# Ангел мой, будь со мной! Ты – впереди, я за тобой!

Марина Юрьевна Бортникова

Воспоминания автора книги Марины Бортниковой, о детстве, юности и зрелых годах, о самых близких и главных людях в жизни и братьях наших меньших. О путешествиях, которые длились больше 10 лет. Это, в целом, сентиментальная история, в которой забавные события переплетаются с трагическими и посвящается эта книга Республике Коми и Западной Сибири.

## Глава 1

Предисловие

Пишу не для мгновенной славы

Для развлеченья, для забавы,

Для милых, искренних друзей,

Для памяти минувших дней.

Это четверостишие Николая Кольцова я прочитала очень давно, и тогда мне даже в голову не могло прийти, что когда-нибудь захочется написать mémoires, воспоминания, для памяти минувших дней.

И вот, пишу.

Про Республику Коми и город Ухту. Это сентиментальная история, немного грустная, иногда забавная, про детство и юность, учёбу, работу, семью и про самых главных и любимых людей в моей жизни. С небольшим экскурсом в историю ГУЛАГа[1], а точнее Ухтпечлага и трагедию уже наших дней, про страшное событие лета 2005 года, которое я не забуду никогда.

Про мою поездку во Францию. Всего неделя. А впечатлений – на всю жизнь! Париж, Анфлёр, Бретань – Сен-Мало, Нормандия – аббатство Мон-Сен-Мишель, Руан, Жанна Дарк. Целое приключение, а для провинциальной девочки это сплошной экстрим, главной целью которого было понять, какой у меня уровень французского, смогу ли я там выжить при полном отсутствии русскоговорящих соотечественников. И очень хотелось посмотреть красивую страну.

И про Западную Сибирь. О том, как мы с мужем больше десяти лет путешествовали на машине в выходные дни по огромному региону и проехали тысячи и тысячи километров. И каждый раз совершали удивительные открытия и получали невероятные по силе и глубине впечатления.

Нам стало понятно, что мы плохо знаем нашу страну и её историю. А видео екатеринбургской группы «Чайф» «С чего начинается Родина», которое музыканты записали после воскресной экскурсии с семьями в село Коптелово, что в Свердловской области, лишь подстегнуло наш интерес к путешествиям.

Мы побывали не менее чем в 30 городах и селах Западной Сибири, посетили невероятное количество музеев, монастырей и церквей, туристических комплексов, много раз были в Кунгурской пещере, бродили по Уральским горам.

Я расскажу о городе ангелов Тобольске, Ганиной яме, Екатеринбурге, Алапаевске, книге белого офицера Н.А. Соколова, и обрушившейся на нас страшной правде про убийство царской семьи.

О частном музее в селе Покровское, в 70 километрах от города Тюмени. Там нам стало понятно, что мы вообще ничего не знаем про Григория Ефимовича Распутина.

И как связаны город Нижний Тагил, (город, в котором больше 20 музеев!) с Рафаэлем Санти, итальянским художником 16 века….

А Тюмень с мумией Владимира Ильича Ленина.

И где в Западной Сибири находятся марсианские пейзажи.

Возможно, кто-то из читателей заинтересуется информацией о музеях, или захочет съездить к кузюкам, когда поймет, кто это. Или отправится разыскивать клад Пугачёва.

А может, как мы, возьмет с собой в путешествие радиометр, чтобы проверить уровень радиоактивности в районе, неподалёку от города Кыштыма, где в 1957 году случился на Урале мощный атомный взрыв, о котором жителей страны нашей даже не оповестили, а впарили людям версию о полярном сиянии.

Часть I. Республика Коми.

Глава 1. Земные ангелы

Есть люди, а есть ангелы… На этом держится мир, и с ними рядом легче, все трудности становятся ситуациями и задачами, а не проблемами… С ними рядом внутри разгорается свет и любви становится больше. Есть люди, а есть ангелы…И как же хорошо, что они есть…Инна Безгодкова

Я родилась в разгар холодной, снежной зимы, в самое темное время года, в деревянном одноэтажном роддоме-бараке в далеком уже 1961 году, в маленьком северном городке со странным названием Ухта, что в республике Коми (раньше Коми АССР)2. И прожила здесь целую жизнь, больше 40 лет. От Москвы до нашего города больше полутора тысяч километров плохой и очень плохой дороги через тайгу и болота.

У меня было обычное, как у всех октябрятско-пионерско-комсомольское детство. Я росла в стране, в которой нас учили не верить в Бога и боролись с религией более 70 лет. В год, когда я родилась, прошел очередной съезд коммунистической партии, под лозунгом: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»[3]. Чем всё закончилось, все мы знаем. Бодро шли мы к коммунизму, а пришли, …к капитализму…

Понятно, что для всех, кто жил в нашей стране в эти времена, религия если и существовала, то в каком-то ином измерении.

И лишь после празднования тысячелетия Руси в 1988 году стали открываться храмы, монастыри и духовные школы. А в 1990 году ещё и закон был принят «О свободе вероисповеданий» и ситуация в стране стала меняться.

И только когда в нашем маленьком, северном городе, в здании бывшего дома культуры открылась церковь, появился батюшка с семьей, и его жена пришла на работу в научно-исследовательский институт, где мы с мужем работали, мы стали потихоньку «воцерковляться». Матушка Марина рассказывала о том, сколько забот у тех, кто живет при храме. Как по ночам пекут просфоры, как готовятся к праздникам, про посты и церковные будни.

Но рассказы матушки так и остались просто информацией. Сложно достучаться до взрослого человека с устоявшимся взглядом на мир.

Я уже была взрослой и шла мимо костела на Малой Грузинской улице в Москве, когда услышала от одной милой старушки невероятно нежное обращение ко мне: «Ангел мой». Чуть позже, на экскурсии по Перми, а затем по Белогорью, перед обедом в монастыре, прозвучало пожелание: «Ангела вам за трапезой! А после посещения Екатеринбурга и Ганиной ямы, монах, что нес послушание сопровождать тех, кто приезжает и рассказывать обо всем, что там произошло, перекрестил нас и произнес напутствие: «Ангела вам в дорогу»…

Слова про ангелов-хранителей, тронули до глубины души и, конечно же, запомнились. Я стала читать о вере, о боге, как-то даже зашла в церковь во время службы. Увы, мне не стали ближе и понятней церковные каноны и очень не понравилось в церкви обилие позолоты и богатство убранства. Хотя батюшка мне объяснил, что храм является проекцией Царствия Небесного или Рая, а там всё роскошно, дорого и красиво.

И я поняла, что вера, это некий эмоциональный костыль для совести, который помогает в трудную минуту тем, кто верит. С верой легче, если на душе тяжело. А людям пожилым, у которых в жизни нет каких-то ярких моментов и жизнь однообразная и серая, церковь дает позитив и умиление, роскошью и красотой, запахом благовоний, ангельскими песнопениями и, конечно же, искренним, надеюсь, участием и вниманием к ним священослужителей. И, в общем-то, ничего плохого в этом нет.

В какой-то момент, мое детское представление о том, что ангелы, это невидимые небесные создания с крылышками, способные творить чудеса, трансформировалось в убеждение, что это вполне себе осязаемые, земные люди, несущие всем нам свет и тепло, и рядом с которыми всегда ощущаешь себя защищенным и окрыленным. Я поняла, что таких людей-ангелов, на самом деле совсем немного и они невероятно талантливы и фантастически доброжелательны, открыты к общению со всем миром и всегда стараются помочь и поддержать. И вот что вычитала в подтверждение своих мыслей и догадок в интернете:

Земные ангелы – это любящая и заботливая группа душ, рожденных на Земле, чтобы уравновесить свет и тьму. Настоящие эмпаты, целители и воспитатели среди нас, очень чувствительные существа и часто чувствуют себя иначе, чем люди, с которыми они общались всю свою жизнь. Земные ангелы излучают чистую радость в мир и находятся здесь, чтобы преобразовать более тяжелые энергии в более легкие посредством своей конкретной миссии или цели. Обнаружение того, что вы являетесь частью огромного сообщества чудесных земных ангелов, – это опыт, который изменит вашу жизнь.

И это правда, потому что, при общении с ангелами-людьми, я понимала, что становлюсь добрее, оптимистичнее, талантливее, глубже, искреннее, чище, да что там, просто умнее…

Мои ангелы‑хранители: это моя бабушка Павлина Феофилактьевна Изварина, бесконечно любимый папа Юрий Васильевич Иванов, крёстная мама Александра Фёдоровна Липина, любимая тетушка Лидия Васильевна Мальковская, школьный учитель Кирилл Федорович Седых, уникальный человек – сумевший при школе, где я училась создать огромный музей «Природы земли». Заведующий сектором исследования скважин и мой руководитель в институте «ПечорНИПИнетфь» Александр Петрович Базылев, умнейший и образованнейший человек. И всемирно известный мастер‑косторез Минсалим Валиахметович Тимергазеев из Тобольска. А ещё, детский тюменский писатель Владислав Петрович Крапивин, с которым я лично знакома не была, но зачитывалась его светлыми и добрыми книгами, я знала их наизусть, смеялась и плакала, когда их читала и много раз перечитывала. Я заочно обожала его тряпичного зайца Митьку, которого он всюду возил с собой. И даже сына назвала Митенькой, Дмитрием, вероятно, в знак бесконечного уважения к этому человеку. И вырос наш сын, впитав в себя все самое лучшее из 12 томов сочинений Владислава Петровича Крапивина.

Мне невероятно в жизни повезло, потому что, всегда рядом были эти мудрые и замечательные люди, к которым я прикипала всей душой.

Есть одно обстоятельство, которое роднит и сближает всех этих людей: они так и не стали по настоящему взрослыми, с детским восторгом принимали и принимают жизнь и все, что с ними происходит, они переполнены любовью к этому миру и к людям. После общения с такими ангелами хранителями, человека, как правило, переполняют радость и счастье.

А ещё, счастье, когда у тебя есть верный друг. Это я о братьях наших меньших – собаках, я их тоже воспринимаю, как ангелов и недавно даже нашла, (опять же в интернете), притчу или легенду, древнюю, многовековую, о собаках, которая сполна подтверждает мои мысли и догадки на тему ангелов.

Когда Бог изгнал из Рая Адама и Еву, один из ангелов, так полюбил их, что попросил разрешения их сопровождать. «Люди будут платить тебе черной неблагодарностью за твою любовь и преданность. Само твое имя они будут использовать, как ругательство! Ты все еще хочешь идти с ними?» – спросил Бог. «Да», – кротко ответил Ангел. Его имя было – Собака.

Ангелы они еще и потому, что не способны причинить кому-то зла. Свой небольшой отмеренный срок они проживают в бесконечной верности человеку, оставаясь детьми до самого конца.

Свою короткую жизнь собаки проживают в бесконечной верности человеку, оставаясь детьми до самого конца. Ангелы они ещё и потому, что не способны причинить кому‑то зла.

На память о собаках и коте, что прожили свои жизни рядом со мной, и которых я нежно любила и люблю, я написала несколько рассказов и обязательно добавлю их в книгу. В общем, книга моя о совершенно реальных людях и наших братьях меньших и написана для того, чтобы о них помнили. Ведь пока о них помнят, они живы.

В общем, книга моя о совершенно реальных людях и наших братьях меньших и написана для того, чтобы о них помнили. Ведь пока о них помнят, они живы…

Глава 2. Про любимую бабушку Павлину

Я родилась и сразу же, как и мой старший брат Юра, оказалась в руках самого доброго и самого надежного на всем белом свете человека, – бабушки Паши. Звали мою бабушку очень красиво: Павлина Феофилактьевна Изварина. Она была донской казачкой, родилась на станции Глубокой, что под Ростовом на Дону. Обращались мы к ней на «Вы», наверное, так было принято у нее на родине. И когда я выросла, то поняла, что обращение на «Вы», это, некая дистанция, это гигиена отношений. Ведь невозможно, называя человека на «вы», сказать ему, что он, например, «дурак».

Всегда аккуратно одетая и с тщательно уложенными в узел седыми волосами, бабушка Паша была немногословна и очень строга с нами. Нужно еще обязательно упомянуть про дедушку – Васю. Василия Ивановича Иванова, про которого я, к сожалению, почти ничего не знаю, кроме того, что родом он был из Питера, работал машинистом на железной дороге и умер, за год до моего рождения. Сохранилась лишь одна черно-белая фотография, на которой можно было рассмотреть деда: пожилого, худого и совершенно лысого. Дедушка и бабушка приехали на север в 30-х годах, деда перевели сюда по работе, и это позволило им спастись от голода, который свирепствовал тогда по всей России. Дед водил поезда, жили они с бабушкой и двумя сыновьями в домике путевого обходчика. Бабушка работала на железной дороге на разных работах, и путевым обходчиком и дежурной по вокзалу, а на пенсии хозяйничала по дому. Сейчас, когда бабушки уже нет на этом свете, я ругаю себя, что никогда не расспрашивала ее, о том, какая жизнь у нее была, о её родине, ну почему я была такая не любопытная, а бабушка всегда молчала, всегда. И я думаю, что все наши дедушки и бабушки относились к «молчаливому поколению», которому были свойственны терпение, бережливость, уважение к закону и трудолюбие. Они никогда не выбрасывали еду, чинили поломанные вещи, неохотно высказывали свое мнение при чужих людях и всегда имели запасы на «черный день».

Раньше мамочки могли находиться с новорожденными детками только до трех месяцев, и вскоре мама вышла на работу, лишь прибегала покормить меня грудным молоком. Родители много работали, мы с братом видели их мало и поэтому бабушку, которая в детстве с нами всегда была рядом и днем и ночью я и мой брат просто обожали. Она была для нас всем! И нянькой и мамой и папой и учительницей. Пекла фантастические пироги (забавно, но все равно хотелось купить в школьном буфете рыбку из песочного теста за семь копеек). Весь дом был на ней. Как она все успевала, для меня осталось загадкой. Бабушка была женщиной образованной, окончившей гимназию и проверяла у нас с братом домашние задания класса, наверное, до четвёртого. Научила нас с братом вязать крючком и на спицах. Водила на занятия в музыкальную школу и пока ждала окончания уроков, обменивалась с вахтершей разными рисунками и схемами по вязанию. Я запомнила варежки с узором из красивых и больших снежинок, которые они постоянно вязали.

Я уже упоминала, что бабушка была с нами очень строга, могла и пощечину залепить, если, например, из школы притаскивалось какое‑нибудь слово, типа «блин» или «бардак», но, она же и объясняла нам, что это за слово и почему оно плохое. Если я хорошо себя вела, а я всегда себя хорошо вела, бабушка по субботам брала меня в гости. Она навещала свою приятельницу, которая жила в такой же хрущевке, как и мы. Бабушка очень любила цветы и наша двухкомнатная квартирка, буквально утопала в растениях, горшками с которыми были заставлены все подоконники и столы. Глоксинии, фуксии, гортензии, фиалки, герани и розы у бабушки цвели круглый год, ни у кого из наших знакомых такого сада в доме не было. Бабушка дружила с Кларой Васильевной Пироговой, педагогом по ботанике и биологии из школы в которой мы с братом учились и они постоянно что-то придумывали, я запомнила, как бабушка поливала синими чернилами гортензию, чтобы она цвела не розовыми цветами, а голубыми. Я помню еще цветы, что пышно цвели синими и белыми цветочками, их называли в просторечии жених и невеста, но бабушка сказала, что правильное название этого цветка колокольчик или кампанула. Но больше всего мне нравились розочки, что увивали все окна в нашей квартире. У розочек были крошечные цветы, их было очень много, и они замечательно пахли. Я, будучи уже взрослой такую розу искала, но не нашла. Один цветок, который привезли с юга бабушка иногда поливала водой из-под мяса, цветок потом обильно цвел, видимо ему очень нравилась такая подкормка. В гостях мы пили чай с домашним вареньем, лакомились плюшками, а бабушки неторопливо вели беседы о разном, о погоде, о жизни и обменивались всевозможными рецептами, потому что в продуктовых и в промтоварных магазинах было бедновато и крутились, кто, как мог и умел. Например, бабушка Паша варила всевозможные варенья, квасила капусту, солила и мариновала грибы и пекла пироги, а еще много вязала, шила, перешивала и перелицовывала, и мы с братом одеты были совсем неплохо, я же вообще была обвязана с головы до ног. Бабушка за зиму вязала крючком километры кружев. Тогда в моде были простыни с пришитыми по краям кружевами и всевозможные кружевные накидки, на подушки, на столы, на телевизоры и комоды. Так как у нас дом уже весь был в кружевах, то свое вязанье бабушка возила на Украину, где остался жить после войны её старший сын, и раздаривала кружева многочисленным родственникам. Мне кстати очень нравилось ездить с бабушкой на всё лето на Украину в поселок Полонное, что в Хмельницкой области. Брат, съездив туда единожды, напрочь от таких поездок отказался. А я наслаждалась цветущей махровой сиренью, в которой буквально утопали все поселковые глинобитные домишки с соломенными крышами. Рядом были поля и луга до горизонта и маленькая речушка, по которой мы с местными ребятишками совершали путешествия на резиновых камерах от машин, а еще наша ватага целыми днями моталась на велосипедах, ловили рыбу в озерах. Иногда вместе со взрослыми ездили на велосипедах в лес, собирали чернику и грибы лисички. Я как-то раз насобирала целое лукошко, но оказалось, что это ложные лисички и грибы из корзинки безжалостно выкинули. Нас, детей, каждый день посылали в пекарню за белым и горячим еще хлебом, и мы намазывали его сливочным маслом и вареньем. Ничего вкусней я в жизни не ела! Во дворе дома, где жила дочка бабушки Пашиного сына с семьей, росла большая яблоня, как правило, вся усыпанная яблоками, они падали на землю, но есть их, не разрешали, пока не освятят в церкви, на Яблочный Спас. Удержаться было невозможно и мы, конечно яблоки воровали и украдкой ели. Зато на праздник, тетя Вера пекла в русской печи пироги с яблоками. Противени она мазала растительным маслом, пирожки получались пышными, нежными и просто таяли во рту.

В поселке был богатый и очень красивый еврейский квартал из добротных каменных двух и трех этажных домов и красивых кованых заборов, костел, польское кладбище со склепами которых все дети очень боялись. А мы жили у родственников в глинобитной хате с глиняными же полами и соломенной крышей. Все, кто жил в поселке работали на фарфоровом заводе. И хотя на входе сидели бдительные сторожа, и выносить ничего было нельзя, в каждом доме хранилось огромное количество красивой посуды. Родственники водили меня на завод на экскурсию, и я до сих пор помню, что мне очень понравился процесс изготовления и росписи этой самой посуды, особенно, когда мне дали наклеить на чашку и блюдце переводные картинки, такая была технология изготовления посуды. Позже в поселке все жители смогли построить кирпичные дома с большим количеством комнат, с обязательной русской печкой, потому что стационарного газопровода не было и все пользовались огромными газовыми баллонами, которые периодически развозили по поселку на грузовых машинах.

Моя двоюродная сестра Таня, была моей ровесницей. Она управлялась по хозяйству, носила воду в ведрах на коромысле из колодца, каждый день резала утку или курицу на обед, была девочкой статной и красивой, с толстенной косой. Ещё для цыплят Таня варила пшено в казанке, и кашу эту, не соленую и жесткую, мы тоже таскали, и ели и было вкусно! В отличие от сестры, я была хилой, бледной, костлявой с чахлыми косичками, и украинские бабушки жалели меня, называли кацапочкой, пытались подкормить и спрашивали из года в год: «Чи тебя дома не кормят дитына, чи шо»? Украинский выучился сам собой, и я лихо тарахтела на этом языке, голосок у меня был тоненький, писклявый и вскоре ко мне прилипло прозвище «дзвонык» – колокольчик. Я с удовольствием помогала бабушке в саду собирать урожай, брат же мой, пока собирал ягоды, съедал все, что попадало ему в руки, и был изгнан из сада под вопли тети Ксени, жены бабушкиного сына Жени. Она кричала, что ей такие помощники не нужны. Ей были нужны ягоды, чтобы делать домашнее вино, до сих пор у меня перед глазами стоят на всех подоконниках трехлитровые банки с вишневым вином, подсвеченные солнцем, а рядом болтаются на ветру вышитые белые занавески. Говорили, что получалось вино очень крепким, не знаю, не пробовала, детям его не давали, но на вид было очень красивым. А бабушка варила варенье из смородины, малины, вишни, яблок, из всего, что поспевало в саду. Сварив варенье, она покупала в аптеке рыжую медицинскую клеенку, шила небольшие мешки, наливала в них варенье, укладывала в фанерные почтовые ящики и отправляла посылки в Ухту. О, это была целая технология, мешки были двойные, и за много лет таких пересылок никогда, ни один мешок не протек и все варенье благополучно и с удовольствием съедалось за длинные и холодные северные зимы Еще постоянно пекли пироги с начинкой из варенья, а банки с ним раздаривали всем нашим друзьям и знакомым. Помню, как возвращались мы домой на поезде, с пересадкой в Москве и тащили не только чемоданы и авоську с едой, но и тяжеленный горшок с розочкой, что купили на рынке в Полонном А розочка оказался вовсе не розой, а обычным шиповником. И как бабушка караулила какую-то станцию, потому что там можно было купить целое ведро ярко-желтых, солнечных и очень красивых крошечных яблок – ранеток. Потом она варила из них варенье, по какому-то особому рецепту и яблоки оставались целыми, прозрачными, даже семечки были видны, и варенье это было праздничным, гостевым, просто так его не ели.

Как же хорошо было с бабушкой, уютно и тепло. Когда мы возвращались из школы, она кормила нас горячим борщом, закармливала пирогами, наливала топленое молоко, густое, кофейного цвета с пенками, отрезала кусок от еще теплого рулета с маком и это было очень вкусно! Бабушка была большой рукодельницей. Папа оборудовал ей в кладовке мастерскую, там стояла швейная ножная машинка «Зингер» и бабушка на ней строчила с утра до вечера, шила постельное белье, перелицовывала вещи. Помню, она из подкладки от старого пальто, сшила себе сарафан, серый цвет очень гармонировал с ее серебряными седыми волосами и серыми глазами и бабушка казалась мне красавицей!

Пока мы с братом были школьниками, бабушка была рядом и только летом 1979 года, когда я уже училась на первом курсе института, бабушка Паша вышла во двор, спустившись с пятого этажа на котором мы жили, и ей внезапно стало плохо. Вызвали скорую помощь, бабушку увезли в больницу. Я помогала санитарам класть её на носилки, она показалась мне очень тяжелой. Бабушка болела долго, а мы, поначалу, чуть не умерли с голоду, хорошо, что папа умел жарить картошку, этим и спасались, мама готовить не умела и не хотела, и тогда нам стало понятно, на ком держался дом. Уборка, стирка, готовка еды, все это было на бабушке, папа выращивал картошку, привозил домой продукты, а все остальное делала бабушка, стали мы учиться варить еду, убирать квартиру, белье постельное приспособились относить в прачечную. Поначалу это был кошмар и тихий ужас, еда готовиться не желала, все пригорало и было невкусным, пришлось забыть про пироги по выходным. А потом бабушка шесть месяцев лежала дома, в полузабытьи, у нее был инсульт головного мозга, иногда приходила в себя и плакала, что усложняет нам жизнь. Папа заботился о ней изо всех сил, привозил врачей, доставал лекарства, а когда скорая помощь перестала приезжать на вызовы, сам поправлял ей зонд, кормил и поил бабушку, от нас с братом, к сожалению, толку было мало…

Милая, любимая бабушка Паша, как же нам вас не хватало и по сей день, не хватает. Не потому что, вы прекрасно готовили, убирали, стирали и пекли пироги, а потому, что с вами в доме было тепло и надежно и вы всегда могли выслушать и помочь, погладить по голове и поддержать. На вас держалась наша семья, и как же нам с братом повезло, что вы всегда были рядом!

Бабушка, ангел мой, продолжаю с вами общаться каждый день, мысленно вас обнимаю и благодарю за все, что вы для нас сделали.

## Глава 2

Глава 3. Про маму и бабушку Зиновею

Мама моя – Галина Матвеевна Иванова, родилась и выросла в южном городе Астрахани, к северу привыкнуть так и не смогла, и север не любила. Она была красавицей, с вьющимися волосами и косами до самой земли.Она была красавицей, с вьющимися волосами и косами до самой земли. Как и многие, кто вырос у реки, мама великолепно плавала и нас с братом плавать научила. Я, как-то спросила у неё, кто научил её плавать. Она засмеялась и рассказала, что очень хотелось попасть в городской сад, где показывали кино, на другом берегу реки Волги. Денег на паром не было, на кино тоже и ребятишки, переплывали огромную реку, залезали на дерево и бесплатно смотрели кино, я вот думаю, это какой-то летний кинотеатр был. Ещё мама рассказывала, как они воровали арбузы с бахчи и объедались ими до отвала. А весной рвали совсем крохотные, зеленые и кислючие яблоки и ели их, потому, что всегда хотели есть. И мама часто говорила, что она очень экономная и даже может быть скупая, потому что в детстве голодала. Она очень любила рыбу и когда готовила её, то пела песни, так ей нравился этот процесс, видимо напоминал о детстве, солнечной Астрахани и ещё о чём-то, о чём я уже никогда не узнаю. Но кулинарничать мама не любила, да и зачем ей было это делать, когда рядом была бабушка Паша.

Я расспрашивала маму, как она познакомилась с папой. Оказалось, что папа увидел её, когда возвращался на север, после службы в армии в Германии. Увидел и влюбился. После свадьбы, папа повез маму к своим родителям, на север, маме рассказал, что потолки в доме трехметровые, комнат много, пошутил, в общем. И мама, как приданое, повезла с собой трехметровые занавески, а когда приехали, то оказалось, что жить надо будет в домике станционного смотрителя, маленьком и однокомнатном. В общем, всё началось с разочарования и лютой, северной зимы. Жизнь стала налаживаться, когда через несколько лет наша семья переехала в маленький пригородный поселок Озёрный, в дом, что находился неподалеку от кирпичного завода, на котором стали работать мои родители и дом этот, трёхэтажный и кирпичный, завод для своих сотрудников и построил. У родителей была хорошая работа, мама работала сначала лаборанткой в лаборатории, потом в отделе кадров, инспектором, и со временем стала большой активисткой-общественницей, а в выходные у неё много времени отнимала парикмахерская. До сих пор не понимаю, зачем надо было завивать на бигуди волосы, которые прекрасно вились от природы. В 60- е годы пришла мода на короткие стрижки, и мама обстригла свои роскошные косы. Семейная легенда гласит, что папа заплакал, когда увидел маму со стрижкой. У мамы был очень сложный характер, она никогда не знала, чего хочет, была вспыльчивой и капризной, возможно потому, что папа её очень любил, баловал и в буквальном смысле слова носил на руках. И я знаю, что бабушке Паше мама не нравилась, но она всю жизнь молчала, так как была мудрой женщиной, и понимала, что это выбор её сына. Вот так и жили, я была папиной дочкой, а мама очень любила сына.

Мамину маму тоже звали очень красиво Зиновея Гавриловна Антипина. Но вот, что интересно, недавно я перебирала документы и заглянула в мамино свидетельство о рождении и очень удивилась, прочитав имя маминой мамы – Таисия. Никогда её в семье так не называли и почему так в свидетельстве написано мне уже никто и никогда не расскажет. Нет уже на белом свете бабушки и мамы.

Я видела бабушку всего несколько раз. На Волге, куда мы приезжали с родителями в отпуск, и когда она бывала у нас в гостях на севере, привозила огромные сахарные астраханские арбузы, такие большие, что угощались ими соседи со всех пяти этажей в нашем подъезде. Еще привозила бабушка соленую осетрину, порезанную крупными кусками, целыми ведрами. Мы потом долго лакомились рыбой, бабушка Паша варила картошку, и мы закатывали пир горой.

А в Астрахани бабушка Зина пекла к нашему приезду пироги с сушеной картошкой и с вязигой. Картошка в степи не растет, и сушеная картошка была большим деликатесом, но пироги были не вкусные. А вязига, это такая длинная верёвка из позвоночника осетровых рыб, её долго варят, измельчают и используют в качестве начинки в пироги. Ну, тоже на любителя. А ещё бабушка ходила рано утром на рыбный рынок и приносила к подъезду дома огромного сазана в авоське. Разделывала его прямо на улице, шандарахнув живую ещё рыбу топором по голове, а вокруг сидело штук 30 уличных кошек, им доставались потроха. Дома бабушка добавляла в сазанью икру желтого, солнечного цвета, подсолнечное масло, соль и репчатый лук и вот это угощение было невероятно вкусным. С чёрным хлебушком!

Бабушка была крошечного роста, худенькая, с морщинистым и очень добрым лицом. Думаю, что в бабушкиной родне были калмыки, которых много проживает в астраханской области. Потому что у неё был очень маленький курносый носик и крошечные ножки. Мой нос явно от бабушки Зины и я всю жизнь покупаю себе обувь в детском магазине.

Я помню ещё, что несколько раз нас возвращали на север с вокзала в Москве, так как в Астрахани объявляли эпидемию холеры и город закрывали.

Но однажды мы всё-таки доехали до бабушки, стояла страшная жара и я немедленно заболела лихорадкой, лежала в забытьи в постели с высоченной температурой, а когда очнулась, то увидела рядом с кроватью огромные лотосы в вазе. Их прислала для меня мамина астраханская подружка тётя Люся, чтобы я любовалась на них и быстрее выздоравливала. Тётя Люся была секретарём райкома партии, это очень высокая должность, а муж дядя Ваня работал инспектором рыбоохраны и они угощали нас всякими деликатесами, варили свежевыловленных огромных раков, где-то доставали дефицитное чешское пиво, стол, как правило, ломился от всевозможной и очень вкусной рыбы и чёрной икры. Кстати, сами астраханцы икру не едят и не понимают, что в ней такого вкусного. Папу много раз возили на рыбалку, на Волгу и один раз он с такой рыбалки сбежал. Рассказывал, что проснулся утром, вышел на поляну перед рекой, и увидел в траве нереальное количество гадюк, видимо у них был брачный период, зрелище было жуткое, папе как-то расхотелось ловить рыбу. Потом он предпочитал рыбачить с катера, во время движения. Попадались отменные экземпляры.

Мамин папа, Матвей Андреевич Антипин ушел на фронт в самом начале Великой Отечественной Войны, в 1941 году и очень быстро пропал без вести, погиб. И бабушка Зина одна, в войну и после поднимала троих ребятишек. Она работала рыбачкой в артели на Волге. Время было голодное, не представляю, как они тогда выжили. Бабушка иногда тайком уносила немного рыбы, которую они ловили, если бы это увидели, бабушку бы посадили и надолго, но дома ждали троё маленьких детей, и она должна была их чем-то кормить. У мамы были ещё два брата, старший Юра, совсем молодым попал в автомобильную аварию и разбился на смерть, у него стались двое малышей Анечка и Валера, которых опять таки растила бабушка Зина. А их мама Аня, с горя и чтобы заработать денег на двадцать лет уехала работать на Крайний Север. Младший мамин брат Слава, в армии служил на подводной лодке, облучился там, у него выпали все его вьющиеся волосы, он стал лысым, очень этого стеснялся, и даже спал в кепке. Слава, к сожалению, спился. Когда бабушкин внук Валера, двухметрового роста красавчик, с крупно вьющимися волосами и огромными зелёными глазами, пошел служить в армию, то бабушка подкармливала солдатиков, что-то там ремонтировавших неподалёку от её дома. Как говорила бабушка, что мол, тогда и Валеру может, кто ни будь, добренький покормит. А жила бабушка в военном городке и солдатиков там было много. Думаю, тратила она на них всю свою пенсию, сама же ела мало, но пила калмыцкий чай, жуткое варево из плиточного зеленого чая, молока, масла, соли и ещё бог весть чего, но в жарком астраханском климате это был идеальный вариант пропитания и сытно и жажду утолял. Несколько раз бабушку уговаривали остаться у нас на севере, но она жаловалась, что у неё сильно болит голова, что на севере ей не климат, и когда на обратном пути подъезжала к Москве, голова у неё болеть переставала. Думаю, что не в голове было дело, а в том, что беспокоилась бабушка за младшенького сына Славку, которой уже был хроническим алкоголиком и оставался в Астрахани без присмотра. Бабушка Зина дожила почти до ста лет, ослепла, и мама надолго уезжала в Астрахань, чтобы ухаживать за ней.

Я тоже прожила рядом с мамой последние пять лет её жизни. Как-то приехала в Ухту и поняла, что мама ходит не в обычную церковь, а куда-то ещё и не хочет говорить, куда. Но, обмолвилась, что там, куда она ходит на службу, не нужно стоять, все сидят и ещё, их там угощают чаем с пирогами. Пришлось потихоньку пойти за ней, проследить. Оказалось, что мама прибились к какой-то секте, и они уже нацелились на её квартиру, полагая, что она совсем одна. Я спросила маму, почему она из христианской церкви ушла, ответила, что устала там стоять, и кто-то ей воском испачкал на службе пальто. А вот там, куда она ходит, все очень ласковые и плюшками угощают. Чтобы секта от мамы отстала, подарили им холодильник и, стараясь не думать, чего там такого маме наливали в чай, которым поили, мы увезли её с севера, а в кармане кофты нашли бумажку с адресом московской секты, кто-то маме его заботливо туда положил. К сожалению, забрав маму с севера, мы ей сильно навредили. Как только она поняла, что не нужно заботиться о хлебе насущном, она, как-то сразу сдала, разучилась пользоваться телефоном, так и не смогла, или не захотела освоить электрическую плиту. Сначала у неё начался бурный религиозный всплеск, она очень рано уходила в церковь и возвращалась под вечер, благо церковь была через дорогу. Как она говорила, ходила замаливать грехи. А потом у мамы началась деменция. Внука Митю она стала принимать за своего сына Юру, перестала спать по ночам, стала подозрительной, всё время проверяла свои вещи, и постоянно куда-то хотела уйти или уехать. Я не спала вместе с ней и чтобы не сойти с ума от бессонницы, по ночам начала мастерить фигурки из папье-маше, делать фотоколлажи и писать сказку.

Маме было 84 года, когда она умерла, чтобы не уйти в депрессию я стала придумывать ещё одну сказку. И это мне реально помогло. Мне приснился сон, после того, как мамы не стало, во сне всё было залито солнечным светом, и я услышала мамин звонкий ясный и счастливый голос, она звала меня по имени, и почему-то мне стало понятно, что маме там хорошо. Она упокоена на старинном 18 века деревенском кладбище. Там всегда очень тихо, много огромных старых деревьев, которые дают тень, а неподалеку старинная же церковь, слышен колокольный звон. И каждый раз, навещая маму, я передаю приветы папе, брату, бабушкам и дедушкам, я почему-то верю, что они там все вместе, смотрят на нас с небес и радуются, что у нас всё хорошо.


Глава 4. Про крестную маму

Многие наши знакомые и ещё тысячи и тысячи других людей оказались в Республике Коми не по своей воле. Их привезли в этот богом забытый край насильно. Меня, конечно, никто не крестил и крестной мамой, я тётю Шурочку, (Александру Федоровну Липину) называла от большой любви. А она рассказывала, что их семью, в которой было пятеро детей, раскулачили и выслали из краснодарского края на север в Республику Коми. Ссыльных привезли зимой, в сильнейшие морозы и бросили на берегу реки. Люди рыли в мерзлой земле землянки, спасались, кто как мог. Братьев и сестер тети Шуры отдали в детский дом, чтобы они не умерли с голоду, а она, тогда совсем маленькая девочка побиралась, просила милостыню. Лучше всего подавали местные (коми) и заключенные. Благодаря такой помощи многим ссыльным удалось выжить.

К моменту моего рождения практически вся территория Коми была опутана ржавой колючей проволокой (за которой раньше находились зоны и лагеря), от которых остались лишь покосившиеся заборы да полусгнившие вышки. Когда папа возил нас с братом за грибами и ягодами, он показывал нам места, где располагались лагеря, женские и мужские. Таких мест было очень много. Папа еще рассказывал, что в Коми всегда ссылали политических ссыльных, еще до страшной эры ГУЛАГа.

Вот совсем небольшой фрагмент из огромной статьи «ГУЛАГ в республике Коми».

В Коми подразделения ГУЛАГа назывались «Ухтпечлаг»: Ухтинско-Печорский исправительно-трудовой лагерь. И после того, как в 1928 году Сталиным был одобрен проект пятилетнего развития Коми АО, в которой не было грунтовых дорог, только реки, и работать там было некому, так как промышленный потенциал здесь был – 500 рабочих, в Коми стали прибывать первые этапы заключенных, которых использовали в нефтедобывающей промышленности и на строительстве дорог. А ещё с 30‑х годов в Коми стали прибывать эшелоны с раскулаченными, потом была волна с немцами репатриантами, с украинцами‑националистами, с литовцами. В Коми одновременно начались работы по прокладке железной дороги и разработке Ухтинского нефтяного месторождения и прокладке дороги Усть‑Вымь‑Ухта. Первые лагеря даже не окружали колючей проволокой, бежать было некуда. Шло освоение Воркутинского угольного бассейна, конечно тоже силами заключённых. Они же работали на лесоповалах. В конце1936 года заключенные организовали первую в истории лагерей забастовку, которую безжалостно подавили, казнив более 2000 человек. Многих людей тогда сожгли заживо. Лагерная система была частично ликвидирована в 1953‑1956 годах. За счет использования рабского труда и была создана промышленная основа Коми.

Через ГУЛАГ в республике Коми прошло более миллиона заключённых. Очень многие умерли, не выдержав непосильного труда и ужасных холодов. Говорили, что территория Коми в 30-х годах, это один большой лагерь. Где треть населения – заключённые, треть населения их охраняет, и треть обслуживает и тех и других. Заключённые периодически убегали из лагерей, и мы часто слышали по радио объявления об этом. Некоторые зоны, кстати, действуют и по сей день.

Заключенных в детстве я воспринимала с жалостью. Правда, это были уже не безвинно осужденные люди из Ухтпечлага. Заключенные (зэки) из моего детства это люди, сидевшие небольшие сроки за различного рода мелкие правонарушения. Думаю, что тем, кого судили за тяжелые уголовные преступления, не разрешали работать вне зоны. Часто видела зэков, когда приезжала к маме в заводскую лабораторию. Их привозили для очень тяжелой работы в горячих цехах на кирпичном заводе. Эти люди разного возраста, в одинаковых робах чаще всего очень худые, не только работали на заводе, но и построили в нашем городе много жилых зданий и до 1953 года Ухта строилась, в основном, силами заключённых системы ГУЛАГ. Вокруг таких строящихся домов стояли высоченные заборы с вышками по углам, с вооруженными автоматами охранниками и злющими немецкими овчарками. Когда я стала старше, мы жили в таком доме. Это была крепость с толстенными стенами, построенная на века. Вообще про наш город можно сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Очень разных людей ссылали в Республику Коми. Многие из них были разносторонне образованными и очень талантливыми. После лагеря бывшим заключенным десять лет нельзя было никуда уезжать, и все кто сумел выжить работали в республике Коми и в частности в Ухте. Благодаря этим умным и интеллигентным людям наш город всегда был особенным. Это они спроектировали и построили в Ухте очень красивую старую часть города. У нас всегда был театр! Сначала это была театральная труппа, образованная еще в лагере из заключённых. О таком театре, кстати, замечательно рассказала в своей книге «Жизнь – сапожок непарный» бывшая заключенная Тамара Петкевич.

Так вот, после голодного и холодного детства тетя Шурочка моя много болела, но я не знаю человека умнее и мудрей, чем она. Она вышла замуж за коми паренька, который работал на буровой, но впоследствии долго учился и став старше, много лет работал в институте "ВНИИгаз" заместителем директора. Они воспитали замечательную дочь и дождались внуков и правнуков. Я иногда открываю наш семейный альбом с чёрно-белыми фотографиями, которые делал папа и вижу молодые и счастливые лица родителей и бабушки и наши с братом и всегда, на всех праздниках рядом с нами была семья тети Шуры и дяди Вани. Наши семьи дружили очень много лет и, казалось, знали друг друга всегда. Больше чем с папой и мамой, тётя Шура дружила с нашей бабушкой Пашей, обе были не особенно многословны, но, видимо им было хорошо рядом и они ходили друг к другу в гости, чаёвничали и тетя Шура мне, когда я уже выросла, рассказывала, что бабушка Паша никогда в жизни не позволила сказать ни одного плохого слова ни о ком, никогда не рассказывала о каких-то семейных, пусть небольших, но конфликтах, темы разговоров были о чём угодно, то только не сплетни. И раз уж я снова вспомнила про бабушку Пашу, то добавлю, что она никогда не сидела на скамейке у подъезда с соседками, как это раньше было принято. У нее, наверное, для этих посиделок просто времени не было.

Когда не стало бабушки Паши, а потом, через много лет и папы, то не мама, а тетя Шурочка много со мной разговаривала, успокаивала и объясняла, что никто не вечен и что бабушке и папе на небе хорошо.

Когда тёти Шура умерла, родные обнаружили большие запасы продуктов и всего чего только можно, видимо голодное детство не давало себя забыть.

Муж тети Шурочки дядя Ваня жил ещё долго, может чего и не помнил про день сегодняшний, но был прекрасным рассказчиком и много интересного из своей и тёти Шуриной жизни, богатой на события, рассказывал внукам и правнукам, которые очень его любили.

Глава 5. Про старшего брата Юру

Мой братик был старше меня на 5,5 лет. Но он всегда говорил, что на шесть. Для маленьких детей это невероятно большая разница и с Юрой мы никогда особенно не дружили. У него была своя компания и интересы, но я всегда понимала и знала, что если меня кто во дворе обидит, мой старший брат придет на помощь и защитит. Я постоянно копировала его поведение, он на велосипеде и я тоже, он в войнушку играет и я где-то рядом, Юра на лыжах, у него уже были взрослые лыжи с ботинками, он катался на большие расстояния, а у меня детские, в которых на валенки надевались веревочные крепления, хотя может, они и кожаные были, уже не помню, просто на таких валенках далеко не уедешь, но я пыхтела на них во дворе, чтобы, как брат. Если Юра выходил из дома через окно, а мы жили на первом этаже, то и я, конечно лезла туда же. Если он читал книгу, то и я тащила с книжной полки, например, Виталия Бианки и, не умея еще читать, рассматривала картинки. Юра шел на кухню и делал себе бутерброд с колбасой и соленым огурчиком, я тут же просила бабушку сделать мне такой же, в общем, обезьянничала все детство. Мой старший брат учился в музыкальной школе по классу аккордеона, ненавидел музыкалку всеми фибрами своей души, и, закончив её, тут же продал свой замечательный немецкий инструмент. Но что примечательно, музыка в нашем доме звучала всегда, Юра собрал большую коллекцию редких грампластинок и магнитофонных кассет. Нужно сказать, что Юра был очень умным и сообразительным, он прекрасно учился в школе, дома постоянно что-то паял, собирал радиоприемники и еще какие-то приборы, даже как-то эквалайзер собрал, это такое устройство, которое делает звук чище. И к секретеру, где лежали все его радиосокровища подходить мне было нельзя, и убирать он там тоже запрещал, у него был какой-то свой порядок. В школе не вылезал из кружков и радиорубки, его очень любила классная руководительница и педагог по физике Лидия Николаевна Мазурова, она видела его потенциал и говорила, что он многого в жизни добьется. Так и произошло. Когда Юра учился в нефтяном институте, на нефтепромысловом факультете, аббревиатура группы звучала, как ТКМ, что расшифровывалось, примерно, как технология и комплексная механизация нефтяных и газовых месторождений. Группа практически полностью была из мальчиков, и они всем рассказывали, что ТКМ, это только красивые мальчики. Ребята почти все были из других городов, приезжие, жили в общежитии и очень любили приходить к нам в гости, бабушка всех кормила поила, и пироги с собой непременно давала. Много позже я узнала, что ребята шутили, что ходят в гости к Ивановым, культурно пообедать и приятно провести время. Так вот, я была влюблена практически во всех сокурсников своего брата. Они все казались мне невероятно красивыми и умными. Конечно, они не обращали на меня никакого внимания, но я довольствовалась обожанием на расстоянии. Особенно я выделяла Витю Полякова, он был кудрявым, Мишу Дорфмана, он был очень умным и невероятно доброжелательным и Гришу Стебакова, уже не помню за что. Все они закончили институт с красными дипломами и мой брат Юра тоже. Я очень своего брата ревновала ко всем девушкам, с которыми он дружил, все они были, на мой взгляд, противными и глупыми, я и кнопки им на стул подкладывала, и ерунду всякую по телефону говорила.

Мы не были с братом дружны и когда уже стали взрослыми, он был очень язвительным, саркастичным, видимо видел людей, что называется насквозь и его бесило, что многие из них были не умны и ленивы. Он довольно поздно женился, и я была поражена, когда увидела, что наш песик Бабошка, увидев его будущую жену, вытащил из-под своей лежанки своё сокровище, большую косточку, отнес к её ногам, подарил. Никогда и никому наш пес кость свою не давал, охранял её и прятал, пришлось и мне тоже смириться с выбором моего брата, раз такое дело. Юра написал диссертацию, но не счел нужным её защищать, работал сначала во ВНИИгазе, а затем в совместном с американцами предприятии на НПЗ (нефтеперерабатывающем ухтинском заводе), хорошо зарабатывал, путешествовал по всему миру, а потом уехал с семьей в Москву. К сожалению, он умер очень рано, в 48 лет, как и у бабушки у него случился обширный инсульт головного мозга, а мама, которая очень его любила, практически сошла с ума. Это был для мамы второй удар, первый случился, когда заболел и умер папа.

## Глава 3

Глава 6. Про меня и Пирата

Я хорошо помню, как меня пытались пристроить в ведомственный детский сад в поселке Озерный. Врезались в память ящики для одежды с разноцветными картинками на дверках, запах земляничного мыла и то, как я почти целый день проорала-проплакала, и больше меня в сад не водили. Когда мне было три года, мы переехали из посёлка в город, завод выделил нашей семье двухкомнатную хрущёвку на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома. Из проживания в поселке я запомнила только залитую солнцем большую комнату, огромный фикус в углу, собаку Мишку и козу без имени, да ещё елку до потолка, на Новый год. А, возможно, про елку я вовсе и не помнила, а просто много раз видела черно-белые фото и на них елку и своего брата Юру. Эти фотографии делал папа, он очень фотографированием увлекался. И вот стали мы жить впятером в двухкомнатной квартире, тогда это был нормальный вариант, но, почему-то с самого раннего детства я ощущала себя одиноким волчонком. Одиночество мое было как в детском стишке: «Бедный Федотка-сиротка, нет у него никого, только мама да папа, да тетка, только дядя, да дедушка с бабушкой». У меня были любящие родители, бабушка, брат, но я часто лежала в больнице, слабенькой какой-то была, и вот там-то из родных рядом никого не было, мне было очень плохо и одиноко, между тем я никогда никому и, ни на что не жаловалась. Очень не люблю вспоминать больницу. Помню, как тряслась от ужаса целую неделю, представляя, как буду глотать зонт. Он снился мне эдаким солидным, черным с тяжелой костяной ручкой, и я никак не могла понять, как же я его проглочу. То есть, как слышу, так и вижу. Никто не удосужился мне объяснить, что это не обычный зонт, а медицинский инструмент с буквой «д» на конце – «зонд». Процедура оказалась препротивнейшая, но вовсе не смертельная.

Я хорошо помню свою жизнь до школы, а вот про начальную школу такого сказать не могу, все дни и годы помню, как в тумане, возможно, оттого что я очень школы боялась, непонятно, правда почему, я хорошо помню только первую учительницу, Лидию Ивановну Уляшову. Наверное, потому, что она было очень доброй, и мы все её любили. Лидия Ивановна в то время была уже старенькой и мудрой. Класс был большой, человек 30 точно, половина класса были девочки и мальчики из нашего двора, половина из близлежащих домов. Ещё помню, как всегда было страшно, когда папа и мама возвращались с родительского собрания из школы. Они в школу всегда ходили вдвоем. Почему было страшно, объяснить не могу. Я не была хулиганкой, тихая и молчаливая девочка, ну что такого я могла натворить. Оценки были так себе, средние, да и за двойки особенно никто не ругал. А страх был… Боялась контрольных в обычной школе и концертов в музыкалке, которая находилась довольно далеко от нашего двора. В красивом здании с колоннами, рядом с детским парком, по сути, на окраине города. Забавно вспоминать, как ходили всем двором поступать в музыкальную школу, и как приняли всего несколько девочек, в том числе и меня. Все мы мечтали очень быстро научиться играть сложные музыкальные произведения на пианино и, конечно же, при этом нажимать на педали. Но несколько лет подряд, мы долбили по клавиатуре буквально одним пальцем какие-то глупые пьески. Понравилась мне из них только одна, жалостливая, про бедную птичку, я старательно голосила песенку и тыкала пальцем по клавишам, а получив пару раз линейкой по рукам от учительницы по специальности за нерадивость, окончательно в музыкальной школе разочаровалась. С удовольствием припоминаю только расчудесные занятия в хоре и любимого хормейстера Ирину Самойловну Гемплер, мы обожали наши многочасовые репетиции. Как-то повезли наш хор на местное, тогда ещё черно-белое, ухтинское телевидение! Вот это было событие! Помню, как вывязывали банты, как наряжались, как залита была ярким светом телестудия и было очень жарко и все мы волновались, а в глубине души мнили себя великими певицами. Какое же было ужаснейшее, чудовищное разочарование, когда увидела себя по телевизору. Крысиные хвостики с пышными бантами, очки, точнее очёчки, почему-то всегда криво сидевшие на лице, щербатый рот, в котором в силу возраста не хватало зубов, тощие кривенькие ножки с запутавшимися на них колготками. В общем, жуть кошмарная. Но пели мы все-таки здорово! С энтузиазмом и выразительно. Еще бы! С таким-то хормейстером! Жесткая, очень требовательная Ирина Самойловна была обожаема многими поколениями девчонок и мальчишек, которые занимались в хоре под ее руководством. Мы разучивали и потом исполняли на концертах огромное количество замечательных песен, даже на коми языке. Но учиться в музыкалке было сложно, я ничего не понимала в сольфеджио, ненавидела эти уроки и из года в год брела в музыкальную школу, как на каторгу, приходила и получала очередную двойку. Интересно, но пожаловаться родителям или бабушке, даже в голову не приходило. А когда меня всё таки перевели от педагога по специальности, что била по рукам линейкой, то попала я к учительнице едва ли лучше, так как была она тихой пьяницей, на уроки приходила часто подшофе и ей было глубоко безразлично, чего я там бренчала на пианино. С тех пор живет у меня в душе мечта, чтобы дети могли учиться в музыкальной школе просто на хоровом отделении, осваивать азы одного или двух инструментов, по желанию, получать необходимый музыкальный минимум, ведь большинству из учеников, обыкновенным детям, эта школа нужна просто для гармоничного развития и они никогда не свяжут свою жизнь с профессией музыканта. Еще помню, как хорошо отыграла всю программу на репетиции в классе перед выпускным концертом, но, на сцене за концертным роялем сыграв всего несколько аккордов, тупо уставилась на инструмент, не в силах вспомнить хотя бы пару тактов.

Когда я выросла, и в музыкальной школе учился уже сын Дмитрий, я обнаружила, что ничего не изменилось, пожалуй, условия обучения стали еще жестче и музыкальная школа вообще перестала замечать общеобразовательную, требовались многочасовые ежедневные занятия музыкой. Сколько детей, достаточно легко поступив в музыкалку, затем бросали это учебное заведение, не выдержав нагрузки! Особенно страшно было заниматься музицированием. То есть конкретно сочинять музыку! Меня бог миловал, такого предмета в моем детстве не было, но бедные же современные дети! И сочинять отчего-то нам пришлось в младших классах музыкальной школы, ладно бы, когда ребенок уже подрос и занимался бы этим осознанно….

Вообще в детстве, да и потом во взрослой жизни хорошее, всегда перепутывалось с плохим. Это я поняла очень рано.


Пират

Некоторые ангелы выбирают шерсть вместо крыльев

Да произведёт земля душу живую по роду её, скотов и гадов и зверей земных по роду их.

И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду их и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. Книга Бытия


Я была ещё совсем малышкой, дошкольницей, а во дворе нашего дома уже жил пес по имени Пират. Коротконогий, лохматый, рыжий и очень ласковый. Он был малышом, когда кто-то принес его домой, потом пёс вырос, и его выбросили на улицу. Там он с тех пор и жил. Пирата подкармливали все, кто только мог. Летом, он обязательно сопровождал всех детей нашего двора, когда мы мотались на велосипедах по всему городу, а зимой когда наши родители в выходной день катались с нами в лесу на лыжах, за нами обязательно увязывался Пират, он как будто всех охранял. Провожал нас в музыкальную школу, а это было довольно далеко. Наверное, так ему казалось, что он чей-то, а не сам по себе и вовсе его не выбрасывали. Так что наш двор без этого песика я себе даже и не представляла, сейчас вот думаю, где же он спал, где жил, не было ли ему холодно, голодно, а в детстве почему-то об этом не переживалось. Мы просто играли с ним, бегали наперегонки, гладили его, целовали в мокрый нос, а он в ответ облизывал нас всех и всем вилял хвостом, вообще не помню, чтобы он когда-нибудь и на кого-нибудь лаял. Часто мы слышали выстрелы ранним утром, это отлавливали бродячих собак, это было страшно. Но наш Пиратик не попадался, очень умный песик, думаю, он прятался, если видел машину с отловщиками. Прошло много лет, он стал медлительным и седым, оглох, плохо видел и уже не бегал за нами, а подолгу лежал, положив голову на лапы, и печально смотрел на всех, кто проходил мимо. Пирата не стало, когда я уже училась в школе, я плакала, но бабушка рассказала, что Пират ушел в особое место на небесах и там ему хорошо. Долго еще и очень часто Пират снился мне по ночам.

Когда я подросла, я узнала, что на самом краю небосклона, есть место, которое называют Мостом Радуги. Когда животное умирает, особенно если оно было любимо кем-то, то попадает в это место, а там бескрайние зелёные луга и холмы, солнечно и тепло, много еды и животные могут играть друг с другом. Все в этом краю снова становятся молодыми и весёлыми. А в одной из работ святителя Феофана Затворника прочитала, что возможно Бог сотворил некую «Мировую душу» и в нее и вливаются души всех живых существ, кроме человека. И да, у животных есть душа, это и священослужители подтверждают. Но души их существенно отличаются от душ человеческих, ибо душа человека была создана дуновением Божьим, а тела и души животных были созданы из земли.

А в мою душу запало одно стихотворение, автора я, к сожалению, не знаю:

Если долго смотреть на небо,

Ты увидишь, как звезды падают

Это я для тебя хозяин

Их бросаю с радуги лапкою!

Если долго смотреть на небо

Облака ты увидишь белые…

Это я и мои товарищи

Друг за другом по радуге бегаем!

Ну а если из облака серого

Вдруг дождинки на землю закапали,

Это я и мои товарищи,

Мы соскучились и заплакали…

Мы тоже плакали всем двором. Пирата было очень жалко.

## Глава 4

Глава 7. Про меня и Чапу

Каждое лето всех детей, у которых родители работали на кирпичном заводе, вывозили на Черное море, в поселок Головинку, что в 90 километрах от города Сочи. Завод арендовал там, на лето, трехэтажное здание школы из белого кирпича. Вдоль школы располагались клумбы с кустами пахучих белых роз, на улицах цвела мимоза нежными розовыми метёлками, а рядом со школой было футбольное поле. С утра дети и воспитатели находились на море, а после тихого часа нас водили на речку, горную, холодную и бурную, в пяти минутах ходьбы от лагеря. По выходным дням обязательно проводились концерты и воспитатели, и ребята пели и танцевали, читали стихи, и это было здорово! Помню, я ещё дошкольницей была и участвовала в танце маленьких цыплят, мы танцевали под очень популярную тогда тюркскую народную песенку Джуджалярим: "Цып-цып-цып мои цыплятки" и мне очень нравилось моё платьице: коротенькое, желтое в крупный чёрный горох. А по вечерам мы собирались у огромного костра и пели песни, самой любимой была «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры, дети рабочих». И ещё много других. Мы смотрели на звёзды и мечтали. Южное небо было совсем не таким, как у нас, здесь быстро становилось темно и звёзды казались очень яркими, а на севере, летом белые ночи и звезд практически не видно.

Мама каждый год оформлялась на работу в лагерь, кем брали. Была и пионервожатой и воспитателем и прачкой, а папа всегда работал водителем автобуса «Икарус» при пионерском лагере. Ещё всё лето в лагере был мой брат, а в какой-то год неподалеку в частном секторе жила и бабушка Паша. А по вечерам, у нас с братом были некоторые преференции, ну или льготы, родители могли нас забрать, например, на вечерний сеанс в кино. И я до сих пор помню фильм яркий и красочный, про любовь – «Фанфан-тюльпан». Смены в лагере пролетали быстро и лето, тоже…

Как-то при возвращении домой во время стоянки поезда я не удержалась за поручни, упала с подножки и закатилась под вагон, на рельсы. Выволокли меня оттуда буквально за секунду до отхода поезда, всю поцарапанную и перепачканную. А дома отмывали и попутно сдирали лейкопластырь. Было больно.

После лета и огромного количества страшных историй, которые традиционно рассказывались в отрядах по ночам, я, бывало, долго не могла заснуть, боялась темноты, и так было здорово, что в комнате рядом со мной и братом спала наша бабушка.

Я уже упоминала о том, что мы теперь жили в городе. Квартира была двухкомнатной, на первом этаже, что нам с братом ужасно нравилось и летом, мы предпочитали выходить во двор не через двери, а из окошек. Нужно сказать, что в 60-70 годах все жили примерно в одинаковых условиях. Хрущевки из одной или двух комнат, (редко трех), большой до потолка металлический титан-кипятильник на кухне, металлические кровати с шишечками в спальне. А под кроватями у всех стояли банки с заготовками закрытые вощеной бумагой. Черно-белый телевизор в доме появился, когда мне было лет шесть. В детский сад из нашего дома никто из детей не ходил, у всех дома были бабушки. И только у одной девочки в соседнем подъезде мама не работала, все время была дома, она даже изучала какой-то иностранный язык по радио, и очень красиво одевала свою дочку. А мы носились по двору летом в ситцевых сарафанчиках, зимой в драповых пальто и в заячьих шапках-ушанках, и помню, как, открыв рты, глазели на девочку Таню из соседнего дома, которая вышла на улицу в шубке из какого-то натурального меха. В этот день она не бегала вместе с нами, видимо мама в шубке бегать не разрешала. Летом играли в прятки, салки, жмурки, классики, прыгали через скакалку, резались в ножички. Часто ссорились, потом мирились, и снова ругались, до драк, правда, не доходило. А еще мама одной из девочек играла с нами в бадминтон. Это было круто! Жизнь, до школы была замечательной. Мы гуляли во дворе, практически с утра и до позднего вечера. Летом катались на великах из прокатного пункта, расхлябанных и огромных, что впрочем, ничуть нам не мешало. Зимой совершенно не мёрзли, наоборот, чем холодней было на улице, тем интересней. Строили снежные крепости, катались на санках и на лыжах, а когда приходили домой, то верхнюю одежду, штаны и валенки приходилось буквально ставить у батареи, чтобы растаял лёд, намерзший за день.

Сколько себя помню, я все время рисовала, причем практически одно и тоже, и почему-то никогда не надоедало. Какие-то веточки с листиками, и потом уже когда я училась в школе, уроки рисования были самыми любимыми. В то время художественной школы в нашем городке, к сожалению не было.

Ещё люблю вспоминать, как ходила в дом культуры в танцевальный кружок к самому Островскому! Мэтр вел народные танцы, и была у него танцевальная группа, которая с гастролями объездила сначала всю Республику Коми, а потом уже и Советский Союз. Занятия проходили в огромном зале дома культуры у станка с зеркалами во всю стену. И все мне нравилось, кроме одного, когда надо было выполнить те или иные па индивидуально, в центре зала. Видно получалось у меня не очень. Зато помню свою юбочку солнце-клеш, оранжево-чёрную, которую сама себе сшила на уроках труда в школе и в которой ощущала себя практически Майей Плисецкой.

Я уже упоминала, что пока училась, много болела. Одноклассников видела нечасто. Поставили мне диагноз: «пиелонефрит». Ну, типа почки больные, и чем только не лечили. Весь дом был завален лекарствами. Наконец папа не выдержал и пригласил знакомого врача с зоны. Тогда считалось, что лучшие врачи работают именно в лагерях. Так вот помню, что врач пришел к нам домой, увидел много склянок с лекарствами, выкинул их в форточку, и прописал пить клюквенные морсы и настой из брусничных листьев. И ведь помогло! Думаю, что если бы не этот умный человек, залечили бы, честное слово…

В младших классах самым большим счастьем зимой было услышать по радио, что в связи с сильными морозами отменяются занятия в школе! Это называлось актировкой. В такие дни совершенно не хотелось долго спать, и мы с утра до вечера болтались на улице, а школа была рядом, во дворе и учителя всё прекрасно видели. Мой брат мне завидовал, у него, как у старшеклассника, актированных дней было гораздо меньше.

Я очень любила Новый год. Сначала бабушка для меня шила из марли костюм Снежинки, крахмалила многочисленные юбочки. Потом мы с ней вместе делали корону, украшали костюм стеклянными бусами, разбивали стеклянный шарик и осколки наклеивали на туфельки, получалось очень красиво, а дальше был школьный новогодний бал. Мы были неизбалованными детьми, нам очень нравились подарки, которые вручали в школе, хотя там были всего лишь конфеты, шоколадка да пара апельсинов. Папа обязательно ставил дома ёлку или сосну до самого потолка, и мы всей семьей дерево украшали.

Помню ежегодное после новогоднее развлечение у всех детей нашего двора. На помойку выносили елки, а мы их утаскивали. Это были уже не елки, а наши лошади, а мы становились красными конниками. Мы мотались верхом на этих елках по улицам, подстегивая своих коней прутиками, чтоб бежали они еще быстрей. На прохожих не обращали совершенно никакого внимания, играли в хор, больничку, а еще рядом со школой были у нас «Уральские горы». Гор на самом деле не было никаких, всего лишь небольшой пустырь, который мы так почему-то прозвали и где играли и зимой и летом. Я выгуливала там своего резинового ослика, и делала ему запасы травы и грибов поганок на зиму в баночках из‑под зеленки.

Ангел наш, Чапа

Когда я училась в 5-м классе, наши знакомые, которым срочно надо было куда-то уехать, попросили на некоторое время приютить у нас дома собачку-болонку. Мой папа привез эту взрослую уже собаку домой, она оказалась злющей, вредной, со свалявшейся в большие колтуны белой шерстью. Нас она сначала очень не любила, рычала и кусалась. Но прошло какое-то время, и Чапа смирилась с тем, что у неё новые хозяева. Она продолжала быть вздорной и взбаламошной собакой, но уже позволяла себя гладить и кормить и даже стала терпимо относиться к расческе и стрижке. Стричь приходилось подолгу, дело это достаточно монотонное требовало много терпения, и я развлекалась, подстригая Чапу всегда по-разному, то под львенка, то под пуделечка. Вскоре я очень к собачке привязалась, много с ней гуляла, мы вместе готовили уроки, читали книги, в общем, стали настоящими друзьями. В то время я училась в музыкальной школе и когда играла на пианино, то Чапа активно мне «помогала». Она самозабвенно выла под музыку, я хохотала, и вскоре на наши концерты стали приходить мои одноклассники, особенно охотно Чапа голосила под грустные мелодии. Как-то папа затеял дома ремонт, и покрасил полы очень яркой красной краской. Чапища немного повалялась на этих полах. И потом довольно долго наша собака удивляла на улице людей, т.к. её белая шерстка окрасилась и стала нежно-розового цвета.

Мы жили уже в другом доме, в квартире побольше. Эту трехкомнатную квартиру на пятом этаже, дал нам всё тот же кирпичный завод, где продолжали работать родители. До школы теперь было ходить далеко. А весной и осенью в школу и из школы меня провожал забавный эскорт – разномастные, часто очень грязные псы – Чапины поклонники. Они же днем и ночью сидели на всех лестничных площадках нашего подъезда. И однажды этих псов разогнал самый наглый и самый грязный черный пес. И стал дежурить один, уже конкретно на нашем пятом этаже. Собралась я как-то в магазин. Открыла входную дверь и обалдела. Напротив двери сидел намытый до глянца черный кудрявый красавчик с капроновым голубым бантом на шее, и что потрясло меня больше всего – с детскими игрушечными часами на лапе. Он эту лапу кокетливо выставил вперед, и был просто неотразим. Я не сразу признала в нем того самого грязного пса, что оккупировал наш подъезд. Понятно, что щенки потом у нашей Чапы родились черно-белые. Получились они очень разными, коротконогими и длинноногими, некоторые с жесткой маленькой шерсткой и это при кудрявых родителях, а один и вовсе был похож на таксу. Но пристроить в хорошие руки удалось всех шестерых. Чапа была маленькой собачкой, щенкам требовалось много молока, началось истощение и пришлось возить нашу мамочку на уколы в ветеринарную клинику. Там, однажды я увидела молодого человека с маленькой девочкой. Они привезли усыплять огромную жизнерадостную собаку-овчарку. Когда врач спросила, почему она им больше не нужна, парень ответил, что они уезжают в другой город и собаку с собой взять не могут. Я долго ревела после того, что увидела, защемившись где-то в углу ветеринарки, очень жалко было собаку. Чапа облизывала мне лицо, а я все никак не могла решить, негодяй этот парень, или нет. С одной стороны, он не выбросил собаку на улицу, не обрек на голодную смерть, а с другой стороны зачем-то приехал в клинику с маленьким ребенком, который никак не мог понять, почему его любимую собаку выкинули в контейнер. После этого случая, я привязалась к Чапе ещё сильней.

Я была тихой домашней девочкой, которая о плохом и страшном, что происходит порою в жизни, знала только из книг. К тому же часто болела, и Чапа постепенно превратилась для меня в самого лучшего, единственного и настоящего друга.

Через несколько лет вернулись Чапины настоящие хозяева и попросили собаку вернуть. Мы, конечно, огорчились, потому что успели к ней искренне привязаться. Но, делать было нечего. И папа повез нашу Чапищу к этим людям, а жили они километрах в 10 – 11 от города в частном доме. На улице было очень холодно, разгар зимы, и вся наша семья буквально онемела, когда дней через десять, или может чуть больше, мы обнаружили у дверей в квартиру какую-то грязнющую, с обмороженными лапами собаку и с трудом признали в ней нашу Чапу. Мы долго обнимались и целовались с нашей собачищей. И больше её отдавать уже не стали. Как она нашла дорогу мы так и не смогли понять. А еще говорят, что болонки глупые…

Чапа долго ещё жила в нашей семье и радовала нас. Конечно, наша собачка не проходила обучение на площадке, знала мало команд, но у неё было золотое сердечко, она покорила своей преданностью, непосредственностью и жизнерадостностью. И навсегда останется с нами. Говорят, что Бог создал животных, чтобы они согревали наши холодные сердца… Это правда…

Глава 8

Про город Ухту[2] и памятник Пушкину

В нашем маленьком городке было не очень много мест для отдыха и развлечений: взрослый парк, дом культуры и кинотеатр, куда мы иногда ходили на детские сеансы. Страх после просмотра «Всадника без головы» помню до сих пор, хотя когда читала книгу, то совершенно не боялась.

А ещё, всегда был, да и сейчас есть большой детский парк. Придумал его в 1951 году и стал директором парка и Дома пионеров Генрих Адольфович Карчевский. Это человек, которого в городе помнят практически все жители, легендарная личность. Благодаря его энтузиазму и трудолюбию, наш парк стал лучшим в России. В этом парке, среди сосен, помимо всевозможных качелей‑каруселей и дворца пионеров, стоял памятник Павлику Морозову, который потом куда‑то загадочно исчез. Там же находился обшарпанный, полуразвалившийся памятник Пушкину. Родители рассказывали, что с конца тридцатых годов памятник несколько раз менял свое местоположение. Потом его реконструировали и установили рядом с городским фонтаном и институтом «ПечорНИПИнефть». Сейчас в летнее время в скверике рядом с обновленным памятником проводят пушкинские чтения, дети и взрослые читают стихи.

В детстве, пробегая мимо этого памятника, мы даже не подозревали, какая трагическая история с ним связана. Оказывается, его сделал в 1937 году по приказу руководства заключенный Николай Бруни к 100‑летию со дня гибели Пушкина. Задание ему дали, а вот материалами для постройки памятника обеспечить даже не подумали, он проявил смекалку и сделал памятник из кирпича, глины, остатков труб, цемента, в общем, из всего, что было под рукой. За памятник в качестве вознаграждения ему разрешили свидание с женой. Она приезжала в Республику Коми. И увезла с собой несколько листочков со стихами, которые написал её муж. А в январе 1938 года Николай Бруни был расстрелян в местечке Ухтарка, в 60 километрах от поселка Чибью, (который потом станет городом и назовут его Ухта) в специальном лагере уничтожения заключенных. В 1955 году его реабилитировали. Человек же Николай Бруни был необыкновенный, знал четыре европейских языка, был талантливым художником, замечательным музыкантом и даже летчиком, когда его сбили, и он вместе с самолетом упал, то дал себе клятву, что если выживет, станет священнослужителем. И выжил. И стал. У него уже была большая семья, шестеро детей, когда за то, что он разрешил Блоку в своей церкви читать стихи, его лишили сана, он пошел работать переводчиком в какую‑то контору или техническое бюро, прекрасно разбирался в чертежах и даже стал там рационализатором. Через пару лет, его по навету злопыхателей арестовали. Так он оказался на севере в «Ухтпечлаге».

В 1999 году на открытие памятника Пушкину, отлитому в бронзе, такому же, как сделал его Николай Бруни в Ухту приехали его потомки из разных городов страны, в том числе и внук Алексей Бруни – скрипач Российского национального оркестра, заслуженный артист России, лауреат международных конкурсов. Алексей пошел по стопам своего удивительно одаренного деда, в тот год вышел сборник его стихов и поэм.

Игорь Миронович Губерман, прозаик и поэт, автор знаменитых гариков, отсидевший в лагерях по сфальсифицированному обвинению пять лет, когда писал книгу о Николае Бруни, побывал в нашем городе и очень ему город Ухта, построенный практически на костях заключенных не понравился, да и сам Коми край тоже. Тайга, воронье, болота, гнус. Ещё его зачем‑то возили к гигантской голове Ленина, подсвеченной лампочками, на гору Ветлосян, что напротив железнодорожного вокзала. И он сказал, что почувствовал только одно, что надо из Ухты побыстрей уезжать. Так вот, книга у Игоря Мироновича Губермана о Николае Бруни получилась замечательная. Я читала и перечитывала её много раз.

Кстати Игорь Миронович замечательно написал о том, что любил в молодости много читать, что, конечно же, именно книги сформировали его вкус и эрудицию. Но в тоже время он говорил:

Книги много лет моих украли,

Ибо в ранней юности моей

Книги мне поклялись (и соврали)

Что, читая, стану я умней…

Eщё он писал о себе: «Именно книги выработали у меня созерцательный характер, я принимаю жизнь такой, какова она есть, мои запросы всегда соответствуют моим возможностям, упорство – вовсе не главный стержень моего характера».

Все вышесказанное без зазрения совести могу отнести и к себе. Постоянно читала и читаю. И тоже не могу сказать, что стала намного умней. Но сколько же бесконечно счастливых часов и минут дали мне книги! Я валялась по больницам, и у меня было очень много времени для чтения. И это был, наверное, самый счастливый период в моей жизни, потому что фактически с утра до ночи (да и ночью с фонариком) я болталась в различных книжных мирах. И мне вполне хватало моего замечательного книжного мира, поэтому, вероятно, я так и не научилась умению дружить с людьми. И ни на какую дружбу я не поменяла бы свои книги. Мой отец за свою жизнь собрал большую библиотеку. Ещё, я брала книги сначала в детской, а, затем, и во взрослых библиотеках города. Жадно читала всё, что попадалось под руку. Вскоре научилась читать очень быстро, взглядом видела практически всю страницу сразу. Таскала книги в школу, украдкой читала на уроках. При всем том, мало, что читала из школьной программы. Самая первая книжка из детства, которая запомнилась, это большая, толстая и сильно растрепанная книга Виталия Бианки «Рассказы о животных» с замечательными картинками. Я много раз перечитывала Джанни Родари «Приключения Чипполино» и «Путешествие Голубой стрелы». А ещё я все картинки из книжек перерисовывала. Телевизора не было и персонажи из книжек были для меня абсолютно живыми, я тогда ещё не видела никаких мультиков. Чуть позже вместе с героями Джека Лондона я уже осваивала Клондайк, мчалась куда‑то на собачьих упряжках, умирала от голода, плавала на китобойных судах, миллион раз перечитывала «Мартина Идена» и «Маленькую хозяйку Большого дома», «Сердца трех». Обожала Даниеля Дефо и его «Робинзона Крузо», Марка Твена и Тома Сойера с Гекельберри Финном, моталась вместе с индейцами Фенимора Купера, знала наизусть всего Аркадия Гайдара, плакала над «Военной тайной», летала на другие планеты вместе с Алисой Кира Булычева. Потом были Теодор Драйзер, и огромное количество книг о Великой Отечественной войне, Александр Беляев и «Остров погибших кораблей», Владимир Беляев и «Старая крепость», «Каллисто» Георгия Мартынова, «Рай без памяти» Александра и Сергея Абрамовых, Носов, Баум, Стругацкие, Вайнеры, Богомил Райнов, Александр Грин, Жюль Верн, Олди, Владислав Крапивин, Александр Казанцев, Дик Френсис, Сомерсет Моэм, Агата Кристи, Конан Дойль и многие многие другие. Вот именно так как перечисляю, я и читала, все подряд и в захлеб.

В старших классах я вдруг стала падать в обмороки, и родители сбились с ног, пытаясь разобраться, что со мной происходит. Меня лечили в ухтинских больницах, возили в столицу Республики Коми, город Сыктывкар, в Москву, чтобы медики смогли мне поставить диагноз. После первого же обморока меня поставили на учет в психоневрологический диспансер. Так, на всякий случай. Это тоже не способствовало сближению с ребятами из класса и школы.

В детстве я много раз летала во сне. Сон был всегда примерно один и тот же. Красивый, белый южный город весь залитый солнцем, синее‑синее море и я лечу над всей этой красотой. Летать было легко, я просто наслаждалась полетом. Говорят, когда дети во сне летают, они растут. Но чем старше я становилась, тем труднее давался мне этот полет. Мои ноги стали тяжелыми, свисали вниз и болтались, как у аистенка, который только учится летать, и летать я стала очень медленно. А вскоре эти сны и вовсе перестали сниться.

Я поняла, что стала взрослой и начала писать очень мрачные стихи.

Белый снег, луна, кусты

Черный холод и кресты,

Белым саваном туман

Черный город покрывает

Все вокруг сплошной обман

Оплывают, исчезают

Черно‑белые следы

Наших бед и преступлений

Страшных мыслей черный гений

Рок бессмысленный и злой

Черно‑белою бедой

Он витает над судьбой…

*

Я размышляла о бренности и мимолетности человеческой жизни.

Всё встрепано

Запутано ужасно

Хорошее с плохим

Плохое с никаким

В душе сумбур

Мне хорошо и плохо

Я плачу и смеюсь

Раздваиваюсь и троюсь

Смешались запахи цветов

И запах тлена

Не вырваться из плена

Иллюзий пируэтов

И нет уж в том секрета

Недолго жить осталось…

*

Хрупок, изящен альянс

Музыки, танца и света

Словно разложен пасьянс

Жизни и смерти, но это

Только мгновение длится

Жизни призрачной лента

Трепетно, плавно струится

Но, только до того момента,

Пока ты слышишь музыку души

А помыслы, желанья хороши…

*

Какая чушь, какая скука,

Какая боль, какая мука,

Трястись над оболочкой бренной,

Считая дни души нетленной,

Гадая, сколько времени отпущено,

И будет ли душонка в рай допущена.

Слезами обливаясь бесконечно,

Прощаться с миром, счет вести беспечным

Дням юности, когда доволен всем,

Когда о смерти и о вечном не думаешь совсем.

Где будет лучше, там иль здесь

О том, что бог на свете есть.

Но, миг наступит рано или поздно,

Когда увидишь жизни дно

Когда поверишь в черта, бога,

Почувствуешь, что ты у самого порога,

И лишь тогда

Перед тобой откроется немного

Вселенского пространства пустота

И лишь тогда

Земная маета исчезнет, растворится навсегда…

*

Что за жизнь у человека

Раз – родился, два – женился,

Три – полвека миновало

Взял и умер, так бывало…

Был и нету…. Лишь поэты

Иногда философы – размышляют,

Что есть было, что есть нету

И какая пустота

От рожденья до погоста

Человека окружает

И всю жизнь сопровождает

Скудость чувств, убогость речи

Атрофированный мозг

Он калека – труп ходячий

Между жизнью – смертью – мост…

Ибо он при жизни умер –

И того не понимает

Что не жил и не живет…

*

Когда мне в руки попали книги со стихами Марины Цветаевой и Анны Ахматовой, я с удивлением обнаружила, что всё, о чем я так жаждала написать, уже давным‑давно написано. И мой поэтический запал практически иссяк. Новые стихи появились много позже, когда я уже закончила и музыкальную и общеобразовательную школы, поступила в институт, а страна наша тем временем куда‑то покатилась. Появились первые покалеченные бездушной системой люди, которые просили милостыню. Я очень болезненно их воспринимала. И написала стихи, которые посвятила всем городским нищим.

Скрюченное тело, драная одежда

И глаза больные, полные надежды

Ноги онемели – жизнь едва теплится…

Души отболели – жизнь уже томится…

На вино собрать бы и скорей напиться…

Люди, помогите в пьяном сне забыться…

Люди – вы поверьте, я бы не просил,

Люди – вы подайте, больше нету сил…

Милостыня – ножик, что пронзит мне грудь…

Милостыня средство, чтобы утонуть…

Кто ты, подающий? Миленький, постой…

Мне бы погрузиться в мир совсем иной…

Там я долгожданный обрету покой….

P.S. Умереть, это счастье?

*

Дряхлый старик подаянье просил.

Шептали губы из последних сил:

Подайте люди, мне ведь в дальнюю дорогу,

Подайте люди, ради бога…

Уйдет он в поле, в никуда

И путь его не лепестками роз,

Шипами, усыпан будет вкривь и вкось…

Мы все по‑разному уходим,

Кто с помпой, кто с протянутой рукой,

Но, лишь забвение находим

Смерть, да кладбищенский покой…

*

Грустно, холодно

Серо, голодно

Пелена в голове,

Пелена по земле

Все в снегу вокруг

Все повымерзло вдруг

Сумрак город окутал медленно

Солнца луч заглянув в окно

Промелькнул, погас,

И взмахнув крылом,

Вдруг исчез Пегас

И умчалась мысль…

И утрачен смысл

Каждодневного бытия…

*

В школе я влюбилась в рыжего мальчишку из параллельного класса. Увы, любовь моя осталась безответной. И я написала в школьной тетради стих (почти без рифм), зато на целую страницу. Про принца, принцессу и прочую ерунду. Долго стих хранила, а потом, конечно же, утеряла. А вот этот опус каким‑то чудом сохранился:

Белые лошади мчатся

Взбивая копытами снег

Снежная королева превращает людей в калек…

Кай превратился в ледышку,

Душа у него навек

Покрылась кристаллами инея,

Заледенев, очерствев…

Но, Герда спасет мальчишку,

Растопит слезинкой снег,

И Кай оживет, засмеется,

И снова он человек…

Что же сейчас у людей творится,

Что превращает людей в калек?

Души черствеют, души болеют…

Души уходят, уходят, уходят…

Нелюди, звери, бесятся, бродят…

И убивают, насилуют, бьют…

Где же вы Герды, где ваши слезы?

Глава 9

Про папу

Никогда ещё на всем белом свете не было такого щедрого, умного, интеллигентного человека. Папу, Юрия Васильевича Иванова, я называю «Последним из могикан», вкладывая в это понятие всё самое лучшее. Он самый светлый, самый любимый, самый добрый, самый тонкий, самый ранимый и самый красивый и был очень похож на знаменитого актёра того времени Вячеслава Тихонова.

Нет таких слов, чтобы выразить всю мою благодарность, и передать всю силу чувств к папе.

Папа, после армии, сначала работал шофером, учился в вечерней школе, вместе с народной дружиной патрулировал улицы, раньше практически все выходили на такие дежурства, оберегали покой горожан. Он много работал, чуть ли не круглосуточно, и довольно быстро стал из обычного шофера заведующим большим гаражом, сто машин из которого круглосуточно обслуживали кирпичный завод и заводоуправление. Всё, что любил он, сейчас люблю я. Отец очень любил читать и всю свою жизнь собирал книги. Собрал великолепную библиотеку. В ней много книг о Великой Отечественной войне, мемуары, исторические книги, детективы. Обожал природу, животных, цветы и саму жизнь. У него всегда было много планов, он сам ремонтировал квартиру, отправляя домочадцев в отпуск, продолжал работать и одновременно занимался ремонтом. Встречал нас из отпуска посвежевших, загоревших, а сам выглядел неважно, был похудевшим, осунувшимся. Он подбирал на улице и приносил в дом беспризорных и больных птичек, котят и щенков. Дома всегда были огромные, сделанные на заказ, (раньше ведь в продаже ничего такого не было) аквариумы с рыбками. Каждый раз мама кричала, что только через её труп вся эта живность может поселиться в доме, но таки все эти зверюхи дома поселялись. Ещё папа любил с ружьем и собакой лайкой бродить по лесам. Стрелять в зверей и птиц не любил, это я знаю точно, но всегда привозил с охоты глухаря или зайца, которого я потом долго в коридоре оплакивала и мне, в утешение, бабушка отдавала заячий хвостик или большое красивое перо от птицы. Друзья папы, как‑то рассказали, что после охоты, всегда давали ему, что‑нибудь из добычи, чтобы он домой с пустыми руками не приезжал.

Завод, на котором родители работали, выделил своим сотрудникам дачные участки, по 6 соток, располагавшихся в лесу, на болоте. Все дружно начали их осваивать, копали траншеи, чтобы осушить территорию, вырубали лес. А потом, сажали там картошку и дачи эти помогали выживать. Папа очень увлекался дачей, у него были самые лучшие урожаи всего на свете, что только можно было вырастить там из года в год. Если он сажал картошку, то её вырастало очень много, она была огромной, если клубнику, то с таким же результатом, но больше всего любил выращивать цветы. Он был очень жизнерадостным и оптимистичным, умел радоваться жизни, и научил нас с братом этому умению. Мы катались с папой на лыжах в выходные дни, и ничего на белом свете не было вкусней, чем корочка хлеба с солью, которую он брал с собой в лес, и которая сильно промерзала к тому времени, когда он доставал её из кармана разламывал напополам и отдавал мне и брату. Я ещё плохо умела кататься, и он часами таскал меня за собой на лыжных палках, за которые я держалась. Летом и осенью мы упоенно собирали грибы в лесу, возились на даче, выкапывали и приносили из леса кусты диких пионов, смородины и даже помню, нашли там северную орхидею «Венерин башмачок» и тоже притащили и посадили. Пытались на костре готовить. И помню, как до черноты сожгли курицу, но она все равно получилась очень вкусной. У нас всегда была собака, лайка, сначала малыш, до года жил с нами в квартире, и первые месяцы его выгуливали мы с братом, а когда щенок подрастал, то уже он таскал нас по городу и по городским помойкам. В год, собаку переводили жить в сарайчик. И каждый вечер, мы с папой брали бидон, в который бабушка складывала еду, что осталась за целый день. Супчики, кашку, косточки и мы шли с папой на окраину, где стоял сарай, кормили собаку и долго гуляли с ней.

Ещё папа очень увлекался фотографированием, раньше всё делали сами, фотографировали, проявляли, печатали, и дома хранилось много фото альбомов. Иногда я рассматриваю чёрно‑белые фотографии в них, и каждый раз удивляюсь, какие красивые и весёлые люди на них запечатлены. Любуюсь мамой: нежный овал лица, лучистые глаза, легкие цветастые платья, маленькие ридикюльчики, и большие подплечики у пиджаков, такова была мода тех лет, восхищаюсь папой, он тоже был красивым, тонкое нервное лицо, карие глаза. Одет он был, как правило, в однотонную сорочку, строгий и объемный пиджак, и брюки с широченным штанинами, а может просто так казалось, потому что он очень худым был в молодости.

Кстати про глаза. У мамы глаза были зелёные, у папы карие, у меня же получились рыжие! Никогда мне не нравился цвет моих глаз, но вот однажды, прочитала я, как в веке 18‑м, некий молодой человек, на балу, написал в альбом одной девицы стих:

Твои глаза порой похожи

На снившийся во сне топаз,

Ни на одной знакомой роже,

Я не видал подобных глаз…

Девица обиделась, танцевать с ним отказалась…

Прочитав эту историю, я насмеялась от души и решила, что ничего плохого в рыжем цвете нет.

Когда я беру в руки фотографии бабушки, мне хочется их целовать, она там улыбается и всегда рядом мы с братом. Ещё я часто рассматриваю свои детские фотографии, смешная я была и тощая. А брат даже на детских фото всегда выглядел очень умным.

В старших классах школы, мне в голову пришла «оригинальная» идея стать воспитателем в детском саду, и папа устроил меня в детский сад при кирпичном заводе, тот самый, в который меня когда‑то пытались отдать. Договоренность с заведующей была такая: чтобы я поработала там (совершенно бесплатно, кстати) и поняла, что же это за работа такая, воспитывать малышей. Первая, кого я увидела, зайдя в помещение, была тётка в белом халате, которая бежала по коридору с воинственно поднятым над головой веником и что‑то при этом орала. Чуть позже я поняла, что сразу же познакомилась с одним из самых эффективных педагогических приемов. Ну что сказать, Макаренко отдыхает. Очень скоро в саду начался карантин по свинке. Девушкой я была мнительной и сильно испугалась. Папа, видя, что энтузиазма у меня становится всё меньше и меньше, срочно увез меня на море. Я тряслась от страха и в отпуске и даже вернувшись домой, аж до начала учебного года, предполагая, что подцепила эту самую свинку и по утрам отчаянно боялась смотреть в зеркало, представляя себя с раздувшейся физиономией эдакой Маринкой‑свинкой. История с инфекцией получила трагикомическое продолжение во взрослой жизни, но об этом позже. Если папа ехал с нами в отпуск, а происходило это редко, то отпуск становился праздником. В нём было всё и приключения и походы, и всякие поездки в разные неизведанные ещё места. Я часто вспоминаю поездку с папой на море, в Сочи. Мы с ним вдвоем поселились на частной квартире, в которой жил вместе с хозяйкой маленький волнистый попугайчик Гоша. Мы сначала не поверили, что птичка умеет разговаривать. И вот, вечером, хозяйка накрыла клетку платком, а из клетки раздалось: «Валь, а Валь, ну давай поговорим»…Ещё он пел песни и много раз за день себя хвалил, говорил, что Гоша хороший и красивый. При нас тетя Валя учила со своим питомцем домашний адрес, и он довольно быстро стал тарахтеть: «Чайковского 65», «Чайковского 65». Хозяйка разъяснила, что очень боится, что Гоша может улететь в открытую форточку, а, услышав адрес, его смогут вернуть домой. Хозяйка пригласила нас поехать на дачу, которая находилась в горах, неподалёку от Сочи. Было очень жарко и сыро, это же субтропики, палило солнце, мы поднимались по склону горы, а вокруг были настоящие джунгли. Дачный участок был совсем небольшим, сотки три, а может даже и две, там стоял крошечный домик и рос огромный грецкий орех. Рядом шумела небольшая горная речушка. Тётя Валя рассказала, что река эта весной, в паводок, превращается в ревущий океан, сметающий всё на своем пути. Папа что‑то помог отремонтировать, и тётя Валя решила угостить нас обедом, выкопала и сварила свежую картошку, а из болгарского перца, сладкого красного лука и помидор, росших тут же, сделала салат. Мы уже успели проголодаться, на природе всегда хочется есть и было невероятно вкусно и этот пикник на свежем воздухе, я запомнила навсегда. А потом мы собирали огромные преогромные красные яблоки, таких больших я никогда и нигде потом не видела. Они были ещё и невероятно сочные и вкусные. Как и любой отпуск с папой этот был наполнен всякими вкусностями, вроде эклеров и сока, вместо обеда, которые всегда продавали неподалёку от здания сочинского цирка или купанием в море безо всяких ограничений, обязательным походом в магазин игрушек и покупкой этих самых игрушек. Помню, что в тот раз папа купил мне пушистую рыжую зеленоглазую лису. Но сначала мы обязательно покупали обратные билеты, а кутили уже на все оставшиеся после покупки билетов деньги.

Папочка мой, – младший сын бабушки Паши, прожил всего 59 лет. Он умер, когда его внуку Мите исполнилось полтора года. Заболел папа внезапно и тяжело. Я приехала в больницу его навестить, подошла к кровати и вдруг поняла, что вижу его в последний раз, горько расплакалась и убежала. Мне показалось, что папа тоже всё понимал. Рак сожрал его буквально за год, превратив из статного и красивого человека в худенького подростка.

Умер папа 23 ноября 1998 года, в мой день рождения, день, который мама возненавидела с тех пор, и я, чтобы её пощадить, много лет день рождения свой не отмечала.

Я долго, очень долго не могла свыкнуться с мыслью, что папы больше нет. Сколько я плакала! Царевна Несмеяна отдыхает! Я даже не подозревала, что у человека столько слез может быть.

Папа, папочка! Тебя нет на белом свете уже больше 37 лет! А мне все ещё тебя очень не хватает. Ты самый главный человек в моей жизни…Чтобы я там не говорила об одиночестве и как бы ни хныкала, я всегда знала, что ты папа рядом и что очень меня любишь.

Для папы я всегда была маленькой девочкой и даже когда я уже вышла замуж и носила под сердцем сына, он продолжал дарить мне петушков на палочках, и не хотел, чтобы его называли дедом. Говорил, вот малыш вырастет, и сам назовет его так. Увы, не дождался.

У подъезда

Пронзительно алая крышка гроба

Лежала на белом снегу

И люди умолкнув, стояли в сугробах

На том, на другом берегу

Ведь нас разделила река временная

И жизнь там иная, какая, – не знаю…

*

На кладбище

Я плакала папа тебя навестив,

И улыбнулась уже отгрустив

Увидев, как дятел сердито стучал,

Мои пожеланья тебе шифровал

По кладбищу тихому, снежному

Иду потихоньку домой

Тебя не забуду я доброго, нежного

Хороший, любимый, родной…

*

Просто наважденье, или заблужденье

Много лет назад (я ведь понимаю)

Совершен обряд, таинство прощанья

Но не расставанья. Папа не грусти…

Никому не верю, знаю, рядом ты…

Шмель ли пролетает, может это ты?

Бабочка порхает, разве это ты?

А, на даче, папа, всё цветут цветы…

*

P.S. Папа! Уже вырос твой внук Митенька. Он очень похож на тебя. Такой же бесконечно добрый, щедрый и ранимый. Так же как и ты, очень любит читать, фотографировать и обожает природу.

Глава 10

Памяти Кирилла Фёдоровича Седых

Когда я училась в школе, на уроки ботаники, биологии и анатомии мы поднимались на 3‑й этаж школы и попадали в необычный и непривычный мир. Витрины с насекомыми со всего мира, чучела зверей, банки, склянки, запах формалина, всевозможные растения, живой уголок, где ползали гигантские американские тараканы, черепахи и плавали красивые рыбки. Целую рекреацию занимал музей при школе, который придумал педагог по биологии, ботанике и анатомии Кирилл Фёдорович Седых. Через несколько лет музей будет занимать уже целых три этажа, так как к торцу школы сделают пристройку.

Уроки у Кирилла Фёдоровича были интересные, непохожие ни на какие другие. Особенно, когда он давал нам возможность поэкспериментировать, разыграть какой‑нибудь небольшой спектакль на заданную тему. До сих пор помню, как мы изображали синантропов, питекантропов и прочих древних людей. Это было круто! Кирилл Фёдорович часто водил в школьников в походы исподволь и ненавязчиво показывал, как прекрасен мир. Мы очень полюбили нашу северную природу и с удовольствием посещали занятия в Малой академии по биологии. Слава нашего музея была фантастической! О нем знали не только в республике Коми, но и далеко за её пределами. Писали в международном журнале «Музеум» и в советских центральных газетах. В Чехословакии, ГДР, ФРГ, Японии в 80‑х годах был показан 40‑минутный цветной фильм «Есть в Ухте музей». Коллекция выставочных насекомых, моллюсков и рыб, по признанию знаменитых музеев, была самая большая в мире! Ещё и в запасниках музея хранилось невообразимое количество экспонатов.

А на зимних каникулах, учитель возил школьников в город Ленинград. Как‑то раз я тоже там побывала. В самолёте летели человек 40 учеников из разных классов, сам Кирилл Фёдорович и педагог по русскому и литературе Антонина Акимовна Акимова. Расположились мы в центре города Ленинграда, в школьном здании. Первый раз в жизни спали в спальниках. Помню совершенно специфический вкус ленинградской воды. И как нас в кафе ругали ленинградские старушки‑блокадницы, когда мы, набегавшись по экскурсиям, набирали больше еды, чем могли съесть. Мы посещали музеи. В Эрмитаже заблудились, и долго, до изнеможения ходили кругами по огромному музею, под подозрительными взглядами пожилых служительниц. А ледовый дворец спорта Юбилейный! Побывали мы и в театре. С тех пор обожаю Ростана. Много лет разыскивала книгу «Сирано де Бержерак». И теперь уже наш сын считает её самой лучшей книгой на свете про любовь. Кстати про любовь. В Ленинграде пока мы бродили по музею, ко мне подошел симпатичный, высокий мальчик, мы познакомились и он пошёл провожать нас до школы, в которой мы жили, в саму школу его не пустили, и больше я его не видела, но так приятно было осознавать, что могу кому‑то понравиться.

Самое вкусное на свете мороженое – ленинградское. А Птичий рынок!!! Сколько там было необыкновенной живности! Мы накупили рыбок и котят. Очень смешно было смотреть на нас в метро. Наша группа мяукала и рычала. Я везла домой для папы вуалевых черных скалярий в банке. Рыбок таких у нас в городе не было и очень было жалко, когда они быстро погибли, видимо, не перенесли дорогу. А ещё я помню ленинградские уличные стеклянные киоски, ярко освещенные по вечерам и заваленные оранжевыми мандаринами. Мы по вечерам покупали 1‑2 мандаринчика, такие красивые, что есть их было жалко. У нас на севере в те годы мандарины не продавали. Потрясли букинистические магазины. Я купила там ноты с «Лунной сонатой» Бетховена. А сколько там было старинных книг и альбомов!

Я часто навещала Кирилла Фёдоровича уже после окончания школы. И по мере сил, что‑то мастерила для музея. Например, грибы из поролона, которые, кстати, получились очень похожими на настоящие. Ветки деревьев с зелёными и жёлтыми листьями из клеёнки. Всё это находило место в многочисленных витринах музея. Конечно же, я знала обо всём, что в музее происходило. И даже написала в газету «Северные ведомости» статью о любимом учителе, с просьбой о помощи для музея. Будучи совсем взрослой, у меня уже сын подрастал, постоянно приходила в музей. Кирилл Фёдорович смог добиться для музея нескольких компьютеров (в Министерстве образования что ли, я уже не помню, где), и отчего‑то решил, что я смогу помочь с их установкой. В свои 80 с лишним лет он очень хотел научиться работать на компьютере, стал осваивать клавиатуру, между тем, сотрудников музея к технике не подпускал, боялся, что сломают. Так вот, что мне запомнилось и даже поразило. Был погожий осенний день, солнышко заглядывало в окна музея. Я сидела за компьютером, а Кирилл Фёдорович, что‑то с удовольствием выстукивал на пишущей машинке. Долго, несколько часов подряд. Мне стало любопытно, о чем же он пишет. Подошла, присмотрелась и обалдела. После летнего путешествия с ребятами по Уралу, он писал стихи!

На сайте об Ухте я нашла такие вот (абсолютно правдивые, подпишусь под каждым словом!) строчки о Кирилле Федоровиче:

«Он был неугомонным, постоянно путешествовал, вечно что‑то писал, плотничал, делая музейные витрины и стеллажи своими руками, чтобы можно было побыстрее расставить добытых бабочек, жуков, паучков и показать их детям. Даже чучела зверей и птиц делал сам. Он учил своих воспитанников творчески мыслить и не лениться. Недаром на эмблеме музея красовался трудолюбивый муравей. Предприимчивый педагог увлек не только школьников и коллег, но и многих взрослых ухтинцев, которые со всего мира привозили в музей экспонаты.

«Кто в мою приходит комнату, столбенеет в тот же миг, пораженный изобилием банок, ящиков и книг» – так писал в 1948 году 22‑летний учитель биологии Кирилл Седых. За 60 лет, которые он прожил в Ухте, это изобилие возросло в сотни раз, а его имя стало всемирно известным. Он – автор более 200 научных статей, нескольких монографий о флоре и фауне нашей Республики, четырех научно‑популярных книг о природе, открыватель бабочек и полиглот, поэт и учитель. Кирилл Фёдорович большую часть жизни провел в экспедициях и собрал уникальную музейную коллекцию: более 100 тысяч экспонатов, в том числе около 9 тысяч экземпляров бабочек со всего света. Кирилл Фёдорович был членом европейского общества энтомологов.

Наследники знаменитого энтомолога, зоолога, ботаника, географа и путешественника недавно подарили Музею природы Земли его уникальную коллекцию тропических бабочек (около двух тысяч экземпляров), более 300 научных книг, порядка 1000 слайдов и 20 альбомов с фотографиями «А на стенах всё коллекции мотыльков, жуков, стрекоз. Я о них читаю лекции, доводя друзей до слёз» – строчка из стихотворения Кирилла Фёдоровича. Музей в его биографии, по сути, был один, только существовал он в разных ипостасях. Первый – домашний, его Кирилл Фёдорович обустроил в своей небольшой комнатушке в посёлке Нагорный. О своей первой учебной экспедиции он вспоминал в книге «По Южному Тиману»: «Летом 1948 года вместе с группой школьников мы стали собирать гербарий местных высших растений, и за лето нам удалось найти 220 видов. С 1949 года начались регулярные сборы коллекций насекомых. Тогда же в моей маленькой комнатке на окне в аквариумах и террариумах поселились горные ящерицы, лягушки, рыбы, жуки, гусеницы». В 1950 году этот «домашний музей‑зоопарк» в связи с его неуклонным размножением переехал в методический кабинет при Гороно и стал именоваться краеведческим, а затем юннатским кружком. Вскоре перекочевал в Детский парк в Дом пионеров. Наконец, постоянную прописку в средней школе № 3 музей обрел в 1964 году, став школьным народным музеем (затем Музеем биологии, позже – музеем Природы Земли). Более полувека учитель путешествовал с ухтинскими школьниками, проводя уроки ботаники, биологии и зоологии на лоне природы и используя в качестве наглядного материала живые образцы насекомых, растений и животных. В экспедиции с учениками обычно отправлялся во время школьных каникул. С сачком и со всем инструментарием, в том числе и с фотоаппаратом наперевес. Тысячи сделанных фотоснимков и добытых ценных образцов флоры и фауны, десятки научных открытий. В их числе – новые виды бабочек, которые ученый в 1967 году обнаружил на Полярном Урале. О том, что они ранее не были известны энтомологам, Кирилл Фёдорович получил подтверждение от ученых Чехословакии и Франции. Вскоре эти бабочки стали именными: перламутровка Аляскинская Седых и перламутровка Ангарская Седых. Фамилия же самого открывателя появилась во всех каталогах мира по энтомологии. Там же значатся имена двух его учеников, которым посчастливилось стать учеными и так же, как и их учителю, открыть новых бабочек. Помимо того, что Кирилл Фёдорович с завидным постоянством пополнял свою коллекцию из собственноручно привезенных образцов, он ещё вел переписку со многими зарубежными коллегами и обменивался с ними редкими образцами. Например, в течение нескольких десятилетий писал письма на французском языке (!) знаменитому океанографу Жаку Кусто (Кирилл Фёдорович также прекрасно владел латынью и немецким языком). Благодаря такому международному симбиозу в Ухту присылали насекомых (в том числе бабочек) из Европы, стран Средней Азии, Южной Америки, Африки. Так взамен обычных наших бабочек, которых Седых послал в Британский музей, ему прислали из Лондона много редких и красивых экземпляров, среди них бабочку, пойманную самим Чарлзом Дарвином. Соотечественники тоже были щедры: приходили чучела и образцы насекомых из зоомузеев МГУ и ЛГУ, Дарвиновского музея Москвы и многих других. В нашем музее, например, стояло чучело огромного льва 18 века, которое нам прислали из Ленинграда. Но и Кирилл Фёдорович не оставался в долгу: он отправлял ботанические и зоологические коллекции в Сыктывкарский национальный музей и музей Архангельска.

Почти после каждой поездки ученый писал статьи в газеты, где рассказывал о своих впечатлениях, и оформлял фотоальбомы, посвящая странички своим друзьям‑ученым, коллегам по экспедициям, ученикам. Фотографиям самого себя он отводил самое скромное место. До конца своей жизни он оставался редкостным непоседой, даже, несмотря на больные ноги и плохое зрение. Собственное здоровье его не волновало. Отдыху он предпочитал музейные и походные хлопоты. В одном из стихотворений, написанных им в юности, можно почувствовать весь его романтический дух и влюбленность во все живое на Земле:

Он был поэт. То грустный, то веселый,

Каким положено поэту быть.

Любил он залитые солнцем села…

И в лес ходить по белые грибы.

Любил лежать в траве, пропахшей мятой,

Смотреть на багровеющий закат

И на тетрадных листиках измятых

Писать про голубые облака.

Над ним слегка посмеивались люди,

С улыбкой вспоминая ту весну,

Когда, срывая ярко‑желтый лютик,

Он чуть в реке не утонул…

*

Когда Кирилла Фёдоровича не стало, я написала любимому учителю стих.

«Рецепт вечной молодости»

Часто бывает в старости

Тихо, как на погосте.

Привычки, слова пустые,

Рефлексы совсем простые.

Не человек – оболочка

Не пора ли поставить точку?

Такая старость может миновать,

Лишь только сможешь ты отдать

Весь опыт, все приобретенья

На благо людям, для людей.

Отдашь, – взамен владей

Бесценным даром – время вспять течет,

И вместо пустоты и серых дней,

Людская благодарность и почет…

Р.S. Какие точки, что там расставлять…

*

В свои практически 90 лет Кирилл Фёдорович прекрасно выглядел, думаю, что это оттого, что всю свою жизнь он щедро делился с людьми трудами своими, жил не для себя, а для народа. Понятно, что шла колоссальная подпитка людской благодарностью. Элексир вечной молодости ищут, по всей видимости, не там, где надо.

Умер он у сына в Москве, а в Ухту привезли урну с прахом, чтобы захоронить рядом с женой. Я была неприятно поражена тем, как мало учеников пришли на похороны своего Учителя. Я, похоже, была самой молодой из присутствующих. Кирилл Фёдорович выучил столько учеников, и никто, никто из них не пришел! Возможно, просто не знали о том, что он умер.

Говорили на прощании немного, я выступить не посмела, может и зря. Что‑то там мямлила завуч из нашей 3‑ей школы. Спасла ситуацию мэр города Антонина Алексеевна Каргалина уж она то могла сказать замечательную речь на любую тему…

Она рассказала, что родился Кирилл Фёдорович в Ленинграде, был школьником, когда началась война, отдыхал у дедушки с бабушкой, где‑то под Ленинградом и немцы забрали мальчишку в обоз, после войны его за это сослали в Республику Коми, впоследствии реабилитировали, но он до конца жизни так и жил в Ухте. Что мы всегда будем помнить этого замечательного человека и педагога, а музей будет работать дальше и это тоже будет память о Кирилле Фёдоровиче. Потому что он для многих поколений школьников, – замечательный, умный, красивый, эрудированный, увлеченный своей уникальной работой учёный и удивительной судьбы человек. И что в школе во все времена педагог‑мужчина был большой редкостью. Но такого как Кирилл Фёдорович, не будет больше никогда и нигде.

Он не просто преподавал детям какие‑то дисциплины, а давал нам гораздо больше. Он учил нас любить мир. Весь, целиком! Радоваться любым его проявлениям. Будь то вспорхнувшая птица, или выпрыгнувшая из‑под ног лягушка. Исподволь, ненавязчиво, мы учились видеть прекрасное в обыденном и не терять силу духа в любых обстоятельствах. Это очень пригодилось в жизни. А как увлекательно он пересказывал прочитанные книги! Любовь к приключенческой, исторической, детективной и чуть позднее к научной литературе, умение пользоваться литературными источниками, получать удовольствие от прочитанного, это всё оттуда, из детства.

Глава 11

После школы

После школы и неудачной попытки поступить в Сыктывкарский университет на исторический факультет (кстати, неудачной эта попытка оказалась из‑за моей глупости), я нахально думала, что знаю всё и стала отвечать по билету, даже не подготовившись. Зачем‑то поспорила с педагогом и в результате получила не пятерку за ответ, а всего лишь четыре. Решила, что баллов, необходимых для поступления не наберу и ещё, я была очень домашняя девочка и не была готова к кошмарному и грязному общежитию, куда заселили всех, кто поступал. В общем, я вернулась в родной город и, как большинство мои одноклассников отдала документы в Ухтинский индустриальный институт, сдала экзамены и вскоре стала студенткой факультета геологии.

По горам, по лесам, по долинам

Неустанно геологи бродят.

Что‑то ищут в подземных глубинах.

Что‑то ищут… и что‑то находят.

(стишок нашла в интернете)

Год учёбы пролетел незаметно, а летом началась первая геологическая практика. Долетели мы самолетом до закрытого города Нарьян-Мара, а затем нас распределили по геологическим отрядам. Кто-то из ребят остался работать в городе, или недалеко от него, а мы, небольшой группой добрались до богом забытого поселка Шойна на полуострове Канин Нос, что на берегу Баренцева моря. В переводе с ненецкого – Шойна это "Место захоронения". Там, где стоят дома поморов, когда-то были могилы ненцев. До развала СССР это был второй после Мурманска порт. 70 рыболовных судов заходили сюда в промысловый сезон и жили здесь до 3000 человек, включая сезонников. Рыбозавод выпускал по 2,5 миллионов банок в год, было своё подсобное хозяйство: коровы, поросята, лошади. Работал кирпичный завод, метеостанция. Население обучали сажать и выращивать картофель на песчаных дюнах. Теперь море выкатывает на берег тысячи тонн песка, а ветер во время отливов разносит песок по тундре. И в этом виноваты люди, которые, добывая рыбу тралами, уничтожили растительный покров морского дна.

Сейчас местные занимаются рыбалкой, охотой да сбором грибов и ягод, других занятий нет. Поселок Шойна сегодня это десяток покосившихся и почерневших от времени деревянных домишек, расположенных вдоль бесконечной прибрежной песчаной косы. Ещё там был дом, в котором размещался крошечный продуктовый магазин и два барака – общежитие для геологов и столовая для них же. Пообедав там первый раз, я вышла из столовки с куском хлеба в руке, ко мне подбежала небольшая собачка, умильно на меня посмотрела, и я отдала ей хлеб. И буквально через секунду, оказалась окруженной не менее чем тридцатью собаками самых разных размеров. Они практически свалили меня с ног, и я очень испугалась. Какой-то двухметрового роста геолог вытащил меня из этой кучи-малы за шиворот, и строго сказал, что подкармливать собак нельзя. Мол, сожрут, и не подавятся. Я спросила, откуда их столько, и мне ответили, что геологи на сезон берут собак в поле, а после сезона бросают. Собаки выживают, как могут.

Вечером того же дня, гуляя по песчаной косе и любуясь красивым закатом, я ещё раз увидела стаю бродячих собак. Они весело носились по берегу, таская за собой нечто похожее на мяч. Когда стая приблизилась, я с ужасом опознала в «мяче» человеческую голову, а точнее череп с длинными волосами. Мне объяснили, что местное кладбище находится неподалеку от деревни, расположено на песчаных почвах и собаки от нечего делать, а может, потому что голодные, раскапывают могилы. С содроганием рассказала о том, что увидела местным жителям и услышала в ответ, что в недалеком прошлом северные народы вообще не хоронили умерших в земле, потому что вечная мерзлота и копать невозможно, а заворачивали в шкуру и укладывали в гробы, на нартах, кладбища располагались на возвышенности. А умершего шамана и вовсе не хоронили, тело расчленялось родственниками покойного и становилось их фетишем-охранителем. Череп шамана доставался главному наследнику, и с ним советовались в различных жизненных обстоятельствах. Брр, жуть, какая.

Через несколько дней нас раскидали по отрядам, и началась моя первая практика. Нашим небольшим отрядом руководила женщина, ещё был студент лет 25‑ти из Перми и рабочий. Мы жили в тундре в палатках, вот она, долгожданная романтика! Каждый день были многокилометровые маршруты, я была радиометристом и всё лето ходила с тяжеленным радиометром, в бродовых сапогах 42 размера, в которые запрыгивала прямо в кроссовках (меньше сапог не нашлось, а у меня 34 размер обуви). Сначала всё было совсем даже неплохо. В тундре летом красиво, много озер, под ногами ягоды оранжевая морошка и черная безвкусная и водянистая шикша, много грибов, бегают и тявкают грязные песцы, вспархивают из‑под ног куропатки. Хорошая погода, интересные маршруты. Но начальница вдруг начала экономить на еде, копить консервы к осеннему приезду дочери, и стали мы голодать. По сей день благодарна студенту Саше, который научил меня воровать еду из продуктовой палатки. А что делать, голод не тетка! Ещё мы собирали грибы, варили компот из морошки и всё равно все время хотели есть. Однажды, находясь со студентом в маршруте, увидели на горизонте буровую вышку. Бросили свои рюкзаки на каком‑то холме, и пошли к буровикам. Шли долго, расстояния в тундре обманчивые, когда пришли, стыдно было сказать, что очень есть хотим, сказали, что заглянули по работе. Но буровики люди приветливые, сначала гостей накормили. У них даже сливочное масло было! Правда, слегка прогорклое. Ну, да это пустяки. Наелись мы до отвала. А ещё у буровиков был совёнок Яшка, лупоглазый такой, совершенно людей не боялся. Буровая произвела на меня неприятное впечатление. Старые балкИ, оборудование разбросано как попало, да ещё увидели бочку из‑под бензина до краев заполненную убитыми утками. Накануне мужики стреляли по пролетающим мимо птицам. Конечно, чистить от перьев такое количество птиц никто бы не стал, то есть настреляли их от скуки. Позже буровики нас тоже навещали, приносили хлеб и конфеты. А в конце лета вся тундра праздновала ежегодный местный праздник «День оленя». Ненцы съехались отовсюду. Прилетел вертолет с артистами, привезли ещё какого‑то очень важного пузатого дядьку с пузатым же портфелем. К нему тут же выстроилась огромная очередь. Каждому ненцу он выдавал по несколько метров кошмарных расцветок ситцев и какой‑то очень убогий набор продуктов. На представление артистки из местной самодеятельности надели темные солнечные очки. Увидев это, ненки убежали по своим чумам и все, как одна вернулись в таких же. Ну, правильно, чем они хуже приезжих. Потом был праздник. Гонки на оленях по траве, в которых сами олени очень красивые, с большими грустными глазами принимать участие отчаянно не хотели. Ненцы же вовсе на ненцев, как мы их привыкли представлять и не походили. Много было горбоносых, с вьющимися волосами, черноглазых, похожих на певца Валерия Леонтьева. Мы побывали в чуме, посмотрели, как там и чего, увидели много шкур, раскиданных там и сям на которых сидят и, что места внутри очень мало, тесно. В верхнем углу полога заметили небольшую деревянную фигурку в меховой одежде, узнали, что это воплощение почитаемого предка, видимо что‑то вроде амулета. На шее у маленьких детей висели веревочки с колокольчиком, мне объяснили, что если ребенок потеряется, то его обязательно найдут по звуку колокольчика. После праздника ненцы покидали свой немудрящий скарб и детей в нарты и растворились в тундре, как будто их и не было. Мы ещё пересекались с местными, и даже с голоду один раз подстрелили оленя, украдкой его разделывали, варили и ели. Несмотря на то, что летом в тундре сухой закон, большинство из увиденных нами местных, из тех, что приезжали к нам в лагерь были пьяными. Они и приезжали затем, чтобы водки прикупить. Местные алконавты выглядели колоритно: во всех карманах по бутылке водки, и даже в отворотах сапог. А на голове «накомарник», мешок из ситцевой тряпки. Из таких вот ситцев моя бабушка мешки шила для круп и муки. Многокилометровые маршруты стали привычными, погода стояла хорошая, время летело быстро, закончился полевой сезон и вот мы снова в посёлке Шойна. Сразу же побежали в продуктовый магазин купили по буханке хлеба да по огромному куску сливочного масла, шли по дощатым мостовым и уплетали за обе щеки. Было очень вкусно! Вскоре прилетел вертолет, чтобы забрать геологов в Нарьян‑Мар. Студентам велели собрать флажки, по краям вертолетной площадки. Ну, я и побежала. Кто‑то грубо схватил меня за капюшон, обругал матом и отшвырнул в сторону. Я сначала и не поняла ничего. Оказалось, что у вертолета по бокам есть маленькие пропеллеры, и я под такой вот пропеллер и устремилась, в общем, спасли меня от верной гибели. Сначала я как‑то и не отреагировала и спокойно себе летела в трясущемся и шумном вертолете, а потом вдруг как представила, чем могла моя первая практика закончиться! И вот тут уже затрясло меня, да ещё как! Потом за учебный год я практически забыла об этом приключении. Как выяснилось, до следующей практики.

В Нарьян‑Маре нам долго не выдавали зарплату, много дней мы очень хотели есть, а купить еду не могли, денег не было. Девочек студенток поселили зачем‑то в барак, где уже вторую неделю беспробудно гуляли и пили буровики. Они стучали в дверь девчоночьей комнаты, требовали открыть, иначе, мол, заберутся в комнату через окно. Но мы держались! На следующий день к нам пришли «гости» из другого барака, но такие же пьяные. Принесли подарки. Например, мне пытались всучить купальный костюм размера эдак 58. Лучше бы поесть чего принесли. Наконец зарплату выдали, заработали мы довольно много денег. И тут же помелись их тратить. Перед отъездом домой я зашла в парикмахерскую, и мне сделали прическу под Анджелу Девис, раньше ведь только на бигуди могли волосы накрутить, и я вышла из салона с ощущением неземной красоты. А потом хохотала до истерики, наткнувшись где-то в городе на витрину в магазине. Увидела я в отражении тощую девицу в очках с непропорционально большой из-за кучерявых волос головой и подсевших чуть ли не до колен от многочисленных стирок джинсах. Видок у меня был тот еще! Такой «красоткой» я загрузилась в поезд, где, сунув голову под кран, смыла всю свою красоту, и только тогда успокоилась. В поезде ехала вместе с ребятами‑геофизиками из нашего института. В Печоре всех нас потрясли огромные листья на тополях. После тундры город весь утонувший в зелени показался необыкновенно красивым. В Ухту приехали поздно ночью и один из ребят Сергей Костров, будущий композитор знаменитой группы «Сталкер» проводил меня до самого дома. Я по сей день благодарна за это Сереже, думаю, сам он уже и думать об этом забыл. Попав домой я, бросила рюкзак в коридоре и тут же залезла в холодильник (практически с головой) и до утра ела всё, что там нашла. Родители были в шоке.

Что же дала мне первая практика? Я целое лето прожила самостоятельно, впервые заработала денег, научилась готовить, стирать, отдраивать песком кастрюли, успела влюбиться и объесться морошкой на всю оставшуюся жизнь.

А через год началась вторая летняя геологическая практика. Небольшая группа ребят и я, в том числе, решили поехать в город золотопромышленников Алдан, в Сибирь. По дороге мечтали, представляя себе необыкновенно красивый город. В Свердловске пока ждали самолет, я заснула прямо в зале ожидания. Проснулась оттого, что кто‑то легонько тряс меня за плечо. Открыв глаза, увидела большую кепку‑аэродром, огромный нос и сильно небритое лицо. Испугалась. Папа меня перед отъездом просил держаться от таких людей подальше. Дядя показал мне паспорт с билетом, и с сильным акцентом спросил у меня: «Это чи то ли твой»? Пока я спала, мои документы выпали из карманов куртки и несколько часов валялись на полу. Спасибо хорошему человеку, что не пнул это все ногой, и не прибрал, а разбудил, отдал и да ещё попросил, чтобы я была внимательней в дороге. Вот так кепка‑аэродром. Моя практика могла закончиться, даже не начавшись. В Алдан летели через Иркутск. Город очень понравился, там особый микроклимат, оттого, что он располагается в котловине, и цвела сирень. А вот озеро Байкал показалось серым и неинтересным. Приехав в Алдан, мы растерялись. Город просто шокировал, он был маленьким, затрапезным и заброшенным. Геологи с семьями жили в деревянных бараках в крошечных пеналообразных комнатках. Дома в городе не строились, и надежды на другую жилплощадь не было. Любимым всепогодным развлечением горожан, о котором я узнала позже была беспробудная пьянка, а зимой играли в «Долетит ли до земли». Когда становилось совсем уже холодно, 50, 60, а то и 70 градусов, народ соревновался. Плевали по очереди и смотрели, как быстро и чей замерзший плевок первым долетит до земли. В дороге я простыла, и тетка, которая оформляла меня на работу, бодро так спросила, где я голос пропила.

В общем, всех студентов быстренько распределили по разным отрядам и раскидали по тайге, в сопки на Алданское нагорье. Это была Тимптоно‑Учурская геолого‑разведочная экспедиция. Всё лето пока мы ходили в маршруты, стояла замечательная солнечная, совсем южная погода. Плюс 30, а то и больше. Маршруты были очень большими. После первого, пройдя километров 20 по горам, я потом два дня спала как убитая, не могла прийти в себя, потом втянулась. У нас в отряде был рабочий, бывший шахтер, он студентов жалел, и как мог, баловал, то кашу сварит, то из яичного порошка яичницу и студентов подкармливал. Один раз он ушел к шурфам на работу и заблудился. Блуждал целый день. Мы находились на вершине холма, стреляли, кричали, но, он, находясь внизу, не слышал наших воплей и выстрелов. Испугался очень сильно и на следующий день такую дорогу прорубил к шурфам, просто проспект. Начальником отряда в этот раз был Сергей Гром, худощавый парень 25‑ти лет, с длинными до плеч белокурыми волосами, затянутый в черный кожаный костюм, с винтовкой через плечо, он производил впечатление загадочного и брутального мачо и явно рисовался перед студентками. Конечно я тут же влюбилась. Потом, уже став старше я прочитала у польской писательницы Иоанны Хмелевской, что ни один мужчина, из тех которые ей очень нравились (а любила она, как и я исключительно блондинов) в её сторону ни разу в жизни так и не посмотрел. Увы, на меня тоже. Тогда я об этом ещё не знала, и всё время влюблялась. В отряде ещё был студент Сережа Лозинский. Замечательный мальчишка. Мне кажется, что и в него я была немножко влюблена. Как же здорово было, что он был рядом. Дело в том, что Гром наш оказался запойным алкоголиком, всё лето в отряде варили брагу, изо всего абсолютно, всё лето пили, а осенью, когда брагу варить было уже не из чего, Серега перешел на одеколон. И развлекался игрой в русскую рулетку. У каждого начальника отряда обязательно был пистолет. Так положено. Так вот, мы со студентом ушли на несколько дней из лагеря, ловили рыбу, варили её, ели и прислушивались к тому, что там, в лагере творится. Периодически раздавались выстрелы, и было очень страшно.

Да, я забыла еще рассказать, что мы с Громом вдвоем ходили в первый маршрут в горы, а когда к вечеру вернулись, то у каждого из нас на физиономии красовался огромный синяк. У меня под левым глазом, у Сереги под правым. В то время, мы ещё находились на точке, в которой располагался не один отряд, а несколько. Народ, увидев нас, хохотал, плакал, икал от смеха, и невозможно было объяснить, (нас просто никто не слушал!), что произошло всё совершенно случайно. Я упала на скользкой после дождя осыпи, и ударилась щекой об камни, а Сергей уже в конце дня геологическим молотком разбивал кусок горной породы и осколок попал ему прямо в лицо. Про нас долго ещё пересказывали по рации другим отрядам, хохотали, додумывали, как хотели и даже не ленились пройти много километров, чтобы полюбоваться на нас. Помню, как долго синяк не проходил. Он был и желтым и зелёным и багровым. А ещё из этого маршрута я вернулась в разорванных в самом неприличном месте (на заду!) штанах. Что тоже было встречено приступами гомерического хохота. Всё же было очень просто. Перед практикой (мы же модницы!) геологическая униформа ушивалась по фигуре. И вот при подъеме в гору, буквально на первых же километрах все эта «красота» на глазах превратилась в лохмотья.

Был ещё один забавный случай. Во время маршрута мы наткнулись на избушку браконьеров. Насчитали больше 200 капканов и петель. И, конечно же, не смогли пройти мимо. Все браконьерское барахло экспроприировали, на столике в избушке оставили баночку с таблетками элениума, и написали, мол, браконьер, выпей и успокойся. Петли и капканы этим же вечером расставили по лесу. Прошло несколько дней. Серега как всегда бухал, а собаки наши начали вдруг беспокоиться. Они нервно тявкали и рычали, как потом нам стало понятно, браконьеры, обнаружив разоренную избу, вышли на нас и пару дней вели наблюдение, рассматривая наш немногочисленный отряд в бинокли. Затем заявились сами. Нас спасла только рация и наглое утверждение, если они не уберутся, то мы тут же вызовем вертолет, и их арестуют. В общем, испортили народу охотничий сезон.

Вскоре пришел наш проводник – высокий, худой и очень симпатичный человек, эвенк по национальности, с ним было с десяток оленей и мы, погрузив на оленей наше барахло, перебрались на новое место. Шли долго, а точнее тащились целый день до сумерек за оленями под позвякивание оленьих ботал – колокольцев. Самое главное было не отстать и не провалиться в болото. Кстати, первое время всех студентов нещадно жрали комары, мошка и овода. Мы быстро обнаружили, что чем человек грязней, тем меньше на него обращают внимание эти кровососы. Но мыться все равно ухитрялись. Ставилась палатка. Нагревались на огне большие камни, их кидали в ведра с водой и замечательно отмывались горячей водой. Там же на практике увидели, как ужасно действует на местных (якутов) алкоголь. У нас был начальник отряда якут по фамилии Горохов, так вот, он, выпив буквально несколько глотков спиртного, зверел, кидался на людей драться, хватался за нож и хотел резать оленей, пить их кровь, чего делать было категорически нельзя, потому что олени были больны копыткой. Кстати выпив, Горохов страдал от комплексов, он человек с высшим образованием в пьяном виде мучился оттого, что для русских якуты, эвенки и все малые народы это люди второго сорта. Чушь конечно собачья, но переубедить его никто не мог, да особенно и не хотел, больно он пьяный с ножом в руках был противный.

Расскажу ещё об одном происшествии, о котором я до сих пор вспоминаю с содроганием. Был мой черед дежурить. Я встала раньше всех, стала рубить дрова для костра и спросонок ударила топором по большому пальцу левой руки. Кровь била фонтаном. Кое‑как замотав палец и подняв его вверх, чтобы кровь не так сильно текла, я все‑таки приготовила завтрак, и потом ещё много дней возилась со своей раной. Просто удивительно, что не попала туда инфекция, и не случилось заражения. Ведь у нас практически не было бинтов, аптечка была какой‑то ерундовой. Заживал палец очень долго, а шрам и по сей день ещё виден. Потом сильно болели зубы. По совету нашего рабочего я даже курить пыталась. Увы, не помогло.

А ещё, за нашим отрядом повсюду мотался медведь. Где‑то он, а точнее она, медведица пересеклась с Громом, тот её как‑то обидел, подстрелил что‑ли медвежат баловства ради, я уже не очень хорошо помню детали, и вот, когда он нам, студентам в начале сезона об этом рассказал, мы, честно говоря, не поверили. Но на каждой нашей стоянке медведь к нам захаживал и драл, просто в хлам вещи, которые принадлежали Серёге, который показывал нам на огромные ели и говорил, что если увидим медведя, то от страху легко заберемся на самую макушку дерева. Слава богу, не довелось, из диких животных издалека несколько раз видели огромных и очень красивых лосей и много всяких птиц. Проводник постоянно снабжал нас рябчиками, которых приходилось чистить от перьев и только потом уже готовить, так мы приноровились опускать птичек в кипяток и потом перья отваливались уже легко. Хлеба не было, и я научилась из муки и яичного порошка выпекать лепешки, которые пользовались огромным спросом, так как очень вкусно было в маршруте разогреть на обед банку тушенки в костре и макать в неё куски лепешки, даже сейчас при воспоминании об этом слюнки текут. Один раз я здорово опростоволосилась, в отряд пришли гости, наши же геологи, притащили кстати огромного тайменя, это ооочень вкусная рыба! И я решила угостить их своими лепешками, второпях не заметила в муке толстые нитки от мешка, в котором она хранилась, сита, конечно, не было и вот одному из геологов, когда он ел лепешку эти нитки и попались, пришлось что‑то бормотать про сюрприз и счастливый случай, но стыдно было здорово…

В конце сентября сильно похолодало, выпал снег, по реке пошла шуга, вывозили геологов вертолетом. И вот тут‑то мне и аукнулась первая практика, так сказать, рефлекс первого раза сработал. Увидев вертолет с вращающимися лопастями, я вдруг отчетливо поняла, что я в него не пойду, и никакие силы не заставят меня это сделать. Я боюсь. И точка. Решено, остаюсь, на Алдане навсегда.

В общем, затаскивал меня в вертолет Серега Гром, я брыкалась и громко орала от страха. Он же хохотал и таки закинул меня в страшную машину, как мешок с картошкой. Что было дальше, помню, как в тумане, как летели, как разгружались, как оказались опять в знакомой уже городской обшарпанной общаге. На самолете домой, в Республику Коми летели весело. Много было возвращающихся по домам после сезона работяг, они подтрунивали над отощавшими и оборванными студентами, и даже в самолете пытались нас подкормить или хотя бы угостить конфеткой. Я потом не встречала больше более открытых и добрых людей, чем эти, по сути, бедолаги, и вечные бродяги.

Моя жизнь вовсе не напоминала приключенческий фильм. Но периодически, особенно в юности, благодаря наивности и некоей подростковой безбашенности, а также полной оторванности от реальной жизни, меня заносило и в отдаленные малообжитые районы и в сложные жизненные ситуации, что впрочем, не помешало, а напротив, надеюсь, сделало меня сильней.

Пять лет учебы в Ухтинском индустриальном институте пролетели очень быстро. Вдруг вспомнила, как накануне экзамена по истории, я видимо перезанималась и от усталости упала в обморок. Упала неудачно, рассекла бровь, её пришлось зашивать в больнице. Наложили мне повязку на голову, и в таком виде я пришла на экзамен, Педагог, видя мое состояние, поставил мне пятёрку и отпустил домой, хотя историю я любила и думаю, всё равно сдала бы хорошо. Так вот, потом некоторые приколисты на особо важные экзамены, заматывали себе какую нибудь часть тела бинтами, надеясь на снисхождение и хорошую оценку. Помню, как по двадцать раз нас выгонял с экзамена по исторической геологии, педагог по фамилии Курилин. Он был очень строгим. Мы даже выделывались друг перед другом, хвастаясь, кого больше раз он выгнал. На пятом курсе, памятуя о суровости педагога, мы зубрили его предмет день и ночь, а когда он, практически ничего не спрашивая, стал нам ставить зачеты и хорошие оценки, мы очень удивились, ответ же его был прост. Мол, если вы смогли доучиться до последнего курса, значит, хоть что‑то, да знаете.