# Возрождение Электрополиса. Том 1 Заражённый лес

Mythic Coder

Электрополис – сияющий город будущего, где технологии подменили природу, а искусственный интеллект управляет каждым шагом. Люди забыли, что когда-то мир дышал иначе. Но в глубине архивов пробуждается древняя Скрижаль – с пророчеством о троих: юноше и двух близнецах, которым суждено вернуть утраченное. Пока никто не знает их имён. Никто, кроме тишины.

В одной из клиник Биосферы рождается мальчик по имени Алекс. Он – первый. Он ещё не знает, кем станет. Но с его первым вдохом Электрополис начинает меняться. Тайно. Медленно. Необратимо.

«Мир Электрополис» – атмосферное мистическое фэнтези о будущем, в котором мифы прошлого всё ещё живы. О городе, разделённом на секторы, о детях, которые не выбрали быть героями, и о дыхании, которое ждёт своего возвращения.

## Глава 1 – Мир Электрополис Арка 1

Часть 1 – Канопа

(Эпическое введение в мир до падения.)

Канопа дышала.

Не так, как дышат живые существа – не грудью, не лёгкими, не по привычке. Она вбирала в себя рассвет и выдыхала тьму, пропускала сквозь себя токи ветров и глубин, соединяя на своём теле семь великих континентов, каждый из которых хранил собственную природу, собственную суть. Они не сражались, не спорили между собой. Они дополняли друг друга, как пальцы на ладони, как ноты в аккорде, как стихии в дыхании.

И было это дыхание устойчивым. Ровным. Целостным.

На Востоке, среди зелёных проломов и мшистых равнин, лежал континент Дерева – Рутаон. Здесь земля говорила через кроны и корни, через трещины в камнях, через полёт пыльцы. Здесь дети рождались с тягой к росту, к соединению, к тому, чтобы укореняться и тянуться вверх одновременно. Они слушали шелест трав, как другие – музыку.

На Юге, прозрачном и шумном, плескалась Вода – Келисса. Там реки соединяли города, а дождь приходил по расписанию, неся мудрые капли с других краёв. Люди Келиссы были гибкими, текучими, с памятью, которая сохраняла века. Они умели рассказывать истории, не прибегая к словам – достаточно было взгляда, жеста, дыхания.

Дальше, под слоями металла и стука, сверкал северо-западный материк – Ферраз, Металл. Здесь жили кузнецы систем. Их мир был холоден, но ясен. Всё, что могло быть построено, там уже было построено. Не потому что им некуда идти, а потому что они знали: фундамент важнее вершины.

Высоко в небесах, окутанный светящимися потоками, плавал Аэроярус – континент Воздуха, Сайр. Его города не стояли на земле. Они висели, поднимались, скользили. Там люди говорили коротко, но точно. Молчание было их дыханием, ветер – их словарём.

На западе, где всё пылало не жаром, а стремлением, раскинулся материк Огня – Ялуран. В этом краю строили не из необходимости, а из дерзости. Здесь мысли вспыхивали внезапно, чувства обнажались быстро, и всё, что происходило, происходило с огненной страстью.

Чуть дальше, в глубокой ночи, лежала Тьма – континент Миор. Его не называли так из страха. Там не было зла. Там была глубина. Люди Миора видели то, что скрыто. Их глаза сияли в темноте, и они знали: иногда свет ослепляет, а тьма – проясняет.

И, наконец, был континент Света – Иллар, самый высокий, самый близкий к звёздам. Иллар был не ослепительно ярким, а тихим, мягким. Он светился изнутри. Здесь строили обсерватории, писали трактаты, и, как ни странно, больше всего молились. Ведь они знали, что даже знание не делает тебя выше.

Одна Канопа. Семь континентов. Семь стихий. Семь форм существования. Каждый материк знал о других. Каждый мог обмениваться не только товарами, но и снами, мыслями, интуицией. Связи были не проводами, не кодами, не формулами. Они были живыми. И если бы кто-то тогда задал вопрос, «где заканчивается один материк и начинается другой?», ему бы не ответили словами – ему бы показали танец, в котором одна рука превращалась в лист, лист – в каплю, капля – в луч, и всё снова становилось рукой.

Было – равновесие .В этом мире не было границ.и Были переходы. Не было господ.Были носители. Не было страха. Некоторые называли Канопу телом планеты. Другие – разумом стихий. А кто-то, самые старые, говорили просто:

– Это наше дыхание. Наше вместе.

И оно продолжалось. Сотни, тысячи лет.

Но дыхание сбилось. До тех пор, пока что-то не дрогнуло. Не громко. Почти незаметно.

Часть 2 – Рассоединение

Не было ни взрыва, ни небесного крика, ни огненной воронки, что сотрясла бы землю и разорвала небо. Всё произошло иначе – медленно, будто кто-то надел на весь мир перчатки молчания, приглушая каждый звук, каждое движение, каждое дыхание до состояния тревожной неразборчивости.Это не началось с катастрофы. Не всех и не сразу – лишь в тех, что шли из Рутаона в Келиссу. Послания, что раньше текли сквозь камень и воду с ясностью мысли, вдруг начали приходить искаженными, неполными, как будто кто-то намеренно урезал смысл. Водные мыслители – старейшины, обученные читать даже шёпот волны, – несколько раз пересматривали формулы, запускали усилители, пробовали обойти сбои по альтернативным ветвям, но с каждым новым витком связи нити становились тоньше, слабее, тусклее.Сперва исчезли отклики в потоках. «Ответа нет», – произнёс однажды один из них, и его голос дрожал не от страха, а от знания.

И с этого момента, как ни странно, всё ускорилось.

Ферраз, континент Металла, среагировал по-своему: сухо, методично, почти безэмоционально. Там не было места панике – только алгоритмам, только расчётам. Инженеры и системные хронисты создали первые схемы распада, обрисовали модели рассогласования стихийных каналов, зафиксировали формирующийся «дрейф ядра» – феномен, при котором поток между континентами не просто терялся, а отклонялся от своего исконного маршрута. Они не спорили, не кричали – просто признали, что система теряет интегральность.

Но самая первая настоящая тень легла тогда, когда Аэроярус, лёгкий и невидимый Воздух, внезапно исчез с горизонта. Не в смысле сбоя сигнала или голографического сбоя – он буквально ушёл с неба. Города, что парили на воздушных арках, что связывались с остальными мирами не столько через сеть, сколько через вдох, скольжение, ощущение – пропали. Ни голосов, ни световых импульсов, ни следов. Просто – нет.

Это стало первым признанным шоком. Даже Ялуран – пылающий, беспокойный материк Огня – отступил на шаг. И всё же именно Ялуран первым взорвался гневом. Их магистры требовали немедленных действий: форсированных вбросов энергии, восстановления старых порталов, запуска древних экспериментальных двигателей, способных прорвать границы между материками. Но всё это было уже поздно.

Иллар – мудрый континент Света – молчал. Его обсерватории искали знаки в небесах, древние символы, следы старых эпох. Хроники там были переписаны с удвоенной тщательностью, словно кто-то надеялся, что правильная последовательность слов сможет удержать распадающийся мир.

А в Миоре, в глубинах Тьмы, начали строить хранилища. Не из камня – из памяти. Они вписывали в голографические слои забытое: старые имена, образы, координаты. Они хранили не то, что было важно тогда – а то, что могло понадобиться потом. На тот случай, если память мира придётся воссоздавать с нуля.

«Канопа мертва».И всё же до самого конца никто не произнёс страшного: Даже когда стихийные артерии окончательно замолкли, когда континенты погрузились в собственные нужды, когда слова «Единая система» стали звучать как молитва, которую больше никто не верит, даже тогда оставалась надежда – как дрожащий пульс в теле, которое уже не двигается.

Так началось то, что теперь в хрониках зовётся Рассоединением.Спустя сто лет после первых признаков диссинхронизации, мир признал: Канопа больше не цельна. Каждый континент теперь жил отдельно, в собственной реальности, в изолированной версии мира. То, что было дыханием, стало эхом.

Но где-то – под руинами переходов, под заржавевшими магистралями импульсных арок, под корнями бывших межконтинентальных баз – шептали другие. Их было немного, и их называли мечтателями, сектантами, безумцами. Но они записывали. Они оставляли знаки. Они верили, что если дыхание было когда-то – оно сможет быть вновь. Не скоро. Возможно, не при их жизни. Но однажды.

И потому они выжгли послание.

Скрыв его там, где не отыщет ни технология, ни дрон, ни рука политика.

На случай, если однажды кто-то снова услышит вдох.

Часть 3 – Скрижаль

Он шёл один, неся в себе не столько знание, сколько остаток веры – слабый, но живой, как уголёк в ладонях перед бурей. Ни присяга, ни долг, ни голос Совета не вели его сюда – только ощущение, что именно это место осталось последним, где дыхание мира не иссякло полностью. Массивная арка древней мастерской, почти вросшая в землю и камень, узнала его шаг – и не потому, что он был избранным, а потому, что был последним, кто помнил.

Под сводами, где когда-то звучали голоса семи мастеров стихий, царила не мёртвая тишина, а живая, как будто всё, что здесь было создано, всё ещё ждало продолжения. Сквозь серый пепел веков и тонкую плёнку влажного холода он приблизился к плите. Её поверхность не сияла, не звала, не пульсировала – и оттого казалась ещё более настоящей, как кожа дерева, скрывающая сок.

Материал плиты был необычен – не металл, не камень, не органика, а что-то между, с глубокими прожилками, похожими на корни, расползающиеся по земле или венозную сеть, питающую сердце. Его руки коснулись центра, и медленно, без вспышек, без звуков, как будто сам воздух сдерживал дыхание, скрижаль начала раскрываться – не под его волей, а в силу древнего, давно принятого, но только теперь исполненного обещания.

Каждый из секторов оживал кратко, безмолвно, словно проверяя, можно ли ещё говорить. В гравировках не было цифровых обозначений – только линии и образы, наполненные глубокой символикой. Они не просто обозначали стихии, они дышали ими.Из центра выплыл круг – точный, как обод времени. От него, как от солнечного диска, начали расходиться семь лучей, образуя знакомую, почти забытую форму: Дерево. Вода. Металл. Воздух. Свет. Тьма. Огонь. Но самое главное рождалось в самом сердце круга.

Там, словно изнутри самой плиты, медленно поднимался образ, формировавшийся не из света и не из тени, а из самой памяти – древней, нерассказанной, может быть, даже ещё не произошедшей.

Это был юноша— высокий, хрупкий, с тонкими чертами, и чуть согнутой ногой, как будто каждый шаг отдавался ему болью. Его лицо было спокойным, но в глазах, глядящих сквозь гравировку, не было ни прошлого, ни настоящего – только ощущение, будто он видел сквозь: сквозь пространство, сквозь годы, сквозь смысл. Его накидка спадала с одного плеча, будто пепел и свет вплелись в ткань, пропитанную дорогой, о которой он ещё не знал.

Близнецы. Светло-русые. Практически зеркальные отражения друг друга, с одинаковыми чертами, с одинаковым строем плеч и теми же складками напряжения в уголках глаз. И всё же – каждый из них нёс нечто своё.С обеих сторон от него стояли двое мальчиков. Первый – с чуть опущенным взглядом, как будто нёс в себе тишину, более весомую, чем слова. В его ладони лежал амулет – гладкий, в форме капли, словно только что сорвавшийся с водной поверхности, но не мокрый, а мерцающий изнутри, как будто хранил в себе каплю времени.

Второй – держал руки ближе к груди, словно защищал книгу, которую ещё сам не до конца понимал. Её обложка была обожжена, края – потрёпаны, и хотя букв не было видно, создавалось ощущение, будто страницы внутри знали больше, чем сказано в любой хронике. Он не читал её – он просто держал, как нечто дорогое и опасное одновременно.

Оба мальчика держались за край накидки юноши, не как за защиту, а как за знак, что они – часть одного пути. Их прикосновение не говорило: “спаси”, оно говорило: “мы с тобой”.

И в этот момент под их ногами, прямо в теле скрижали, начали выгораться слова – не каллиграфией, не огнём, не голограммой, а письмом стихий, медленным, но несомненным, как рост дерева или прилив:

И только вместе они откроют Врата Воздуха.Когда земля вновь вспомнит своё дыхание, трое пройдут дорогу, ведущую к Возврату. Один – носитель света. Двое – носители утраченного. Текст завершился, и на мгновение скрижаль словно замерла, будто в последнем вдохе. Затем всё потускнело. Изображения ушли в глубину плиты, оставив после себя гладкую поверхность – без знаков, без рисунков, как будто ничего не было. Но всё было. Всё осталось. И теперь – ждало.

Он отошёл назад, не спеша, и, не открывая глаз, произнёс почти шёпотом:

– Не для нас. Для них. Кто ещё не родился, но уже идут.

ЧАСТЬ 4 – Электрополис: 1000 лет спустя

Прошло тысячелетие. С тех пор, как раскол разделил мир на континенты, а Великая Тишина осела в небесах, Электрополис успел и расцвести, и истончиться. Он больше не был центром мира – он был миром. Миром, где остатки былого единства обернулись в строгость выживания, а стихии – в историю. Из семи великих основ остались четыре сектора, скреплённые сетью выживания, страха и привычки. Остальное – стало опасными зонами. Неконтролируемыми. Проклятыми. Или – просто забытыми.

Сектор Неона

Сияющее сердце Электрополиса. Мир, построенный на свете и алгоритмах, голограммах и стеклянных башнях. В этом секторе солнце не нужно – его заменили сотни тысяч источников искусственного света, экранов, вспышек и бесконечно сменяющихся интерфейсов. Башни здесь высоки не ради власти, а ради хранилищ данных. Каждая из них – процессор, жилой массив, архив, университет и рекламный портал одновременно.

Здесь живут те, кто работает с умом, с кодом, с будущим. Создатели, оптимизаторы, архитекторы ИИ, нейроинженеры. Они давно отказались от телесного опыта, выбрав аватары, импланты, потоковое сознание. Граница между реальным и цифровым в Неоне – давно размылась. Но даже среди голографических симфоний и плавного шума дронов, что висят в небе подобно хищным стрекозам, Неон дышит. Он боится. Боится потерять контроль.

Под глянцем живёт страх, что однажды даже машины отвернутся.

Сектор Биосферы

Если Неон – разум, то Биосфера – сердце. Зеленый купол, утопающий в листве и тумане, стал не просто местом жизни, но – попыткой сохранить то, что в остальном мире умерло. Здесь, в запечатанных климатических зонах, растут последние оригинальные виды деревьев, трав, цветов. Генетические банки, лаборатории и школы выращивают не только растения, но и новое поколение – более устойчивое, чуткое, медленно взрослеющее.

Дети здесь ходят босиком. Их учат слушать корни. Они выращивают собственные деревья, выбирают своё растение-отражение. Это не идиллия – здесь тоже суровая дисциплина. Но она другая. Не технологичная, а биологическая. И каждый знает: если исчезнет Биосфера – исчезнет дыхание.

Горизонтальный Лабиринт

Глубоко под остальными секторами – тьма, металл, масло и пыль. Ветхая, но не мёртвая. Сеть туннелей, труб, складов и мастерских, где кипит грязная, но необходимая работа. Здесь чинят старые системы, переплавляют металлолом, учат детей обращаться с гаечным ключом раньше, чем с текстом. В Лабиринте уважают тех, кто делает, а не говорит. И в этом суровом мире, где свет ламп мерцает, как усталые глаза, живёт своя правда – жёсткая, честная, тяжёлая.

Отсюда поднимаются материалы. Здесь проверяют реальность. Здесь не верят в чудеса, но всё равно молятся – на инструменты, на удачу, на жизнь без утечек.

Потоки Пыльцы

На самой окраине – зона, куда стараются не заходить без нужды. Облака пыли, токсичных испарений и вечная ржавчина покрывают каждый дрон, каждый столб, каждую маску. Люди здесь рождаются с фильтрами на лицах, учатся прятаться от вибраций, подбирают выброшенное. Потоки Пыльцы – это не сектор, это списанный остаток цивилизации.

Но именно здесь живут мастера, чьи руки собирают невозможное. Здесь оживают мертвые вещи. Здесь, в пыльных ангарах, дети лепят импланты из мусора, которые потом продают тем, кто живёт «выше». И хотя каждый вдох здесь стоит слишком дорого, именно Потоки учат: выжить можно вопреки.

Опасная зона: Точка входа в Туман

Место, где кончается Электрополис и начинается нечто иное. Узкий проход среди перекошенных конструкций, откуда выходит не ветер, а приглушённое эхо. Там, внутри, всё иначе. Законы физики работают через раз. Пространство мерцает, звук дрожит, время… не течёт. Говорят, там «живет» Туман. Не как элемент. Как сила. Те, кто зашёл далеко, либо не вернулись, либо больше не были теми, кем были раньше. Иногда – с дарами. Чаще – с пустыми глазами.

Опасная зона: Заросший Лес

За Туманом начинается лес, но не лес в привычном смысле. Это хаос. Металлические деревья, мхи, что поют, цветы, которые шепчут имена. Остатки зданий проросли корнями, а в глубине – старые боевые дроны, активированные без цели. Лес дышит. Лес выбирает, кого впустить и кого оставить.

Те, кто проходит через него, изменяются. Они становятся ближе к земле. Или дальше от людей. Лес – это память, забытая самим Электрополисом. Но, может быть, именно в нём лежит путь назад – к началу, к дыханию.

Электрополис теперь не город. Это остаток попытки быть единым. И среди всего этого – пророчество, о котором никто не знает. Но кто-то уже идёт. Кто-то уже нашёл cкрижаль. И семеро, однажды рассыпавшиеся по кругу, ещё могут соединиться.

Часть 5 – Рождение Алекса

Это случилось в начале сезона глубокого тумана, когда Биосфера укутывалась серебристыми слоями влажного ветра, и город словно переставал различать утро и вечер. В такое время Электрополис становился чуть тише – не от усталости, а будто в ожидании. Дроны летали ниже, лампы светили мягче, сигналы в сети передавались приглушённым тоном, как будто сам город решил говорить шёпотом.

В одном из центральных медицинских куполов, среди стеклянных стен, обвитых вьющимися растениями, и тихого дыхания оборудования, родился мальчик. Всё было по протоколу: температура, давление, биоимпульсы, – но что-то в этой тишине не было обычным. Он не кричал. Он не дернулся. Он просто открыл глаза.

Его мать – женщина с тонкими пальцами, работающая в генетическом архиве – едва не разрыдалась, но не от боли, а от чего-то другого. Отец, исследователь нейросвязей, держал её за руку, и когда он впервые взглянул на новорождённого, его плечи слегка дрогнули. Не от слабости. От неизвестного чувства, которому он не знал названия.

Младенец лежал спокойно. Он не выглядел растерянным. Его лицо не искажала гримаса. Оно было – как будто уже оформлено, будто этот ребёнок не появился, а вернулся. Волосы – густые, каштановые, ровно уложенные по форме головы, будто их касался не ветер, а порядок. Кожа – светлая, теплая, без красноты. Лицо – не суровое, но не детское, как если бы в его чертах уже поселилась будущая взрослая тень.

– Слишком прямой. Когда он впервые посмотрел вверх, не на свет, а именно в пространство – медсестра, стоявшая у прибора, отшатнулась. – У него взгляд. – Какой? – спросил врач, не отрываясь от данных. – Он будто пришёл не в первый раз. Имя дали быстро – без колебаний: Алекс. Просто. Без дополнительной нагрузки, без символов, как будто у имени не было и не должно было быть смысла. Алекс – и всё. Но мать, уже закрывая глаза от усталости, едва заметно прошептала: В это же самое время, далеко от Биосферы, глубоко под землёй, в старом изолированном секторе, Скрижаль дрогнула. Её поверхность, давно скрытая пылью и корнями, вспыхнула на долю секунды. Слишком тускло, чтобы кто-то это увидел. Слишком точно, чтобы было случайностью. В самом центре, там, где некогда проявился образ троих, едва заметно высветился восьмой контур. Не знак стихии. Не имя. Просто отклик.

Тот, кто дежурил внизу – бывший архивариус, давно лишённый допуска, – почувствовал это, как холод в позвоночнике. Он подошёл, проверил панель, но ничего не изменилось. Все системы молчали. Он подумал, что ему показалось.

Он не знал, что один из троих, предсказанных в забытом пророчестве, только что появился на свет.

Но уже смотрел. он не знал, что дыхание уже начало возвращаться. Очень тихо. Через ребёнка, который ещё ничего не знал. И мир продолжал жить.

Электрополис шумел, дышал, просчитывал себя, не зная, что в одной из клиник Биосферы появился тот, кого никто не ждал – и тем более не узнал. Пророчество оставалось скрытым в глубине плиты, забытым и нераскрытым. Символы спали. Башни молчали. Люди продолжали строить, исследовать, бояться и надеяться – как всегда.

А, Алекс спал и мир начал дышать иначе.

## Глава 2 – Восемнадцать лет назад

ЧАСТЬ 1. УТРО ПОД КУПОЛОМ

2350 год. Мне двадцать пять, но порой память уводит меня далеко назад – в тот самый рассвет, когда мне было всего семь. Утро восемнадцать лет назад осталось во мне ярким, как отражение солнца в чистой воде. Именно тогда я впервые почувствовал, что наука – не что-то далёкое и абстрактное, а зов, который зарождается из звуков, запахов и света нового дня.

Я просыпался под тихий плеск воды – маленький фонтанчик у панорамного окна журчал, словно шептал свои секреты миру за стеклом. Это был почти неслышный, но тёплый звук, в котором сливались покой и ожидание. Панорамное окно на двенадцатом этаже нашей квартиры в Биосфере выходило на восток, и каждый новый день встречал меня россыпью золотых лучей, проникающих сквозь «умное» стекло. Оно само регулировало яркость, отражало ультрафиолет и впускало ровно столько тепла, сколько нужно. Эти лучи касались моих густых каштановых волос, которые мама всегда аккуратно зачёсывала вбок. Я лежал, ощущая, как свет медленно ползёт по подушке, грея кожу щёк.

Мои глаза – большие, карие, с лёгким янтарным отливом – впитывали всё, что видели. За окном тянулось небо мегаполиса – иногда серое, иногда дымчато-синее, над которым парили дроны-опылители, кружась над переливчатыми зелёными клумбами и зеркальными речками. Белые дорожки петляли меж деревьев, высаженных в ровных рядах, и ветер чуть колыхал листву на генетически усиленных папоротниках. Я замечал каждую деталь: дрожь капли на стекле, игру света на поверхности воды, колебание воздуха от проходящего транспорта на воздушной тяге. Мир казался огромным и ясным, и каждое утро я жадно вглядывался в него, будто старался расшифровать его устройство.

Гостиная у нас была особенной. Стены покрывали живые лианы, которые раз в день поливал встроенный распылитель – утром они пахли свежестью и чуть-чуть сладко. В центре комнаты стоял круглый стол из биокерамики, гладкий и тёплый на ощупь, с вкраплениями светящегося кварца. За этим столом мама учила меня буквам и цифрам. Мы выводили слоги, считали игрушечные фрукты и решали задачки с каплями воды. В сам стол был встроен мини-фонтан – игрушка, но настоящая. Я обожал устраивать там водные битвы игрушечными корабликами, пуская их по кругу и наблюдая, как роботизированный кран направляет струю в нужную сторону. Это было больше, чем игра – это было открытие законов движения, сопротивления, и… воображения.

Именно здесь я впервые взял в руки блокнот. Он был подарком от отца – с твёрдой обложкой, с датчиком прикосновения и встроенной подсветкой. На первых страницах уже лежали мои чертежи – кое-где кривые, кое-где слишком сложные для моего возраста. Среди них – схема фильтр-часов. Я сам придумал это устройство: оно должно было в реальном времени показывать уровень чистоты воздуха. Конечно, оно было больше фантазией, чем рабочей схемой, но для меня это была первая попытка соединить идею и форму. Я представлял, как часы начинают светиться зелёным, если воздух вокруг чист, и мигают тревожно-красным, если концентрация загрязнений превышает норму.

Моя комната находилась в отдельном углу квартиры, отделённая от общей зоны стенами из интеллектуального стекла, которые могли становиться прозрачными или матовыми. Я часто играл с этой функцией – создавал себе укрытие, затем убирал его, наблюдая, как изменяется свет и тени. На овальном рабочем столике лежали карандаши, фломастеры, разложенные в строгом порядке, и стопка чертежей. Я был педант даже в этом возрасте: каждая линия на бумаге казалась мне шагом к разгадке мира. На стене висела моя первая картина – неоновые волны, переплетённые с акварельными пятнами, изображающие лес внутри купола. Это был образ моего мира – яркий, но закрытый, живой, но защищённый от внешней среды.

Кровать застилало одеяло из «умной» ткани. Оно само подстраивалось под мою температуру, становясь прохладным летом и тёплым зимой. Я чувствовал, как его мягкие волны обнимают меня, и в этом прикосновении была не просто забота – в нём жила любовь родителей, вложенная в каждую технологию. Всё в этой квартире было создано для того, чтобы человек чувствовал себя в безопасности, но при этом не терял связи с природой и её дыханием.

Каждое утро было началом – не просто дня, а пути. Я чувствовал, что всё вокруг меня – от листвы на стене до мягкой подсветки в полу – говорит на языке, который я хочу понять. Я ещё не знал тогда, куда приведёт меня этот интерес. Но именно в такие тихие, насыщенные светом и звуками минуты рождалась моя мечта. А вместе с ней – первый импульс к изобретательству.

ЧАСТЬ 2. РОД И МИРА – ГЕРОИ ЧИСТОГО БУДУЩЕГО

Мои родители – Род и Мира – вставали рано, почти одновременно со мной. Утро для них было не просто частью распорядка, а началом очередного дня служения будущему. Несмотря на молодость – папе было двадцать пять, маме всего двадцать четыре – они уже были частью тех, кто строил новую жизнь под куполами. Я видел, как они одеваются, как собираются, как переглядываются с тихой решимостью. Это был взгляд людей, знающих, зачем они живут.

Перед тем как уйти, мы обнимались. Эти обнимания были короткими, но полными смысла – в них было тепло, в них была стабильность. Я смотрел им вслед сквозь прозрачные стены, пока они шагали по зелёному променаду, и чувствовал, как внутри поднимается гордость. Я знал: они делают этот воздух чище, этот мир – безопаснее. В их движениях, плавных и точных, чувствовалась не просто привычка, а внутренняя сосредоточенность, словно всё вокруг подчинялось их ритму.

Род был моим героем. Высокий, подтянутый, он носил бежевый халат-кимоно – не просто рабочую форму, а символ научного достоинства. На его лице почти всегда была лёгкая тень усталости – след бессонных ночей, проведённых за тонкой настройкой фильтров. Его тёмно-каштановые волосы были аккуратно уложены, и я не мог не заметить, что ни одной седины ещё не появилось – для меня это значило, что он был почти неуязвим. В его глазах – серых, глубоких, внимательных – отражалась мудрость, которую не объяснишь словами. Он работал на пятом этаже комплекса «ЭкоАдапт» – научного центра, где под куполами шла постоянная борьба за чистоту воздуха. Именно туда он отправлялся каждое утро, неся с собой знания и уверенность.

Мама, Мира, была другим типом героини – тёплой, живой, тонко чувствующей. Её глаза были зелёными, как весенний лист в лучах солнца, и в них всегда отражалась энергия, с которой она подходила к делу. На ней был халат бело-лаймового оттенка, с множеством тонких кармашков, в которых хранились пузырьки с реагентами, датчики, крошечные пипетки. Иногда на рукавах оставались капли питательных растворов – она не обращала внимания, потому что жила в потоке. Её лаборатория находилась на шестом этаже, среди куполов, в которых цвели гибридные растения – особые виды орхидей, созданные для выделения максимального количества кислорода и поглощения токсинов.

Утро всей нашей семьи не заканчивалось завтраком – оно продолжалось в пути. Мы шли вместе по зелёному променаду, и каждый шаг был как по маршруту будущего. Это была широкая галерея, окружённая живыми растениями: миниатюрными деревьями, папоротниками, лиственными изгородями. Скрытые в плитке каналы журчали мягко, увлажняя воздух. Поверхность под ногами пружинила от скрытой влаги, а роботы-садовники ухаживали за растениями, обрезая сухие листья и регулируя капельный полив.

Я всегда любовался тем, как работают эти машины: плавно, бесшумно, с почти человеческой заботой. Это был мир, где технологии и природа больше не спорили, а жили в союзе. И мои родители были его частью.

Когда мы подходили к зданию «ЭкоАдапт», я часто останавливался и смотрел вверх. Высокие купола, вогнутые фасады, панели, переливающиеся в свете утреннего солнца – всё это казалось мне центром будущего, чем-то почти священным. Это здание жило своей жизнью: дышало, шевелилось, светилось. У входа родителей встречал поток прохладного фильтрованного воздуха – он обволакивал их лёгкой вуалью свежести. Затем они прикладывали браслеты-идентификаторы к голографической панели, и двери распахивались бесшумно. Внутри их ждали лифты, отделанные вставками из биопластика, мягкие, но прочные. Они поднимались по этажам, каждый из которых был как отдельный мир.

Отец шёл туда, где работали с нанофильтрацией – в зале, который напоминал концертную арену. Только вместо музыкантов – ряды цилиндров, каждый из которых был настроен ловить частицы в миллионные доли грамма. В центре зала – голографический пульт, сияющий мягким светом, окружённый тонкими экранами, постоянно выводящими данные. Он управлял системой голосом – чётким, спокойным, уверенным. Иногда, возвращаясь домой, он рассказывал, как сегодня перенастроили поток, добились лучшей фильтрации, отловили больше пыли, чем вчера. В этих словах была гордость – не ради похвалы, а как констатация того, что труд не напрасен.

Мама, в своей лаборатории, жила среди орхидей. Эти растения были не просто красивыми – они были частью большой системы жизнеобеспечения. Я знал, как она смотрела на них, как отслеживала изменение цвета лепестков, реагирующих на уровень фотосинтеза. Когда активность повышалась, её глаза вспыхивали, она улыбалась, а я – даже на расстоянии – ощущал, как сильно она любит свою работу.

Каждое утро, провожая их, я не просто видел, куда они идут – я понимал, зачем. И именно в этом «зачем» рождалось моё собственное стремление – разобраться, понять, построить что-то своё. Я ещё не знал тогда, что мои мечты превратятся в настоящие открытия. Но я уже чувствовал, что среди фильтров, орхидей и потоков очищенного воздуха начинается мой путь.

ЧАСТЬ 3. ВЕЧЕР. ОСОЗНАНИЕ ПУТИ

Иногда после школы мне разрешали заглянуть в «ЭкоАдапт». Это были самые волнующие минуты – я словно попадал в сердце мира, в центр живого механизма, который дышал ради всех под куполом. Однажды я пробрался в секцию фильтрации, туда, где работал отец. Это помещение и правда напоминало мне концертный зал: тишина, только гудение потока воздуха, лёгкое свечение голографических панелей и цилиндры – будто органные трубы – стояли ровными рядами. Я застал отца перед массивным модулем, он отдавал команды голосовому ассистенту, и на стенах вспыхивали графики. Он не заметил меня сразу – настолько был сосредоточен, как дирижёр в самый напряжённый момент симфонии.

– Пап, а это безопасно? – спросил я, подходя ближе, вглядываясь в глубину одного из фильтров.

Он повернулся ко мне, и на его лице появилась мягкая, тёплая улыбка. Он слегка кивнул:

– Конечно, сынок. Эти фильтры и нужны для того, чтобы ты дышал чистым воздухом. Мы все здесь за этим и работаем.

Эти слова врезались в память. Не как инструкция или объяснение – как простая истина. Мне захотелось сделать свой вклад. Пусть не сразу, не в таких масштабах, но по-настоящему.

Я пошёл дальше, туда, где работала мама. В её зале царил зелёный полумрак – не тёмный, а мягкий, обволакивающий, как вода в тёплом озере. Фотосинтетические лампы мерцали светом, похожим на северное сияние. Я замер, глядя, как капли питательной смеси скатываются по прозрачным стенкам колб, где цвели орхидеи – не белые и розовые, как в прошлом, а лилово-зелёные, переливчатые, словно светящиеся изнутри.

Мама стояла в перчатках у одного из куполов и касалась лепестков. Прикладывала датчики, сверялась с голографическими таблицами, появляющимися за её спиной. В них было всё: pH, температура, уровень CO₂. Когда вошёл папа, она повернулась к нему и в голосе её зазвучало ликование:

– Род, посмотри. Лепестки зацвели лиловым при усиленной подаче азота. Это наш лучший результат за весь год.

Он улыбнулся, подойдя ближе:

– Прекрасно. Значит, завтра увеличим объём реактора на десять процентов и добавим в субстрат новый минеральный комплекс.

Они были как партнёры в танце – каждое движение, каждое слово дополняло друг друга. Я смотрел на них и чувствовал: я родился в правильной семье, в правильное время.

На седьмом этаже находилась столовая для сотрудников. Туда мы зашли в конце смены. Пространство было залито мягким светом, а в центре стоял круглый стол – голографический, с возможностью выводить трёхмерные модели, прямые трансляции из лабораторий, показатели фильтрации. Мы сели рядом, и мама включила визуализацию своих орхидей: они пульсировали цветом прямо перед нами, как живые существа.

– Сегодня мы отловили на двадцать процентов больше пыли, чем вчера, – сказал отец, задумчиво поглаживая подбородок.

– А мои орхидеи сияют лиловым, – с улыбкой добавила мама.

– Значит, воздух завтра будет ещё чище? – спросил я, сжимая в руках стакан с фруктовым эликсиром.

– Именно так, сынок, – ответил отец. – Чем активнее растения работают сегодня, тем свежее будет утро.

Мы шли домой всё тем же зелёным променадом. Воздух стал прохладнее – влажный, с еле уловимым запахом мха и цветов. Под ногами по-прежнему пружинила мягкая плитка, и роботы-увлажнители продолжали своё безмолвное дежурство. В этот вечер мне особенно хотелось говорить. Мы обсуждали мои чертежи. Я достал блокнот и, сверяясь со схемой, рассказывал:

– Если вот сюда встроить микросенсор, он сможет отслеживать концентрацию микрочастиц в реальном времени.

– Отличная идея, – кивнул отец. – Завтра проведём первые испытания.

– А я подберу яркую подсветку, – добавила мама. – Так ты сразу увидишь, когда воздух станет чище.

Дома они разложили принесённые образцы субстрата, а я, обогнав их, кинулся к своему столу. Мне не терпелось доработать схему, переделать интерфейс, придумать название. Я хотел, чтобы фильтр-часы стали чем-то настоящим, осязаемым. Не просто детской игрой – шагом к большой мечте.

Ночью, уже под одеялом, которое подстроилось под моё тепло, я лежал и смотрел вверх. Через стеклянный купол над нашим домом виднелись звёзды. Они казались особенно яркими – не такими, как в старых рассказах, но всё равно настоящими. Я представлял, как однажды смотрю на них не просто как ребёнок, а как изобретатель. Через экран фильтр-часов. Через линзу будущего, которое построю сам.

И сейчас, спустя годы, я всё яснее понимаю: всё началось именно тогда. С тихого плеска фонтана, с лилового сияния лепестков, с улыбки родителей, с первого чертежа в блокноте. С простого вопроса: «А это безопасно?» и ещё более простого ответа: «Да, сынок. Ради этого мы и трудимся».

Наука не начинается с формул. Она начинается с шёпота воды. С любопытства. С доверия. С желания сделать мир чище – хотя бы на один вдох.

## Глава 3 – Мое изобретение

Я до сих пор помню то утро. Всё было как обычно: мягкое солнце, лёгкий плеск фонтанчика за стеклом, спокойствие Биосферы. Я сидел за своим овальным столиком в углу комнаты, окружённый фломастерами, листами с каракулями и чертежами. Среди этого хаоса взгляд случайно упал на мой блокнот – тот самый, обклеенный наклейками с планетами и звёздами. Я называл его «маленьким космосом». Открыв первую страницу, я увидел старые рисунки. Там были наброски странного устройства – фильтр-часов. Круглый циферблат, цветные стрелки, значки деревьев и людей. Тогда, глядя на них, я вдруг понял: это может быть не просто рисунком. Это может стать настоящим прибором.

Я представил, как этот прибор будет показывать, насколько воздух вокруг чист. Стрелка на зелёном – значит, можно гулять и дышать полной грудью. Красная зона – лучше остаться дома. Мне казалось, что такие часы могли бы помочь каждому: и детям, и взрослым, и тем, кто хочет знать, как дышит город. Идея родилась не просто так. Она пришла, когда я наблюдал за мамой. Она стояла в своей лаборатории Биосферы, аккуратно поливая орхидеи. Капли воды стекали по их листьям, сверкая на свету. Мама рассказывала мне, что эти растения умеют очищать воздух, поглощая углекислый газ и выделяя кислород. Она говорила о фотосинтезе так, будто это было волшебство. Я слушал её и думал: «А что, если мы могли бы видеть, как чист воздух прямо сейчас?»

Мне захотелось создать что-то, что могло бы это показывать. Не только для мамы, не только для нас – для всех. Чтобы каждый человек знал, когда воздух становится опасным, а когда – чистым и лёгким.

Я схватил фломастер и начал рисовать. На экране моего воображения появилось круглое устройство – с циферблатом, как у часов, только вместо времени оно показывало качество воздуха. Я добавил стрелки, которые меняли цвет: зелёный – чисто, жёлтый – настороженно, красный – тревожно. Я даже нарисовал маленькие иконки: улыбающихся людей, деревья, капли воды. Всё то, что делает воздух живым.

Не меньше мамы меня вдохновлял папа. Вечерами он рассказывал о своей работе в секции нанофильтрации: как крошечные структуры улавливают микроскопические частицы, очищая воздух до идеальной прозрачности. Его голос всегда был спокойным, но в нём звучала настоящая страсть. Он говорил не просто о фильтрах – он говорил о будущем.

Я слушал и представлял: а что, если бы эти технологии стали частью повседневной жизни? Не где-то в лабораториях «ЭкоАдапта», а у каждого в руках. Что, если бы у людей был свой личный фильтр, который мог бы не только очищать, но и показывать, насколько чистым был воздух вокруг них?

С каждым днём я замечал всё больше: как растения в городе дышат вместе с нами, как капли дождя очищают воздух, как небо становится ярче после сильного ветра. Всё это казалось мне знаками. И каждый из них подталкивал меня дальше. Мои фильтр-часы переставали быть просто детской фантазией – они становились идеей, которую я хотел воплотить.

Тем вечером я уже не мог усидеть на месте. Моё сердце стучало быстрее обычного. В руках я держал блокнот с набросками – мой космос, мою идею, мою мечту. В гостиной сидели мама и папа. Они тихо обсуждали что-то важное, но я не стал ждать.

– Мама, папа, посмотрите! – сказал я, подбегая. – Я придумал фильтр-часы!

Они сразу повернулись ко мне. Я развернул блокнот и начал объяснять: как работает устройство, какие у него функции, как оно показывает чистоту воздуха и как может помочь людям. Слова лились, как поток – я даже не думал, просто говорил. Это было важнее всего на свете.

– Это замечательная идея, Алекс. Ты действительно думаешь о будущем.Отец улыбнулся: – Мы можем вместе подумать, как реализовать это. Я помогу с реагентами и световой индикацией.Мама наклонилась ближе к рисункам: В тот момент я почувствовал, что не один. Что моя мечта – это не просто фантазия, а начало чего-то настоящего. И рядом со мной – самые лучшие союзники.

С этого вечера всё изменилось. Мы начали работать над проектом втроём – как настоящая команда. Каждый вечер за круглым столом: я с карандашами и схемами, мама – с образцами реагентов, папа – с цифровыми моделями фильтров. Мы обсуждали, спорили, дополняли друг друга. Каждый шаг приближал меня к мечте.

Первые попытки собрать рабочий макет были непростыми. Сенсоры иногда давали сбои, индикаторы мигали без причины, а фильтрующие элементы либо слишком быстро изнашивались, либо не справлялись с задачей. Мы пробовали разные материалы, тестировали реакции при разных уровнях загрязнения. Я учился паять провода, соединять модули, проверять точность показаний. Папа терпеливо объяснял, почему один фильтр работает хуже другого, мама записывала данные в тетрадь и придумывала способы сделать цветовую индикацию ярче.

Бывали вечера, когда всё шло не так. Один раз наш прототип вдруг выключился и задымился – оказалось, я перепутал полярность батарейки. Мы открыли окно, проветрили комнату и.… засмеялись. Это было разочарование, но и опыт. Я понял, что ошибки – это тоже часть изобретения. Они учат, как нельзя, чтобы найти путь, как можно.

– Даже самое смелое начинается с чертежа.Постепенно мы стали говорить не только о фильтр-часах, но и о будущем. А что, если бы такие устройства были в школах, в парках, в метро? Что, если бы их встроили в городские скамейки или фонари? Я рисовал целые схемы умных пространств, где воздух измеряется и очищается в реальном времени. Иногда мои идеи казались безумными, но мама всегда говорила: Однажды я представил целый город, в котором каждый знал, чем дышит. Где на экранах зданий отображается уровень чистоты воздуха, где дети учатся понимать природу не по книжкам, а по приборам, которые сами изобрели. Это была мечта – но всё начиналось с одного маленького устройства на моём рисунке.

Мы собрали макет – неидеальный, но настоящий. С пластиковым корпусом, маленьким дисплеем, крошечными сенсорами и стрелкой, которая двигалась, когда менялся состав воздуха. Я держал его в руках, как сокровище. Он был ещё сырым, несовершенным, но живым. Он дышал вместе со мной.

Сидя за своим столиком, среди чертежей и приборов, я понял: наука начинается не с формул, а с любопытства. И с веры. Фильтр-часы стали символом моего детского стремления понять и изменить мир. Это было начало – не только проекта, но и новой части моей жизни.


## Глава 4 – Первые шаги в Школе Биосферы

Я проснулся с ощущением, будто в груди поселилась маленькая батарейка – заряженная на максимум. Сегодня был важный день: я шёл в первый класс. Первый настоящий школьный день!

Форма висела на спинке стула ещё с вечера – ярко-зелёная, с белыми вставками и логотипом школы: листик, обвивающий атом. Мне она казалась формой исследователя. Я быстро надел её, прикрепил значок с именем и посмотрелся в зеркало. «Ну что, Алекс, вперёд!» – сказал я себе и улыбнулся.

«Школа Биосферы» находилась в зелёном секторе комплекса. Когда я подошёл, меня встретила стеклянная дверь, за которой пульсировала жизнь: живые растения, яркие цветы, влажный воздух и свет, проникающий сквозь листву. Это действительно была школа-природы, класс выглядел волшебно. На стенах – изображения деревьев и насекомых, вместо обычных горшков – умные капсулы с мхами и микросадами. Каждый стол украшал маленький зелёный кустик. Я будто попал в оранжерею знаний.

Я заметил их сразу – двух мальчиков с одинаковыми причёсками и одинаково озорными улыбками. Близнецы. Светло-русые волосы, яркие голубые глаза, форма как у меня, только помятая, будто они уже успели на ней поваляться где-то по пути.

– Привет! Я Алекс, – сказал я, подходя.

– Хей! Я Костя! – отозвался один из них, хитро подмигнув. – А это мой брат Федя. Мы двойной заряд энергии!

– Круто. У вас даже смех одинаковый! – рассмеялся я.

– А шутки – разные! – вставил Федя. – Например, хочешь узнать, как рассмешить учительницу?

– Давай, удиви, – сказал я, уже улыбаясь.

– Просто скажи: «У вас на лбу написано “умница”, но я вижу “умница, не дразнись!”» – выпалил Костя.

Они оба расхохотались, и я не выдержал – тоже засмеялся.

– Вы что, всегда такие?

– Только когда нас не видят, – подмигнул Федя. – А ты что умеешь, Алекс?

Я немного замялся, но всё же достал блокнот:

– Я придумал устройство – фильтр-часов. Оно показывает, насколько воздух вокруг чистый. Типа как часы, только для дыхания.

– Ух ты! – одновременно воскликнули оба. – Покажи!

Я развернул схемы, и мы втроём уткнулись в блокнот. Я рассказывал о стрелках, цветах, загрязнении и очищении. Они слушали внимательно, но, конечно, по-своему.

– Это как супергерой, только не летает, а дышит за нас! – сказал Костя.

– Или как робот-нюхач! – добавил Федя.

Мы засмеялись, и я впервые почувствовал: я не просто рассказываю идею. Я делюсь мечтой. И кто-то действительно слушает.

Урок начался. В класс вошла мисс Лилия – в светло-салатовом халате, с голосом тёплым, но уверенным. Она представилась и начала рассказывать, как важно заботиться о природе, следить за воздухом и беречь зелёные зоны. Я слушал, затаив дыхание. Это было похоже на разговор с мамой, только в классе и для всех. А вот близнецы – не совсем затаив. Они ерзали, шептались и обменивались взглядами, полными задумки.

Костя подался ко мне и прошептал:

– Смотри, сейчас будет весело.

Федя достал пластиковую бутылку, незаметно поднёс её к себе и нажал. Раздался звук, который ну очень старался быть похожим на «тот самый». Класс ахнул, а кто-то даже прыснул со смеху.

– Что это было? – строго спросила мисс Лилия, обернувшись.

– Это… наш прототип звукового фильтра! – серьёзно ответил Костя, едва сдерживая улыбку.

Федя виновато пожал плечами, но в его глазах всё ещё плясали искорки веселья.

Мисс Лилия вздохнула, и уголки её губ дрогнули.

– Хорошо. Но пусть ваши изобретения будут немного тише… и, желательно, полезнее, – сказала она с лёгкой улыбкой.

Класс тихо заулыбался, а я понял: да, шалости бывают. Но даже шалость может быть поводом для дружбы – и для идеи.

После урока мы вышли во внутренний дворик. Солнечный свет просачивался сквозь купол, листья шуршали, а воздух был свежий – почти как дома.

– Давай сделаем первый тест! – воскликнул Федя.

– Мы поможем! – добавил Костя. – У нас куча идей… и немного бутылок!

Мы начали экспериментировать: я объяснял, как должен работать фильтр-часов, а близнецы предлагали всё, что только приходило в голову.

– А если добавить аромат жвачки? – спросил Костя.

– Или мятной конфеты! – подхватил Федя. – Тогда он не только чистит, но и освежает!

– Ребята, это прибор для воздуха, а не освежитель дыхания! – рассмеялся я.

Мы записывали, рисовали, проверяли, спорили. Мой проект становился живым. С ними я чувствовал: это не просто изобретение – это приключение.

Позже в классе я рассказал о нашем мини-исследовании. Мисс Лилия внимательно слушала.

– Это замечательно, что вы работаете вместе, – сказала она. – Командная работа – основа больших открытий.

– Мы не просто команда, – заявил Костя. – Мы научная банда!

– С «пердежным» бонусом! – добавил Федя, и класс снова взорвался смехом.

Я покраснел, но улыбался. Эти двое ворвались в мою жизнь как шумный ветер, и теперь мне уже не хотелось, чтобы он утих.

После уроков нас отвели в лабораторную зону – настоящий рай для юных исследователей. На длинных столах стояли колбы, микроскопы, образцы почвы, и даже маленькие аквариумы с водорослями. Мисс Лилия подошла к нам с планшетом.

– Сегодня вы получите своё первое практическое задание. Каждая группа должна провести мини-исследование: выяснить, какие растения лучше всего очищают воздух. Вам нужно наблюдать, измерять и записывать выводы.

Мы с Костей и Федей переглянулись.

– То есть… мы снова в деле? – заговорщически спросил Федя.

– Научная банда возвращается! – заявил Костя и торжественно хлопнул по столу.

Мы выбрали три растения: алоэ, мяту и маленький кустик папоротника. Разместили их в отдельных прозрачных капсулах и подключили к сенсорам, отслеживающим влажность и содержание углекислого газа.

Я объяснил, как работает система фильтрации в моих фильтр-часах, и мы решили использовать тот же принцип: чем меньше CO₂ вокруг растения – тем эффективнее оно «дышит». Близнецы записывали цифры, делали фото и даже придумывали для каждого «зелёного участника» имя.

– Этот – Мяташ. Он бодрый и прохладный, как мы утром, – сказал Костя.

– А вот это – Папор Николай, – добавил Федя. – Солидный и непоколебимый.

Мы работали почти час, споря, смеясь и вовлекаясь в процесс всё сильнее. Я чувствовал, как появляется настоящее партнёрство. Мои идеи больше не были просто чертежами в блокноте. Они оживали в действии.

В конце дня мы сдали результаты и получили от мисс Лилии первую похвалу.

– Молодцы. Не просто провели эксперимент, но и сделали его увлекательным. Это и есть наука: искать, пробовать, ошибаться и снова искать.

На выходе из школы мы остановились у фонтана.

– Ну что, Алекс, тебе у нас нравится? – спросил Костя, подпрыгнув на месте.

– Нравится? – Я улыбнулся. – Я будто попал туда, где всегда хотел быть.

– Добро пожаловать в реальный мир будущего. Здесь дружба и наука – одно и то же. Федя кивнул.

## Глава 5 – Трое и Зефир

Я проснулся ровно в семь. Лучи солнца пробивались сквозь «умное» стекло, мягко скользя по стенам. Пижама с крошечными звёздочками ещё хранила ночное тепло, и вставать не хотелось. Но на кухне уже звучал голос мамы, а в воздухе витал аромат свежих блинчиков.

– Пора вставать, Алекс, – позвала она.

Я потянулся, зевнул и побрёл в ванную. Прохладная вода бодрила, а в зеркале я строил рожицы – просто чтобы разбудить себя улыбкой. Форма – зелёное поло с белыми полосками – лежала готовой. Надев её, я аккуратно сложил в рюкзак блокнот с фильтр-часами, карандаши, планшет, воду и мамины перекусы. Планшет был почти невесомый, с голографическим экраном. В нём – учебники, тетради, помощник ИИ, который напоминал о заданиях, подсказывал, но никогда не делал за меня. Я знал: учиться – моя задача. Позавтракав, я вышел. Приятный километр до школы проходил среди зелени и утреннего пения птиц. На полпути я увидел Костю и Федю. Они шли, как всегда, громко, весело, будто смеялись быстрее, чем думали. Но это, всегда поднимало мне настроение и я понимал, как я рад что у меня есть такие друзья.

– Алекс, привет! – крикнул Костя. – Как там твои фильтр-часы? Всё ещё пыхтят?

– Ещё как, – усмехнулся я. – Но скоро приручим.

Мы шли втроём, обсуждая задания, когда Федя вдруг замер:

– Подождите… Вы это видели?

Из кустов выскользнуло странное существо. Размером с небольшую собаку, с шерстью, переливающейся голубым и зелёным – будто небо и лес сплелись в движении. На спине блестела табличка: 147XCDIY. Оно смотрело на нас умными глазами. Ни звука – но казалось, что понимало.

– Похоже, это сбежавший образец из лаборатории, – прошептал я.

Я присел и мягко сказал:

– Привет. Мы свои.

Зверёк подошёл ближе и ткнулся в моё колено. Я осторожно провёл рукой по его шерсти – мягкой и тёплой, как пар из утреннего чайника.

– Как его назовём? – спросил Костя.

– Зефир, – ответил я. – Он мягкий… как зефирка.

– Подходит! – хором согласились близнецы.

Мы уже хотели продолжить путь, но Костя взглянул на часы.

– Чёрт… мы опаздываем!

– Бежим! – крикнул Федя. – А то снова в «Учёба и Контроль» попадём!

Мы рассмеялись и понеслись.

Вбежали в класс на минуту позже. Учительница строго посмотрела поверх очков:

– Опоздали. Останетесь после уроков. Пунктуальность – это уважение ко времени других.

После занятий класс опустел. Мы остались втроём – и, неожиданно, в тишине было даже уютно.

Костя положил голову на парту:

– Ну, теперь мы точно «звёзды расписания».

Федя хихикнул:

– Может, дадут медаль – «За устойчивое опоздание».

– Только бы не мыть полы, – сказал я. – Или собирать карандаши по всей школе.

– Зефир нас бы точно строил, – подхватил Костя. – Тренировал бы как роботренер.

– Или следил с помощью фильтр-часов! – добавил Федя.

Мы засмеялись. С ними даже наказание становилось историей.

Учительница вернулась в класс.

– Хорошо поработали, – сказала она. – Но, прежде чем уйдёте, получите дополнительное задание. Раз уж остались – пусть это будет не только наказание, но и польза.

Она выдала нам мини-бланки с графами: «Состояние воздуха», «Температура», «Общее самочувствие», «Что вы заметили по пути в школу?»

– Наблюдение – первый шаг в науке. А вы, судя по фильтр-часам, уже на этом пути.

Мы сели заполнять. Я указал встречу с Зефиром как «экологическую аномалию с высокими признаками интеллекта» и добавил набросок его формы – округлую, живую, тёплую. Когда мы вышли из школы, Зефир шёл рядом. Он не прыгал, не суетился – просто шёл вровень с нами. Как будто всегда был частью команды. Дома меня встретила мама. Зефир свернулся у моих ног, и она сразу его заметила.

– Он теперь с нами? – спросила она, слегка удивившись.

– Навсегда, – ответил я.

Мама наклонилась, погладила его:

– Тогда пусть знает, как ему повезло – жить с тобой.

Через минуту вошёл папа. Его взгляд сразу упал на Зефира. Он подошёл ближе, прочитал табличку.

– Это лабораторный образец, – сказал он. – Ты должен был сообщить.

Я вздохнул:

– Он сам пришёл. Я не мог оставить его. Я пообещал заботиться. Каждый день. Полностью.

Отец долго молчал. Потом кивнул:

– Мы обсудим это с учёными. Но если они разрешат – вся ответственность на тебе.

Я сжал Зефира крепче. Он тихо ткнулся в мою руку. Мы были не просто «человек и животное». Мы были друзьями.

Позже вечером я лёг на кровать, включил планшет. Там горела запись:

«Опоздание. Уведомление отправлено родителям»

Я замер. Рука зависла над кнопкой «удалить». Но потом я просто закрыл экран. Это был мой день. С моими ошибками. Но и с моим выбором.

Через пару минут планшет снова ожил.

Видеочат: Костя и Федя – «Ну что, герой?»

Я принял. На экране появились два знакомых лица – в пижамах и с чайниками в руках.

– Ну как? – спросил Костя. – Папа не посадил тебя в «домашний арест»?

– Нет, – усмехнулся я. – Дал шанс. Но предупредил, что ответственность теперь на мне.

– Это круто, – сказал Федя. – Значит, ты теперь как… официальный хранитель Зефира!

– Покажи его! – сказал Костя.

Я наклонил планшет. Зефир лежал у меня в ногах, свернувшись клубком.

– Он как мохнатый охранник, – прошептал Федя. – Наверное, ночью следит, чтобы мы не сбежали в холодильник.

– Или не забыли сделать домашку! – добавил Костя.

– Спасибо, что вы есть, – сказал я.

– И ты у нас есть, – отозвались они.

Экран погас. В комнате стало тихо. Я погладил Зефира. Он только пошевелил ушком – как будто сказал: «Я здесь».

Я знал – завтра будет новый день. С новыми идеями. С новыми испытаниями. Но главное – с теми, кто рядом. Зефир лег рядом сверху на подушку и я лежа ощущал его дыхание около своей шеи. В душе я был очень раз, что у меня появился питомец, хотя нет он стал частью нашей семьи. С этими мыслями я быстро заснул понимая, что завтра я проснусь с моими новыми обязяностями.

## Глава 6 – Разбитое стекло

Недавно мне исполнилось восемь, и я пошёл во второй класс. Обычно утро в школе начиналось спокойно, но сегодня всё было иначе. В актовом зале царила оживлённая суета – все говорили вполголоса, улыбались и ждали чего-то важного.

На линейке директор объявил:

– Через две недели в секторе Неон пройдёт научно-техническая ярмарка «ИнноФест». Это событие бывает раз в четыре года, и туда приедут ребята со всего Электрополиса. Вы сможете представить свои изобретения, пообщаться с юными инженерами и исследователями, узнать много нового.

Сердце у меня стукнуло чаще. Я сразу подумал о наших фильтр-часах – у меня и у близнецов Кости и Феди уже было несколько прототипов. Мы собирали их вместе, проводили тесты, писали заметки и даже проверяли уровень чистоты воздуха в разных уголках школы.

После линейки я догнал близнецов у школьной лавочки. Они уже спорили – какие часы взять с собой.

– Берём те, что лучше всего показывают загрязнение! – сказал я, размахивая руками. – И чтобы батарейка держала дольше.

– И корпус попрочнее, – добавил Костя. – А то Зефир как прыгнет – будет веселье.

– Он вечно всё нюхает! – засмеялся Федя. – Даже мои носки проверял.

Мы рассмеялись и начали обсуждать детали. Голова кружилась от количества идей: внешний вид, защита корпуса, новые датчики.

Вечером дома я устроился за своим столом. Мама разложила инструменты и микросхемы.

– Я помогу тебе проверить соединения, – сказала она, – чтобы всё было крепко и надёжно.

Папа, вернувшись с работы, тоже присоединился.

– Хорошо, что вы так увлечены, – улыбнулся он. – Сегодня я говорил с коллегами, и они заинтересовались вашим проектом.

– Правда? – я едва не подпрыгнул на стуле.

– Такие устройства могут сделать наш город ещё ч ище, – кивнул он.

Я посмотрел на родителей – и внутри вспыхнул настоящий огонёк. Мы действительно делаем что-то важное.

– Завтра перепроверим всё до винтика! – пообещал я. – И поедем на «ИнноФест» готовыми.

Позже, уже перед сном, я сел на кровать и взял в руки прототип. Тот самый, который хотел показать. Он был лёгким, гладким, почти идеальным.

Я провёл пальцем по циферблату – стрелки, цвета, сенсор. Всё работало.

И вдруг – я задел локтем стол. Фильтр-часы сорвались, упали, и с глухим треском ударились о пол.

Я замер. Сердце оборвалось.

Стекло разбилось. Торчали провода. Часы… распались.

– Нет… – выдохнул я. – Не сейчас… не сегодня…

Горло сжалось, в глазах потемнело. Я чувствовал, как накатывает волна – злость, обида, отчаяние. Всё сразу. Будто разбился не прибор – а я сам.

Я сидел, не двигаясь. Несколько секунд. Минуту. Или час?

Но потом – медленно, будто на автомате – я слез с кровати, включил ночник и выдвинул ящик с инструментами.

«Плакать потом. Сейчас – работать», – пронеслось в голове.

Я не ложился спать. В комнате было тихо, только щелчки отвёртки и едва слышный гул паяльника. Время исчезло. Я собирал новый прототип. Не копию. Улучшенную версию.

Утром, когда первые лучи проникли в комнату, часы уже лежали передо мной – легче, компактнее и прочнее. Работали. Точно.

Я поднялся с кресла, усталый, с покрасневшими глазами. Прошёл в ванную, плеснул в лицо холодной воды и посмотрел в зеркало. Там был мальчик, который не спал всю ночь. Но он держал в руках то, что собрал сам. И был готов его показать.

В комнате ждал рюкзак. Я положил туда фильтр-часы, блокнот с заметками, пару карандашей. Переоделся в форму. Глубоко вдохнул.

На кухне мама жарила оладьи.

– Доброе утро, Алекс, – улыбнулась она, но тут же нахмурилась. – Ты не спал?

– Почти не спал, – признался я. – Чинил часы. Случайно уронил ночью.

Мама хотела что-то сказать, но только подошла и поправила воротничок на моей форме.

– Ты справился. Горжусь тобой.

У ног сидел Зефир, внимательно наблюдая за мной.

– Сегодня ты останешься дома, – тихо сказал я, опускаясь на колени. – Обещаю, скоро вернусь.

Зефир склонил голову и мяукнул, будто понял. Я поднялся и вышел. За спиной – его взгляд. Я почти чувствовал его между лопатками. Но останавливаться было нельзя.

У ворот школы меня уже ждали Костя и Федя.

– Алекс! – крикнул Костя. – Ты как будто не спал всю ночь!

– Так и есть, – кивнул я. – Мой прототип упал. Разбился. Собирал новый до рассвета.

Федя посмотрел серьёзно:

– Ты один это сделал?

Я кивнул. И, наконец, улыбнулся.

– Мы тебе поможем, – сказал Костя. – Сегодня всё покажем как надо.

Мы обнялись плечами. Я почувствовал, как напряжение немного отпустило. С ними – не страшно.

Через час всех участников снова собрали в актовом зале. Директор стоял на небольшом помосте, держа в руках планшет с расписанием.

– Доброе утро, ребята. Сегодня вы – участники «ИнноФеста». Покажите, что вы умеете не только изобретать, но и уважать друг друга.

Он говорил о безопасности, правилах поведения, важности вопросов к организаторам и том, что ярмарка – это шанс не просто показать себя, но и научиться у других.

Я слушал, держа рюкзак в руках. Он вдруг показался странно тяжёлым. Я нахмурился, подумал, что, может, взял что-то лишнее. Но решил не отвлекаться.

Когда выступление закончилось, мы отправились к школьному аэроавтобусу – большому и гладкому, словно стеклянная птица. Он парил над землёй на лёгкой воздушной подушке. Внутри – мягкий свет, широкие кресла, панорамные окна, через которые был виден мерцающий Электрополис.

Я устроился рядом с близнецами. Когда автобус начал плавно подниматься, мне вдруг захотелось убедиться – всё ли я взял. Я приоткрыл рюкзак…

И сердце у меня чуть не выскочило.

Прямо внутри, свернувшись клубочком, сидел Зефир. Его глаза блестели, хвост спокойно подёргивался.

– Зефир?! – прошептал я.

– Что? – одновременно спросили Костя и Федя, заглянув в рюкзак.

– Это что, он… пронёсся с тобой?! – удивился Костя.

– Секретный пассажир, – хихикнул Федя. – Под прикрытием фильтр-часов!

Я выдохнул и погладил Зефира по голове.

– Ну что ж… Добро пожаловать в сектор Неон, напарник.

Зефир тихо замурчал – как будто говорил:

«Я всегда был рядом. Просто теперь – официально».

И в этот момент я понял: всё только начинается. Настоящее приключение – впереди.

## Глава 7 – Вход в Неон

Путь от Биосферы до сектора Неон занял почти шесть часов. Аэроавтобус двигался по воздушным трассам, огибая купола, фермы и башни. Мы видели, как огромный Электрополис меняется от сектора к сектору: зелёные зоны сменялись индустриальными, а потом – плотными потоками неонового света.

Я сидел с Костей и Федей. Мы обсуждали конкурентов, гадали, кого из старших могут показать по местному телеканалу, и в сотый раз проверяли прототип фильтр-часов.

– Думаешь, у кого-то будет круче? – спросил Федя.

– Не уверен, – сказал я. – Но будет по-другому. И это интересно.

– Главное – чтоб не скучно, – пробормотал Костя, щёлкая упаковку с питательным батончиком.

К четвёртому часу пути автобус снизился. Мы пролетали мимо Объединённой Переходной Станции. За ней – последние минуты до Неона.

Когда он появился, мы замерли.

Сектор Неон светился. Башни – стеклянные, изогнутые – отражали солнце, словно гигантские зеркала. Поверхности переливались. В воздухе – дроны, капсулы, ленты информации.

– Это… – прошептал Федя.

– Будущее, – договорил за него Костя.

Воздух стал другим ещё до выхода. Когда двери аэроавтобуса открылись, нас обдало прохладным, но плотным потоком – чистым, насыщенным.

– Ты чувствуешь? – удивился Федя.

– Воздух как будто умный, – усмехнулся Костя. – Как мята со скоростью.

Я вдохнул – глубоко. У нас в Биосфере хорошо, но здесь было… иное. Живое.

Рюкзак у меня на спине едва заметно пошевелился. Я шагнул в сторону, тихо приоткрыл молнию. Зефир, свернувшись, моргнул, фыркнул и снова нырнул вглубь. Он доехал. Незаметно. По-своему.

– Всё нормально? – шепнул Костя.

– Внутреннее волнение, – улыбнулся я.

– Пушистое? – уточнил Федя.

Я хмыкнул. Мы направились к сияющему зданию гостиницы. Внутри было светло. Стены реагировали на движение, потолок мигал мягким неоновым свечением. У стойки регистрации уже выстроились делегации.

Наш директор, Элмар Рион – высокий, строгий, с добрыми глазами – подошёл к приёмной панели.

– Элмар Рион. Школа Биосферы, сектор 03.

– Подтверждено, – кивнула девушка-регистратор. – Тридцать участников. Третий сопровождающий. Этаж седьмой.

Мы уже собирались идти, как вдруг у соседней стойки произошла заминка.

– Рикки Тарн. Потоки Пыльцы, школа при техцентре… – говорил мальчик, дрожащим голосом.

– Вас нет в подтверждённой заявке, – ответила администратор.

Он был худой, в поношенной жилетке, с простым рюкзаком и цилиндрическим прибором в руках. И взгляд… тот самый. Который бывает у тех, кто держит всё, что у него есть, в одной попытке.

– Мой директор не смог приехать. Но я… я есть в предварительном списке… – голос его срывался.

– Без поручителя от высшего сектора – участие невозможно.

Он посмотрел на остальных. Старшие отворачивались. Он сжал свой прибор и опустил голову. Я шагнул вперёд.

– Можно я поручусь?

Все обернулись.

– Алекс, – представился я. – Делегация Биосферы. Мой директор – мистер Рион.

Элмар молчал. Смотрел на Рикки. Долго. Тот не просил. Только ждал.

– Если он примет правила, – наконец сказал Элмар, – я подпишу. Но ты и твои друзья отвечаете за него. Поможете. Примете.

– Да, – сказали мы хором.

– Рикки Тарн. Размещение: этаж семь. В сопровождении, – подтвердила администратор.

Когда мы вошли в комнату, координатор подвёл с нами и Рикки.

– Комната рассчитана на троих, – сказал он. – Выдали дополнительный матрас и базовый комплект.

Рикки нёс всё сам – аккуратно, будто боялся что-то уронить. Он занял угол у окна, не задавая ни одного лишнего вопроса. Только с благодарностью кивнул и начал раскладываться.

– Не переживай, – сказал я. – Здесь всем немного тесно. Но завтра – главное.

– Главное, что я здесь, – тихо ответил он.

Когда мы разложили вещи, я открыл рюкзак, чтобы достать блокнот – и Зефир тут же выскользнул наружу. Он потянулся, прошёл по ковру, фыркнул и уткнулся в мой ботинок.

– Что это?! – от неожиданности Рикки вскочил на колени.

– Это Зефир, – улыбнулся я. – Мой… ну, почти домашний. Он пробрался в рюкзак сам.

Зефир подошёл ближе, посмотрел на Рикки – и мягко ткнулся в его руку.

Рикки замер. Он медленно протянул ладонь, коснулся тёплого меха. Его лицо изменилось – из настороженного стало почти детским. Настоящим.

– У вас… есть кто-то такой? – спросил он чуть хрипло.

– Не совсем законно, – хмыкнул Федя. – Но пушисто.

– Он как… будто чувствует, кто добрый, – сказал Рикки, не отрывая взгляда. – У нас в Потоках таких не бывает. Там всё – острое, железное, шумное.

– Тогда ты точно будешь его любимым, – сказал я.

Зефир забрался на его матрас и свернулся клубком рядом. Рикки остался сидеть с ровной спиной, будто боялся нарушить этот момент.

– Давайте перекусим, – предложил Костя, доставая контейнеры. – Нам по три упаковки на вечер выдали. Можно делиться.

– У меня только батончик, – сказал Рикки, показывая почти пустую сумку.

– Ну и отлично, будет десерт, – отрезал Федя. – У нас тут не столовая, а экспедиция. Все свои.

Мы расселись прямо на ковре, у стены. Распаковали овощные снеки, мягкие хлебцы, гелевые напитки. Ели молча, но спокойно. Без напряжения.

– А ты что принёс? – спросил Федя, кивая на цилиндр в рюкзаке Рикки.

– Это простейший экстрактор – он собирает влагу из воздуха и фильтрует на уровне 0.3 микрон. Солнечное питание. Я его сам спаял из остатков модулей.

– Вау, – сказал Костя. – Похоже, у нас в команде появился инженер номер четыре.

Рикки впервые по-настоящему улыбнулся. Не на секунду. А глубоко, с внутренним облегчением.

– Спасибо, что… – он замолчал, потом просто кивнул. – Спасибо.

Я протянул ему руку:

– Я Алекс.

Он чуть замешкался, но пожал – с неожиданной твёрдостью.

– Рикки, – сказал он. – Просто Рикки.

– А мы – близнецы, – добавил Костя. – Костя и…

– Федя, – закончил тот. – Угадай, кто из нас, кто?

– Вы оба одинаково громкие, – хмыкнул Рикки.

– Отличный ответ, – рассмеялся Федя. – Засчитано!

– Ладно, – потянулся Костя. – Завтра докажем, что не важно, из какого ты сектора. Главное – что ты умеешь.

– А ещё кто с тобой рядом, – добавил я и погладил Зефира. Он спал, но хвост подёрнулся – будто в знак согласия.

Перед сном я взглянул на фильтр-часы. Внутри экрана – зелёный уровень, чисто.

И завтра начнётся настоящее.

## Глава 8 – ИнноФест. День первый

Я проснулся не сразу. Сначала почувствовал свет – мягкий, едва заметный, как будто кто-то тихо подошёл и приподнял штору. Он стекал с потолка, отражался от стен, разливался по полу. Комната была чужой, незнакомой, и первое, что пришло в голову – я в космосе. В какой-то капсуле или модуле. Стены светились неоном, потолок медленно пульсировал, словно дышал. Всё было тихо, стерильно, технологично. Даже воздух. Он был прохладным, чуть суше, чем у нас в Биосфере, и с каким-то металлическим привкусом – будто ты вдыхаешь не просто кислород, а результат чьей-то точной работы.

Рядом, у края кровати, свернулся клубочком Зефир. Он поднял голову, зевнул и тут же снова положил её на лапы. Я провёл ладонью по его спине, тёплой и пушистой, и сел, потянувшись. Внутри было странное спокойствие – лёгкое, как после долгого похода, когда ничего не болит и никто не зовёт.

– Уф… как же я выспался, – послышался знакомый голос из-за окна.

Рикки лежал у окна, на разложенном матрасе, укутанный в серое одеяло. Он выглядел по-другому. Не усталым, не зажатым – спокойным. Просто парнем, который, наконец, выспался.

– Как ночь? – спросил я.

Он кивнул:

– Отлично. Спасибо, что… ну, что приютили.

Я улыбнулся, но в этот момент заметил, как он посмотрел в сторону наших школьных комплектов, аккуратно сложенных у кроватей. Его взгляд стал чуть напряжённым, будто он вспомнил о чём-то, что старался забыть.

– Ты… не взял с собой форму? – спросил Федя, одновременно застёгивая рубашку.

Рикки чуть сжал плечи и сказал тихо:

– У нас не было лишнего. Я думал, справлюсь как-нибудь…

Костя сразу же подошёл к рюкзаку, вытащил штаны и протянул:

– Держи. Мне велики – тебе, думаю, подойдут. Команда – значит команда.

– А у меня есть запасная футболка, – добавил Федя, уже копаясь в вещах. – Вот! Смотри – «Чисто как воздух». Почти новая.

– Носки и бельё у меня. Всё чистое, не волнуйся, – сказал я и передал аккуратный свёрток. – Даже не думай отказываться.

Рикки стоял, словно не знал, что сказать. Потом чуть опустил голову и прошептал:

– Мне… немного неудобно. Это ведь ваше.

Я положил ему руку на плечо. Говорить было просто:

– Нам всё равно. Главное, чтобы тебе было нормально. Ты с нами. Значит – свой.

Он посмотрел на меня, потом на ребят. И в этом взгляде было столько всего – благодарность, растерянность, чуть-чуть надежды. Он просто кивнул:

– Спасибо. Правда.

– Всё, марш в душ! – бодро сказал Костя. – Только не прячься от носков, понятно?

Рикки слабо улыбнулся, прижал к груди одежду и ушёл в ванную. Мы остались втроём.

Я обернулся – Зефир уже устроился в моём рюкзаке, как будто был уверен, что его тоже никто не оставит. Только уши торчали наружу, и хвост неторопливо бил по молнии.

– Только не хулигань, ладно? – сказал я ему, будто он понял. Может, и понял.

Пока Рикки переодевался, мы с братьями собирались. Я надел поло с логотипом ярмарки – тёмно-зелёное, новое, с удобными брюками. Костя и Федя надели парадную форму – с синими и жёлтыми вставками. Всё выглядело ровно. Мы были готовы.

Когда Рикки вышел, он держался по-другому. Не сутулился, не прятал глаза. Он стоял прямо, с чуть приподнятым подбородком. В руках – аккуратно сжатый экстрактор. Цилиндрический прибор с матовой поверхностью. Его проект. Его шанс.

– Ну как? – спросил я.

Он не стал отвечать словами – просто кивнул. В этом кивке было всё.

– Тогда пошли, – сказал Костя. – Первый день ИнноФеста ждёт.

Я глянул на фильтр-часы. Зелёный индикатор горел спокойно. Воздух здесь был идеален. А внутри у меня росло ощущение, что и день будет таким же.

Мы спустились вниз все вместе. Я, Костя, Федя, Рикки. У каждого – рюкзак, внутри моего – свернувшийся Зефир. Он вёл себя тихо, будто знал, что начинается что-то серьёзное.

Холл был высокий, светлый, весь из стекла и света. Воздух здесь казался ещё чище, чем наверху, и пах чем-то мятным. Возможно, это были фирменные фильтры Неона. На стенах крутились голограммы с надписью «Добро пожаловать на ИнноФест!», а чуть дальше – цифровая панель с расписанием.

Команды уже собирались. Кто-то – в форме, кто-то – как попало. Разговаривали, смеялись, кто-то нервно грыз ноготь. Все были в предчувствии чего-то. Как перед стартом забега.

Костя с интересом разглядывал дроны у сектора Неон:

– Смотри, в кейсах. Наверняка боевые.

Федя хмыкнул:

– А у нас – Зефир. Пушистый, надёжный и не ломается от ветра.

Рикки шёл немного позади, сжимая экстрактор. Он почти не говорил. Он просто шёл с нами. Это уже было много.

У колонны стоял директор. Элмар Рион. Высокий, собранный, с планшетом в руках. В его костюме была зелёная полоска – символ нашей школы. Увидев нас, он кивнул.

– Школа Биосферы в полном составе?

– Да, сэр, – ответил я. – Все на месте.

Он посмотрел на нас внимательно. Дольше всего – на Рикки. Его взгляд на приборе задержался на секунду.

– Алекс, ты обещал приглядеть за Рикки Тарном. Помнишь?

– Да, сэр. Не забуду.

Рикки на мгновение опустил голову, но потом поднял взгляд и сказал тихо:

– Спасибо, сэр. Я не подведу.

Рион кивнул и вернулся к планшету.

В это время над нами загорелась голограмма:

До начала первого дня ИнноФеста – 45 минут. Построение у главного павильона через 10 минут.

– Пошло, – выдохнул Костя.

Я поправил рюкзак. Внутри Зефир шевельнулся.

– Он тоже волнуется, – сказал Федя.

Я посмотрел на всех. Мы были рядом. Мы были вместе. И впервые – настоящей командой.

Когда директор вернулся, он сказал коротко:

– Автобус уже у входа. Можете идти.

Мы молча кивнули и пошли к дверям.

Они раздвинулись, и на нас хлынул утренний воздух Сектора Неон. Он был прохладнее, чем в Биосфере, и чувствовался по-другому – прозрачный, звенящий, с запахом озона. Я вдохнул и тут же вспомнил:

– Пахнет, как в папиной лаборатории…

Небо было серебристым, не голубым, с длинными розовыми полосами облаков. Всё вокруг казалось неестественно точным – улицы гладкие, как стекло, по обочинам – световые столбы, переливающиеся цветами. Здания – высокие, без швов. Вывески висели прямо в воздухе, вращаясь медленно.

Мы шли молча даже Федя не болтал, Рикки держался ближе, не прятался. Он шёл с экстрактором в руках и никуда не смотрел – только вперёд.

На улице нас ждал аэроавтобус, без колёс, парящий над землёй. Его двери были открыты., а внутри уже сидели ребята из других школ, кто-то смотрел в планшет, кто-то просто зевал.

Мы зашли во внутрь заняли места, и я занял место у окна прижал свой рюкзак к груди. Зефир выглянул, осмотрелся и снова спрятался.

Я взглянул на фильтр-часы.

Зелёный индикатор горел ровно.

Воздух – почти идеален, значит нам есть, над чем еще работать.

Я незаметно взглянул на Рикки, он сидел у окна, плотно прижавшись к спинке сиденья, и молча наблюдал за пейзажем Неона, мелькающим за прозрачной обшивкой.

Казалось, он всё ещё пытался поверить, что находится здесь – в форме, с документами, на пути к главной детской и юношеской ярмарке Электрополиса. Его ладонь скользнула по краю футболки, которую утром дал ему Федя, потом – осторожно коснулась фильтр-часов, тех самых, что мы одолжили ему как резервный модуль.

В его взгляде читалась неуверенность, но и что-то большее – слабый, робкий свет. Он сидел тихо, сдержанно, но я чувствовал, как много для него значил этот момент. Он вез с собой не только проект, а надежду на шанс и перемены, не только для себя, но и для своей семьи и сектора.

И когда наши взгляды пересеклись, он слегка кивнул – будто сказал «спасибо», не произнося ни слова. Я просто улыбнулся в ответ. Мы стали ближе, как команда.

Автобус продолжал мягко плыть над улицами Неона. Город, будто вырезанный из стекла и света, раскрывался перед нами всё шире.

Я сжал в руках рюкзак с фильтр-часами – теперь обновлёнными, прочнее прежних. Где-то внутри тихо ворочался Зефир, но не издавал ни звука, будто тоже чувствовал важность момента.

Сзади Костя и Федя снова что-то шептали, наверное, очередной план, как поразить публику. А рядом – Рикки он не улыбался, но впервые выглядел спокойным, почти уверенным.

За окном город встречал нас молчаливо, но в этом молчании чувствовалось что-то большое, возможно наше будущее.

И где-то там, впереди, начиналось оно – настоящее испытание.

## Глава 9 – ИнноФест. День второй

Аэроавтобус замедлился и мягко завис над посадочной платформой, подсвеченной голубыми контурами. Под его днищем засветился символ ИнноФеста – круг из переплетённых линий, напоминающий как схему микросхемы, так и солнечный цветок.

– Приехали, – шепнул Костя, вытягивая шею к окну. – Ну и махина…

Я посмотрел туда же. Перед нами возвышался огромный стеклянный павильон. Он был похож на цветок-купол, лепестки которого сложились в прозрачный шатёр. Внутри уже мелькали тени – дети, подростки, взрослые, дроны, автоматы, вспышки экранов. Всё пульсировало, двигалось, светилось.

– Это точно не школа… – сказал Федя. – Это какой-то космопорт для гениев.

Мы встали, на спине чуть зашевелился рюкзак – я знал, что это Зефир, он почувствовал остановку. Погладил его через ткань:

– Тсс… ещё чуть-чуть. Выйдем – тогда дыши свободно.

Когда двери автобуса открылись, нас обдало лёгким ветром. Воздух Неона был сухим и прохладным, с примесью чего-то искусственно-чистого, как будто его пропустили через десять фильтров. Даже пахло… по-другому. Не травой, как у нас в Биосфере. А чем-то холодным и стерильным.

Я, Костя, Федя и Рикки спустились по пандусу.

Рикки шагал чуть позади, будто всё ещё не верил, что оказался тут. Он поправил на себе футболку, подаренную Федей, и осторожно дотронулся до фильтр-часов на запястье – тех самых запасных, которые я дал ему ещё в гостинице.

Я обернулся и кивнул ему. Он быстро отвёл взгляд, но я успел заметить, как уголки его губ поднялись.

– Построение! – громко крикнул кто-то впереди. Мы увидели Элмара Риона, нашего директора, стоящего у таблички «Школа Биосферы / Сектор Неон».

Он выглядел, как всегда, сдержанно, но глаза блестели – он тоже ждал этого момента.

– Двигаемся. Регистрация – вон там. «Не отставайте», —сказал он и повёл нас вглубь.

Навстречу шли группы других участников. У кого-то на спине были огромные кейсы, у кого-то – ящики с оборудованием. Один мальчик из «Горизонтального Лабиринта» тащил панель с десятками проводов. Из «Потоков Пыльцы» кто-то нёс старенький ящик на ремне. Скромно, но с такой гордостью, будто это был самый важный груз на свете.

Толпа гудела, свет отражался в панелях стен, а над нами в куполе шевелились голограммы – логотипы школ, секундные видеовставки, логотипы «ИнноФеста 2351». Всё было живым, ярким и чуть-чуть пугающим.

Рикки всё ещё шёл молча. Тогда я тихо сказал ему:

– Мы команда. Не забудь.

Он посмотрел на меня и кивнул.

– Спасибо, Алекс… правда. Никогда не думал, что увижу такое. И что… буду не один.

Я улыбнулся.

– А теперь – вперёд. Нам есть что показать.

Толпа у входа в павильон ярмарки гудела, как ульи в весеннем лесу. Гигантская арка из светящегося стекла переливалась всеми оттенками утреннего неба, а под ней – десятки школьников, кураторов, бледных регистраторов-андроидов, у которых глаза сияли ровным синим светом.

Мы подошли вместе – вся делегация Школы Биосферы. Тридцать учеников, зелёные эмблемы на груди, подпрыгивающие рюкзаки, голографические пропуска, которые периодически мигали на запястьях.

Слева от меня шагал Федя, поправляя ворот рубашки. Справа – Костя, молча разглядывал потолок павильона, который парил над головами, будто невесомый. А за моей спиной шёл он – Рикки.

Я почувствовал, как он вдруг остановился, и обернулся.

Рикки застыл перед регистрационной стойкой, будто наткнулся на невидимую стену. Робот, что стоял напротив, быстро листал список участников – и медленно, почти с сожалением, проговорил:

– Имя: Рикки Тарна, не найдено в общем реестре школы сектора Биосфера. Доступ на ярмарку ограничен. Для допуска требуется поручительство куратора.

На лице Рикки что-то дрогнуло. Он отвёл взгляд, опустив плечи. Всё, что мы вчера ему говорили, – что он теперь с нами, что у него есть шанс – вдруг показалось ему ошибкой.

– Это я, – сказал я, делая шаг вперёд. – Я его сопровождаю. Вместе с моими друзьями.

– Участник не зарегистрирован, – повторил робот. – Требуется подтверждение от сопровождающего взрослого.

– Подтверждаю, – раздался уверенный голос Элмара Риона, нашего директора. Он подошёл ближе, положил ладонь на сенсорную панель. – Я, Элмар Рион, директор Школы Биосферы, беру ответственность за ученика Рикки Тарна. Он временно прикреплён к нашей команде.

Пауза. Долгая, как гул в ушах. Потом – щелчок.

– Принято. Название проекта?

– «Цилиндр-очиститель воздуха. Модель Р3», – тихо, но чётко ответил Рикки.

– Участник добавлен. Доступ разрешён. Добро пожаловать на ИнноФес, Рикки Тарн.

Он смотрел на экран, будто не верил. Только когда Костя хлопнул его по плечу, а Федя усмехнулся: «Теперь ты официально наш четвёртый мушкетёр», – я увидел, как в уголках его глаз блеснули крошечные искорки света.

Рикки посмотрел на меня, потом на свою футболку (данная Федей), на фильтр-часы, которые мы ему одолжили. И впервые за всё это время – просто улыбнулся.

Тихо. По настоящем. С благодарностью.

Автоматические двери мягко разъехались в стороны, и мы шагнули внутрь.

Словно другой мир. Не школа, не лаборатория, не улицы Биосферы – здесь всё было ярче, выше, страннее. Воздух – прохладный, как в парке у пруда ранним утром, – пах свежестью и чем-то почти сладким, будто мёдом и металлом одновременно. Пространство играло светом: стеклянные своды наверху ловили отражения с экранов, излучая мягкое свечение на пол.

Пол, кстати, светился. Не просто гладкий, а живой – с плавными волнами, бегущими под ногами. Некоторые дети смеялись, проходя по нему, как по водной глади. Мне тоже хотелось смеяться, но внутри пока всё было сжато от волнения.

Мы шли колонной – тридцать человек из Школы Биосферы, в одинаковых зелёно-белых куртках с эмблемой. Спереди – Элмар Рион, наш директор. Впереди у него висел планшет с маршрутами и списками. За ним – я, Костя, Федя и… Рикки.

Он шагал чуть позади, глядя по сторонам с такой осторожностью, будто боялся дотронуться взглядом. Губы приоткрыты, глаза – широко. Он провёл рукой по груди, где висел его первый настоящий бейдж, выданный при регистрации:

«Рикки Тарн, участник под ответственность делегации Биосферы."

Он выглядел… другим. Немного растерянным, но гордым. Словно только сейчас начал верить, что всё это – не ошибка.

– Ты в порядке? – спросил я, обернувшись.

Он кивнул.

– Я просто… не думал, что здесь будет так. Настоящее. Не как по экрану.

– Это только начало, – сказал Костя и подмигнул.

– А потом будет слава, фанаты и бесплатные конфеты, – добавил Федя.

– Ну или… хотя бы грамоты, – хмыкнул я.

Мы все засмеялись, и даже Рикки – совсем чуть-чуть, но с искренностью. В этот момент Зефир шевельнулся у меня за спиной. Я почувствовал, как он двинулся в рюкзаке, будто сказал: "Давайте уже, мне тоже интересно."

Впереди – главный зал. Где начинается всё самое важное.

Мы вошли в главный павильон – и будто попали в другой мир.

Полы под ногами светились мягким зелёным светом, на стенах переливались изображения деревьев, рек, ветра. Высокий купол над головой был почти прозрачным: сквозь него виднелось утреннее неоновое небо. Внутри пахло чистотой и чем-то свежим, как после дождя.

Толпы детей и подростков, шум голосов, искры голограмм – всё кружилось вокруг. Мы с ребятами переглянулись. Даже Федя, обычно спокойный, ахнул от восторга.

– Вот это да… – выдохнул Костя. – Мы точно не заблудимся?

– Если что, держитесь за мой рюкзак, – хмыкнул я. – Зефир как навигатор, он выведет.

Рядом Рикки шёл молча. Он напряжённо вглядывался в происходящее, как будто не до конца верил, что всё это – наяву. Его ладонь машинально коснулась рукава футболки, которую дал ему Федя. Затем – фильтр-часов, что мы одолжили ему на ярмарку.

Свет в его глазах был тихим, осторожным. Но он был.

– Смотри, – я указал на электронную табличку. – Мы – Школа Биосферы. Нам назначили стенд… вот! «Б-17». Четыре участника.

Рикки моргнул, будто не понял сразу.

– Четыре? – спросил он тихо.

– Ну конечно, – улыбнулся я. – А как иначе?

Мы двинулись по направлению к зелёной зоне. Там уже кипела подготовка: кто-то устанавливал макеты, кто-то возился с кабелями, другие разворачивали голографические баннеры. Наш стенд находился между секцией «Устойчивые технологии» и каким-то проектом из сектора Горизонтальный Лабиринт.

– Ого, – пробормотал Костя, разглядывая соседний стенд. – У них дроны, смотри, с крыльями из прозрачного пластика.

– А тут – экзокостюм! – Федя уткнулся в другую сторону. – Глянь, как он двигается у него пальцы сгибаются сами.

Среди ярких лиц я заметил мальчика постарше – может, лет одиннадцать. Он стоял у экзокостюма из сектора Неон и что-то командовал своей команде. Когда мы прошли мимо, он смерил нас взглядом и с лёгкой усмешкой сказал:

– Новенькие? Надеюсь, фильтры не расплавятся от напряжения.

– Зато у нас есть кое-что, чего у вас точно нет, – ответил Костя, не моргнув.

– Да? – поднял бровь мальчик.

– Настоящие друзья, – бросил Федя и пошёл дальше, не оглядываясь.

Мы заняли своё место. Стол был чистым, вокруг – глянцевые панели, маленький проекционный экран, пара розеток и держатель для макета. Всё как надо.

– Ну что, начнём? – спросил я.

Рикки стоял чуть поодаль, держа в руках свой цилиндр. Он словно боялся занять место.

Я подошёл и положил руку ему на плечо.

– Это и твой стенд, Рикки. Не забывай.

Он кивнул и впервые с начала дня улыбнулся по-настоящему.

Пока мы ждали, когда позволят приступить к оформлению стенда, я смотрел по сторонам. В огромном павильоне гудели голоса, мелькали цвета униформ, шуршали упаковки, в которых команды прятали свои изобретения.

Алекс взял фильтр-часы в руки – как будто хотел убедиться: они по-прежнему с ним, всё на месте. Костя проверял список задач, Федя щёлкал пальцами – он всегда так делал, когда нервничал.

Рикки сидел на краю скамейки рядом с нами. Он всё ещё казался немного потерянным – будто только-только начал верить, что всё это на самом деле. Что он – один из участников, что у него есть форма, проект, команда.

Он провёл рукой по футболке, которую дал Федя, и сжал в ладони цилиндр.

– Ты как? – тихо спросил я его.

– Будто… будто я случайно оказался в чьей-то сказке, – прошептал он. – Только она настоящая.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент включились голографические часы на потолке зала. До открытия оставалось пять часов. Табло мигнуло и замерло в ожидании.

Мы переглянулись. Скоро.

## Глава 10 – Цена подвига

Я провёл рукой по панели – гладкой и холодной, как стекло перед бурей. Но она не казалась мёртвой. Наоборот – будто под тонким слоем металла и пластика уже просыпалось электричество. Где-то внутри щёлкнули схемы, активировался стабилизатор, и, если прислушаться, можно было уловить – система словно дышит.

Фильтр-часы поблёскивали под светом, будто знали: их час настал. Всё почти готово. Осталось закрепить индикатор, проверить подачу данных, разложить схемы. Всё – на своих местах. И вдруг мне показалось: не только техника, но и мы – как будто встали точно туда, где должны быть.

Позади с грохотом пронеслись двое участников, таща за собой кабели и бурча что-то злобное. Слева запускали тестовую голограмму, справа спорили о допусках. А наш угол казался другим – словно вне общего шума, собранный, сосредоточенный, настоящий.

Близнецы, как всегда, были сами собой: один размахивал макетом фильтра, изображая фехтование, другой подкидывал гаечный ключ, ловил, снова подкидывал. Я никогда не понимал, как в их хаосе всё может работать. Но оно работало.

Рикки был полная противоположность. Он сидел, сгорбившись на табурете, с прищуром и серьёзным лицом, снова проверяя контакты. Я знал: всё уже проверено. Но это был Рикки. Он справлялся с волнением действиями. Он не мог просто ждать.

– Зефира не видел? – спросил я, не отрываясь от платы.

– Вон под стол нырнул, – отозвался один из близнецов.

Я присел, заглянул под стол. В тени мелькнул серебристый мех. Зефир. Он снова копался в коробке с кабелями. Наверное, прятал очередную "любимую" деталь, как будто коллекционировал их. Всегда не вовремя.

– Эй, не сейчас, ладно? – тихо сказал я, протягивая руку.

Он щёлкнул – свой обычный «извините», – и юркнул обратно в рюкзак.

Я выпрямился. На один короткий миг всё замерло.

Зал жил. Шум не просто отражался – он вибрировал по металлу стоек, скользил по полу, отдавался в стеклянных панелях. Кто-то спорил, кто-то настраивал модули. Всё сливалось в пульсирующий фон – родной, близкий.

И в тот момент я ощутил не страх. Не напряжение. А радость.

Мы здесь.

С нашим изобретением. Настоящим. Рабочим. Тем, что может спасти.

– Алекс! – позвал Рикки.

Я обернулся. Он смотрел на меня – и впервые за долгое время в его взгляде не было тревоги.

– Готов?

Я кивнул.

– Да.

Но глубоко внутри я уже знал: всё только начинается.

Справа раздался щелчок. Негромкий, но точный – как команда к началу. Я обернулся. Всё будто замедлилось.

Он стоял всего в нескольких шагах – словно не вошёл в зал, а вышел на сцену. Высокий, стройный, на голову выше всех. Чёрная куртка с блестящими вставками сидела идеально. На груди – эмблема Сектора Неон: изломанная серебристая молния. Прямая осанка, приподнятый подбородок, взгляд – прямой, спокойный, оценивающий.

Лицо – почти взрослое. Чёткие скулы, тонкие губы, холодные серые глаза. Волосы – коротко стрижены, зачесаны назад, стального оттенка. Ни одного выбившегося локона. На запястье – технобраслет, встроенный в манжет. Обувь – модульные чёрные ботинки, гладкие, без шнуровки. Каждая деталь – словно из рекламного каталога.

Но дело было не в технике и не в одежде.

Он выделялся своей уверенностью. Тем, как держался. Так могут только те, кто вырос в мире повыше, побогаче. Увереннее.

Он взглянул на наш стенд. Замер на фильтр-часах. И усмехнулся. Только глазами.

– Часики? Очень мило, – бросил он. – Почти как в кружке «Юный техник».

Федя напрягся. Костя сжал в руке ключ. Рикки выпрямился. А я просто смотрел на него – и понял: ему даже не интересно, заденет он нас или нет.

Он отвернулся и пошёл прочь. Не дожидаясь ни слова в ответ.

За ним – команда. Такие же куртки, те же лица – спокойные, собранные. Двигались синхронно, молча. Словно программа запустилась и работает.

– Кто это вообще? – пробормотал Костя.

Я достал планшет, открыл список участников. Раздел: «Сектор Неон». Фото. Те же глаза. Та же осанка. Подпись:

Кристоф Милон 12 лет

Капитан команды Сектор Неон

Победитель ярмарки 2347 года

Разработчик экзокаркаса

Ученик лицея корпорации «Милон Системс»

Сын Адама Милона

– Это… – начал Рикки.

– Милон, – сказал я.

Близнецы переглянулись.

– Сын того самого Милона, – тихо добавил Федя.

Я снова посмотрел на наш стенд. На часы. Потом – на планшет.

Теперь всё было иначе.

Мы знали, с кем столкнулись.

Сначала всё выглядело эффектно. Экзоскелет двигался точно и плавно – будто не человек внутри, а сама программа. Металл скользил без рывков, каждый шаг был выверен, лампы на корпусе пульсировали мягким синим светом. Толпа зашепталась, кто-то снимал, кто-то – просто замер в восхищении. Казалось, начинается что-то великое.

Федя пробормотал:

– Всё… победитель ясен.

Я не ответил. Просто смотрел. Но вдруг – что-то изменилось. Почти незаметно.

На миг экзоскелет дёрнулся, едва заметно наклонился в сторону. Внутри парень замер – не двинулся, но будто весь сжался. На грудной панели мигнул индикатор: сначала один, красный. Потом – ещё: жёлтый, синий, снова красный.

Под маской лицо изменилось. Глаза распахнулись, губы напряглись. Он пытался вдохнуть – и не мог.

Раздался треск. Кабель на плече рванулся, будто живой, и вонзился прямо в корпус. Машина содрогнулась. Металл заскрипел. Кто-то закричал – взрослый голос, судья или техник. Панель вспыхнула ослепительно. Парень внутри рванулся, но шлем держал намертво.

Он задыхался.

Маска запотела. Капли – пот, конденсат, слёзы – стекали по стеклу. Глаза внутри были полны паники. Немого отчаяния.

– Он задыхается, – прошептал Рикки.

С потолка плавно спустились два меддрона. Холодные, чёткие. Но медленные. Протоколы тянули время. Шанса выжить у мальчика становилось все меньше и меньше.

Я не мог двигаться. Ни один мускул. Я боялся. По-настоящему. Экзоскелет казался громадным, опасным. А вдруг взорвётся? А вдруг помешаю?

Я отступил. Руки сжались. Взгляд упал вниз – на запястье.

Фильтр-часы. Мои. Настоящие. Не из витрины, не за деньги – из ночей, ошибок, и желания что-то изменить. Они не выглядели внушительно. Но работали. Очищали воздух. Давали шанс. Я снова посмотрел на костюм.

Он больше не двигался. А внутри – парень задыхался. С каждым мгновением он становился— слабее. Будто тонул в воздухе, которого не хватало.

И я подумал: а если бы там были Рикки, Костя или Федя?

Я бы не ждал.

Это было не решение. Это был толчок. Страх остался – в руках, в коленях, в горле. Но он стал… тише. Незаметнее.

Я шагнул вперёд. Потом – ещё.

– Прикройте, – сказал я.

И побежал.

Зал исчез. Остался гул. Платформа, искры, крики, удары сердца – всё слилось в единый ритм. Я знал: боюсь. До кончиков пальцев. Но он, внутри, уже не мог ничего сделать.

Я прорвался ближе. Воздух здесь был горячим, удушающим. Пахло гарью, расплавленной изоляцией, резиной. Металл дышал жаром. Искры сыпались, как звёзды. Это не просто боль – это было опасно.

Я сорвал часы с запястья. Замер на секунду.

Они были всем. Моей работой. Моей верой. Не красивыми, но живыми. И если сработают – значит, всё было не зря.

Я втиснулся в узкий зазор между платформой и костюмом. Металл обжигал даже через одежду. Парень внутри почти не двигался. Только дрожал. Глаза – полны паники. Ему не хватало воздуха.

Руки дрожали. Но знали, что делать.

Ремешок. Пуск. Индикатор мигнул синим.

Очищение началось.

Он вдохнул. Резко. Судорожно. Но вдохнул.

Он дышал.

Можно было бы остановиться. Но воздух стал другим. Горячим. Горьким. Я попытался вдохнуть – и резкая боль прошила грудь. Кашель вырвался, хриплый, тяжёлый. Всё поплыло.

Я ещё видел, как близнецы бросились ко мне. Как Рикки что-то кричит. Но звук был далёким, как сквозь воду.

Я упал. Не резко. Просто исчез пол под ногами.

И только одна мысль осталась в голове:

Он теперь дышит.

От лица Рикки

Когда меддроны взмыли вверх, унося Алекса и Криса в противоположные стороны, пространство вокруг словно погрузилось в невесомость. Зал, по-прежнему наполненный светом прожекторов и шумом аппаратуры, вдруг потерял голос – и вместе с ним исчезло чувство реальности. Всё осталось на месте: голограммы, вентиляционные щели, высокие панели из стекла и металла. Но воздух стал вязким и тяжёлым, а над площадкой всё ещё витал тонкий, едкий дым, похожий на запах старой, пережжённой пайки. Он цеплялся за вывески, оседал на рукавах и плечах, пробирался в лёгкие, как напоминание о том, что только что произошло.

Мы стояли в полном молчании. Не только дети – даже взрослые казались потерянными, как будто у них внезапно отняли инструкции к происходящему. Никто не решался заговорить первым. Ни один ведущий не произнёс слова. Экраны застыли на прежних кадрах. Всё зависло.

Я чувствовал, как бешено колотится сердце – не как обычно, а так, будто кто-то включил в груди не мотор, а целую турбину на холостом ходу. Этот ритм был не ритмом жизни, а грохотом тревоги, которая заполняла всё внутри.

Рядом стояли близнецы. Федя побледнел, губы его были плотно сжаты, в глазах застыло то ли молчаливое упрямство, то ли страх. Костя крепко прижимал к груди рюкзак Алекса, будто он был последним, что связывало нас с ним. Его руки заметно дрожали.

Из-под стола выбрался Зефир. Он взволновано смотрел на нас троих, как бы спрашивая «все ли с Алексом будет хорошо?». На мгновение мне даже показалось: он чувствует то же, что и мы.

– Это всё? – спросил Костя, едва слышно. – Он… правда ушёл?

Я не знал, что ответить. Никто из нас не знал.

Наш стенд по-прежнему стоял целым. Панель мигала в стандартном режиме, словно ничего не произошло. Но теперь это больше ничего не значило. Работа, которой мы гордились, которую доводили до совершенства, вдруг стала фоном, пустой оболочкой без смысла.

Я смотрел на то место, где ещё секунду назад лежал Алекс. Видел, как он сорвался с места, как снял с руки фильтр-часы, как вложил их в экзоскелет, словно это было единственно верным действием в его жизни. Это был не героизм в классическом смысле. Не подвиг, достойный заголовков. Это было что-то гораздо глубже – инстинкт, почти предчувствие, как будто он всю жизнь готовился к этой секунде, а всё до неё было просто тренировкой.

Теперь его не было с нами. И от этой мысли становилось по-настоящему страшно.

Где-то у дальнего стенда техники из команды «Неон» лихорадочно отключали оборудование, пытались объяснить сбой, договаривались с судьями. Но это уже никого не волновало. Их сложнейшая система подвела. А спасение пришло оттуда, откуда его никто не ждал.

Я внезапно понял, как всё это должно было выглядеть со стороны: команда мальчишек, которую никто не воспринимал всерьёз; самодельное устройство, которое считали забавной поделкой; и прототип, созданный в тишине и скромности, который, в конечном счёте, стал тем, что действительно спасло.

Но вместо гордости я чувствовал лишь пустоту.

Потому что мы остались.

А он – нет.

Федя всхлипнул, вытер нос рукавом и, не глядя, пробормотал:

– Он же дышал… Ты видел?

– Да, – тихо ответил я. – Он дышал.

– Он сильный, – сказал Костя. – У него получится.

Я кивнул, не глядя. Но внутри всё сжималось от боли. Потому что, если быть честным… я не был уверен.

Техник стоял неподвижно, словно всё вокруг утратило движение вместе с ним. Лишь слабое потрескивание расплавленного экзоскелета и тихое шуршание голограмм напоминали, что время всё ещё идёт. Где-то над демонстрационной платформой два меддрона уже исчезали в вышине, унося с собой двух мальчиков: одного – с залитым потом лицом и сотрясающимся от гипоксии телом, другого – с обожжёнными руками, покрытым копотью лицом и отключённым сознанием.

Техник сглотнул, с усилием нащупал тактильный сенсор на браслете связи, активировал соединение и, чуть наклонившись, почти шёпотом произнёс:

– Протокол «чёрный». Экстренное соединение с господином Милоном. Срочно.

Почти сразу в воздухе ожила голографическая проекция. Лицо, возникающее на экране, было холодным, резким, будто выточенным из металла. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего слова.

– Говорите, – последовал ровный, сухой голос.

– Господин Милон, – техник вытянулся, будто собеседник мог видеть каждую складку на его форме. – Это старший техник сектора «Неон» Зак Хартон. Во время демонстрации произошёл перегрев термоблока. Экзоскелет заблокировался. Ваш сын оказался внутри. Без доступа к кислороду.

На другом конце повисла тишина. Не глухая – осмысленная. Жёсткая, как пауза перед вердиктом.

– Состояние? – спросил Милон, ни на миг не теряя самообладания.

– Стабилизируется. Его эвакуировали меддроны, в данный момент он находится в пути, под наблюдением, – отрапортовал техник, спеша выдать главное, пока не дрогнули голос и пальцы.

– Причина отказа?

– Предварительно – сбой в термозащите из-за перегрузки. Ведётся расследование. Но… – он запнулся, – с вашего позволения, я должен добавить: система не спасла его.

Милон промолчал.

– Его спас участник ярмарки, – продолжил техник. – Алекс Ритц. Школа Биосферы. Зарегистрирован на проект B-17. Мальчик бросился в зону поражения, снял с руки свой какой-то прототип предмета наподобие часов и надел их на запястье вашего сына. Определить, что это именно было невозможно, по причине прототип был ликвидирован, расплавился. Совместно с ним действовали еще трое товарищей из команды. Именно благодаря их слаженным действиям сильно поврежденный корпус экзоскелета был вскрыт, и Кристоф получил воздух.

– Где сейчас этот мальчик? – голос Милона был тем же – сдержанным, но теперь в нём звучало нечто, похожее на сжатую сталь.

– Его состояние тяжёлое. Он потерял сознание после инцидента. Второй меддрон доставляет его в тот же больничный сектор вместе с вашим сыном. Все данные о нём и его команде уже переданы вашей тех службе. Возраст – восемь лет. Ученики младшей категории, не из техно академии, а школы сектора Биосфера.

Молчание затянулось. А потом – одно короткое:

– Я прибуду через шесть минут.

Связь оборвалась.

Техник опустил руку, с которой едва не скатились капли – пота или копоти, он и сам уже не различал. Воздух в зале дрожал, всё ещё пах гарью, но он знал: настоящая буря надвигается только сейчас.

И она вошла без предупреждения.

Никто не объявил его прибытие. Это и не требовалось. Адам Милон не входил – он появлялся, как сгусток власти, как явление, способное изменить само течение воздуха в помещении. Он не шел – он пересекал пространство, и толпа расступалась без единого слова. Даже те, кто никогда не видел его раньше, мгновенно понимали: перед ними – он.

Высокий, прямой, как вытесанная статуя. Чёрный костюм без логотипов, но с тонкой серебряной полосой вдоль ворота – знак, который знали все в отрасли. Волосы, собранные в короткий жгут, лицо – гладкое, сдержанное, в нём не было ни одной лишней эмоции. Лишь расчёт, воля и внутреннее напряжение, сдержанное, но ощутимое, как натянутый канат.

Он шёл быстро, не торопясь, словно весь мир подстраивался под его шаги. Взгляд мелькнул по потолку, где недавно исчезли меддроны, затем – на выжженное пятно возле платформы, где пылал экзоскелет, и, наконец, остановился на технике.

– Зак, где он? – голос не был громким, но пробрался сквозь шум зала, как команда.

– Оба в пути, господин, – техник вытянулся снова. – Ваш сын стабилен. Второй мальчик – в тяжёлом состоянии. Угрозы жизни нет, по предварительным данным, но ожоги значительны.

– Костюм?

– Частично выгорел. Предварительная версия – перегрузка и сбой обратной связи в термоблоке. Точка перегрева совпала с центральной линией подачи кислорода.

Милон не стал дослушивать. Он подошёл к развороченному экзоскелету, склонился, осмотрел спаянные в расплавленную массу трубки, выгоревшие контуры, обуглённые кабели, и на секунду задержал взгляд на ломаной дуге, лежащей отдельно – как обломанное крыло.

Он выпрямился и обернулся.

– Где дети с сектора Биосфера? – спросил он почти шепотом, но техника прошибло дрожью.

– У стенда B-17. В дальнем секторе, – быстро ответил тот, показывая рукой.

Когда Милон приближался к стенду, дети ещё не знали, что именно сейчас идёт к ним человек, чьё имя чаще звучит в залах совещаний, чем в школьных лабораториях. Он не приближался с грозой, не стремился впечатлить – и именно это придавало его шагам особую весомость. Его не нужно было представлять: даже те, кто ни разу не видел Адама Милона, сразу понимали, что перед ними кто-то, перед кем не спрашивают разрешения, а ждут вопросов.

Трое мальчиков, склонившихся над своим скромным стендом, казались затерянными в этом шумном, оглушённо молчаливом пространстве. Они не разговаривали. Казалось, звук и у них тоже отнялся. Лишь Федя всё ещё сжимал в руках блокнот, словно боялся, что, если отпустит – исчезнет последняя связь с другом. Костя стоял рядом, напряжённый, будто готовился, что кто-то сейчас начнёт обвинять. А Рикки, чуть в стороне, держал на плече рюкзак Алекса и смотрел в пол, будто пытался поймать в себе ту самую мысль, с которой можно начать всё заново.

Они выпрямились, как только Милон остановился рядом. Он не произнёс приветствия. Просто смотрел на них – долго, внимательно, без раздражения, но и без мягкости. Так смотрят не на людей, а на механизмы, прежде чем собрать из них нечто большее.

– Кто из вас может говорить? – спросил он, ровно и негромко, словно проверял, чей голос выдержит вес этой минуты.

Вперёд шагнул Рикки. Его голос звучал чуть ниже обычного, но в нём не дрожали ни начало, ни середина.

– Я, господин, меня зовут Рикки Тарн, с сектора «Потоки пыльцы, а также друг и внештатный член команды школы Биосфера.

Милон коротко кивнул, как будто подтверждая себе что-то, прежде чем продолжить:

– Что вы представляли на этом стенде?

– Фильтр-часы, – отчётливо ответил Рикки. – Система очистки воздуха в условиях перегрева, токсичных выбросов и пониженного кислорода. У нас был ещё цилиндр с биоплёнкой, но он не прошёл настройку к моменту демонстрации.

– Школа?

– Биосфера, – хором отозвались близнецы.

– Сектор?

– Биосфера.

Взгляд Милона опустился на блокнот, который держал Федя. Тот смутился, хотел было подать его, но блокнот выскользнул из рук, упал на пол и раскрылся. На развороте – нарисованные детской, но старательной рукой, контуры фильтр-часов, пометки сбоку, формулы, подчёркнутые красной ручкой. Милон наклонился, поднял блокнот аккуратно, как будто это был не детский рисунок, а технический протокол.

Он молча смотрел на страницу. Несколько секунд – никаких слов. Только тишина, в которой даже дыхание близнецов стало чуть слышнее.

– Это… Алекса, – осторожно произнёс Федя, словно извиняясь за беспорядок. – Его расчёты. Если можно… пожалуйста, верните?

Милон не ответил сразу. Он просто держал блокнот в руке, как будто хотел понять, что именно держит. А потом, подняв на них взгляд, спокойно, почти задумчиво сказал:

– Я сохраню его. Мне нужно изучить эти чертежи подробнее. Эта схема… спасла жизнь.

Он смотрел уже не на детей, а на людей. Не по возрасту – по поступку. В его взгляде не было удивления, не было и снисхождения. Только то, что появляется в глазах инженера, когда он вдруг обнаруживает, что ошибался в расчётах – и что чья-то незаметная формула оказалась ключом.

– Возможно, это блокнот изменит не только судьбу Алекса, – добавил он. – Но и вашу. Всех троих. Включая, – он бросил короткий, почти тёплый взгляд на рюкзак, что держал Федя, из которого выглядывала мордочка Зефира.

Близнецы слабо улыбнулись, но никто не рассмеялся – слишком всё было свежо, слишком многое ещё болело внутри.

Милон выпрямился, кивнул одному из медиков, который нерешительно стоял у входа, и сказал с той же сдержанной, но безоговорочной интонацией:

– Эти трое – немедленно на полное медицинское обследование. Все параметры. Без исключений. Даже если утверждают, что с ними всё в порядке – проверяйте всё.

– Слушаюсь, господин Милон, – быстро откликнулся медик и уже направлялся к детям с переносным сканером.

Милон задержался на мгновение. Его взгляд вновь метнулся в сторону, где совсем недавно исчезли носилки с Алексом. Черты лица остались сдержанными, но в глазах блеснуло нечто – как импульс, сдержанный волей, но готовый прорваться.

– Поддерживайте связь с клиникой, – произнёс он. – Я хочу видеть отчёт по обоим немедленно, как только появятся первые данные. И найдите способ сообщить мне, когда мальчик – Алекс – очнётся. Я намерен поговорить с ним лично.

Он повернулся к детям ещё раз. Голос стал тише, но не слабее.

– Я не знаю, как вы решились на это. И не знаю, почему вы сделали то, чего не смогли сделать взрослые. Но теперь я знаю одно – мне стоит научиться замечать таких, как вы, раньше.

Он больше ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл, оставив за собой лёгкую пустоту – как после ветра, который проносится сквозь зал, но оставляет след.

Медики уже подходили ближе, развернув переносные сканеры, двигаясь быстро, но всё ещё осторожно, будто не хотели потревожить что-то важное, что до сих пор висело в воздухе. А может, потому что понимали: перед ними не просто школьники, а те, кто всего несколько минут назад стояли на границе между страхом и решимостью – и сделали шаг вперёд.

Один из близнецов – кажется, Костя – не сводил взгляда с уходящей фигуры господина Милона, как будто всё ещё не до конца верил, что это было на самом деле. Что человек, имя которого раньше звучало разве что в заголовках, только что говорил с ними, забрал блокнот их друга и сказал вслух, что они – те, кого стоило заметить раньше.

Федя опустил взгляд и тихо, машинально поправил край своей куртки, будто пытался вернуться в привычный ритм, в обыденность, которая вдруг казалась чужой. На его лице застыло напряжение, как у человека, который вот-вот спросит то, что боится услышать.

Зефир, всё это время сидевший в рюкзаке, не двигался, но в его глазах ощущалось волнение за своего друга Алекса.

Рикки стоял чуть позади. Он крепче сжал лямку рюкзака, чувствуя, как от этого простого движения немного приходит в себя. Грудь всё ещё поднималась резко, сердце не сбавляло ритма. Он не знал, что должно было произойти дальше, но знал точно: момент, который только что прошёл, не был обычным.

Он оглядел зал. Тот всё ещё медленно приходил в себя. Где-то восстанавливали голограммы, перезапускали прожекторы, к стендам возвращались участники, но всё это напоминало попытку склеить разбитое стекло – гладкое снаружи, но тронутое трещинами изнутри.

И тогда, среди этой полутишины и ожидания, он вдруг понял: никто не объявил следующую команду. Ни одна система не включила новый отсчёт. Всё остановилось. Все ждали.

Он снова посмотрел на свой стенд – тот самый, который ещё утром казался главным событием для него в его дне. Теперь он стоял на прежнем месте, с теми же лампами, тем же интерфейсом, теми же фильтр-часами. Но всё в нём изменилось. Потому что то, что создавалось как проект, как эксперимент, стало чем-то большим. Оно стало действием. Ответом.

В голове рождалась мысль – тёплая, упрямая, непрошеная, но неизбежная: если один мальчик смог изменить всё… то, может быть, и они тоже могут.

И тогда, глядя на догорающий свет экрана, где по-прежнему мигал символ команды B-17, Рикки задал себе единственный вопрос, который сейчас имел значение:

Что же будет впереди?

## ГЛАВА 11 – В реанимации и снова в деле

1. Пробуждение

От лица Алекса

Сначала был только звук. Не резкий, не пугающий – ритмичный, как капли воды, падающие куда-то вниз, в пустоту. Потом пришёл запах. Чистый, с примесью чего-то металлического и чуть сладкого – запах, который не спутаешь ни с чем: больница.

Я не открыл глаза сразу. Глаза были – это точно, но они будто отказались верить, что снаружи есть свет. Где-то глубоко внутри медленно складывалась мысль: «Я дышу». Просто, без восторга. Без паники. Факт.

Тело отозвалось позже – глухо, с неприятным покалыванием в пальцах, с жаром под кожей, с тяжестью, как будто я не лежал, а был вдавлен в матрас. Руки не двигались. Ноги – тоже. В груди – слабая боль, но она была знакомой. Я знал её. Я заработал её сам.

Словно издалека донёсся голос. Мужской, спокойный, без паники:

– Пульс ровный. Сознание возвращается. Приготовьте стабилизатор. Не мешайте – пусть идёт сам.

Значит, я жив. Это всё, что нужно было понять.

Я попытался пошевелиться – не для того, чтобы встать, а чтобы просто убедиться: могу. Пальцы отозвались медленно, как после долгого сна. Лёгкое движение кистью. Вспышка боли в запястье. Там, где были часы.

Фильтр-часы.

Вспомнилось сразу.

Шлем. Пластина. Взгляд изнутри. Паника.

Рука, потянувшаяся вперёд. Мой голос – я звал? Или это только кажется?

Я моргнул. Глаза с трудом справились с ярким светом. Потолок – белый, гладкий, без ламп. Прямо надо мной – прозрачная голографическая панель. На ней мерцал список показателей, не больше десяти строк, но я понимал лишь пульс. Остальное – просто данные. Цифры, значения, графики, – как в лаборатории.

Где-то сбоку шелестнула ткань. Кто-то подошёл. Не врач. Лёгкая походка, короткие шаги. Потом – голос. Узнаваемый. Чуть охрипший от недосыпа:

– Алекс? Слышишь меня?

Я повернул голову. Очень медленно. Лицо Рикки – чуть прищуренное, с синяками под глазами, с той самой привычной складкой между бровей, которая появлялась только тогда, когда он думал слишком долго. Сейчас – она была.

– Не говори. Просто моргни, если слышишь, – добавил он.

Я моргнул.

Он выдохнул. Сел ближе, у самой кровати. Не говорил сразу. Смотрел. Как будто проверял, я ли это, по-настоящему ли здесь. Потом, тише:

– Ты нас напугал.

Пауза.

– Хотя, по-честному, я сам испугался больше, чем когда-либо.

Я хотел ответить. Сказать: «Я в порядке». Или: «Ты тоже там был». Но слова не шли. Горло саднило, как будто его тёрли наждаком. Он это понял.

– Тебе не надо ничего говорить. Сейчас – нет. Просто… слушай, ладно?

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Рикки вздохнул, коротко, нервно. Снова замолчал, будто собирался с мыслями. Потом вдруг сказал:

– Это был ты. Понимаешь? Там. Тогда. Ты – пошёл. Мы – нет. Ты снял с себя часы и сунул их ему. Честно, я до сих пор не понимаю, как ты это сделал. Я… я не сдвинулся. Просто стоял. Как вкопанный.

Я попытался дотянуться до его руки. Не получилось. Но он сам взял мою. Осторожно, чтобы не задеть бинты.

– Мне казалось, ты просто побежал. Но потом, когда всё стихло… я понял. Ты не побежал. Ты сделал выбор. Быстро. Без шансов подумать.

Он замолчал.

– Я бы не смог.

И тише:

– Ты спас его.

Я чувствовал тепло его ладони. Это было странно – потому что внутри всё было холодным.

Снова зазвучали шаги. И Рикки поднял голову.

– Сейчас… подожди. Они идут. Только, пожалуйста, не умирай от смеха. Или от их шуток. Если можно, умирай позже.

Он усмехнулся, слабо. А я попытался улыбнуться в ответ.

2. Приход близнецов

От лица Алекса

Я едва успел перевести взгляд на дверь, как стеклянная панель слегка дрогнула – и в следующую секунду в проёме возникло нечто, чего, кажется, не ожидал ни сам Рикки, ни, тем более, медперсонал.

– Достопримечательность шестого сектора спасённой ярмарки, – прозвучало бодро и как-то слишком театрально. – С разрешения заведующего коридором и по личному приказу великого комитета добрых дел… мы!

Вошёл Федя. В больничном халате. Поверх своей зелёной формы. На голове – шапочка из перевёрнутой упаковки от стерильных перчаток, натянутая криво, с наклейкой «не трогать без перчаток» по центру лба. За ним, абсолютно зеркально, вошёл Костя – с планшетом под мышкой, серьёзным лицом и медицинской маской, в которой он выглядел скорее как санитар-фокусник, чем как инженер.

– Прошу пациента не двигаться, – объявил Федя, откашлявшись, – мы проводим внеплановую оценку его морального состояния и степени сочетаемости с собственной гениальностью.

Костя подошёл ближе и, глядя в экран планшета, с абсолютной серьёзностью произнёс:

– Пульс… живой. Цвет кожи – в пределах нормы. Уровень кислорода – стабильный. Процент сарказма в окружении – повышается.

Я попытался рассмеяться, но получилось что-то между выдохом и кашлем. Рикки чуть встрепенулся, но, увидев, что я не задыхаюсь, только покачал головой:

– Я предупреждал.

Федя тем временем уже подошёл к изножью кровати и принялся копаться в какой-то медицинской тележке.

– Нам сказали: «Пять минут и не трогать ничего». Мы интерпретировали это как «оставайтесь навсегда и исследуйте всё, что шевелится».

– Мы, кстати, – добавил Костя, с видом конспиратора, – не просто пришли повидаться. Мы на пороге прорыва.

– В смысле? – прохрипел я. Голос вернулся не сразу, но они услышали.

– Пердежный аппарат, – торжественно сказал Федя. – Версия 2.0.

Рикки закрыл лицо рукой, как человек, который чувствовал: сейчас начнётся, и это невозможно остановить.

– Он не просто пукает, – пояснил Костя, раскрыв планшет. – Он делает это, фиксируя состав воздуха до и после! То есть, понимаешь, он измеряет изменения в реальном времени. Мы почти завершили систему обратной вибрационной калибровки. Почти.

– И теперь, – подхватил Федя, – он может отличить реакцию на испорченные бурито от обычного испуга.

– Над названием мы ещё работаем, – добавил Костя. – Пока рабочая версия – «ГазАналитик 3000». С перспективой масштабирования.

– С перспективой отчисления, – пробормотал Рикки, но уже с лёгкой улыбкой.

Я смотрел на них – полуживой, полуоглушённый, с бинтами на руках и капельницей в вене – и чувствовал, как что-то внутри меня, то, что ещё полчаса назад было сжато и немое, начинает расправляться. Воздух уже не казался таким стерильным. Комната – не такой чужой. Тело – не таким сломанным.

– А вы… вообще… в больницу как попали? – с трудом выговорил я.

– Притворились, что у нас совместное заболевание. Типа инфекционный синдром инженерной зависимости, – с гордостью ответил Федя. – Один без другого – немедленно рецидив.

– Медсестра сказала, это несуществующий диагноз, – добавил Костя. – Но потом мы дали ей понюхать образец №3. Она согласилась, что это критично.

– Теперь мы под наблюдением, – закончил Федя. – А ещё, если ты умрёшь, нам нельзя будет его закончить. Так что, пожалуйста, живи.

Я снова рассмеялся. Уже по-настоящему. Через боль, сквозь хрип, но искренне. Смех вышел шероховатым, как голос после долгого молчания. Но я смеялся.

И в этот момент я понял: я вернулся. Не целиком, не сразу. Но я здесь. А вместе со мной – они.

3. Воздух, время и разговор

От лица Алекса

После того как близнецы затихли – один с планшетом на лице, второй в какой-то странной позе, которую, вероятно, он считал медитативной, – в палате наконец стало спокойно. Не пусто и не стерильно. Просто спокойно, так, как бывает после тяжёлого дня, когда всё уже сделано и ничего не требует срочного ответа.

Рикки остался рядом. Он никуда не торопился. Не задавал вопросов, не заполнял паузы. Просто сидел.

– Они правда пытались что-то собрать, пока я был в отключке? – спросил я, чуть хрипло.

– Да, – ответил он, почти сразу. – Сначала спорили, потом пошли за бумагой, вытащили всё, что у нас было на старом стенде. Пробовали вспомнить твои схемы. По памяти, по догадкам. Один из них пытался рисовать на подносе. Костя склеивал всё скотчем. Ничего не выходило. Потом что-то щёлкнуло – и они сели, начали делать по-настоящему.

Я посмотрел на тумбочку. Там лежала копия фильтр-часов. Не те самые, что были на мне, когда я побежал. Эта – новая модель, немного грубая, но с тем же смыслом. Корпус склеен из трёх разных материалов. Один из индикаторов держался на клее, но он работал. Маленький огонёк мигал уверенно.

– Это они?

Рикки кивнул.

– Да. Сделали по памяти. И с блокнота Феди. Там был один эскиз. Не всё, но хватило.

Я провёл взглядом по часам. Внутри что-то отозвалось. Не гордость – скорее, спокойная уверенность. Всё это не исчезло. Оно осталось. Работает. Дышит.

– Раньше мне казалось, что мы делаем это ради участия, – сказал я. – Чтобы нас хоть кто-то заметил. А теперь понимаю: всё это нужно было не для оценки. Для выживания.

Рикки слушал, не перебивая.

– Кто-то однажды может оказаться внутри костюма, без доступа к воздуху. И это может быть не сын из корпорации. Это может быть кто угодно. И тогда… у него должны быть такие часы.

– С тобой бы точно согласился один человек, – сказал он. – Очень серьёзный, в дорогом костюме. Который хочет встретиться с тобой лично.

Я поднял брови.

– Кто?

– Адам Милон. Передал через техников. После того, как тебе стало лучше. Он сказал: «Я хочу с ним поговорить».

Я не ответил сразу. Смотрел на мигающий индикатор. Всё работало. Воздух проходил через систему. В ней не было глянца, не было маркетинга. Только расчёты, ночи без сна и смысл.

– Пусть приходит, – сказал я.

Рикки кивнул. Он уже встал со стула, как будто знал, что вот-вот что-то изменится. Я тоже почувствовал это.

Дверь мягко щёлкнула. Кто-то стоял за ней. Шаги были тихими, но собранными. Не врача. Не охранника.

Я не стал смотреть сразу. Взгляд оставался на копии фильтр-часов.

Если даже её хватило, чтобы кто-то понял – значит, всё, что мы сделали, было не зря.

4. Разговор с Милоном

От лица Алекса

Дверь открылась медленно, бесшумно. Я сначала подумал, что это медсестра – может, проверить капельницу или принести воду. Но вошёл не врач. Не кто-то из наших. Он не глядел по сторонам и не торопился. Просто встал у входа и оглядел палату.

Человек был высокий, в чёрной одежде без ярких знаков, только с узкой серебристой полоской у воротника. Он двигался тихо, как будто всё вокруг уже давно знал. Лицо у него было строгое, спокойное. Не суровое – просто такое, каким бывает человек, привыкший к решению сложных задач.

Я сразу почувствовал: это кто-то важный. Не знакомый, но такой, кого не хочется перебивать. Я сел чуть ровнее, как смог, не зная, нужно ли говорить первым.

Он подошёл ближе, остановился у моей кровати. Посмотрел прямо.

– Алекс Ритц? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Меня зовут Адам Милон.

Я моргнул. Это имя я слышал. Рикки говорил. И судя по тому, как он это произнёс тогда, я понял, что этот человек – не просто взрослый. Он – тот самый. Отец того самого Криса. Милон.

Он смотрел на меня так, как взрослые почти никогда не смотрят на детей. Не как на маленького. Как будто ждал нормального ответа.

– Мой сын жив, – сказал он. – Благодаря тебе.

Я хотел сказать, что это не только я, что была команда, что всё случилось так быстро. Но слов не вышло. Я просто кивнул.

Он не стал ни благодарить, ни улыбаться. Он просто продолжил.

– Ты знал, что часы могли не сработать?

– Да, – ответил я. – Но если бы я не попробовал – он бы задохнулся.

Он молчал немного. Потом спросил:

– Это твои схемы?

Я посмотрел, и только тогда заметил у него в руках мой блокнот. Настоящий. Немного обгоревший, но целый. Я сразу узнал его – по закладке, по кривой наклейке сбоку, по загнутому углу с формулами.

– Да. «Там почти всё», —сказал я.

Он положил блокнот на тумбочку, аккуратно, не спеша, как что-то, что не хочется повредить.

– Я отдал копию инженерам. Этот – твой. У тебя должно остаться то, с чего всё началось.

Я смотрел на блокнот и чувствовал, как внутри что-то становится тяжёлым, как будто сердце стало чуть больше.

– Ты не обязан понимать, что это значит, – сказал он. – Но я пришёл не с благодарностью. Я пришёл с предложением.

Я молчал. Он говорил спокойно, но каждое слово было как прямой шаг.

– Мы будем развивать твою идею. Не как проект от кружка. Как решение. Настоящее. Я хочу, чтобы ты и твоя команда были частью этого. Не сейчас, когда ты лежишь. Но позже. Когда сам решишь.

Я чуть кивнул. Всё это было слишком большим, чтобы сразу понять, но не страшным.

– А если я откажусь? – спросил я.

– Тогда я пожму тебе руку – и не буду навязываться, – ответил он. – Но всё равно ты изменил то, что другие даже не замечали. И мне стоит научиться видеть таких, как ты, раньше.

Он посмотрел на меня ещё раз. Уже немного иначе. Не теплее. Но глубже.

– До встречи, Алекс, – сказал он.

Повернулся и ушёл. Без шума. Как вошёл.

Когда дверь закрылась, я потянулся к блокноту. Кожа на пальцах ещё саднила. Я взял его осторожно, словно боялся, что, если открою – всё исчезнет.

Он был настоящим. Всё, что было в нём, – было и во мне.

Я положил его рядом. И впервые за долгое время почувствовал, что могу просто полежать. Не бояться. Не ждать. Просто быть.

5. Команда

От лица Алекса

Я, наверное, задремал. Или просто отключился на пару минут. Когда открыл глаза, в палате уже были они.

Федя первым заметил, что я проснулся. Он сделал вид, что вовсе не наблюдал, просто стоял у окна, будто случайно обернулся.

– А, ты не умер, – сказал он. – Хорошо.

– Он не умер ещё утром, ты опять опаздываешь с новостями, – отозвался Костя, сидящий на стуле рядом. Он держал в руках пластиковую модель какой-то штуковины – у неё торчали провода, трубки и привязанный леденец.

– Что это? – спросил я хрипло.

– Расширенная версия нашего «пердежного аппарата», – с серьёзным видом сообщил Федя. – В этой конфигурации она может не только разогревать воздух, но и вызывать тревогу у охранников на расстоянии до пяти метров.

– Плюс ароматический выброс, – добавил Костя, не отрываясь от работы.

Я не удержался и усмехнулся. Сильно, конечно, дёргать лицо не стал – было больно. Но это не важно.

– Вы совсем с ума сошли, – сказал я.

– Сами в шоке, – кивнул Федя. – Но в нашей жизни теперь всё серьёзно. У нас – научное наследие. Мы почти спасатели.

– Почти герои, – уточнил Костя.

– Почти… – повторил я.

В палату заглянул Рикки. Он не стал говорить ничего громкого, просто вошёл и сел на прежнее место, у стены. Кивнул. Я тоже кивнул.

– Блокнот вернули? – спросил он.

Я поднял его с тумбочки. Покачал в воздухе.

– Вернули.

– Милон? – уточнил Федя.

– Милон, – подтвердил я.

Близнецы переглянулись. Никаких шуток не последовало. Даже они поняли: это уже не из области фантазий.

– А теперь, – Федя вытянулся, будто дирижёр, – если ты, наш инженер, окончательно пришёл в себя, мы можем продолжить великое дело. Планируем следующую версию фильтра. С встроенной защитой от корпоративного высокомерия.

– И автоматической подачей конфет, – добавил Костя. – На случай стрессов.

Я снова усмехнулся. Воздух в палате стал чуть легче.

На мгновение – всего на миг – мне показалось, что всё вернулось. Но нет. Мы стали другими. Мы знали, что сделали. И знали, что это – не конец.

Это – начало.

## Глава 12 – Мы ещё не решили, но уже начали

1. Утро

От лица Алекса

Я думал, что меня сразу выпишут. Ну, может, через день. Или два. Но оказалось – нет. Всё было медленнее, чем я представлял. Сначала капельницы. Потом какие-то жужжащие сканеры. Кислородная маска, горькие таблетки, уколы в живот – я даже не знал, что такое бывает. А главное – нельзя вставать. Почти всю первую неделю.

Врачи говорили, что у меня «повреждение дыхательной ткани», что «фильтрация пошла на пределе», что «система перегрузилась вместе с оператором». Это я, значит, оператор. Звучит, конечно, круто, но лежать от этого было не легче.

Самым трудным было не дышать, а ждать.

Каждое утро я просыпался в одной и той же палате: белый потолок, белые стены, шорохи за дверью и звук вентиляции. И каждый раз надеялся, что сегодня – уже можно будет встать. Но чаще всего – нельзя.

Медсестра по имени Тори приносила воду, проверяла датчики и говорила:

– Терпение, герой. Организм растёт, а лёгкие надо беречь. Не спешим.

А я не спешил. Просто очень хотелось уже быть не лежачим куском, а снова человеком, который что-то может.

В комнате было тихо. Только один раз – на четвёртый день – я проснулся от звука чего-то пластмассового. Оказалось, Костя принес в палату деталь от сломанного капельного аппарата и что-то мастерил.

– Это временное хранилище кислорода, – объяснил он, когда я приоткрыл глаза. – Ну… почти.

Федя притащил блокнот и ручку – прямо из столовой. Сел на подоконник и начал рисовать новые схемы. Там был фильтр, но уже с чем-то, что выглядело как воздушный конденсатор и сигнальный модуль. Всё это он подписывал смешными названиями вроде «выхлопный интеллект» и «клапан смелости».

– Чтобы ты не скучал, – сказал он и подмигнул.

Рикки приходил каждый день. Он не говорил много. Просто сидел рядом. Иногда читал. Иногда молчал. Иногда – просто держал рюкзак и что-то крутил в руках. Наверное, он переживал больше всех, но показывал это меньше всех.

А мне становилось чуть легче. Не от таблеток, а от них. От того, что они – здесь. Что всё ещё моя команда. Даже если пока я – просто голос с подушки.

На шестой день утром я проснулся – и в комнате пахло не лекарствами, а чем-то… настоящим. Пластиком, проводами, пылью от блокнота. И ещё – завтраком.

– Ну, если ты ещё дышишь, вставай, – сказал Костя. – Мы почти достроили портативный очиститель воздуха, основанный на твоей логике. Только выглядит как ланчбокс.

Я приподнялся. Сам. Медленно, осторожно. Ничего не загудело, не закололо. Просто получилось.

– Он жив, – сообщил Федя театральным шёпотом. – Ура.

– Как самочувствие? – спросил Рикки. Он говорил тихо, но я чувствовал – он внимательно следит за каждым моим движением.

Я потянулся за кружкой.

– Лучше, – сказал я.

И в этот момент я точно понял: я снова здесь. Не полностью, не до конца. Но точно – вернулся обратно.

2. Послание

От лица Алекса

Когда я впервые встал с кровати, ноги дрожали, как будто забыли, как ходить. Но Зефир выскользнул из-под койки и встал рядом – молча, как всегда, просто так, чтобы я мог опереться. Он не пищал, не крутился, только мигнул одним из своих мягких синих глазков, как знак: «Я здесь». И этого хватило, чтобы сделать ещё шаг.

Сегодня было особенно тихо. Утро – светлое, с ровным солнцем в окне и запахом больничного пластика. Медсестра сказала, что анализы хорошие. Если всё так и пойдёт – скоро выпишут.

Федя сидел у стены и чертил что-то в блокноте. По его выражению лица было видно – это не просто картинки. Он реально думал. Костя – наоборот, разобрал до винтика старый инфракрасный термометр и теперь собирал его в нечто совсем другое. У него получался… дрон? Нет, слишком несимметричный. Может, «шумоподавляющий модуль для ночных чихов» – как он сам это называет. Рикки не говорил почти ничего. Он просто был. Следил. Улыбался краешком губ, если я пытался встать. Иногда спрашивал: «Как дыхание?», и я отвечал: «Входит и выходит».

А потом экран у двери вспыхнул. Не громко, не как тревога. Скорее – как вежливое: «Обратите внимание».

Рикки подошёл первым.

Он посмотрел, нахмурился, провёл пальцем по сенсору, и только потом обернулся ко мне.

– Алекс. Это тебе.

– Мне? – я всё ещё стоял, опираясь о край койки.

– Посмотри сам.

Он поднёс планшет. На экране – голографическое сообщение. Не текст, не просто письмо. Настоящее, официальное. Печать корпорации «Милон Системс». И имя отправителя – Адам Милон.

Я прочитал вслух:

Участнику Алексу Ритцу,


Команда B-17, Школа Биосферы.


В связи с событиями, произошедшими на ИнноФесте, вы приглашаетесь для проведения личной встречи и обсуждения перспективных разработок, представленных вашей командой.

Формат – предварительный диалог.

Место и время – согласовываются дополнительно.

Подтверждение получено.Я молчал.

Федя свистнул тихо.

– Это… серьёзно.

Костя приподнялся с пола, уронив отвёртку.

– Подожди, они хотят говорить с нами? Типа – по-настоящему?

Рикки не улыбался. Он просто кивнул.

– Хотят.

Я сел обратно на кровать. Медленно. Слово «перспективы» звенело в голове, как медицинский прибор в режиме ожидания.

– А если мы не готовы? – спросил я.

– Никто не сказал, что уже надо решать, – ответил Рикки. – Но начать… можно.

Зефир вынырнул из-под стула, подошёл ко мне и ткнулся мордой в колено. Я провёл рукой по его шерсти – тёплой, мягкой, как будто он сам – фильтр от всех ненужных мыслей.

– Что будем делать? – спросил Федя.

Я посмотрел на них. На друзей. На команду. На Зефира, который теперь не просто был с нами – он был частью «мы».

– Мы ещё не решили, – сказал я. – Но уже начали.

3. Визит

От лица Алекса

Дверь в палату открылась неожиданно тихо. Без сигнала, без сканера. Просто – плавно разъехалась вбок, словно воздух сам уступил дорогу.

На пороге стоял мужчина – незнакомый. Не доктор, не охранник, не инженер. Одет строго: тёмная гладкая куртка с серебристой полоской у воротника, браслет на руке – из тех, что не продаются в магазинах. Он держал в руках планшет, но не спешил его включать.

– Алекс Ритц? – спросил он спокойно.

Я кивнул. Он подошёл ближе – не торопясь, не делая резких движений.

– Меня зовут Грей. Я представляю корпорацию «Милон Системс». Руководство изучило все материалы по инциденту на ярмарке. И теперь хочет поговорить с вами лично.

Он произнёс это ровно, но с такой ясностью, что даже Рикки слегка выпрямился, а Костя перестал крутить отвёртку в пальцах. Даже Зефир, лежавший у кровати, поднял голову.

Федя пробормотал:

– А что, если мы не хотим говорить?

Грей чуть повернул голову:

– Это тоже допустимо. Но лучше услышать предложение до конца, прежде чем отказываться.

Он подошёл ближе, но остановился на разумном расстоянии. Я почувствовал – он уважает границу. Не смотрит сверху. Просто стоит рядом.

– Ваше устройство спасло жизнь, – сказал он. – Это не осталась незамеченным. Сейчас корпорация собирает информацию, чтобы решить, как быть дальше. Господин Милон хотел бы поговорить с вами лично. С командой B-17.

Он активировал планшет. На экране появилось изображение наших фильтр-часов. Модель, которую мы сделали своими руками. Те самые.

– Мы не пришли забирать. Не пришли покупать. Мы хотим понять, кто вы и чего вы действительно хотите.

Костя хмыкнул:

– Звучит как начало какой-то игры…

Рикки, стоявший рядом со мной, ответил тихо, но чётко:

– Это не игра. Просто… началось.

Я посмотрел на Зефира – тот поднялся и теперь сидел рядом, спокойно, но будто настороженно. Глаза блестели, шерсть слегка колыхалась.

– А если мы скажем «пока нет»? – спросил я.

– Тогда подождём, – кивнул Грей. – Но только немного. Такие встречи не остаются открытыми надолго.

Он уже собирался уходить, но вдруг добавил:

– Мы знаем, что вы сделали это не ради показухи. И не ради приза. Просто чтобы помочь. Это – видно. И это важно.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. Он кивнул в ответ – коротко, почти по-своему – и вышел.

Дверь закрылась за ним так же тихо, как и открылась.

Мы стояли молча. Даже аппараты будто стихли.

– Он настоящий? – прошептал Федя.

– Ещё как, – ответил Костя.

Рикки только сказал:

– Нам точно будет о чём думать.

4. Обсуждение решения

От лица Алекса

После того как дверь за Греем закрылась, в палате повисла странная тишина. Не больничная – когда капельница капает, а где-то за стеной бормочет монитор. А другая. Будто кто-то выключил мир и забыл включить обратно.

Федя первым подал голос:

– А он… ну… серьёзный, да?

– И не мигает, – добавил Костя. – Глаза как у дрона. Только живые.

– Он не напугал, – сказал Рикки. – Просто… всё стало по-настоящему.

Я смотрел на планшет у изголовья кровати. Экран был пуст, но в голове всё ещё стояло изображение фильтр-часов, будто отпечаталось внутри. Наши. Схема, чертёж, все те линии, которые мы вырисовывали по вечерам. Клеили, паяли. Исправляли. Переделывали. И теперь – их хочет сам Милон.

– Думаете, он прав? – спросил я. – Что это не просто штука?

– Она сработала, – ответил Костя. – Иначе Крис бы… ну…

Он не договорил. Не надо было. Мы все и так помнили.

Федя сел на край кушетки.

– А если они просто хотят взять идею и сказать, что это их?

– Мы же зарегистрированы, – сказал Рикки. – Стенд, схема, чертежи. Всё на нас.

– Это если честно, – усмехнулся Костя. – А если не честно?

– Тогда, – сказал я, – лучше всё равно поговорить. И знать точно.

Они переглянулись. Без слов. Уже без споров. Просто взвешивали. И я знал – каждый сейчас принимал решение не только за себя, а и за нас всех.

– Мы же вместе, да? – спросил я. – Если пойдем – то всей командой.

– Конечно, – отозвался Рикки. – Ты что, сам пойдёшь к этим важным?

– Я – нет, – сказал Федя. – Но вот Зефир – может. Он серьёзный.

Мы рассмеялись. Впервые за всё утро – по-настоящему. Зефир поднял голову, как будто понял, и подошёл ближе. Осторожно ткнулся мне в плечо – почти как «давай, мы рядом».

Я вздохнул. Глубоко.

– Значит, говорим: мы согласны?

– Да, – хором ответили близнецы.

Рикки кивнул.

Я дотронулся до панели вызова и включил канал связи.

– Это команда B-17. Мы готовы встретиться. Все вместе.

Ответа не было сразу. Только лёгкий сигнал: принято.

5. Связь и ожидание

От лица Алекса

– Мы… точно это сказали? – пробормотал Костя.

– Сказали, – отозвался Рикки. – Только вот что теперь делать – не сказали.

В палате было тихо. Даже Зефир лежал молча – вытянувшись вдоль кровати и дыша медленно, как будто ждал сигнала.

Я посмотрел на остальных. Никто не знал, куда идти. Или когда. Или кто вообще нас должен куда-то звать.

– Может, это вообще был не настоящий Грей, – неуверенно выдал Федя. – А просто hologram deluxe edition.

– Он был настоящий, – сказал я. – И Милон был настоящий.

– Папа, – сказал я.

– Что? – обернулись близнецы.

– Я могу спросить папу. Он же раньше работал с проектами… может, знает, как такие вещи происходят.

Они кивнули. Даже Рикки. Он не любил вмешательства взрослых, но сейчас мы все поняли – сами не справимся.

Планшет лежал в ящике прикроватной тумбочки. Я достал его, сел на край кровати. Экран засветился – в меню ученика всё было как обычно: задания, контакты, отчёты. Я ткнул в строку «связь с родителем» – она выделялась жёлтым, как «на случай важного». Так и было.

– Контакт: Род Ритц, – отозвалось устройство. – Соединение…

Пошёл гудок. Один. Второй. Сердце билось где-то в животе.

Третий.

– Алекс? – Голос папы был сразу… родной. Мягкий, удивлённый. – Ты где? Всё в порядке?

– Я… я в больнице. Но всё хорошо. Правда. Меня уже не капают. Я просто… хотел сказать…

– В больнице?! – голос чуть задрожал. – Почему ты сразу не написал? Что случилось?

– Там… на выставке… был экзоскелет, и в нём мальчик… Крис. У него отказала система, и он начал задыхаться. Никто не знал, что делать. И я… – Я замялся. – Я дал ему наши фильтр-часы. Те, что мы сделали. И они сработали.

– Подожди. Ты пошёл туда? В зону аварии?

– Да… но я в порядке. Честно. Просто немного обожгло и задохнулся. Но всё хорошо. Сейчас всё хорошо.

Папа замолчал. Я слышал его дыхание в трубке.

– Я горжусь тобой. Очень. Но ты должен был… Алекс, ты ведь ребёнок. Ты…

– Я знаю. Просто не мог смотреть, как он…

Я замолк. Папа тоже.

Потом я выдохнул:

– Пап… там был один человек. Он увидел наши часы. Он подошёл потом. Сказал, что его зовут Грей. И что он от Адама Милона. Пап, ты знаешь, кто это?

– Милон?.. – Отец замедлил. – Нет. Не думаю. Кто он?

– Это… это его сын был в экзоскелете. Тот, кого я спас. А Адам Милон – он… как глава всей корпорации. У него там форма, значок, все слушаются. Он пришёл лично. Сказал, что хочет с нами встретиться. Сказал, что это важно.

Папа выдохнул. Глубоко.

– И что, вы согласились?

– Мы… да. Но теперь не знаем, что делать. Никто не сказал, куда идти. Или как. Мы же… просто дети.

– Алекс. Спасибо, что позвонил. Я ничего не знаю об этом Милоне, но, если он настолько важный – я постараюсь узнать. Я свяжусь с координатором Школы. Попробую выйти на тех, кто отвечает за такие визиты. Но ты пообещай…

– Что?

– Если что-то будет не так – сразу скажешь. Обещаешь?

– Обещаю.

– И ты молодец. Но не из-за фильтра. А потому что сказал мне. Потому что не стал тянуть. Это важно, сын.

Я чуть улыбнулся. Даже в животе стало спокойнее.

– Спасибо, пап.

Он ещё что-то хотел сказать, но я уже знал: он рядом. Он справится. А мы – подождём.

6 Разговор с директором

От лица Рода Ритца

После разговора с Алексом я долго смотрел в темный экран. Он отключился, но в голове продолжал звучать его голос. Мальчишеский, чуть хриплый – как после простуды или плохого сна.

Но главное – в нём звучало то, что я не слышал раньше.

Ответственность.

И что-то ещё… такая осторожность, будто он боялся не за себя, а за нас.

Я на автомате взялся было звонить Мире – матери Алекса. Её номер давно вынесен в отдельную категорию: «позвонить первым делом».

Но палец замер над кнопкой.

Нет.

По интонации Алекса я понял: он как бы намекал. Не словами, но между строк. Не надо маме.

Наверняка решил, что, если она узнает, что он бросился в зону поражения – даже ради спасения – ему «взбучка» обеспечена. Причём не голосом – взглядом. А это пострашнее.

Я положил планшет, встал.

Минут десять просто ходил по комнате.

Имя «Милон» не давало покоя. Он назвал его так, будто это кто-то важный. У них, у детей, много фантазий. Но если представитель этой фамилии пришёл лично – значит, дело серьёзное.

Я достал другой терминал. Рабочий. Через него у меня был доступ к внутренним контактам школы, где учится Алекс. Нашёл нужную строку. Элмар Рион.

Директор Школы Биосферы. Человек, который сам принимал Алекса на подготовительном этапе. С ним мы пересекались нечасто, но всегда уважительно.

Нажал вызов.

Связь прошла почти сразу.

– Добрый день, господин Ритц, – голос Элмара был, как всегда, чёткий и нейтральный. – Рад вас слышать. Надеюсь, у вас всё в порядке?

– Почти, – ответил я. – Мой сын в больнице.

– Да… – голос слегка изменился. – Нам уже передали информацию. Команда B-17 проявила себя невероятно. Алекс – настоящий…

– Простите, господин Рион я вас перебью. Я не за поздравлениями. Я за вопросом.

– Слушаю.

– Алекс сказал, что к ним в палату приходил человек. Представитель корпорации. Представился как Грей. Сказал, что от… Адама Милона.

Пауза.

На другом конце было так тихо, что я даже посмотрел на экран – не отключилась ли связь.

– Понимаю, – сказал Рион, наконец. – Да, этот визит подтверждён. Это не ошибка. И не случайность.

– Кто он, этот Милон?

– Вы ведь не из техносектора, верно?

– Совсем нет.

– Тогда скажу просто. Адам Милон – основатель и глава крупнейшей технологической корпорации на в секторе Неон. Милон Системс – это более тридцати проектов, от обороны до медтехники.

– Его сын – Кристоф Милон. Участвовал в ИнноФесте. И оказался в экзоскелете, в котором случился инцидент.

– Тот самый мальчик?

– Тот самый.

Я выдохнул. Медленно, стараясь не выругаться.

– И мой сын… спас его?

– С вашей лёгкой подачи – да.

– По сути – да.

– По факту – ребёнок, который собрал действующую систему очистки воздуха на базе подручных материалов, обеспечил спасение наследника корпорации.

– Грубо звучит, но именно так это сейчас видят наверху.

Я сел.

– И теперь они хотят… что?

– Встретиться. Увидеть команду. Услышать, что и как. Грей – доверенное лицо Милона. Он уже подтвердил транспорт, время, место.

– Они понимают, что перед ними – дети?

– Думаю, теперь да.

Мы оба замолчали. Ненадолго.

– Что вы посоветуете? – спросил я наконец.

– Отпустить. Но быть на связи. Это может стать началом чего-то… больше, чем кажется. Но не давите. Не опекайте. Дайте им почувствовать, что всё в их руках. А вы рядом – не как тень, а как корень.

– И да. Если Алекс позвонит вам ещё – слушайте. Даже если он говорит между строк.

Я кивнул. Хотя он меня не видел.

– Спасибо, Элмар.

– Всегда пожалуйста. Передавайте Алексу – от всей школы: он не один.

Связь отключилась.

Я сидел, глядя в окно. Город жил своей жизнью. Но где-то там, на другом конце, мой сын впервые оказался в центре событий, которые могут поменять многое.

А я…

Я просто хотел, чтобы у него хватило воздуха дышать. И сил – стоять.

## Глава 13 – До дрожи в коленях

1. Уведомление

От лица Алекса

Утро началось спокойно – настолько, насколько может быть спокойно в палате, где четверо детей спорят, можно ли улучшить старую схему, если вместо фильтра поставить… парогенератор из чайника.

Федя и Костя, как всегда, были в движении. Они что-то чертили на кусках упаковки от медоборудования, сгибали трубочки, искали маркер – и уже полчаса обсуждали следующую версию своего «ПА» – Пердежного Аппарата, как они его гордо называли.

– Если мы поставим реверсный клапан, – увлечённо объяснял Федя, – то поток пойдёт назад, и можно будет создать эффект реактивной струи!

– Или взрыва, – добавил Костя. – Ты забыл, как Зефир чуть не улетел?

Рикки сидел в углу, чуть сутулившись, перебирая контакты в своей плате – просто чтобы держать руки занятыми. Я лежал, слушал вполуха и почти надеялся, что нас вот-вот выпишут. Голова ещё немного кружилась, но уже не так, чтобы страшно.

Планшет пискнул. Один раз. Ровно. Не как обычно.Я взял его, посмотрел на экран – и замер. Не от школы. Не от больницы.И не от папы.

Отправитель: Корпорация «Милон Системс»

Тема: Приглашение на встречу

Место: Центр внешней навигации, корпус G

Дата/время: завтра, 14:00

Одежда: свободная

Контактное лицо: Грей Нолл

Транспорт: будет подан

Сопровождение: предоставляется

– Рикки? – окликнул я. Голос вышел тише, чем хотел.

Он подошёл, заглянул, нахмурился.

– Это… от них?

Федя и Костя почти одновременно прыгнули ко мне с обеих сторон.

– «Центр внешней навигации» … это где вообще? – Костя читал вслух, как будто от этого смысл станет понятнее.

– Не у нас, – сказал Федя. – Я таких слов даже в меню столовки не видел.

– Может, это офис у них такой? – предположил Рикки и тут же начал искать на своём планшете. Через пару секунд выдал: – Есть. Это здание в секторе Неон. Высокое. Бизнес-зона. Всё закрыто, просто «корпус G». Но похоже – туда просто так не зовут.

Мы замолчали.

– А одежда? – тихо спросил я. – «Свободная» – это как? В наших толстовках? Или в форме для физры?

– В скафандрах, – буркнул Костя. – Или в костюмах с пайетками. Чтобы запомнились.

Федя посмотрел на планшет, потом на схему в руках.

– Надо рисовать диаграмму. Если нас зовут – надо показать, что у нас уже есть не только фильтр-часы. А ещё кое-что покруче.

– Не сейчас, – начал было Рикки, но Федя его перебил.

– Нет, сейчас! Вот прямо сейчас мы нарисуем новую схему "ПА-М2" – "пердежный аппарат, модификация 2". С биодатчиком направления ветра!

– И с дополнительным стабилизатором носа, – добавил Костя. – Чтобы, если кто рядом, не пострадал.

Я хмыкнул. Даже Рикки усмехнулся, хоть и притворно.

Зефир, лежавший под тумбочкой, поднял голову, мигнул своими глазами – будто намекнул: «Вы серьёзно сейчас?»

– Он понял! – воскликнул Федя. – Он реагирует на слово "пердежный"!

– Он реагирует на вашу глупость, – уточнил Рикки. Но уже не сердито.

Я снова посмотрел на письмо.

Оно никуда не исчезло. Не оказалось ошибкой. Не было шуткой.

Мы действительно получили приглашение от самой корпорации «Милон Системс».

И хоть внутри всё немного дрожало – всё равно было ясно: идти придётся.

2. Сборы

От лица Алекса

Рикки отвернулся и принялся что-то перебирать в рюкзаке. Его руки двигались быстро, как будто он знал, что делает. Но по тому, как он дёрнул молнию – резко, с треском, – я понял: просто не хотел, чтобы мы смотрели.

– Я думал… может, у меня осталась чистая футболка, – пробормотал он, не оборачиваясь.

Костя шагнул ближе.

– Мы можем… не знаю, у нас есть запасные. Постирать твою. Или поменяться?

Рикки только мотнул головой.

– Не надо. Я… всё нормально.

Он поднялся с колен, сжал плечи. На нём всё та же серая рубашка с потёртым воротом. Швы по бокам были подшиты вручную – аккуратно, но заметно. Я видел эти стежки раньше. Он их делал сам. Потому что некому больше. Потому что так у него всегда.

– Ты уверен? – спросил я.

– Да. Если кто-то спросит, – Рикки усмехнулся без радости, – скажу, что это новая модель – «инженерная классика».

Федя хлопнул в ладоши:

– Тогда и мы с Костей в инженерной классике пойдём. У нас есть одинаковые рубашки… с кнопками. Это почти как официально. Почти.

– У тебя одна, а у меня – дырка от кнопки, – уточнил Костя.

– Не мешай рождению стиля, – отрезал Федя.

Мы рассмеялись – не громко, не всерьёз, но так, как будто хоть на секунду стало легче. Как будто всё это – письмо, встреча, корпорации – отступило.

Зефир выкатился из-под койки, осторожно подошёл и сел рядом с Рикки. Мигнул индикатором. Потом ещё раз. Будто поддерживал. Или, может, просто слушал.

– Знаешь, – тихо сказал Рикки, – странное чувство.

Когда у тебя ничего не меняется, ты не думаешь, что это плохо. Пока не попадаешь туда, где всё – как будто другое.

Я кивнул. Понял. Потому что сам чувствовал – почти так же.

Мы сидели вчетвером. На койках, в комнате, где воздух пах антисептиком и прогретым пластиком.

И всё равно – чувствовалось, что что-то вокруг стало другим.

Не страшным.

Но… большим.

## Глава 14 – Шаг в наше будущее

1. Сообщение

От лица Алекса

Утро было тихим. Не таким, как в первый день после больницы – там всё скрипело, капало и пахло лекарствами. Сейчас пахло хлебом. Кто-то принёс завтрак рано. Я даже не заметил, как.

Федя сидел, согнувшись над своим блокнотом, и что-то выводил – наверное, финальную версию ПА-М2. Костя безуспешно пытался затянуть на коробке резинку так, чтобы ничего не вываливалось. Она всё равно хлопала крышкой. Зефир лежал у стены, вытянув лапы. Он не спал. Просто был рядом, как всегда.

Я держал планшет, не включая. Просто держал, как будто от этого становилось легче. И тогда – он пикнул.

Тихо. Один раз.

На экране появилось короткое сообщение.

Я прочитал его глазами, а потом вслух:

– «Алекс, доброе утро. Это Элмар Рион. Я подъезжаю. Буду у вас через десять минут. Всё в силе. Готовьтесь спокойно.»

Федя сразу поднял голову.

– Десять минут? Это же вообще… ничего! Я ещё носки не выбрал!

– У тебя всего два, – сказал Костя. – Один с дыркой, другой с пятном.

– Вот именно. Выбрать же надо.

Я не смеялся, но улыбнулся. Тихо. Без усилия.

Зефир поднялся. Просто встал и подошёл ко мне. Осторожно сел рядом. Спина прямая, взгляд вперёд.

Он ничего не делал.

Но я почувствовал: он готов.

Я посмотрел на Федю, на Костю.

На Зефира.

– Ну что, – сказал я. – Значит, почти пора.

2. Прибытие Элмара. Личное общение

От лица Алекса

Мы не успели закончить спор о носках, как дверь в палату открылась. Не резко, не громко. Просто – как будто время само решило, что момент пришёл.

Вошёл директор Элмар Рион.

Он был в тёмно-синем плаще, без значков, без торжественного вида. Но всё в нём было аккуратным: движения, взгляд, осанка. Даже тишина вошла вместе с ним, будто ей было удобно идти рядом.

– Доброе утро, – сказал он. Голос – ровный, чуть ниже, чем я запомнил. Такой, от которого становится спокойнее, даже если тревожно.

– Здравствуйте, – ответили мы почти хором. Только Костя почему-то сказал это в два раза громче.

Элмар оглядел нас быстро, но внимательно. Не так, как смотрят на учеников. А как взрослый смотрит на тех, кто уже немного повзрослел без предупреждения.

– Алекс, ты выглядишь лучше, – он кивнул мне.

– Федя, Костя – рад видеть, что вы держитесь вместе.

– Зефир, – чуть улыбнулся. – Рад снова тебя видеть тоже.

Зефир просто стоял у стены. Не шевелился. Но Элмар говорил ему так, как будто он понимал. Может, и понимал.

Он сделал шаг вперёд, но не приблизился слишком.

– Я здесь не чтобы проверять, – сказал он. – И не чтобы говорить, что вы должны.

Я здесь, чтобы быть рядом, когда вы сделаете свой шаг.

В комнате стало тише. Даже воздух стал… ровным.

Не тяжёлым, не прижатым. А таким, как бывает перед чем-то важным – по-настоящему важным.

Я взглянул на планшет. Сообщение всё ещё горело на экране. Но теперь я уже знал, что именно делать.

3. Инструктаж: что делать, как себя вести

От лица Алекса

Элмар присел на край кресла рядом с подоконником, словно пришёл в гости, а не по делу. Он не открывал планшет, не зачитывал список. Просто смотрел на нас. Точно, спокойно, с таким вниманием, от которого внутри становилось теплее, а в горле – чуть суше.

– Сейчас вы, наверное, чувствуете, что всё стало… большим, – начал он.

– Мир вдруг стал громче. Взрослее. Строже. Это правда.

– Но в этом мире вы всё равно остались вы. Это – главное.

Никто не перебивал. Даже Костя.

– Встреча с корпорацией «Милон Системс» – официальная. Но это не допрос и не конкурс.

– Это разговор. Разговор с теми, кто хочет понять. Не только, что вы сделали – а кто вы такие.

Федя потянулся за ручкой, но так и не стал писать. Просто держал её в руке.

– Вас могут слушать внимательно. Могут перебивать. Могут говорить непонятными словами.

– Но вы имеете право на паузу. На вопрос.

И – да, – Элмар посмотрел на нас по очереди, – вы имеете право сказать “нет”. Если что-то покажется неправильным – вы можете отказаться. Не согласиться. Просто сказать: «Мы подумаем».

Я почувствовал, как Костя тихо выдохнул рядом.

– Быть вежливыми – не значит соглашаться со всем.

– Быть честными – не значит рассказывать всё.

– Быть собой – значит понимать, что вы делаете шаг не потому, что кто-то позвал. А потому, что вы выбрали идти.

Он замолчал. Тишина снова опустилась – спокойная. Та, которая приходит не после слов, а вместе с ними.

Я посмотрел на Зефира. Он сидел у двери. Спокойно.

Как будто знал: всё правильно. Всё идёт, как должно.

– Мы поняли, – сказал я. Не громко, но так, чтобы слышали все.

Элмар кивнул.

– Тогда я с вами. Но чуть сбоку. Чтобы вы шли – вперёд.

4. Подготовка к выходу

От лица Алекса

После того как Элмар встал, в комнате всё изменилось.

Не стало громче. Просто стало… понятнее.

Федя быстро защёлкнул боковой карман, в который положил блокнот.

Костя ползал под кроватью, уверяя, что «носки – это беглецы нового поколения».

А Рикки медленно встал с места у стены.

Он держал в руках свою старую сумку. Проверил экстрактор внутри – даже не ради устройства, а скорее… чтобы убедиться, что он всё ещё здесь, что он может пойти с нами.

Он не мешал, не комментировал. Он не был внутри нашей суеты. Но и не был в стороне.