Глеб Дибернин
Когда дождь не кончается

ГЛАВА 1. Дождь.

Утро в Тбилиси ползло медленно. Не начиналось – а просачивалось. Как мёд, забытый на ложке. Как туман, впитавшийся в старую ткань.

Город не торопился просыпаться. Свет не проливался. Звуки не спешили. Только дождь был – беззвучный, уверенный, старый. Как память без даты. Как дыхание без усилия.

Он стекал по водостокам. Ложился на крыши. Барабанил по простыням, развешанным на балконах, будто усталые флаги мира.

Город принимал дождь. Не спорил с ним. Не прятался. Он дышал им.

Она шла по переулку. Не спеша. Не целясь. Как идут в снах – когда ноги несут раньше разума.

Вера. Имя было – как якорь, к которому она сама не чувствовала привязанности. Как чужая подпись под собственным письмом.

Зонт она не взяла. Забыла – или отказалась. Сейчас не имело значения. Влага впитывалась в ткань. Волосы прилипли к щекам. Шея вздрагивала, когда тонкие капли находили воротник.

Но она не ускорялась. Словно внутри не шла – стояла. А ноги просто шагали, потому что город так просил.

Шаг. Камень под ногой. Тень – вытянутая, чужая. Как эхо того, что ещё не сказалось.

Она свернула в переулок, где никогда не бывала. Или – бывала, но не запомнила. Память – не карта. Это запах. Взгляд. Движение воздуха.

Здесь пахло прелыми листьями. Дымом. Сладким вином, которым поят грусть. И домом. Которого нет. Или был.

На перекрёстке – старый тополь. Под ним – лавка. На лавке – только мокрая газета. Заголовок на грузинском: «მეხსიერება». Воспоминание.

Вера остановилась. Не села. Закрыла глаза.

Что-то стучало. Не сердце – оно молчало. Стучала память. Без слов.

Дальше – тишина становилась гуще. Переулок сузился. Балконы нависали, как если бы дома слушали. Решётки на окнах – как раны. Капли – как реплики в диалоге, которого никто не вёл.

В конце переулка – деревянная вывеска. Надпись на грузинском: "ხის ხელობა". Под ней по-русски – выцветшее: «Деревянное ремесло».

Мастерская. Под навесом – мужчина. Рука строгает доску. Не как дерево. Как мысль.

Плавно. Молча. Сосредоточенно. Он высокий. Фартук. Рубашка с закатанными рукавами.

Лицо – не красивое, но живое. Сильное. Смотрит – не в глаза, а внутрь.

И в этот момент – всё остановилось. Город стал беззвучным. Время – неподвижным.

Она – неподготовленной.

– Доброе утро, – сказал он. Голос тёплый. Шершавый.

– Вы кого-то ищете?

Она открыла рот. Но слова… застряли в горле, как сон, который не рассказывается.

Он заметил.

– Простите, – мягко. – Здесь редко бывают незнакомцы. Особенно под дождём.

Она кивнула. Словно не знала, как иначе быть.

Он показал рукой на дверь.

– Это мастерская. Мы делаем мебель. Игрушки. Иногда – дома. Если хотите, заходите. Просохнете.

Его голос – не тёплый, не холодный. Он был как ключ, который подходит к замку, но ещё не поворачивается.

Она не двинулась. Потом – шаг. Потом – ещё один.

– А вы… давно здесь? – её голос тише, чем дождь.

Он пожал плечами. Положил инструмент. Говорит почти буднично:

– Почти два года. С тех пор, как… оказался здесь.

– Оказался?

Он опустил взгляд.

– Авария. Где-то на границе. Очнулся – ни имени, ни прошлого. Люди помогли. Сказали – останься. Имя выбрал сам. Николоз.

Её дыхание сбилось. Пальцы дрогнули.

– Вы… очень похожи на одного человека, – прошептала.

Он поднял глаза.

– Иногда мне снятся сны. Поезда. Женщина в белом пальто. Я не знаю, кто она. Но когда просыпаюсь… сердце болит.

Она выдохнула.

– Белое пальто…

Он кивнул. Как будто узнал – не её. Себя рядом с ней.

– Это… странно?

Капли дождя усилились. Он снял зонт. Протянул ей.

– Возьмите. Промокли.

– А у вас?

– У меня есть ещё. Этот город умеет давать зонт тем, кто потерял дорогу.

Она взяла. Пальцы соприкоснулись. И всё внутри – как от удара. Не больно. Узнаваемо.

– Мы встречались раньше? – он спросил тихо.

Она смотрела на него. Долго.

– Нет, – сказала.

И ушла.

Он не окликнул. Только смотрел ей вслед. До тех пор, пока тень не растворилась в тумане.

Вера шла быстро, но не спеша. Переулок растаял за спиной. Шаги гулко отдавались в голове. Зонт в руке казался не зонтам, а чем-то большим – как будто ключом. Или напоминанием.

***

Она свернула за угол, вышла на улицу с трамвайными рельсами. Повернула не туда, куда шла раньше. Все пути вдруг потеряли направление. Она знала город. Но сейчас – будто шла впервые. Под ногами – отражения фонарей, как золотые монеты. На стекле витрин – лица, которых нет.

Когда она дошла до гостиницы, было уже почти темно. Ночь не наступила – просто день сдался.

В номере было тепло. Не уют, а укрытие. Она положила зонт на стол. Посмотрела на него. Медленно сняла куртку. Пальцы дрожали. Не от холода. От чего-то другого.

Открыла сумку. Достала старую записную книжку. На развороте – рисунок. Дом. Небольшой. Балкон, виноградная лоза. А рядом – мужская фигура. В размытых штрихах. Без лица. Только силуэт.

Она смотрела на него долго. Потом провела пальцем по страницам. И слова всплыли в памяти: «Ты умеешь строить, – говорил он. – А я умею быть рядом, пока ты строишь».

Она прикрыла глаза. И впервые за много лет – позволила себе почувствовать. Боль. Надежду. Страх. И – возвращение.

***

На другой стороне города, в мастерской, Николоз зажёг лампу. Свет лёг на стружку, инструменты, недоделанный стул. Он сел. Не начал работать. Просто сидел. Смотрел на свои руки. Долго. Как будто искал на них ответ.

На полке – маленький деревянный дом. Модель. Он не знал, когда её сделал. Она просто… была. Сначала – детали. Потом – стены. Потом – окно. В нём – фигурка женщины. С чашкой.

Он протянул руку. Взял. Повернул. И вдруг – в памяти вспыхнуло: Тот дом. В горах. С балконом. Где пахло дровами и персиками. Он не вспомнил всё. Только запах. Но этого было достаточно. Чтобы понять – он не один.

***

Следующее утро началось с тумана. Не с рассвета – с молчания.

Вера сидела в кафе. Маленьком. С одним столом у окна. На подоконнике – герань. На стенах – фотографии Тбилиси до войны.

Кофе был крепким. Горьким. И правильным.

Она смотрела в окно. А в отражении – себя. И рядом с собой – его. Но не здесь. В прошлом. На том же месте. Когда он ещё был. Когда они были.

– Можно присесть? – спросил голос.

Она вздрогнула.

Подняла глаза. Перед ней – девушка. Молодая. Худощавая. В руках – альбом.

– Извините, – сказала та. – Я… узнала вас. Вы – архитектор, Вера Мельникова, да?

Вера кивнула. Сдержанно.

– Я учусь в Академии. Мы читали о вас. Ваш проект – «Город как память». Он… потрясающий.

Вера не знала, что ответить.

– Простите, – смутилась девушка. – Я просто хотела сказать… Спасибо. Я тоже потеряла кого-то. И ваш проект – помог. Потому что он о том, что не всё уходит.

Она протянула альбом.

– Посмотрите, пожалуйста. Если… есть время.

Вера открыла. На первой странице – дом. Но другой. Современный. Простой. Светлый.

И вдруг – слёзы. Не от проекта. От того, как точно этот дом был похож на их дом. Тот, где они жили до…

Девушка заметила. Опустила глаза.

– Простите. Я не хотела.

Вера закрыла альбом. Встала.

– Спасибо. Вы… напомнили.

Она вышла. Не потому что не могла сидеть. А потому что тело требовало – идти.

Куда? Она уже знала.

***

Он был в мастерской. Работал. На этот раз – не с деревом. С воспоминанием. Он сделал каркас. Стены. Крышу. И только начал делать окно – как понял. Он не выдумывал. Он вспоминал. Это был тот дом. Тот самый. Где они были. Где он ушёл. Где она осталась. Он поставил инструмент. И в этот момент – дверь открылась.

Она стояла на пороге. В пальто. С зонтам – тем самым.

Он не удивился. Только кивнул.

– Доброе утро, – сказал.

– Я не могла не прийти, – ответила она.

Он кивнул снова.

– Я делаю дом, – сказал он. – Тот, что из сна. Или… из прошлого.

Она подошла. Посмотрела на модель.

– Это не сон. Это был наш дом.

Он посмотрел на неё. Долго.

– Ты Вера, – сказал он.

Она кивнула.

– А ты – Николай. До того, как стал Николоз.

Он опустил глаза.

– Я не знаю, что чувствую. Но когда ты рядом – мир становится… тише.

– Это и есть память. Не слова. Не факты. А тишина, в которой кто-то остаётся.

Он отвёл взгляд от модели и снова посмотрел на Веру. В его глазах не было паники, как у тех, кто слышит о себе то, чего не знает. Там была сосредоточенность – редкая, жгучая.

– Когда ты говоришь «наш дом», у меня в груди что-то откликается, – произнёс он тихо. – Но это не знание. Это… как будто я иду в темноте и узнаю запах.

Вера стояла молча. Она боялась нарушить этот хрупкий миг. Он не помнил, но чувствовал. Этого уже было достаточно, чтобы не уйти.

– Мы действительно жили там, – сказала она. – Это была старая дача в Мцхете. Ты переделал чердак под мастерскую. А я чертила проекты на веранде. Мы спорили, смеялись. Молча пили чай.

Он сел. Пальцы сжались в замок.

– Почему мне так больно, когда ты это говоришь? Я не должен знать. Но тело… – он потряс головой. – Тело помнит. И всё сжимается внутри.

Она села напротив. Между ними – модель. Как мост. Или как то, что могло бы снова стать домом.

– Потому что мы были близки, – ответила она. – До боли. До исчезновения. Ты исчез не в первый раз. Ты исчезал и раньше. Эмоционально. Словами. Молчанием. И в какой-то момент – физически. Я думала, ты погиб.

Он молчал. Только глубоко вздохнул.

– Что тогда случилось? – спросил он. – До аварии? До потери памяти?

Вера замерла. Как будто вопрос был ножом.

– Мы поссорились. Из-за ерунды. Как всегда. Я сказала, что не могу больше жить в Москве. Что ты стал другим. Ты начал кричать. Потом – хлопнула дверь. Я ждала. А потом… ты исчез.

– И ты… жила дальше?

– Нет. Я просто не умерла. Это не одно и то же.

Он кивнул. Глаза снова упали на модель.

– Я боюсь, что был человеком, который мог причинить боль.

– Ты был. Но ты был и тем, кто любил. Глубоко. Неудобно. Иногда жестоко – но по-настоящему.

Он встал. Сделал пару шагов. Подошёл к окну. За стеклом всё ещё моросил дождь.

– Почему ты пришла ко мне, если знала, что я не помню?

– Я не пришла. Я просто шла. Ноги принесли. Сердце вывело. А когда увидела тебя… всё закричало. Тело вспомнило раньше головы.

Он повернулся.

– Я хочу… вспомнить. Но боюсь.

– Не надо. Не обязательно вспоминать, чтобы быть.

Он подошёл ближе. Остановился. Между ними – ещё шаг. Но они не делали его.

– Можно я просто… останусь? Пока. Здесь.

– Здесь – это не мастерская. Это я.

Он не ответил. Только закрыл глаза. И в этот миг – небо снова разрывается дождём. Как будто подтверждая: всё действительно начинается.

***

Тем вечером Вера вернулась в отель и впервые не чувствовала одиночества, несмотря на пустой номер. Она достала зонт и поставила у двери. Как символ. Как знак.

В углу стояла чашка, оставленная с утра. Она не стала её мыть. Просто села на подоконник, обняв колени. Вера взяла в руки старую открытку с подписью его рукой, и прижала к губам.

Тбилиси светился мягко. Желтыми пятнами окон, тёплыми силуэтами деревьев, шелестом уличных разговоров, будто весь город был в состоянии ожидания.

Она вспоминала, как он смотрел. Не глазами. Сердцем. Это было не воспоминание – это было новое чувство. И где-то внутри неё проснулась мысль, от которой стало страшно: а вдруг он снова исчезнет?

***

А в мастерской Николоз сидел в полумраке. Рядом – лампа. На коленях – тот самый дом. Он держал его осторожно, как будто от веса этой модели зависело его настоящее. Слова Веры – «Ты исчезал и раньше» – звенели в голове.

Он встал. Открыл ящик. Там – старый блокнот. Не его. Но был в ящике с тех пор, как он начал здесь работать. Он открыл. На обложке – инициалы «Н.М.»

На первой странице – набросок руки. Женской. С подписью: «Рисую, чтобы не забывать». Он закрыл глаза. И почувствовал: да, это его. Его прошлое. Его боль. Его выбор. Он взял карандаш. И начал рисовать. Сначала – балкон. Потом – силуэт женщины. А потом – свои руки, протягивающие ей чашку.

Утро снова пришло не как начало, а как продолжение – словно ночь не уходила, а просто надела другую одежду. Тбилиси был всё так же обволакивающе мокрым, но теперь дождь не казался чужим. Он стал частью ритма, дыхания, тембра – как аккомпанемент к внутреннему состоянию.

Вера проснулась не от будильника, не от стука, не от света. А от тишины. Она была другая. Не напряжённая, не звенящая. Она была как дыхание рядом.

Но в комнате никого не было. И всё равно – было ощущение: он где-то близко.

Она встала, накинула кофту, босиком подошла к окну. За ним – город. Умытый, стряхнувший с себя вчерашние тревоги. Люди шли по делам. Машины двигались плавно. Пахло хлебом. Жизнь продолжалась – без пафоса, без драм.

На столе – записка. Короткая. Чёрными чернилами. Почерк неровный, но живой: «Приходи, если сможешь. Я доделал крышу». Без подписи. Но не нужно было.

Она оделась быстро. Без макияжа, без лишнего – всё в ней было устремлено к одному: быть там, где крыша. Там, где он. Там, где, возможно, начнётся не просто утро – новое всё.

***

Мастерская встретила её запахом дерева, кофе и дождя. Он стоял у окна. Лампа не горела – всё было в полусвете. На верстаке – модель. Дом. Теперь с крышей. Он не повернулся, когда она вошла. Только сказал:

– Я не спал. Всё думал.

Она не ответила. Приблизилась.

– В этом доме есть всё, что я помню. Хотя я этого не помню. Понимаешь? – он усмехнулся. – Словно я был там не мозгом, а кожей.

Она посмотрела на модель. Там было окно. Балкон. Маленький двор.

– Мы всегда ссорились у окна, – произнесла она. – Потому что ты уходил, а я оставалась.

Он кивнул.

– Теперь я знаю. Я не исчез случайно. Я исчезал постепенно. Сначала – из разговоров. Потом – из тела. А потом – просто физически.

Он повернулся. В глазах – не извинение. Ответственность.

– Мне страшно просыпаться и не знать, кем я был. Но ещё страшнее – стать снова тем, кто может уйти.

Она подошла ближе. Осталось всего полшага.

– Тогда останься, – сказала она. – Но не из долга. Не из страха. А потому что… хочешь быть рядом.

Он шагнул. Этот шаг не был случайным. Он был – решением.

И они стояли рядом. Не обнимались. Не прижимались. Просто стояли. Дождь за окном шёл. Беззвучно. В мастерской было тепло. Не от радиаторов. От их присутствия. Он взял её за руку. Осторожно. Как будто впервые.

– Я не знаю, что дальше.

– Это и есть жизнь, – ответила она. – Не помнить всё. Но быть готовым идти.

Они молчали. Долго. Потом она посмотрела на дом. На крышу.

– Он всё ещё не окончен.

– Нет. Но теперь… – он повернулся к ней, – теперь я знаю, с кем хочу его достроить.

***

Они сидели на полу. Пили чай с корицей. Вера рассказывала, как они впервые ехали на дачу и заблудились.

– Ты отказался спрашивать дорогу. Сказал, что мужчина должен знать, куда ведёт машина.

Он рассмеялся.

– Какой идиот.

– Ты был упрям. Но красивый. До жути. И когда мы, наконец, приехали, оказалось – дача стоит на холме. Там росли дикие персики. Ты сорвал один, протянул мне и сказал: «Если хочешь – останься. Если нет – я уйду».

Он замер. Как будто слово «персики» что-то разблокировало.

Он закрыл глаза. И произнёс:

– Я тогда испугался. Не тебя. Себя. Потому что понял, что могу остаться. И что, возможно, впервые – не уйду.

Она накрыла его руку своей.

– Не надо бояться быть рядом. Это не слабость. Это выбор.

Он сжал её пальцы. Осторожно.

– Тогда я выбираю быть здесь. С тобой.

– Даже если дождь не кончится?

Он посмотрел на окно. Капли стекали вниз, создавая ритм.

– Особенно если он не кончится.

***

Вечером они вернулись в гостиницу. Вера вошла первой. Он – за ней. Он не остался на ночь. Только подал пальто.

– Мне нужно немного одиночества. Но не чтобы уйти. Чтобы остаться – внутри.

Она кивнула.

– Я подожду.

– Не надо. Просто… живи. А я догоню.

Он ушёл. Она осталась. Села у окна. Открыла створку. Дождь зашептал. И впервые за долгое время она улыбнулась без боли. Потому что даже если завтра всё начнётся заново, этот день был настоящим. И в нём они были. Пусть и на расстоянии. Но были.

Глава 2. Чай с корицей.

С утра в Сололаки было необычно тихо. Но не той городской тишиной, за которой прячется движение, а другой – впитанной в стены, застывшей в стыках между плитами, растворённой в листьях плюща. Это была тишина, похожая на старую песню без слов – её нельзя услышать, но можно почувствовать, если остановиться и закрыть глаза.

Тбилиси дышал. Он не спал, не бодрствовал – именно дышал. Ровно, глубоко, с выдохом после дождя. В переулках пахло сырыми каштанами, камнем и дымом из печей. Где-то скрипела старая дверь, в другой части города цокали каблуки, и кто-то пел на грузинском – не для публики, а для себя. Но всё это звучало сквозь толщу покоя, как эхо из другой эпохи.

Вера стояла перед той самой дверью. Массивной, деревянной, с облупленной краской и тяжёлой кованой ручкой. Вчера она ушла оттуда с замиранием внутри, с вопросом, который не задался, и с воспоминанием, которое не подтвердилось. Но сегодня она пришла. Не потому что решила – потому что не смогла иначе.

Дождя почти не было. Только тонкие капли стекали с балконов, собираясь в ритмичные звуки на жестяных карнизах. Воздух пах деревом. И корицей. Это её и удивило.

Она коснулась ручки. Металл был прохладным, но живым. Она не постучала – просто приоткрыла дверь. Та поддалась с лёгким скрипом, будто не удивлялась её приходу.

Внутри было тепло. Не от батарей – от дерева, от рук, от дыхания. И – от присутствия.

Николоз стоял у верстака. На нём – чашка, из которой поднимался пар. Он поднял глаза. Его взгляд был спокойным. Не нейтральным, не настороженным – именно спокойным, как будто её приход был логичным продолжением вчерашнего.

– Доброе утро, – сказал он.

Голос его был чуть ниже обычного, хрипловатый – как будто он ещё не говорил ни с кем с тех пор, как проснулся.

– Доброе, – ответила Вера, заходя внутрь.

Он указал на крючок у стены:

– Можете повесить пальто. Идите сюда. Я сделал чай. С корицей. Надо же чем-то согреваться.

Она повесила пальто. Прошла мимо полок с фигурками, миниатюрными окнами и домами. У всех этих моделей были закрытые ставни – как символы памяти, которую ещё нельзя распахнуть.

– Вы делаете миниатюры? – спросила она, разглядывая один из крошечных деревянных балконов.

– Иногда. Чтобы не сойти с ума. Это как медитация. Или как письмо, которое никто не прочитает, – он поставил перед ней чашку. – Попробуйте. Без сахара. Но с мёдом.

Она взяла чашку. Пар обжёг нос. Запах был родной. Настолько родной, что у неё перед глазами на миг вспыхнул фрагмент: кухня, окно, метель за окном. Он, смеющийся, ставит перед ней чашку. Та же корица.

Она чуть вздрогнула. Он заметил.

– Простите, крепко сделал?

– Нет. Просто… воспоминание. Вкус.

Он кивнул.

– Интересно, как запахи умеют хранить больше памяти, чем слова.

Они молчали. Он сел рядом. За окном в этот момент залаяла собака. Где-то капнула капля с крыши. Всё вокруг будто перестало быть фоном – стало соучастником их разговора.

– Вы вчера… – начал он, – сказали, что я похож на одного человека.

– Да.

– Которого вы знали?

– Которого я любила.

Он не опустил глаз. Только кивнул, как будто внутри него что-то согласилось.

– Я хотел бы его вспомнить.

– А если он был не очень хорошим человеком?

Он усмехнулся. Тихо.

– Тогда, может быть, мне не стоит его вспоминать. А стоит стать лучше, чем он был.

Она посмотрела на него. И в этот момент поняла: он говорит это искренне. Без защиты. Без позы.

– Вчера вы сказали, что вам снятся поезда. И женщина в пальто.

– Да. Белое пальто. Платформа. Люди. Я не знаю, было ли это со мной. Или я всё выдумал.

– Это было. – Она сказала это так, будто вспоминала вслух. – Я провожала тебя на поезд. Мы ссорились. Ты улетал на неделю, а вернулся через полтора года. Сначала – мёртвым. Потом – живым. Но другим.

Он опустил голову. Пальцы обвили чашку.

– Я никогда не хотел исчезнуть. Если исчез – значит, что-то во мне не выдержало.

Она кивнула.

– А я не выдержала пустоты.

Тишина снова села между ними. Но на этот раз она не разделяла. Она соединяла.

– Хотите посмотреть кое-что? – спросил он через минуту.

– Конечно.

Он встал. Прошёл вглубь мастерской. Снял с полки старую коробку. Открыл. Достал домик – тот самый. Она узнала его мгновенно.

– Это… дача. Наша дача.

– Я не знал. Просто однажды проснулся – и начал его собирать. Как будто кто-то внутри вел меня.

Она взяла дом в руки. Пальцы дрожали. Она коснулась окна. Там была фигурка – женская. Маленькая. Но точная. В ней было всё: осанка, жест, поворот головы.

– Ты сохранил это, даже не зная.

Он смотрел на неё. Долго. Глубоко.

– Наверное, не всё уходит. Даже если ты всё забыл.

Она кивнула. Поставила модель на полку.

– А знаешь, что ты говорил про наш дом?

– Что?

– Что хочешь, чтобы однажды в него вернулась тишина. Не как молчание. А как покой.

Он закрыл глаза. Сделал вдох.

– Тогда, может быть… всё ещё можно построить такой дом. Даже если с нуля.

***

Они долго молчали, просто сидели рядом – не как незнакомцы, и не как те, кто знает друг друга. А как люди, между которыми натянута тонкая нить, ещё не признанная, но уже существующая. И каждый знал: если дернуть – может порваться, но если удержать – может остаться.

За окном шорох ветра перешёл в завывание. Дождь то затихал, то возвращался, как колеблющееся воспоминание. Внутри мастерской было почти уютно. Но не от декора – от того, что здесь были двое, решившие не притворяться.

– А вы… – начал он, будто примеряясь к вопросам, – где жили всё это время?

– В Москве. Потом – в Ереване. Читала лекции. Писала статьи. Делала, что могла, чтобы забыть.

– Удалось?

– Частично. Я научилась не ждать. Но не научилась не помнить.

Он кивнул. Лёгкое движение, в котором было гораздо больше, чем в длинной исповеди.

– Я… – сказал он, – за эти два года пытался сложить себя, как мозаику. Люди, запахи, жесты. Мне казалось, если соберу правильную комбинацию – вспомню. Но ничего не складывалось. Только дерево – в нём было что-то, что отозвалось сразу. Когда я держал его в руках, мне становилось легче. Как будто я говорил на языке, который знал раньше, чем стал человеком.

Вера улыбнулась уголками губ. Грустно. Тепло.

– Ты и раньше был такой. Иногда словами нельзя было сказать – ты молчал. Но руками – мог всё. Чинить. Творить. Даже, если внутри был разбит.

Он посмотрел на неё внимательно. Глубоко. Без защиты.

– Я делал тебе больно?

Она не ответила сразу. Сделала глоток чая. Поставила чашку. Пальцы остались на ободке, будто удерживали равновесие.

– Иногда. Но не специально. Просто ты часто уходил – даже находясь рядом. В мыслях, в раздражении, в молчании. Я стучалась в тебя, как в закрытую дверь. А ты – не открывал. Не потому что не хотел. А потому что не слышал.

Он сжал губы. Медленно. Не от вины – от понимания.

– Мне кажется, я снова у двери.

– Но теперь ты слышишь.

– Да, – тихо. – И если ты всё ещё готова постучать…

Она подняла взгляд. Тот самый – острый, но не жестокий. Женский, живой, горький, но добрый.

– Я больше не стучу. Я жду.

И в этой фразе было всё: уставшее достоинство, несломанная нежность, память о боли и желание не повторять её.

Николоз встал. Прошёл вглубь мастерской. Принёс деревянную рамку. Внутри – кусок стекла и бумага.

– Я не знаю, почему сделал это. Просто… однажды руки начали. И вот.

Она взяла. Внутри – простая зарисовка: женщина и мужчина. Они сидят на крыльце. Между ними – чашка. Тишина. Ветер. Но они смотрят в одну сторону. Не друг на друга. Но вместе.

– Это мы?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Может быть. А может – то, что я хочу, чтобы было.

– Ты хочешь, чтобы мы снова стали теми?

Он замер. Подумал. Ответил не сразу.

– Нет. Я хочу стать тем, кто может быть с тобой теперь. Не из вины. Не из прошлого. А потому что ты – настоящая.

Она посмотрела на рисунок. И в какой-то момент – почувствовала: он уже не чужой. Он уже не только похож. Он – возвращённый. Но другой. Как книга, забытую главу которой ты перечитываешь заново, зная, чем закончится, но всё равно испытывая чувство, будто это – впервые.

– А если память вернётся?

– Тогда я скажу себе: ты не стал другим, ты стал глубже.

Они молчали. Ветер за окном усилился. Где-то заскрипели ставни. Одна капля стекла по стеклу, будто подчёркивая паузу.

– Можно остаться ещё немного? – спросила она, как будто боялась спросить.

Он улыбнулся. Спокойно.

– Конечно. Но чай уже остыл.

– Тогда сделаем новый. Вместе.

***

Они стояли у плиты. Он резал имбирь. Она держала баночку с корицей. Смеялись над тем, как по-разному помнят рецепты. Он насыпал слишком много. Она разбавляла. Он спорил. Она усмехалась.

Это была сцена, которую они могли бы назвать банальной, если бы не знали, что она – единственная настоящая между всеми воспоминаниями, утратами и страхами.

Кухонная лампа светила ровно. На полках стояли фигурки. Тишина – больше не пряталась. Она сидела с ними, рядом, как старая знакомая, которой снова можно доверять.

– Ты остался, – сказала она, ставя чашки на стол.

– Я только начинаю оставаться, – ответил он.

Они пили чай. Медленно. Не потому что ждали. А потому что не спешили. И это – было важнее всего.

Ночь опустилась на город мягко. Не как финал, а как приглашение. Дождь стих, но улицы остались влажными – будто Тбилиси не до конца выплакал что-то важное. Где-то наверху, на балконах старых домов, ветер шевелил бельевые верёвки. За стенами чужих квартир включались лампы. Горели жёлтые пятна, будто кто-то оставлял маяки: «здесь живут», «здесь ждут», «здесь помнят».

Вера сидела у окна мастерской, укрывшись пледом. Николоз подал его молча, без комментариев. Просто подошёл и накрыл её плечи. Внутри него что-то оттаивало – не быстро, не с облегчением, но с удивлением. Он наблюдал за её лицом, за движениями рук, за тем, как она касается кружки обеими ладонями, словно боится, что тепло уйдёт.

– Тебе часто снятся сны? – спросила она, не глядя на него.

Он задумался.

– Нет. Не с тех пор, как я здесь. До этого – были обрывки. Поезда, женщины, запахи. А здесь – только дерево. Стружка. Иногда музыка. Никогда – лица.

– Ты бы хотел вспомнить всё?

Он не ответил сразу. Сделал пару шагов, взял с полки старый фотоаппарат, подержал его в руках, вернул обратно.

– Честно? Не знаю. Иногда мне кажется, что память – это не то, что мы вспоминаем, а то, что выбираем помнить. Если я вспомню, что был другим – вернётся ли тот, прежний я? А если он вернётся – не потеряю ли я этого?

– А если тот ты был хуже?

– Тогда, может быть, эта потеря – и была спасением.

Она долго молчала. Потом сказала:

– Мы были разными. Очень. Я – закрытая. Ты – шумный, быстрый. Я любила план. Ты жил в импульсе. Иногда это сводило меня с ума. Но… всё равно – я любила.

Он сел рядом. Почти не касаясь. Между ними снова была тишина – но не разделяющая. Наполняющая.

– А сейчас? – тихо спросил он. – Ты чувствуешь, что этот человек… это я?

Она посмотрела на него. Внимательно. Как будто заново. Лоб, скулы, родинка у уха, веко, чуть дрожащие пальцы.

– Я не знаю, – ответила. – Но я знаю, что я чувствую рядом с тобой. Это не страх. Не тень. Это… возможность.

Он кивнул.

– Тогда давай не спешить. Не строить заново старое. А построим то, чего не было. Вместо того, чтобы вернуть – создадим.

– Как этот дом?

– Да, – он улыбнулся. – Только из других материалов.

Она улыбнулась в ответ. Глаза стали мягче.

– Главное, чтобы был чай с корицей.

– Обязательно. Я уже почти научился не пересыпать.

Они смеялись тихо, по-настоящему. Как смеются люди, у которых больше нет защиты между словами.

Потом он включил старый проигрыватель. Пластинка немного шипела, но сквозь треск пробился голос – мужской, грузинский, с лёгкой тоской. Песня была о женщине, ушедшей в дождь, и мужчине, который строил дом в её ожидании.

Они молчали под эту песню.

Когда музыка стихла, он снова заговорил:

– Я боюсь. Не исчезнуть. А остаться. Потому что тогда я снова смогу что-то разрушить. Я снова стану тем, кто…

– …может сделать больно, – закончила она. – Знаю. Но и тот, кто может это – может и вылечить.

– А если не получится?

– Тогда, по крайней мере, я не буду жалеть, что попробовала. Я слишком долго жила в страхе снова довериться. Больше не хочу.

Он посмотрел на неё. И в этот момент хотел только одного – остаться в этой комнате навсегда. Не из-за страха выйти. А из-за желания быть с ней. Просто быть.

Он накрыл её руку своей. Медленно. Она не отдёрнула.

И этого касания было достаточно, чтобы в комнате стало тепло. Даже если за окном снова начнётся дождь.

Утро пришло без предупреждения. Без яркого света, без птиц, без театра. Просто – сменилось. Тьма ушла, и комната снова наполнилась светом, не броским, а рассеянным, почти застенчивым.

Николоз проснулся первым. Он не знал, сколько проспал, но тело не болело, голова не гудела. Наоборот – всё было удивительно тихим, как будто внутри него выровнялась линия пульса, и в каждом дыхании была простая, спокойная «да».

Вера спала на диване. Плед соскользнул с плеч, волосы упали на лицо. Он подошёл, поправил её прядь, не разбудив. Долго смотрел. И понимал: он не знает её заново. Он её узнаёт как будто впервые – но именно такой, какой хотел бы помнить.

Он надел рубашку, вышел тихо, чтобы не разбудить. Прогулялся до пекарни внизу, купил хлеб и кофе. Вернулся. Она уже сидела на подоконнике, босиком, в его рубашке, с чашкой в руках. Улыбнулась:

– Ты ушёл так, как будто больше не вернёшься.

Он поставил пакет на стол.

– Я ушёл так, как будто знал, куда и зачем. И, главное, к кому возвращаюсь.

Они позавтракали молча. Тишина не пугала. Ни один из них не чувствовал, что должен говорить, чтобы быть понятым.

После завтрака Вера открыла старый альбом. Показала ему фотографии: поездка в Кахетию, дача, день рождения, свадебный снимок, сделанный не в ЗАГСе, а дома, на кухне. Он смотрел. Медленно. Словно пил из чашки, в которой каждое фото – глоток.

– Я… не помню себя на этих фотографиях. Но знаю, что был там. Что-то откликается внутри. Как запах, знакомый с детства.

Она кивнула.

– Это нормально. Не обязательно помнить лицо. Иногда достаточно вспомнить чувство.

Он перевернул страницу. На ней – открытка. Написано рукой:

«Если ты исчезнешь – я всё равно тебя построю. Потому что люблю даже в отсутствии».

– Это ты?

– Это ты.

Он всмотрелся в почерк. Пальцы дрожали.

– Я не знал, что могу быть таким.

– Мог. И был. А теперь – можешь снова. Если сам захочешь.

Они отложили альбом. Он взял её руку.

– Я не знаю, как быть с прошлым. Оно как чердак – пыльный, с сундуками. Иногда лучше не открывать. Но, может быть… ты пойдёшь со мной?

– Куда?

– В себя. Во всё это. Посмотришь со мной, что хранится. Что стоит оставить. А что – выбросить.

Она кивнула. Медленно. Уверенно.

– Если ты будешь держать фонарик.

Он улыбнулся. Такой улыбкой, которой улыбаются только те, кто больше не боится быть уязвимым.

– А ты – будешь рядом?

– Буду.

***

Они отправились в старый дом – не на машине, а пешком. Медленно, по старым улицам, среди влажных балконов и гудящих окон. На каждом углу – запахи: кофе, специи, вино, дождь.

Дом стоял на месте. Обветшал. Закрытые ставни. Замок, покрытый ржавчиной. Но он был. Он – ждал.

Они открыли дверь вместе. Пахло плесенью, но не смертью. Скорее – заброшенной надеждой.

– Здесь пахнет тем, что мы не сказали друг другу, – произнёс он.

– Тогда давай говорить.

Они начали убирать. Молча. Он – поднимал упавшие книги. Она – мыла окна. Он – открывал ящики. Она – разбирала коробки. И в каждом жесте было: «я с тобой». Без слов. Без клятв. Просто – рядом.

В одной коробке он нашёл рубашку. Вера взяла её, прижала к груди.

– Я спала в ней всё то лето. После тебя. Потому что пахла тобой.

Он смотрел. Не говорил. Просто подошёл. Обнял.

В этот момент не было прошлого. Было только теперь. Комната, солнце сквозь пыль, её плечо. И – он, целиком, в этом мгновении.

–

Вечером они сидели на веранде. Пили вино. За дверью – дождь. Снова. Мягкий, тёплый. Не грозный – домашний.

– Думаешь, мы сможем построить дом? – спросила она.

Он не сразу ответил.

– Думаю… если каждый будет держать за один угол крыши – выдержим.

– Даже если снова пойдёт дождь?

– Особенно тогда.

Они замолчали. Пили вино. Дождь усилился. Он взял её руку.

– Я не обещаю, что не забуду снова.

– А я не обещаю, что не испугаюсь.

– Но…

– Но мы оба останемся. Потому что теперь знаем, как выглядит тишина, в которой можно жить.

***

И в эту ночь они остались в доме. Без мебели. Без света. На матрасе, брошенном прямо на полу. Под пледом. С чашкой чая с корицей.

Потому что если любовь и правда существует – она начинается не с признаний.

Она начинается с того, что кто-то остаётся.

Даже когда дождь снова начинает идти.

Глава 3. Пока дождь не кончится.

Вечер в Авлабари спускался на город почти бережно, как руки матери, укрывающей спящего ребёнка. Закат растягивался над крышами, окрашивая всё в медово-красные оттенки, и даже самые обшарпанные стены вдруг становились старинными. Не ветхими – а выдержанными. Не облезлыми – а мудрыми. Этот город умел делать с вещами то, что не умел ни один другой: он превращал потертое в трогательное, а забытое – в бесценное.

Николоз стоял у открытого окна. Снизу доносились голоса: продавщица спорила с клиентом о цене томатов, кто-то звал собаку, кто-то играл на аккордеоне. Всё это сливалось в общий гул жизни, на фоне которого его тишина казалась ещё громче. Он держал в руке чашку, но не пил. Только вдыхал пар.

– О чём думаешь? – спросила Вера за его спиной.

Он не обернулся. Просто улыбнулся – не той улыбкой, что для мира, а той, которую не выбирают. Короткой. Усталой. Настоящей.

– О том, что вчера я не знал, как ты выглядишь, – сказал он. – А сегодня знаю, как ты молчишь.

Она подошла ближе. Осторожно. Всё ещё было хрупким – как поверхность воды, в которую нельзя прыгнуть с разбега.

– Это плохо?

Он покачал головой.

– Это… близко.

Пауза. Он сделал глоток.

– Я сегодня проснулся и впервые не испугался.

– Почему?

– Потому что ты дышала рядом.

Она коснулась его руки. Его кожа была тёплой, чуть шершавой, с занозами и следами стружки. Руки, которые делают. Но сегодня – просто держат.

– Я тоже не испугалась, – сказала она. – Но не потому что было не страшно. А потому что… даже страх можно пережить, если ты не один.

Он поставил чашку.

– Пойдём? – предложил он.

– Куда?

– Хочу показать тебе одно место.

– Мы ведь ещё даже не договорились, кто мы теперь.

– Тогда пусть это решится по дороге.

***

Они шли пешком. Авлабари провожал их сдержанным светом фонарей, запахом выпечки и мокрой земли. Улицы здесь были не маршрутом, а хроникой – в каждой стене кто-то оставил голос, в каждом балконе – взгляд.

– Я давно здесь не гуляла, – призналась Вера. – Раньше всё больше метро, такси, привычные кафе. А теперь… всё по-другому.

– Может, ты впервые идёшь не по привычке, а по себе.

– По себе?

– Ну… туда, где тепло, а не правильно.

Она засмеялась. Нежно. Без надрыва.

– Звучишь, как человек, у которого была терапия.

– У меня была кома. Почти та же глубина.

Они свернули в боковой переулок. Мимо церкви, где кто-то ставил свечу. Мимо уличной художницы, которая, сидя прямо на асфальте, рисовала акварелью пейзажи с выдуманными горами. Николоз остановился, купил одну картину. Без слов.

– Это зачем?

– Она нарисовала то, чего нет. А значит – поверила, что оно может быть.

– И ты?

– Я тоже верю. Хотя бы иногда.

Он протянул ей рисунок. Она взяла. На нём была пара – их силуэты, на фоне холмов, которых в Грузии никогда не было. Но они стояли рядом. И это было правдой.

***

Место, куда он её привёл, оказалось неожиданным: старая терраса, заброшенный ресторан, на крыше многоквартирного дома. Здесь давно никто не ужинал. Пыль, осколки стекла, но оттуда открывался лучший вид на город: мост, храмы, улицы. Вся Тбилиси – как на ладони. Но не туристический. Настоящий.

– Я приходил сюда, когда не мог дышать, – сказал он. – Не знаю, почему. Просто… здесь легче.

– А теперь?

– А теперь мне хочется, чтобы ты знала, где мой воздух.

Она подошла к перилам. Ветер трепал волосы. Он встал рядом.

– Можно тебя кое о чём спросить? – произнёс он.

– Конечно.

– Если я вдруг снова исчезну. Не умышленно. Просто… мозг выключится, и я не узнаю тебя. Что ты сделаешь?

Она не отвела взгляда от горизонта.

– Я снова найду тебя. Даже если ты станешь другим. Потому что теперь я знаю, как искать.

Он сжал её ладонь. Долго не отпускал.

***

Но этот вечер был не только их. Где-то недалеко, в том же квартале, в квартиру №9 на первом этаже вернулась женщина – тонкая, с короткими светлыми волосами и папкой документов в руках. Её звали Екатерина Гринберг, и она была не просто новым персонажем – она была той, кто знала Николоза ещё до того, как он исчез. Но он не знал её.

Катя открыла ноутбук, набрала в поисковике его имя – то, которое она знала: Александр Орбеладзе.

Но результатов было всё меньше. Лишь одна старая заметка: «Пропал архитектор. Машина найдена на обрыве. Предположительно – погиб».

Она прикрыла глаза. И сказала в пустоту:

– Ты жив. Я чувствую. Но если ты забыл всё – значит, я должна напомнить. Даже если ты теперь – чужой.

Авлабари, вечер. Квартира №9. Екатерина.

Катя положила ноутбук на стол и прошлась по квартире. Всё казалось меньше, чем она помнила. Потолки ниже, стены туже, запах другой. Лишь окно всё ещё выходило на тот же двор, где когда-то вешали мокрое бельё на старую верёвку, а вечером дети гоняли мяч, пока матери кричали из окон, чтоб шли есть.

Она открыла папку. Там были старые фотографии: конференция в Вене, их с Сашей проект – те самые модели с окнами, которые он так любил. На обороте одной – его надпись: "Каждый дом – это попытка построить свою душу снаружи."

Катя сжала снимок. Он был её. Не влюблённым, не романтическим, но – ей доверял. После аварии, когда всё исчезло, она искала его почти полгода. Потом – отпустила. Формально. Но внутри что-то не отпускало.

Её научили: если хочешь найти – ищи. Но если находишь – будь готова, что не узнаешь.

И сейчас… он здесь. Она уверена. Но его зовут Николоз, и у него другая женщина рядом.

Вера. Катя уже знала имя.

Катя включила телефон, открыла голосовые записи.

– Саш, это Катя. Ты не обязан помнить. Но я обещала, что скажу, если однажды снова услышу о тебе. Ты жив. Ты здесь. И я рядом. Просто… когда будешь готов.

Она нажала "Сохранить". Но не отправила. Пока.

***

В мастерской.

Вера проснулась на кресле. В комнате пахло лавандой и лаком – странное, но тёплое сочетание. На столе лежал плед. Николоза не было. Она вышла на улицу. Дождя не было, но воздух всё ещё хранил его влажность. Внизу, у двери, стояла женщина – та самая. Незнакомая, но с лицом, в котором было что-то… знакомое. Не визуально. В энергетике. В опасности.

– Доброе утро, – сказала она, спокойно. Без фальши.

– Утро, – коротко ответила Вера. Слова шли не из рта, а из позвоночника.

– Я… ищу одного человека. Возможно, он сейчас здесь. Его зовут Александр Орбеладзе.

Но, кажется, теперь его зовут Николоз.

Тишина резко загустела. Как будто воздух стал водой.

– Он спит, – сказала Вера. Чётко. Сухо.

– Я не собираюсь его будить. Я… просто должна была увидеть. Что он действительно жив. Что он здесь. Что он – не выдумка.

– Вы кто?

– Екатерина. Мы работали вместе. Я была тем, кому он доверял, когда не доверял никому. Он исчез. Я искала. Год. Потом – не смогла больше. Но теперь… я увидела статью. Лицо. Почерк рук. И поняла: он не умер. Просто стал другим.

– Он не помнит. Ни вас. Ни работу. Ни имя.

– Я знаю. Я не за памятью. Я – за честностью. Если он хочет остаться новым – пусть.

Но он должен знать, откуда пришёл. Только тогда он по-настоящему сможет выбрать, кем быть.

Вера кивнула. Медленно. Но в глазах – сталь.

– И вы думаете, что имеете на это право?

– Нет. Но я имею знание. А знание – ответственность.

– Или власть?

Екатерина впервые на секунду отвела взгляд. Но только на секунду.

– Я не враг. И не соперник. Я – часть его прошлого. А прошлое не спрашивает, удобно ли оно.

– И всё же вы пришли. Сейчас. Когда он впервые начал… быть.

– Да. Потому что правда не выбирает удобного времени. Иначе – это не правда, а утешение.

Обе замолчали.

– Он проснётся, – сказала Вера, – И я скажу ему, что вы были.

И что не требовали. Но оставили тень.

– Я не против его новой жизни, – тихо, – Я просто не хочу, чтобы старая стала ложью.

Она протянула маленький конверт. Вера не взяла. Тогда Екатерина положила его на перилло.

– Внутри – фотография. И записка. Без давления. Только дверь, если он захочет открыть.

Потом она пошла. Не обернулась. Вера осталась стоять. С одной мыслью: какая же это странная форма любви – напомнить о человеке, даже если он теперь чужой.

***

Он вернулся ближе к полудню. Промок. В руках – бумажный пакет с хлебом. Лицо – сосредоточенное. Вера уже ждала.

Он вошёл в мастерскую. Ощущение – как будто воздух сгустился ещё до его прихода.

Она стояла у окна. Спина прямая. Пальцы – сцеплены. Он почувствовал это до слов.

– Что случилось?

Она не повернулась сразу.

– К тебе приходила женщина.

Пауза. Он поставил пакет. Тихо.

– Екатерина?

Теперь она обернулась. Медленно.

– Ты знал, что она придёт?

– Нет. Но знал, что кто-то однажды появится. Из прошлого.

Он подошёл ближе.

– Что она сказала?

– Что ты – Орбеладзе. Архитектор. Пропал. Что она тебя искала. Что не претендует. Только хочет, чтобы ты знал, откуда ты.

Он закрыл глаза. Медленно вдохнул. Сел на край стола.

– Я боялся этого момента.

– Почему?

– Потому что память – как огонь. Согревает. Но может и сжечь.

– Ты хочешь узнать?

Он посмотрел на неё. Глубоко. Прямо.

– Не знаю. Если узнаю – исчезну ли я, которым стал?

– А если наоборот – ты вернёшься?

Он молчал.

– Она оставила конверт. Фотография. Записка.

Он кивнул.

– Покажи.

Она достала его с полки. Протянула.

Он не взял сразу.

– Ты боишься? – тихо.

– Не того, что узнаю. А того, что… это станет выбором. А я не готов выбирать между прошлым и тобой.

– Тогда не выбирай. Просто открой. Посмотри, кто ты был. А потом – решим, кто ты есть.

Он взял конверт. Открыл. Достал фото.

Трое на фоне макета. Он. Екатерина. Ещё кто-то – неразборчиво. Он в очках. Улыбается. Легко. Как будто тогда не знал, что исчезнет.

Он поднёс фото ближе. Лицо – знакомое. Руки – его. Но внутри – тишина.

– Я не помню.

– Это нормально.

Он опустил фото. Посмотрел на неё.

– Но когда я смотрю на тебя – я не вспоминаю. Я – чувствую.

Она кивнула. Глаза блестели. Но не от слёз. От ясности.

– Тогда это и есть то, что важно.

Он вздохнул. Глубоко.

– Я не хочу жить без прошлого. Но не хочу жить без тебя – ещё сильнее.

Она подошла. Встала рядом.

– Мы найдём способ. Без спешки. Без фальши.

Он взял её руку. Не крепко. Просто – чтобы быть.

И этого было достаточно.

***

Следующее утро выдалось не дождливым, но предчувствие влаги витало в воздухе, как нерешённый разговор. Николоз проснулся раньше, чем обычно. Внутри него было странное ощущение: будто он открыл старую книгу, которую когда-то сам написал, но не помнил – ни начало, ни конец. Только интонацию.

Он сел за верстак. Руки автоматически потянулись к дереву, но не выбрали доску. Он просто сидел, слушал тишину. И в ней было что-то чужое.

Через час он всё же начал работать – модель старой церкви, с трещиной на крыше. Но глаза не видели. Всё внутри было на «вчера»: на её словах, на имени – Орбеладзе, на лице Екатерины, в котором было что-то… безопасное и опасное одновременно.

Когда пришла Вера, он уже не притворялся.

– Я хочу её увидеть, – сказал он сразу.

– Я знала, что ты скажешь это, – ответила она спокойно.

– Но я боюсь. Не её. Себя рядом с ней.

– Потому что ты можешь оказаться другим?

Он кивнул.

– А если наоборот? Если ты окажешься таким же – но не с ней?

Он поднял взгляд. И впервые – не как человек, который что-то ищет. А как человек, который понял: выбор – это не то, что возвращается. Это то, что делается здесь.

– Тогда, возможно, мне придётся быть честным с двумя женщинами. Но сначала – с собой.

***

Катя ждала в кафе на площади Орбелиани. Заказала чай с бергамотом. Руки дрожали – она не курила, но сейчас бы закурила, если бы это могло снять внутреннюю дрожь.

Когда он вошёл, она узнала его сразу. Он – нет.

Они сидели долго. Он молчал. Она говорила.

О проекте в Ереване. О поездках. О его смехе. О его тишине. О том, как он говорил:

"Архитектор не должен быть гениальным. Он должен быть честным. Иначе дом рухнет на тех, кто в нём поверит."

Он слушал. И с каждой фразой – будто вспоминал своё тело. Свою походку. Свою печаль. Но не чувства.

– А Вера? – спросил он. – Ты знала её?

Катя замялась.

– Мы не были близки. Но я знала, что она важна. Что ты её любил. Даже когда не признавался. Даже когда исчез.

– Я исчез?

Она кивнула.

– Без записки. Без объяснений. Мы думали – авария. Потом – бегство. Я искала. Вера… сдалась. Но я – не могла.

– Почему?

Катя долго смотрела на него. Потом сказала:

– Потому что я не любила тебя как женщина. Я любила тебя как возможность. Как идею, что человек может быть лучше, чем думает о себе.

– А теперь?

– А теперь я вижу: ты – стал.

Они сидели долго.

Потом он сказал:

– Я должен уйти.

– Я знаю.

– Я не вернусь. Не к тебе. Но – к себе.

Катя кивнула. Без слёз. Без сцены. Только с фразой:

– Тогда, пожалуйста… не забудь меня. Не имя. А то, что я – была рядом, когда ты исчез. Я хотела найти тебя. Но теперь не уверена, что имею право.»

Он ушёл. За окном моросил дождь.

***

Он вернулся поздно. Вера сидела у окна. Глаза – тревожные, но не напуганные. Он сел рядом.

– Я вспомнил голос. Свой. Старый.

– И?

– Я не хочу его обратно.

Она кивнула. Он взял её руку.

– Я сделал выбор. И это не между женщинами. Это – между жизнью и прошлым. Я не отрекаюсь. Но не возвращаюсь.

– Тогда останься.

– Навсегда?

– До следующей памяти. До следующего дождя. До тех пор, пока ты снова не забудешь. И тогда – я снова буду.

Он наклонился. Поцеловал её ладонь.

В этот миг – всё стало правдой. Всё стало настоящим.

***

За стеной мастерской, в той же ночью, Екатерина вышла из квартиры. В руке – билет. На поезд. Уходит. Но не из-за поражения. Из-за свободы.

Она оставила письмо. В нём – только одна строчка:

«Некоторые люди строят дома, чтобы остаться. А некоторые – чтобы уйти, не оставив обломков.»

***

Тбилиси. Раннее утро. Дождь снова вернулся. Не ливнем, не бурей – а тем упорным, почти невидимым присутствием, с которого всё началось. Он струился по стеклу мастерской, капал с балок, впитывался в землю. Город не промокал – он вспоминал.

Вера сидела на полу у верстака. Николоз – рядом. Между ними – чашки, фотоальбом и обломок старого проекта: модель с отломанной крышей. Он держал её в руках.

– Это мы, да? – спросил он.

– Это были мы, – ответила она. – До того, как всё сломалось.

Он взял деталь. Осторожно. Как хирургию воспоминания. Подогнал угол. Почти совпало. Почти – потому что так и должно быть.

– Я не хочу возвращаться туда, – сказал он. – В прошлое. Но я готов взять из него то, что спасает.

– А что именно?

Он не сразу ответил.

– То, как ты ждала. Не меня – а того, кто смог бы быть рядом и остаться.

Она улыбнулась. Не через губы – глазами.

– Тогда, может, пора построить что-то настоящее?

Он кивнул.

И так родилась идея: дом. Не модель. Не фигура. Настоящий. Маленький. С террасой. С окнами. Со светом.

Не чтобы жить в нём. А чтобы сказать: «мы всё ещё умеем начинать заново».

***

Спустя месяц. За городом.

Они вдвоём – среди пустыря, с купленным участком, досками, планом на бумаге. Вера в джинсах и кожаных перчатках, Николоз с молотком и зарубками на ладонях.

– Почему именно здесь? – спросила она.

– Потому что здесь ничего нет. А значит – всё возможно.

– И что мы построим?

– Не стены. Покой.

Она кивнула. Забила первый гвоздь.

***

В тот же день. На крыше старой мастерской.

Они принесли стол. Положили хлеб. Нарезали сыр. Поставили вино. Смотрели вниз: город всё ещё жил в шуме, но здесь – была тишина. Их тишина. Общая. Выстраданная.

– Иногда я всё равно боюсь, – признался он. – Что память вернётся. Что я снова стану тем, кем был. Циничным. Заносчивым.

– А если ты станешь? – спокойно спросила она.

Он молчал. Смотрел на дождь.

– Тогда ты уйдёшь?

Она подошла ближе. Положила ладонь на его грудь.

– Тогда я напомню тебе – вот так.

Он закрыл глаза. Вдохнул.

– Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сегодня я тебя люблю. И этого достаточно.

Она улыбнулась.

– Пока дождь не кончится?

– Даже если не кончится никогда.

***

Тем временем. Екатерина – в поезде.

Смотрит в окно. Пальцы касаются стекла. В руках – фотография: он, Вера, и дом в макете. Она улыбается. Не от боли. От прощания.

Некоторые истории не о том, чтобы победить. А о том, чтобы не мешать другим обрести своё.

***

Тбилиси. Вечер. Дом за городом.

Они стоят у фундамента. Капли дождя ложатся на доски. Стены ещё не подняты. Но очертания – есть.

Он держит план. Она – молоток.

– А знаешь, – говорит она, – в старом проекте не было окна на запад.

– Исправим?

– Уже.

Он чертит линию. Она – ставит отметку.

И вот они – снова вдвоём.

Не как прошлое.

Как выбор.

Как те, кто снова нашёл себя – и друг друга.

Глава 4. Слово, которое не сказалось.

Парк на Мтацминде дышал особенно. Неспешно, как человек, который сидит на скамейке и больше никуда не торопится. Воздух был густой, как настоявшийся чай. Пахло сосной, тёплой пылью, старыми листьями и чем-то ещё – неуловимым, как забытый голос. Деревья наклонялись не от ветра, а от внимания. Каждая ветка будто слушала.

Вера шла медленно. Пальто не застёгнуто, шарф развязан. В руке – кружка с кофе из бумажного стакана. Вторая – в кармане. Лицо её было спокойным, но внутри неё что-то кричало.

Николоз шёл рядом. Руки в карманах, взгляд вниз. Он не знал, как начать. Не потому что не было слов – а потому что каждое слово, которое он собирался сказать, казалось неправильным.

– Ты здесь бывал? – спросила она наконец.

– Один раз. Сразу после… – он замолчал. – После того, как оказался в этом городе.

– И что почувствовал?

– Что мир слишком тихий.

Она кивнула. Не глядя. Он не был уверен, согласна ли она. Или просто не хотела спорить.

Они подошли к скамейке. Сели. Между ними – полметра. Не расстояние. Граница.

– Вчера, – начал он, – я пытался вспомнить, о чём мы не говорили тогда. До всего. Что я не успел спросить. Что ты не успела сказать.

– Думаешь, это имеет значение?

– Думаю… именно это и определяет, кем мы были.

Она отпила кофе.

– А теперь?

– А теперь… я хочу знать, кем мы можем быть. Если договорим.

Она смотрела вперёд. На город внизу. Свет от фонарей казался живым – как улей, как дыхание чего-то большего.

– Тогда спроси, – сказала она.

Он обернулся.

– Почему ты никогда не просила меня остаться?

Она не удивилась. Только глубже вдохнула.

– Потому что знала, что если мужчина уходит, когда его не держат, – он уйдёт, даже если его держать.

– Я думал, ты сильная. Что тебе не нужно, чтобы тебя умоляли остаться.

– А ты не подумал, что сильные – просто те, кто слишком много раз не был услышан?

Он молчал. Это был не упрёк. Это была правда.

– А ты? – спросила она. – Почему не сказал, что боишься?

– Потому что думал, что страх делает меня слабым. А слабость – непривлекательной.

– А теперь?

Он улыбнулся. Беззвучно.

– Теперь я знаю: слабость – это когда молчишь, хотя сердце просит крикнуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.