марксизма-ленинизма нежиться на мягком. Пашка молчал всё это время, а сам, вражонок, оказывается, тоже злился.

Поезд «Санкт-Петербург – Одесса» стоял на боковом пути, который ребята с трудом смогли найти.

– Странный какой-то поезд, – засомневалась Ира. – Ты уверен, что мы ничего не перепутали?

– Видишь, табличка висит: «Санкт-Петербург – Одесса». Разве есть на свете другие такие же два города? Что тебя не устраивает?

– Старый он какой-то. Мне кажется, я в военных фильмах такие видела. Откуда этот здесь взялся?

Состав, действительно, новизной не отличался. Старые вагоны, запущенные в эксплуатацию как минимум полвека назад, окрашенные тёмно-зелёной краской, с давно не открывавшимися окнами, с потерявшими былую прозрачность стёклами в деревянных рамах, со специфическим запахом нечистот и мазутной смазки, исходившим из-под днища вагонов, производили не самое лучшее впечатление.

– Смотри, какая краля! – послышалось за спиной. – Поезд ей старый!

Это говорила стоявшая у дверей вагона высокая полная проводница в форме, едва сходившейся на обширной груди.

– У вас в России власть народных денег не жалеет! Сделала такие цены на билеты, что народ перестал ездить, а у нас на Украине думают о людях, цены низкие, вот и нет средств новые составы закупить.

– Странно, зачем же вы тогда такую замечательную власть свергли? – поинтересовался стоявший у вагона мужичок спортивного вида.

– А кто её свергал? Мы, что ли? – взвилась проводница. – Это придурки майданутые устроили. Им больше делать нечего, только скакать! – и скомандовала: – Заходите в вагон!

Внутреннее убранство вагона тоже комфортом не отличалось. Тяжёлый дух плацкарты был замешан на различных запахах: еды, которую вытаскивали пассажиры из пакетов, стоило лишь тронуться составу; не совсем высохшего белья, стиранного дешёвыми стиральными порошками; старых матрацев, лежавших в скатках на верхних полках, пропитанных за долгие годы эксплуатации потом многих тысяч спавших на них пассажиров.

– Вагоны из моего забытого детства, – произнёс Петька, заталкивая Иринин чемодан под нижнюю полку вагона.

– Как это вы умудрились забыть то, чего ещё не произошло? – поинтересовалась сидевшая на соседней полке немолодая женщина.

Пока Петька собирался с мыслями, чтобы ответить на это провокационное замечание, в их отсек зашёл ещё один пассажир и недовольным тоном сказал:

– Молодой человек, если вы уже устроились, дайте это сделать остальным.

– Да, да, пожалуйста, мы выйдем на улицу глотнуть на прощание чистого воздуха. Идём, Ириша! – с готовностью ответил Петька и повернулся к стоявшей в ожидании девушке.

Когда они вернулись, соседи по купе – дама и строгий мужчина – уже сидели рядом на одной из нижних полок, а на боковом сиденье примостился новый пассажир – мужчина лет сорока с большой гладкой лысиной, обрамлённой густыми чёрными кудрями, и ярким сладострастным ртом с влажными пухлыми губами. Поздоровавшись с новым соседом, Петька, скользнув взглядом по новому соседу, подумал: «Чистый Сатир с картин в Эрмитаже, только козлиных ног не видно».

– Садись, Ириска, – показал он жестом на свободную полку.

– Ириска, я не ослышался? – спросил Сатир. – Очень мило. Это значит «Ирочка»?

– Кому как, – недружелюбно ответил за подружку Петька. – Кому Ириска, а кому и Ирина Дмитриевна.

– Вот как! – улыбнулась пожилая дама и тут же обратилась с вопросом к засмущавшейся девушке: – Ирина Дмитриевна, я правильно поняла, что у вас с этим молодым человеком верхняя и нижняя полки?

– Да, – опять перехватил инициативу Петя. – А что?

– Да ничего, я хотела попросить поменяться со мной местами. Когда-то скакала как козочка с полки на полку, всем нижние места уступала, но вот пришёл и мой черёд просить о такой любезности.

Судя по отстранённому выражению лица сидевшего рядом с нею мужчины, его соседка уже просила поменяться, но, по всей видимости, получила отказ.

– Ну что, Ириска, полезем вдвоём на верхнюю полку. Прикинь: плацкарта, верхняя полка, рядом я. Романтика! – и, не дождавшись ответа подружки, обращаясь к даме, сказал: – Она не может отказаться от такого великолепного предложения – проехаться в первый раз в такой романтической обстановке. Ей эти самолёты и круизные лайнеры до смерти надоели, ей экстрим под названием «Укрзализниця» подавай! Ты же согласна, Ириска?

– Да, – безропотно кивнула та.

– Я тоже, можно сказать, впервые за долгие годы попал в плацкарту, – вдруг изрёк сидевший рядом с дамой мужчина. – И просто в шоке от этого поезда.

– Зачем же ты взял сюда билеты? – ехидно спросил Сатир. – Вот я, например, хотел сэкономить и купил недорогие места, а ты, по всему видно, человек не бедный, а ютишься здесь с народом.

– Я служу в банке, начальник отдела, – ответил Банкир, как его тут же мысленно окрестил Петька. – Просто брал билет в последний день, ничего другого в кассе не было, хорошо хоть этот достался.

Было заметно, что он раздосадован тем, что сидит в этом замызганном плацкартном вагоне и вынужден опускаться до общения с каким-то непонятным народом.

– А я психолог. Хотя университетов не кончал, но любого профессионала за пояс заткну, – уверенно заявил Сатир.

– А вы можете определить по внешнему виду профессию любого человека? – включился в беседу Петя, обратившись к Сатиру.

– Ну, вашу профессию, молодой человек, и определить не сложно, вы с Ириской… Можно, я тоже буду так вас называть? – поднял он на девушку бархатные глаза. – Студенты технического вуза и едете на майские тусануться в Одессу.

– Точно! – воскликнул Петька. – Но как вы догадались, что мы – студенты-технари?

– Это простая задачка. То, что вы студенты, а не гопники, у вас на лбу написано. Профессия же инженера сейчас не престижна, в технических вузах учатся дети беднейших слоёв интеллигенции, рабочего класса и крестьянства, как выражался вождь мирового пролетариата. Таким только на плацкарту и хватает.

– Да ладно, я и на купе могу заработать, – огрызнулся Петька. – Только зачем деньги даром тратить, если всего одну ночь переспать?

– А обо мне что вы скажете, уважаемый прорицатель? – спросила женщина.

– С вами посложнее, но сдаётся мне, что вы – представитель вымирающего нынче сословия учёных. Скорее всего, кандидат биологических наук, и едете в Одессу на конференцию по проблемам моря или рыбы.

– Потрясающе! Как вы догадались? Я ихтиолог, еду на международную конференцию по экосистеме Чёрного моря.

– Догадаться-то нетрудно, – расплылся в улыбке Сатир. – В годах, интеллигентная, застенчивая, в глаза мужчинам дерзко не глядит, а значит, работает в женском коллективе на уважаемой, но не денежной работе. Едет из одного приморского города в другой. Значит, учёный по морским проблемам, ихтиолог, одним словом.

– С вашими талантами можно такие деньги зарабатывать, чтобы по плацкартам не париться, – уел Петька Сатира.

– А я и зарабатывал, пока не грянул Майдан, – ответил тот. – У меня в пяти городах были школы психологии, где я со своими учениками готовил народ к успеху в жизни.

– Неужели этому можно обучить? – удивился Банкир.

– Как ни странно, можно. Вот приезжает ко мне дама в годах, видно, что ветеран сексуального фронта…

– Как-как? – переспросила Ихтиологиня.

– В смысле того, что всё у неё в жизни было, многое осталось, но вот ищет она себе пару, желательно молодого и богатого. Что я делаю? Внушаю ей, что желания её осуществимы, нахожу из числа слушателей желающего сыграть роль жениха, беру напрокат лучшее свадебное платье и смокинг. Мы фотографируем их в лучшем Дворце бракосочетания с цветами и шампанским. Дама рассылает эти фотографии всем знакомым, они исходят злобной слюной от зависти к её успеху в жизни. Финал: она счастлива, а я при деньгах. Много могу таких примеров привести, люди хотят быть лучше, чем есть на самом деле, главное внушить им это.

– Слушайте, да вы же новоявленный Остап Бендер! – воскликнул Петька. – Надо же так людей разводить! Вы одессит?

– Да нет, я из Винницы. В моей судьбе, конечно, прослеживается определённое сходство с судьбой Великого комбинатора. Сейчас я, как и он, потерпел фиаско и вынужден переквалифицироваться в управдомы.

– Да ладно, так не бывает, – удивился Петька под всеобщий смех. – А вас тоже румынские пограничники раскулачили, или нашлись другие ушлые товарищи, которые ваш бизнес отжали?

– Увы, мой юный друг, хоть в Украине и распространён рейдерский захват бизнеса, но со мной получилось попроще. Народ Украины решил стать успешным не поодиночке, а всей страной сразу. С началом Майдана в моих школах клиентов убавилось на порядок, а после Нового года пришлось закрыть офисы практически во всех регионах страны. Однако я не унываю. Я решил поднять бизнес на новую ступень и теперь займусь эзотерикой.

– А что это такое? – удивился Пётр.

– Вы, молодой человек, живете в Питере и не знаете, что такое эзотерика? В вашем городе живёт отец-основатель этой передовой науки, а молодое поколение ничего о нём не знает? Непорядок! Будем просвещать. Эзотерика – это соединение психологии, экстрасенсорики и оккультизма. Она даёт человеку знания, как жить дальше.

– Так бы и сказал, что гадание на кофейной гуще, а то эзотерика! – вдруг вставил своё слово Банкир. – Думаешь, теперь твой новый опиум для народа будет давать прибыль?

– Ещё и как! – радостно воскликнул Сатир. – По крайней мере, в Украине. Майдан убил мой прежний бизнес, он же и раскрутит новый. Если до Майдана все хотели быть успешными и ездили на мои тренинги, то теперь будут идти ко мне, чтобы найти способ выжить. Времена-то на дворе лихие.

– Что же, вы – украинец, и против Майдана? – удивлённо спросил Петька. – Это же так здорово: демократия и всё такое…

– Наивный вы человек, если считаете, что Майдан – это демократия. Майдан – это нормальное проявление свободолюбивого духа украинского народа, Майдан – это анархия. Это я, знаток украинской истории, говорю.

– Так вы ещё и историк?! – улыбнулась Ихтиологиня.

– Да, а почему нет? Я – продолжатель дела известного украинского историка Бебика, сам ищу и нахожу факты неславянского происхождения украинской нации.

– Извините, не поняла, какого происхождения? – переспросила дама.

– Понятно, вы тоже жертва великого заблуждения, вбитого в головы русским придворным историком Карамзиным. Вся его история высосана из пальца и служила для обоснования гегемонии русской нации в Российской империи, эдакой теории старшего русского брата по отношению к младшим, украинцам и белорусам. На самом деле мы – народы, происходящие от разного корня. Русские ведут своё начало от северных славянских племён, смешавшихся с татарами, мордвой и прочими народами севера и востока Европы, а мы, украинцы, вернее, укры, не имеем со славянами ничего общего. Укры ведут свой род от древних ариев, которые в доисторические времена заселяли всю территорию Европы. Самый древний язык на земле сансар, который занесли на планету с Венеры, лёг в основу санскрита, на котором общались древние укры. Нынешний украинский язык – допотопный язык Ноя, который стал прародителем многих языков Европы. На древнем языке укров писал свои стихи ещё Овидий! На этом языке звал на бой великий Спартак!

– О древних украх я, честно говоря, слышу впервые. Чем же они наследили на этой земле, что вдруг всплыли из небытия и превратились в прародителей всего человечества? – подняла удивлённо брови Ихтиологиня.

– Этот факт скрывался оккупантами нашей страны, чтобы не поднимать народные волнения. Но когда Украина стала по настоящему свободной, что произошло в 2004 году после победы первого Майдана, была написана новая история Украины, которую теперь изучают в школах.

– Оккупанты, надо полагать, это русские? – поинтересовалась дама.

– В общем смысле да, но не столько русские, как москали – потомки Московии.

– О, как всё запущено. Тот факт, что москвичи – москали, я ещё понимаю, но, например, новгородцы, которые появились раньше Киева, или питерцы, которым чуть больше трёхсот лет от роду, они тоже москали? – пытался разобраться Петя.

– Молодой человек, не надо путать понятия «москвич» и «москаль». «Москаль» в переводе с австрийского – «солдат». Как уже говорилось, новгородцы не москали, они варяги, которые пришли в Киев и дали Украине наконец-то государственность, – продолжал поучать Сатир.

– Скажите, пожалуйста, а почему же тогда закрепилось название не «Киевская Украина», а «Киевская Русь»? – подала свой голосок Ира.

– Потому что древние укры были русыми, – бойко начал Сатир. – Вот, например, всем известно, что Спартак был беловолос. Вот и решили, что «Киевская Русь» звучит более благозвучно, кроме того, толерантно по отношению к варягам, которые тоже были русоволосы. Известно, что укры всегда отличались особой толерантностью. Благодаря этому они дали начало многим народам, заселявшим когда-то почти всю Европу. Вот ваш Карамзин пишет, что дети киевских князей, не ладя с отцами и между собой, уходили на север, в результате чего возникли княжества, которые объединились в Московскую Русь. На самом деле древние укры уходили на юг и дали начало многим народам Европы. Галлы, от которых берут своё начало французы, испанцы, шотландцы и ирландцы, – это жители Галиции (галичане – западные украинцы). Так что наши украинцы – это не осколок древней Руси, а великая нация, которая с давних времён возглавляла цивилизационное развитие людей белой расы, всячески обеспечивала это развитие, благоприятствовала ему, даже пребывая в неволе, поэтому она призвана и дальше быть дирижёром последней цивилизации человечества.

Закончив свою пафосную речь, Сатир отпил несколько глотков из бутылки колы и вытер вспотевший лоб, плавно переходящий в обширную лысину, а потом победно взглянул на ребят, которые пребывали в откровенном недоумении.

– Ириска, ты чувствуешь, куда мы попали? – первым нашёлся Петька. – За такой мастер-класс украинской истории можно и плацкартные прелести перенести, лишь бы приобщиться к новому слову в истории древней Украины. Давайте дальше, уважаемый историк. Что же ещё, кроме языка, оставили человечеству ваши предки?

Петька говорил с откровенной издёвкой, но это совершенно не смущало Сатира, и он с большим удовольствием продолжал:

– Человечество обязано древним украм изобретением колеса, плуга и приручением коня. Но самое великое свершение моих пращуров – это создание Чёрного моря.

– Чёрного моря? – от этого заявления и без того большие глаза Петьки стали просто огромными. – Ты слышишь, Ириска? – прижал парень к себе сидевшую рядом подружку. – Укры, оказывается, вырыли Чёрное море! И как же им удалось такое свершение?

– Всё просто, вернулись они из дальних странствий и решили, что им не хватает водоёма, и решили выкопать озеро, которое потом назвали «Чёрным морем». Есть ли, уважаемый ихтиолог, упоминание об этом свершении в ваших трудах?

– Вы уж меня извините, но я слушаю ваш рассказ и удивляюсь вашей буйной фантазии. Как вам удаются такие экспромты? – ответила Ихтиологиня.

– Как это фантазии? – возмутился Сатир, отчего его и без того пухлые губы буквально вздулись, а голая, как коленка, лысина пошла красными пятнами. – Это подлинная история Украины, а не выдуманные бредни ваших историков.

– Надеюсь, вы шутите, не может человек в здравом уме и твёрдой памяти утверждать такие безумные вещи. Выкопать море! Это как, с помощью древних экскаваторов? А грунт куда дели?

– С грунтом все просто, из него насыпали Карпатские и Кавказские горы. Причём, заметьте, рукотворность Чёрного моря доказывается тем, что на его дне существует скопление сероводорода.

– Каким же образом? – теперь уже у женщины глаза стали круглыми, как пятаки.

– Древние укры – очень чистоплотная нация, они мылись и стирали в выкопанном озере, а органические остатки от этой помывки собирались на дне и перегнивали вместе с водорослями с образованием сероводорода.

– Это сколько же надо было вымыть ваших пращуров, чтобы накопить такой огромный слой сероводорода? – с плохо скрываемым сарказмом воскликнула Ихтиолог. – Извините, любезнейший, это вы автор этой дивной истории?

– Нет, – глядя на неё честными глазами, ответил Сатир. – Я же говорил, что это наш новый историк Бебик, двоюродный брат нашего бывшего президента Виктора Ющенко. Я только развил его теорию и доказал, что наш город древнее Рима, и его жители, мигрируя по Европе, основали такие славные города, как Венеция и Вена. Чувствуете сходство «Винница – Вена – Венеция»? Все это однокоренные слова санскрита – древнего языка укров.

– В принципе, для управдома такая теория вполне сгодится. Приятно, наверное, внести свой вклад в историю страны. Но что думают по этому поводу банкиры? – обратилась Ихтиологиня к сидящему рядом соседу.

– Я, конечно, не историк, но считаю, что учёные не внесли бы непроверенные факты в учебники. У меня сын учится в третьем классе по новой общеобразовательной программе. Там тоже приведена именно такая версия истории нашей страны, – высказал своё авторитетное мнение Банкир. – Но, если это даже несколько притянутая за уши история, не станете же вы отрицать исторически доказанный факт, что с момента начала татарского ига часть Галичины и Волыни были отсечены от остальных русских земель и стали на долгие семьсот лет частью Европы, изжив из себя Азию и целиком и полностью приняв европейские ценности?

– Наконец-то я поняла, откуда такое неудержимое стремление Украины в Европу! – воскликнула дама-ихтиолог. – Вы хотите вернуться на историческую родину, как когда-то евреи вернулись в Палестину?

– Вот именно, голуба моя! – воскликнул Сатир. – Наконец-то наша правда доходит и до москалей.

– В связи с этим у меня два вопроса, – продолжила дискуссию женщина. – Во-первых, согласится ли Европа признать Украину своей прародительницей, и, во-вторых, вы что же, лишаете Россию части её истории, связанной с Древней и Киевской Русью?

– Я отвечу коротко, – строго сказал Сатир, – Европе придётся согласиться с нашей ведущей ролью в европейском мире и понять, кому они обязаны всей своей цивилизацией. А Россия, как когда-то Монголия, завоевавшая половину мира, уйдёт в небытие или превратится в несколько бедных северных государств со спившимся и деградирующим народом.

– Ну ты, дядя, даёшь! – не выдержал Пётр. Улыбка сползла с его мальчишеского лица, и оно резко повзрослело. – Значит, вы – великие укры, а мы – деградирующая, спившаяся нация? Не много ли на себя берёте? Пупок не развяжется?

– Хлопчик, не кипишуй. Тебе и другим кацапам придётся смириться с этим или забраться всё дальше в сибирские снега, когда вся обжитая территория бывшей Российской империи вернётся в границы её законного владельца, и Украина раскинется от Урала до Карпат.

– Жаль, что женщин в купе много, иначе я показал бы тебе, что ваша Хохляндия получит от России, – зло сказал Пётр, напирая на «ты» и играя желваками. Потом, резко поднявшись, скомандовал: – Давай, Ириска, будем стелиться, хватит эти глупости слушать! Ему бы, – кивнул он в сторону Сатира, – лучше психом работать и людей на бабки разводить, а он дурацкие истории сочиняет.

– Молодёжь не привыкла к дискуссиям, а я всё же продолжу, – заметила Ихтиолог. – Надо полагать, что возвращение в Европу Украина рассматривает как гарантию успешного развития после двадцати с лишним лет упадка?

– Как же приятно разговаривать с понимающим человеком, – видимо, в пику Петру любезно промолвил Сатир. – Именно наше европейское будущее обеспечит Украине демократическое развитие, экономический подъём и политическую стабильность.

– Что касается демократии, то Украина уже перещеголяла Европу в этом вопросе, – заметила дама-ихтиолог. – В послевоенной Европе ни в одной стране народ не менял власть так часто, как на Украине, а, судя по Майдану, налицо полное отрицание власти, запрещающей своим стражам порядка давать достойный отпор радикалам, которые не стесняются в средствах и используют против них булыжники и коктейли Молотова.

– Вот и получается, что Украина, войдя в Европу, может дать ей новый импульс развития и демократического, политического, – заявил Банкир. – Политика Европы станет более наступательной. Она не станет идти на поводу у тоталитарных режимов и финансировать их.

– Я правильно понимаю, что под «тоталитарными режимами» вы имеете в виду Россию?

– Да, Россию, Белоруссию и Казахстан, где откровенно правят диктаторы, а Европа молчит. Украинский народ не хочет опять погружаться в диктатуру и твёрдо заявил, что, несмотря на все выгоды вступления в Таможенный Союз, Украина не станет очередной тоталитарной страной и за газ России не продастся.

– А чем печи топить будете: кизяком? Слыхал я от бабушки, что раньше этот вид топлива был на Украине очень в ходу, – подал реплику Петька с верхней полки.

– Украина и Европа найдут альтернативные источники энергии, но на поводу у России не пойдут, – поддакнул Банкиру Сатир. – Надо свои биоресурсы перерабатывать, солнечные батареи ставить, ветряки, энергию экономить, но не кормить тоталитарные режимы.

– Скажите, а куда вы станете свою продукцию реализовывать? Россия её главный покупатель, а вы его гоните от себя, – не могла успокоиться женщина.

– Рынок Европы более ёмкий, чем российский, и мы будем там торговать беспошлинно, как только войдём в Ассоциацию, – авторитетно заявил Банкир.

– Вы что, на европейском рынке свою нишу нашли? – поинтересовалась учёная дама.

– Проблемы, конечно, будут, – сдержанно заявил Банкир. – Но Ассоциация с ЕС позволит Украине занять своё место на европейском рынке.

– И вы думаете, вас туда пустят? – поинтересовалась Ихтиологиня. – Я общаюсь с коллегами из Прибалтики, так они просто воют от диктата Европы. Там на любое производство надо получить разрешение и производить ровно столько, сколько указано в квоте. К тому же всё должно быть европейского качества.

– И что в этом плохого? – удивился Банкир. – Зачем попусту переводить ресурсы на производство лишнего товара низкого качества? Будем делать ровно столько, сколько нужно, а не переводить добро на… сами понимаете, что.

– А из чего же биогаз делать, если не переводить добро на говно? – опять свесилась с полки лукавая физиономия Петьки.

– Молодята, шо вам там не лежится и не милуется? Почему вы в наши стариковские разговоры лезете? – ответил на Петькины инсинуации Сатир. – Мене в ваши годы было не до политики.

– Старичок, вот интересно, кем ты был в те далёкие годы? – заинтересовался Петька.

– Я, как и все, был комсомольцем, служил в армии при особом отделе, лычку имел, как положено хохлу. У нас говорят, что хохол без лычки, шо справка без печати. Потом окончил заочный сельскохозяйственный институт, работал инженером на сахарном заводе в Виннице до тех пор, пока всё оборудование на металлолом не порезали. Вот тут я сказал себе: «Евгений, ты что, себя в бурьяне нашёл? Сейчас не то время, чтобы мантулить на заводах». Понял это и открыл своё дело.

– А психологию вы в особом отделе изучали? – поинтересовалась дама.

– Да, да, про особый отдел, пожалуйста, поподробнее, – оживился Петя. – Я тут недавно одну забойную книжку читал. Там писали, что в этих самых отделах как раз и учат психологии, чтобы людьми управлять, зомбировать их на то, чтобы они выполняли чужую волю.

– Это все русские зомбированы путинской пропагандой. Вы не хотите понять простой истины, что Украина выбрала свой путь и с него не свернёт, – с пафосом изрёк Банкир, не отводя взгляда от мелькающих за окном вагона унылых пейзажей болотистой местности пригородов Петербурга с чахлыми, закустившимися деревцами. – Наша страна превратится в лучшую страну Европы, у нас будет построена лучшая в мире демократия.

– Вы знаете, я никак не могла понять, почему русская интеллигенция не приняла Майдан? – задумчиво произнесла Ихтиологиня. – Почему мы, только что горячо поддержавшие белоленточное движение, протесты в Киеве вначале встретили настороженно, а потом, по мере развития событий, всё это стало нас откровенно раздражать.

После этих слов Банкир оторвал свой взгляд от вагонного окна и перевёл его на Ихтиологиню, стараясь, по всей видимости, получить ответ на волнующий и его вопрос.

– Безусловно, – продолжила та, почувствовав интерес к своему мнению, – первой такой причиной стала элементарная ревность к братской стране, которая вдруг отвернулась от своих близких родственников и ушла к малознакомым соседям. Понятно, в каждой русской душе возник и укрепился протест по принципу: мы тебя поили, мы тебя кормили, на ноги поставили, самостийность предоставили, а ты плюёшь нам в душу и уходишь к другому.

После этих слов на лицах Банкира и Сатира мелькнули скептические улыбки, означавшие, по всей видимости, несогласие с тем, что их независимость является доброй волей бывшей Империи, а не завоеванием украинского народа. Их скептические улыбки не ускользнули от Ихтиологини, и она спросила:

– Вы считаете, что Украина и другие союзные республики получили свободу вопреки воле России?

– Безусловно! Мы не захотели больше жить в этом советском дурдоме и стали незалежными, – с гордостью заявил Сатир.

– Позвольте мне вам ответить словами одного из моих украинских приятелей: «Если бы Россия не захотела, Союз и до сих пор был бы жив». Он сказал это сразу после предательской Беловежской Пущи. Тогда я его не поняла, но теперь абсолютно уверена, что так оно и было. Ельцин и партийные бонзы рвались не просто к власти, а к деньгам, а деньги – это недра и народное добро. Вовремя нашёлся Егорка Гайдар – внучок Аркадия Гайдара, на должности председателя правительства РФ. Ему бы стать Мальчишом Кибальчишом из дедовой сказки и спасать великую Родину от развала, он же предпочёл роль Мальчиша Плохиша и предложил Ельцину создать маленькую, но богатую Сибирью Россию. Для этой цели надо было отделить от страны сто миллионов нахлебников и их вождей. Идея понравилась, поэтому никто никого не держал, особенно огромную Украину с её энергоёмкой экономикой. Она и сейчас нашей элите нужна только как рынок сбыта энергоресурсов.

– Вот с этим сложно не согласиться. Вы разорили Украину высокими ценами на энергоносители. Мы уже двадцать три года не можем их переварить и поднять экономику, – кивнул Банкир.

– Вряд ли вам стоит изображать из себя невинную жертву. Вас никто из Союза не гнал, сами ушли. Нет бы дружить с роднёй, как это делает с пользой для себя Белоруссия, а вы давай нас поливать, денег за газ не платить, а потом просто его воровать. Вот и достукались до непомерно высоких цен на газ. Наши тоже хороши, все отношения с Украиной свели к торговле газом и не заметили, как под самыми нашими границами из бывшей братской республики выросло вражеское государство.

– Да, именно так, – подтвердил Сатир. – И нам подачки, которые решил бросить ваш президент за два дня до Майдана, не нужны, мы сами справимся, а Запад нам поможет. Неужели непонятно, что мы за газ не продаёмся?

– Просто поздно предложили, когда уже весь доверчивый народ Украины поверил в то, что соседи помогут им круче, чем близкие родственники.

– Я, как и все украинцы, верю в Европу. Она научит нас демократии, соблюдению законов, трудолюбию.

– Вот что такое зависимая нация, всё время ищет себе няньку и мамкину сиську, на себя надежды нет, – вздохнула Ихтиологиня и начала стелить себе постель.

– Вы что, решили поспать? А у меня к вам ещё много вопросов. В России редко встретишь такого просвещённого человека, как вы, – решил польстить самолюбию дамы Сатир.

– Спрашивайте, я просто полежать решила, спину разогнуть.

– Неужели только элементарная ревность стала причиной того, что русская интеллигенция не приняла Майдан?

– Нет, конечно, если бы мы не видели всех издержек, связанных с евроинтеграцией, то вполне возможно, и сами бы рвались в Европу. Но есть ещё одна, на мой взгляд, главная причина нашего неприятия Майдана – это украинский национализм и русофобия, которая забила все остальные эмоции. Нам и в голову не приходило, что украинцы так нас ненавидят, мы же братские народы, выходцы из единой Руси, и вдруг эти странные лозунги: «Москаляку на гиляку!», «Кто не скачет, тот москаль!» За что? Когда же радикалы набросились на памятники Ленину, забыв о том, кто создал на карте мира государство Украина, мы догадались, что украинцы уродуют не столько каменные изваяния, сколько ненавистного русского, загородившего им дорогу в светлое европейское будущее.

– Это же не украинская интеллигенция валила памятники, в семье, как говорится, не без урода, – примирительно сказал Банкир.

– Но заметьте, никто этого сноса не осудил, – не сдавалась Ихтиологиня и продолжила: – Всё это показало, что большинство украинцев заражено национализмом, который постепенно превращается в нацизм, одним из главных моторов которого является русофобия. Сейчас вас послушала и поняла, что нацизм в Украине практически сформировался. Идея великой нации, выкопавшей Чёрное море, вброшена в сознание людей только сейчас, вкупе с идеей уничтожения чужих: ляхов, жидов и москалей, сформулированной Степаном Бандерой и опробованной его бойцами из УПА в годы немецкой оккупации на территории Украины и Белоруссии, что это, если не полноценный нацизм?

– Я вас слушаю, и мне кажется, что это вещает товарищ Киселёв по каналу «Россия» или я читаю советский учебник, где борца за свободу украинского народа Степана Бандеру представляют фашистом, а он никогда не служил Гитлеру, а сидел при нём в лагере. Он и начал свою борьбу, ещё живя на территории Австро-Венгрии в Закарпатье, и никогда не воевал и даже не держал оружие в руках.

– Вы знаете, уважаемый, – перебила его дама, – у нас традиционно смешивают понятия национализм, нацизм и фашизм, а эти понятия связанные, но разные. Национализм – это ментальность народа, очень характерна для украинцев, считающих, что они лучшие и всё у них лучше всех. Нацизм – порождение национализма – это идеология, царящая в стране, основанная на превосходстве нации над другими и праве уничтожать их. Именно к её созданию и приложил руку Бандера, а вот термин «фашизм» придумал Муссолини для обозначения своей диктатуры, которую он установил в Италии в тридцатые годы. Фашизм в переводе с итальянского – розги, которые власть может использовать против инакомыслия. Гитлер объединил нацизм и способ своего диктаторского правления – фашизм, вот теперь нацизм ассоциируется с фашизмом. Заслуга Бандеры перед нацизмом состоит только в том, что он перенёс основные признаки этого понятия на украинскую почву. Гитлер провозглашал: «Германия превыше всего!» Бандера заявил, что «Украина понад усе». Гитлеровское «Хайль Гитлер» Бандера заменил приветствием «Слава Украине. Героям слава». Бандера, действительно, сам не воевал, но это сути дела не меняет, воевали созданные под его флагами украинские националистические армии. Раз его огромный портрет висел в штабе Майдана, под который переоборудовали киевскую мэрию, раз с его портретами и знамёнами шла молодёжь во время факельных шествий, значит, именно нацистская идеология была положена в основу Майдана.

– Какая там идеология? Это пена на демократическом движении. Пройдут выборы президента, придёт адекватный человек, эту пену сдуют и забудут, – заверил спорщиков Банкир. – Зачем это демократической власти?

– Вы что, считаете, что на Украине, где власть принадлежит олигархам, не нужна абсолютная покорность народа? Судя по Майдану, украинская элита собралась полностью оторваться от России и примкнуть к Западу, эта мысль со дня независимости постоянно внушается украинцам и с каждым новым президентом всё больше и больше. Попытался Янукович – избранник русскоязычного населения страны, хоть что-то изменить, и только заикнулся о необходимость отсрочить подписание Ассоциации с Европой, как тут же собрали Майдан и законно избранного президента скинули.

– То, что Янукович выполнил своё предвыборное обещание и ввёл русский в качестве регионального, это ошибка, но отсрочка с подписанием договора об Ассоциации – это просто преступление, которое вкупе с его коррумпированностью и привела к потере власти, – авторитетно заявил Банкир.

– Скажите, в чем ошибочность этого решения, ведь практически половина Украины голосовала за него исключительно из-за того, что он обещал русский язык в качестве второго государственного? Я уверена, уступи Украина в таком вопросе, как язык, прекратились бы раздоры и споры, и нация бы объединилась, но нет, украинские националисты упорствуют и довели проблему до открытого противостояния. Неудивительно, что первым решением Верховной Рады после победы Майдана было не постановление о расследовании преступлений власти, против которой вроде бы выступал Майдан, а принятие закона о запрете на использование русского языка. В результате отвалился Крым.

– Крым – это откровенная агрессия России, и его захват никакого отношения к русскому языку не имеет, – резко перебил учёную даму Сатир. – Вы захотели оттяпать Крым потому, что там стоял Черноморский флот, и при победе Майдана его бы оттуда обязательно выгнали.

– Я и спорить с вами на эту тему не стану. Действительно, Россия использовала момент, когда напуганные майданом крымчане попросили взять полуостров под защиту.

– Как можно напугать людей надеждой на новую жизнь в просвещённой Европе, а не оставлять их в дремотном азиатском состоянии? Как могут люди в трезвом уме и твёрдой памяти отказаться от нового видения своей истории, как могут они отказаться от перехода на древний язык своего народа, отличный от языка варваров и матерщины?

– Ну, ты, старик, загнул, – отозвался с верхней полки Петька. – Это ты такие гадости говоришь про русский язык, на котором написаны все выдающиеся мировые литературные произведения? Да, мата много, но это временное явление, и полно народа, который никогда не матерится. Вот, например, моя Ириска, моя мама, да и основная часть русских женщин, преподы наши никогда не матерятся, да и вообще интеллигенция.

– Не будем спорить о преимуществах языка, но любой украинец захочет жить в богатой Европе с большой зарплатой и пенсией, с хорошими дорогами, образованием и медициной, а не предпочтёт союз с азиатской лапотной Россией с её извечной нищетой и грязью, – опять решил обидеть русских соседей Сатир.

– Как у тебя поворачивается язык такое говорить? – опять завёлся Петька. – Ты же едешь из Питера – красивейшего города мира, – по крайней мере, по мнению ЮНЕСКО, а говоришь о лапотной России!

– Всем хорошо известно, что хорошо живут только два российских города: Москва и Питер, а в глубинке грязь и запустение, – вступился за Сатира Банкир. – Я тут как-то в Нижнем Тагиле побывал, так просто оторопь берет, какой страшный город. Один заводской дым и всё.

– А вы в металлургических городах Украины бывали? – поинтересовалась Ихтиологиня.

– Да, бывал, там хоть на улицах чисто, хотя заводы тоже, конечно, коптят.

– Не станем мы их сравнивать. В металлургических городах, доставшихся нам от Союза, везде грязно. Но многие наши областные центры совершенно преобразились за последние годы. Всё дело в деньгах: есть они в городе, правит им хороший хозяин – чисто; нет денег, мэр-бездельник – грязь. Деньги решают многое. Вот вы, например, – повернулась дама к Сатиру, – какой бы вы хотели видеть вашу зарплату, чтобы почувствовать себя европейцем?

– Уверен, что мы могли бы получать, как европейцы, не менее трех тысяч евро зарплаты и, соответственно, полторы тысячи евро пенсии.

– Вот что я вам скажу, уважаемый психолог, поверьте, Майдан был задуман украинскими политиками и их наставниками из-за океана как большая разводка по принципу ваших психологических занятий. Вы пожилой даме даёте на время молодого и богатого жениха, и она счастлива, то есть вы делаете своих клиентов счастливыми на миг, так и Майдан внушил украинцам, что стоит только отказаться от своей истории и культуры, от своих братьев по крови и буквально одним боком прислониться к Европе, как вы будете богаты и счастливы. Всё это настоящий обман. Во-первых, потому что далеко не все страны Европы богаты. Зарплату, на которую вы рассчитываете, имеют трудящиеся нескольких стран Старого Света, а остальные и трети от их доходов не имеют. Мало того, делать вас счастливыми и богатыми не входит в планы европейцев.

– Зачем же вы так все буквально понимаете, уважаемая? – спросил Банкир. – Грамотные люди не рассчитывают на мгновенный эффект расцвета Украины. Безусловно, у нас впереди годы упорного труда, но под руководством нового президента и правительства, которые будут действовать под патронатом консультантов из Евросоюза.

– То есть в способность Украины самой справиться со своими проблемами вы не верите?

– Увы, не верю. Киевская Русь когда-то пригласила варягов управлять страной, и они помогли встать на ноги молодому государству. Славяне – плохие управленцы, это стоит признать. Все эти годы я ждал, когда, наконец, Украина начнёт развиваться, но ничего позитивного не происходит. В Раде постоянные свары и драки. Стыдно смотреть, как дерутся уважаемые люди на глазах всего мира, а экономика страны чахнет. Россия, которая неожиданно дала нам свободу, закабалила ценами на энергоносители, и сама не служит нам примером для подражания: у вас та же коррупция и воровство, как у нас, только у вас есть, что воровать. Есть такая шутка, что Россия и Украина похожи, как две бутылки минеральной воды, но только одна с газом, а другая без него. Сколько это может продолжаться? Пора нам плыть к другому берегу и обретать твёрдую почву под ногами.

– Вы отдаёте себе отчёт, что многие не выплывут? – поинтересовалась Ихтиологиня.

– Да, отдаю, но в то же время уверен, что те, кто выплывет, будут жить хорошо, и начнётся новая история…

– Новой Укропии, – перебил говорившего Петька, сияя весёлой физиономией.

– Вы, русские, большие мастаки всё передёргивать, – рассердился Сатир. – Почему Укропия, а не Украина?

– Потому что надо уже сейчас внедрять европейские стандарты: англичане живут в Англии, бельгийцы в Бельгии, греки в Греции, а укры в Укропии. Разве не так? – ответил, смеясь, Петька. – Причём, заметьте, тут же отпадёт сама собой обида на русских за то, что мы говорим «на Украине», а не «в Украине».

– Петя, ну зачем вы наших соседей дразните? – улыбнулась Ихтиологиня, махнув рукой в сторону парня. – У нас же серьёзный разговор, а вы всё шутите.

– Я не дразню, я прикалываюсь, а на самом деле раньше был на их стороне, как убеждённый демократ. Мы даже с Ириской в Одессу отправились, чтобы взглянуть на победу Майдана. А тут, оказывается, всё так запущено, укропы какие-то, русофобия откровенная, за Россию обидно, чего попусту наезжать? – ответил парень.

– Увы, Пётр, я могу сказать, что все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Боюсь, что вы сами скоро в этом сможете убедиться, – печально сказала женщина. – Я давно в этой теме. Долго спорила на одном из сайтов со своими приятелями с Украины, но поняла, что дело это не только бесполезное, но и опасное, так как вначале перешли на оскорбления, а потом и на угрозы.

– По-моему, вы сгущаете краски. Никакой опасности наша страна ни для кого не представляет. Достаточно только выбрать достойного человека на президентский пост, войти в Европу, и Украина расцветёт, – сказал Банкир.

– Да, нам нужен порядочный человек в президентском кресле, – воскликнул Сатир. – А то Лёнька Кравчук-коммуняка хатынки себе в Швейцарии строил, Лёнька Кучма-космонавт, своей рыжей Ленке в приданое заводы давал. Витя Ющенко – блаженный пасечник, все руками пассы делал, пока Юлька Тимошенко воровала, а Янек совсем совесть потерял, всё стал под себя грести, даже, говорят, царские дворцы в Крыму решил сделать частными владениями. В Межигорье такой роскошный комплекс соорудил, короли так не жили. Конечно, думал, наверное, пусть покричат, а мне теперь хоть перед уважаемыми людьми не стыдно, не голодранец какой-то, но просчитался, однако.

– Некогда ему было думать об этом, – сердито добавил Банкир. – Он больше размышлял о том, как российские деньги правильно разделить на свои и государственные. Как на двух стульях усидеть: и братьев не обидеть, и своё в западных банках не потерять. Пока в его не натренированных на умствование мозгах зрела нужная мысль, уже поздно стало. Майдан победил.

– А как он мог не победить, если власть практически не защищалась? – продолжила начатую тему Ихтиологиня. – Не мог безоружный «Беркут» голыми руками власть уберечь, как и не смог этого сделать женский батальон на Дворцовой площади в дни революции семнадцатого года. Тогда победили большевики, теперь – националисты.

– Да, очень похожие эти две революции, – поддержал говорившую Сатир. – Пришлось нашему гаранту украинской конституции, как и Керенскому, бежать и скрываться. Его президентский дворец, как и Зимний, был взят и отдан защитникам Майдана. Они с не меньшим удовольствием, чем матросы в семнадцатом году, нагадившие в царские ночные вазы, оправились в легендарные золотые унитазы президента.

– Печально, что и дальнейшее развитие событий будет напоминать Октябрьскую революцию, – сказала Ихтиологиня. – Старая власть низложена, править в Украине стал революционный Майдан. Кроме того, наверняка начнётся борьба за власть уже между теми, кто затеял Майдан. Понятно, победит самый злой и жестокий, как большевики среди партий социалистов. Что дальше? Казна пуста, золотого царского запаса нет, а страну и революционеров надо кормить, иначе они займутся экспроприацией экспроприаторов. Оружие у них есть.

– Вы всё это так складно рассказываете, что хочется спросить, а что будет дальше? – вставил своё слово в дискуссию Петя.

– А дальше, молодой человек, будет постреволюционный синдром: гражданская война, разруха, репрессии, подавление инакомыслия, новые Майданы и так по кругу. До демократии, на которой стоит Запад, никак не дожить, как и до процветания.

– Я никак не пойму, почему у нас всё так? – с горячностью сказал Петя. – Ну почему во всех цивилизованных странах демократия побеждает без всяких катаклизмов, а у нас все это идёт со скрипом и не тем путём. Может быть, хотя бы на Украине получится?

– Вряд ли. Демократия – дело тонкое, её за один год и даже за время жизни одного поколения не построить. Посему не удивительно, что и украинские политики, получившие образование в советских вузах, выбрали революционный путь свержения власти, не желая постепенно двигаться демократическим путём. Ведь всего один год оставался, чтобы согласно конституции, выбрать на Украине нового президента. Нет, захотелось всего и сразу.

– Можно подумать, Янукович позволил бы народу переизбрать себя, – скептически заметил Банкир. – Он бы весь свой админресурс задействовал, пошёл бы на любые подтасовки, но пост свой не отдал. Пришлось гнать его силой.

– С той системой контроля за выборами, которая сейчас существует на Украине, при такой тотальной слежке разных партий друг за другом, вряд ли ему бы это удалось. Вы же говорите, что на борьбу с его властью поднялся весь народ, так что можно было бы его всем миром прокатить на выборах, подготовив за год компромат и нового лидера. Вы же выбрали кровавый путь смены власти. Майдан выпустил из бутылки загнанного туда в послевоенные годы органами безопасности бандеровскго джинна, теперь жди большой крови и гражданской войны.

– В Украине весь народ против Януковича, поэтому нет противоборствующих сторон, которые могли бы встать в гражданское противостояние, – заявил Банкир, и на его жёстком, широкоскулом лице проступила абсолютная уверенность в собственной правоте.

– Я бы так не сказала, – ответила ему дама, – эти две силы есть – это Восток и Запад страны, которые никогда друг друга не поймут и не объединятся. Западная часть, как вы сами сказали, столетия не входила в состав России, а восточная – это часть России, оторванная и присоединённая к Украине большевиками. Они это сделали, чтобы обеспечить промышленный потенциал созданной ими Украинской республике. Пока была стабильность в стране, идея работала. Теперь, когда страна находится в экономическом кризисе, Запад Украины с надеждой смотрит в сторону Европы, а Восток страны – на Россию. Объединить эти взгляды невозможно, их можно примирить, разделив по разные стороны границы. Есть у вас и две другие противоборствующие силы, способные взорвать страну – это донецкие и днепропетровские олигархи. Они сражаются друг с другом все двадцать три года независимости страны. Победить в этой схватке без президентской поддержки невозможно, вот они и бьются за властное кресло. Пока счёт два-один в пользу днепропетровских. Порошенко изображает независимого игрока. Возможно, это и так, но у него не внутренние кураторы, а внешние.

– Опять вы выступаете от лица российской пропаганды, – бросил раздражённо Сатир, – во всём вам видится рука Белого дома.

– В России многие считают, что Порошенко встроен в линию мирового господства иудейского мира Рокфеллеров, Морганов, Дюпонов и так далее.

– По-моему, вы сгущаете краски, – заметил Банкир. – Во-первых, Порошенко настроен на мир и процветание своей Родины. Он не позволит разорвать Украину на части. Когда он станет президентом, все постепенно успокоится, детвора ещё походит с флагами по улицам и угомонится. Уровень национализма в Украине не больше, чем в России или другой стране, тем более сам факт нашего стремления в Европу предполагает подавление этих настроений, и никто у нас не позволит здоровому национализму переродиться в нацизм. Тем более что Ассоциация с Европой обеспечит подъём экономики, а следовательно, уничтожение самой почвы, на которой произрастают негативные социальные явления.

– Посмотрим-посмотрим, – многозначительно произнесла учёная дама и добавила: – Пора спать, впереди Одесса.

Устав от споров, предложение приняли, купе затихло, пытаясь заснуть под грохот колёс старого разбитого состава, раскачивающегося во все стороны под оглушительный стук чего-то железного, бьющего по днищу вагона.

– Ну и состав! Того и гляди, эта железяка пробьёт днище вагона, и покатимся под откос, – вздохнул Сатир. – А вы говорите…

На его слова никто не откликнулся. Старшие думали о том, как повлияют события в Киеве на их дальнейшую жизнь. Молодёжь, прижавшись друг к другу, мечтала о том, что скоро они окажутся практически одни в большом доме Петькиной родни, и никто не будет мешать им любить друг друга.

– Пускай это будет наша медовая одесская неделя, – шепнул подружке, уже засыпая, Петя.

– Да, – прошелестела в ответ счастливая Ириска.

В тревожной Одессе

Утром поезд, тарахтя и погромыхивая, подошёл к одесскому железнодорожному вокзалу. На перроне среди толпы встречающих Пётр сразу заметил своего двоюродного брата Сашку и отчаянно замахал ему руками. Саша не столько увидел его, сколько заметил беснующуюся у окна фигуру и, опознав брата, энергично замахал руками в ответ.

– Вот мой брателло! Пришёл, а я думал, что поленится, обормот, – обрадовался Петька и, легко подхватив большущий чемодан подружки, двинулся на выход из вагона.

Одного взгляда на Сашку было достаточно, чтобы понять, что они с Петром родственники. Тот же овал лица, та же единственная ямочка на щеке, и те же светлые волосы, и широкая простодушная улыбка. Правда, Саша, как и положено младшему брату, появившемуся на свет спустя три года, был немного ниже ростом и по-юношески уже в плечах. Однако вид он имел весьма современный. Узкие джинсы, едва доходящие до щиколоток, обтягивали его крепкие ноги, обутые в яркие жёлтые кроссовки, волосы на висках были выбриты, а на голове возвышался красивый кок пшеничных волос, по-детски округлые щеки покрывала ни разу не бритая светлая поросль, которую ни щетиной, ни бородой назвать ещё было нельзя.

– Привет, Санька, рад тебя видеть! Пришёл всё-таки, совсем взрослый стал, скоро меня обгонишь! – приветствовал Петька брата обычными для этого случая фразами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.