Эля Айдарова
Загубленные желаниями

Глава 1

– Господин председатель, мы Вас ждали.

Поверенный, сопровождая мужчину, попутно доносил о важных цифрах.

Сильно спешивший и заметно суетившийся Сали́к возглавлял штабное собрание Управления в Чоккон. Мужчина шестидесяти двух лет занимал свой пост около десяти лет, а до того – служил в особом отделе дознавателем. Председателем Орато выдвинул его из-за близкого родства со своей супругой, ну и за несгибаемость и несокрушимую веру военному Уставу, разумеется.

Салик был озадачен предстоящей встречей, поэтому, кажется, не совсем внимательно слушал, как отчитывался поверенный, и то и дело переспрашивал о тех или иных деталях, которые уже были оглашены.

Рассвет только начинал выплывать над просторами подножия Толо, накрывая землю свежей прохладой утра и обещая теплый и солнечный день. От власти, вступившей в права сезона Конваларии, набухшие почки грабов и клёнов готовились покрыть леса густой зеленью. Мелкая и крупная живность пробуждалась после Акридовой спячки и с новыми силами приступала к суете новых дел.

Проселочная дорога, кажущаяся сплошной черной полосой в эти короткие ночи, прояснилась сразу же, как из-за горизонта стал просыпаться рассвет.

Год Конваларии – время, когда небо приобретает свой традиционный еще для старого мира до Адияко, лазурно-голубой цвет. Только в этот год двухчасовая ночь не покрывала небо каким-либо оттенком: оставалась обыкновенной ночью…

От быстроходной и долгосрочной езды появились тошнота и сонливость. Свифка не спала больше оборота дня, и это здорово сказывалось на самочувствии. Но дело было важное и безотлагательное. К тому же сам Советник поручил именно ей выполнить это задание. И девушка пришпорила коня так, словно это скакуна тянет в сон, а не наездника.

Пряди собранных в хвост волос то и дело выбивались и налипали к холодным щекам. Хотелось остановиться и растянуться на земле, чтобы расправить спину и ноги – все тело сводило в тягучем и неприятном напряжении от одного и того же положения на седле. Но до восточной границы чужой земли оставалось совсем немного, и свифка продолжала скакать.

Вот-вот за глухими лесами откроется вид на подножие горы, где и должна состояться встреча. Девушка не совсем представляла, что ее ждет, но трусостью не прослывала, поэтому смело следовала намеченному пути.

За небольшим пролеском перед взором предстало просторное поле, затянутое в полукруге камнями. Именно у этих камней девушка заприметила шатры, рядом с которыми стояли военные.

Наездница остановила коня и осмотрелась. Тем временем неизвестно откуда появились трое бойцов гунънова происхождения в военном обмундировании и тут же окружили ее.

– Представьтесь! – потребовал один из тех, кто остановился прямо перед ней. Конь под девушкой немного задергался, но она быстро усмирила его:

– Я к председателю! – Уверенно отчеканила она. – Он уведомлен о моем приезде, – вытащила из нагрудного кармана сверток и передала бойцу. Тот вчитался в написанное, снова оглядел прибывшую и указал следовать за ним.

Наездницу вели в полукольце. Свифка не думала о последствиях, которые легко могли обернуться серьезным и малоприятным для нее исходом. Было странно находиться среди тех, кого в ее клане из-за наипростейшего отсутствия полноценного доверия всё ещё побаивались. Обоюдное недоверие оправдывало и то, как сейчас её сопровождали, поэтому обижаться на чужекланцев было лишним.

Остановившись у ближайшего шатра, потребовали оставить клинок поверенному и позволили войти.

– Господин Салик, – поприветствовала девушка мужчину, что сидел в отдаленном углу и рассматривал важные для себя бумаги.

Председатель тут же встал.

– Госпожа Шамила… Не скажу, что рад Вашему приезду, но доверяю тому, кто Вас направил.

– Я располагаю к этому Человеку тем же доверием.

Юная девушка выглядела довольно решительно и спокойно для подобных переговоров. Но Салику от этого легче не становилось – его волнение, несмотря на жизненный опыт таких встреч, лишь нарастало. Свифка должна была немедленно отбыть в свой клан – таково было желание гунъна.

– До того, как передам все необходимое, ответьте – уверены ли Вы, что Вам не будет нужен отдых, и Вы довезете образец в целости и сохранности до нужного Человека?

– Не сомневайтесь, господин Салик, я сделаю все так, как это было обговорено между вами.

– Хорошо. В таком случае Вас накормят, доставят все, что потребуете. Помните, передвигаться по лагерю без сопровождения запрещено. К полудню Вы обязаны покинуть это место.

– Я поняла, господин Салик. После полудня меня здесь не будет…

* * *

– Снова всю ночь развлекался с очередной алидой? – осуждающе и одновременно с усмешкой отметил Гердеро́ состояние своего друга.

– Совсем себя не щажу…, – ухмыльнулся тот в ответ и замахнулся мечом, применив обманный прием.

– Не понимаю, Ханг, как ты можешь растрачиваться на каждую? У тебя их сколько?! Это же утомительно! – дразнился тот. И, зная наперед все плутовские увертки боевого соперника, с легкостью отбивал удары, нанося ответные.

– Моя слабость! Ты же знаешь… Я чересчур сентиментальный поклонник прекрасного… Не могу просто так пройти мимо красивого тела.

Ханг заметно выдыхался от напористых нападов товарища и, в конце концов, выронив клинок, выставил ладонь вперед.

– Всё-всё! Сдаюсь.

– Сколько можно повторять: никогда не выпускай из рук оружие! Влечение к алидам тебя погубят, мой друг…, – устало отметил Гердеро и протянул Хангу руку.

– Зато я погибну счастливым!

– Идиот…, – помотал тот головой, и передал оружие.

– Тебе самому не помешало бы развеяться. Без слез не взглянешь… Когда ты в последний раз был с алидой? В эпоху правления прадеда самого Гунъна?

– Немного позже, – съязвил Гердеро. – Я в отличие от тебя, собираюсь войти в штат командования. А вот ты частенько забываешь, для чего поступил в Лигу. С переводом, наконец, твои вылазки в город прекратятся для твоего же блага…

– Не начинай. Аа, кажется, вывихнул плечо…

– Разогреваться нужно перед тренировками, а не нежиться в постели с …

– Я понял! Не продолжай…, – дабы не выслушивать постоянно повторяющейся морали, Ханг быстро сменил русло разговора. – Слышал про соглашение?

– Да.

– Ну что ж. Во всем, что касается Мира, нет ничего дурного. В Мире без мира привычно жить рядом с бывшим врагом.

– Мир…. Лишь попытка внедрить доверенных на территорию врага…, пустить пыль в глаза. – Резко объявившийся расстроенный тон Гердеро прямо намекал на неприятность начатой беседы.

– Ты думаешь, Главнокомандующим не опостылели эти распри? Раньше из-за запретов, я не мог познакомиться ни с одной свифской красоткой. Считаю, несправедливо ограничиваться из-за глупых клише вражеских правителей.

– О, Ханг, рискуешь расстаться с головой… Что же мне с тобой делать? – ухмыльнулся Гердеро и крепко встряхнул парня по плечу.

– Мне с тобой нечего бояться. Тем более казни отменены…. А ты всегда прикроешь мою задницу. Не зря же тебя выбрали помощником командира.

Гердеро привык к тому, что добродушный и ветряный сердцеед всегда попадает во всевозможные неприятности, а он «любезно» решает его проблемы.

Познакомились молодые люди здесь – в Лиге. Их определили в один учебный отряд. В самый же первый день Ханг чуть не попался командиру. Он нескромно целовался у пункта охраны с такой же нескромной девушкой, с которой, по всей видимости, познакомился накануне отъезда в Чоккон. Девушка отправилась провожать его в Лигу с самого Сирозо, вероятно, поверив, что тот будет любить ее «вечно», и решила закрепить их будущий, обещанный Хангом по пьяни союз «этаким» поступком.

Тогда Хангу повезло. Гердеро, случайно оказавшись рядом, удачно отвлек внимание командира и спас Ханга от неминуемого наказания за своеволие. С тех пор молодые люди и дружили.

В отряде молодые гунъны пробыли дней десять. В отличие от военно-учебного Устава Лиги, в отряде предусматривались послабления. Разрешалось раз в три оборота дня отлучаться в столицу, где Ханг тратил отправленные родителями сины на красивых девушек.

После отряда обоих перевели в общую группу новобранцев, где ожидало уже полноценное обучение с остальными учениками. И пересекать порог главных ворот Лиги без разрешения Управителя уже было запрещено.

– По этому соглашению в Лигу на обучение поступят новобранцы из клана свифов… Позор…, – выдал недовольно Гердеро, не обращая внимания на слова Ханга.

– Насколько я знаю, их будет всего трое. Расслабься…. За ними установят наблюдение. Главнокомандующий всё предусмотрел, я уверен. А этим новобранцам мы сразу покажем, кто тут хозяин.

Ханг по-дружески подтолкнул парня, и они оба направились к выходу.

* * *

На разлитом солнечным светом деревянном полу, ровными рядами в ожидании наставника сидела группа новобранцев. Здесь присутствовали и девушки, что вопреки тяжбам военного ремесла, согласились поступить на обучение. Их насчитывалось не так много: среди двухсот новобранцев таковые наблюдались всего одиннадцать.

Для первогодок сегодня был первый учебный день. Почти для каждого поступление являлось главным ориентиром жизни. Лига стала высшим учебным заведением, где обучались те, которые по успешному его окончанию могли получить возможность пожизненной службы в штабе командования.

Благодаря Амгулу, занимавшего пост лидера на протяжении последних шести лет, на обучение принимались не только дети военных с высокими званиями, но и обычных бойцов и представителей тех ремесел, которые к военному делу не имели никакого отношения. При отборе отмечали выносливость, силу и быстроту новобранца, наличие любого, ранее освоенного ремесла.

Амгул изменил многое: основал Лигу, как высшее военное учебное учреждение, запретил казни детей разноклановых родителей и, соответственно, разрешил смешанные браки, но только после рассмотрения Управлением родословную свифа или свифки. По правде, ещё не был утверждён союз ни одной разноклановой пары. Казни были запрещены совсем, но помост на главной площади столицы для показательных наказаний оставался до сих пор на том же самом месте.

Хоть Амгул и считался главным человеком клана, всё же «на деле» полномерной властью не располагал. Все вопросы необходимо было согласовывать с Управлением. Запрет казни Амгулом не означало, что Управление не отменит подобной участи, как вдруг подвернется для этого «особенный случай».

Многое изменилось и в самом Амгуле. Он выделял много средств на облагораживание столицы и щедро поощрял замыслы по благоустройству провинций: открытий театров, читательных Домов, школ и мест, где можно было бы просто пройтись пешим ходом, наблюдая за красотой природы холмов, окружавших столицу, или того или иного поселения.

По реке, что рассекала Чоккон, освещаемой с береговой линии уличными фонарями, теперь можно было передвигаться на лодках. Но делать это разрешалось только по особым дням – праздникам, которые отмечались гунънами, что уже стало видимым продвижением.

Невзрачная панорама города ощутимо ожила за эти шесть лет. Амгул прекрасно помнил устроенные улицы столицы Ти, и считал, что горожанам будет намного приятнее житься там, где царит красота и уют.

Со смертью Орато соглашение о мире было, наконец, принято. Только вот ни Фолкаё, ни Амгул видеться друг с другом во время Заверения отказались, отправив на встречу своих Советников. Амгул, хоть и желал мира, не смог простить свифам случившееся с Хатисай. И по правде, после «гаммады», твердо решил отказаться и от «мира». Предложение мирных переговоров от Фолкаё через Посыльного растопило его сердце, и после еще нескольких таких визитов, в конце концов, Амгул дал своё согласие…

Ученики шепотом обсуждали недавнее решение лидера принять в высшее учебное заведение троих новобранцев из некогда вражеского клана. Заядлые противники свифов и патриоты клана гунънов были настроены категорически против совместного обучения.

Шепот уже обрастал заметным возмущением, как в это самое время в зал вошел наставник с неряшливо собранным под затылком хвостом. А вслед за ним – Военачальник Тои́ц, входивший в штат военного командования в Управлении, и, по совместительству являлся Управителем Лиги.

С их появлением первогодки выпрямили спины, вскинули кверху подбородки и притихли.

Тоиц оглянул присутствующих строгим взглядом и взял первое слово:

– Приветствую новобранцев на службе клана во благо его безопасности и процветания! – пробирающе прогремел его голос. – Я не оговорился! Вы причислены на «службу» с того самого момента, как приняли решение обучаться военному делу. Наставник Газодо, – указал он на наставника, – будет сопровождать вас на протяжении первого года обучения. Призываю к уважению труда всех наставников и к ответственному отношению ко всем дисциплинам. В случае несоблюдения Устава и нарушения правил, обучающий будет незамедлительно наказан… публично. Наставник Газодо, – обратился он к хмурому соратнику, – приступайте.

– Благодарю за доверие, Управитель, – ответил тот хриплым голосом и выправился.

Газодо заметно постарел за эти шесть лет. Из штаба ушел сразу же после случая на гаммаде. Припрятал военное обмундирование, как можно недоступнее, и благополучно постарался об этом месте забыть. Именно Амгул уговорил друга пойти в Лигу Учителем. А Газодо, продолжавший верою и правдою служить своему единственному другу, прислушался к его совету…

Все терпеливо дождались, пока Тоиц покинет помещение, и после хриплой и неофициальной команды: «расслабьтесь», присели поудобней.

– Двести новобранцев…, – отметил он, внимательно оглянув учеников. На него пристально и вдохновленно глядело несколько десятков пар глаз. Все они для доброго сердцем и грубого внешне Газодо были обыкновенными детьми – юнцами с определенной заветной мечтой и ожиданием от жизни чего-то необыкновенного.

– Вы все – неотесанные ослы, что решили связать свою жизнь с оружием и опасностью! – голос Газодо прогремел так резко, словно для усиления звука он прокричал в завернутый медный лист.

Молодые люди невольно оглянулись, никак не ожидая такой резкости. Все, разумеется, были наслышаны о его подвигах, о крепкой дружбе с самим Главнокомандующим. Не успев проучиться и дня под его началом, новобранцы уже имели к Газодо уважение и гордость, так как о его порядочности, силе и о приверженности к справедливости часто напоминали их же родители. Сейчас грозный тон Газодо сбивало их представление, но это длилось недолго.

– Ослы, которые добровольно согласились рисковать своей жизнью для защиты жизни однородца! – продолжил наставник. – Не все дойдут до выпуска… Будет непросто, и никто не осудит того, кто решит уйти из Лиги. Но я преклоню голову перед каждым, кто дойдет! Для меня это станет великой честью!

Ученики по команде помощника командира, которого назначили следить за порядком – Гердеро – снова выпрямили спины, вскинули подбородками и громко прокричали в ответ: «С гордостью и честью принимаем службу во благо клана!»

– Хорошо…, – одобрительно кивнул Газодо. – Все вы слышали о соглашении между лидерами. К двумстам новобранцам добавятся трое из клана свифов. Войдите! – приказал он в сторону выхода…

В то время, когда в зал по очереди входили двое парней и одна девушка, в зале властвовала необыкновенно глубокая тишина…

Не нужно было отмечать внешнее отличие между разнокланцами. Свифы из-за своей лояльности допускали сношение с гунънами, поэтому встретить в Ти темноволосого, узкоглазого местного не считалось диковинным. А вот светловолосых и светлоглазых гунънов на улицах того же самого Чоккон отыскать было невозможно.

Двое высоких крепкоторсых свифа сразу же отвоевали любопытные взгляды тех самых одиннадцати учениц. Без особой внимательности можно было отметить, что взор их был более одобряющим и снисходительным, нежели оценка мужской «половины».

Что же касается свифки, то ее тело прямо-таки прожигали разом около двухсот пар глаз. И этому было надежное оправдание: свифка, что согласно соглашению между Амгулом и Фолкаё: закрепить мирные намерения и приблизить дружественное межклановое будущее – приходилась Фолкаё дочерью, и об этом, разумеется, знали все, кто присутствовал в учебном зале.

– Мо́цо, – называл Газодо имена новеньких, одновременно указывая на каждого, – Тири́д, Шами́ла… Лидеры стремятся к дружбе, которая пока не для всех привычна, и к которой не все готовы, – как есть выдал наставник. – Но, тем не менее, мы постараемся поддержать наших лидеров во благо мирного будущего. Я буду наставлять весь этот год. Надеюсь, не нужно объяснять, что все затруднения и вопросы должны первоочередно решаться со мной. Займите свои места, – приказал он новеньким.

Кажется, никто в округе не дышал до тех пор, пока свифы послушно не расселись у стены, продолжая вести себя уверенно и непринужденно. Наставник же наблюдал за гунънами, и присущим для себя задумчивым видом, дождался, пока в зале не наступит необходимая тишина.

– Что ж, начнем…

* * *

– Ты видел, какая!? – чуть ли не спотыкался Ханг, пытаясь рассмотреть позади идущую свифку, по обе стороны которой скалой шли двое ее однокланцев.

– Какая? – равнодушно отозвался Гердеро, стараясь не обращать внимания на то, как его друг снова потерял голову от очередной привлекательной особы.

– Ты видел ее волосы? Богиня! А походка?!

– Успокойся…, – ухмыльнулся Гердеро, – обычная горделивая свифка. Вероятно, еще и избалованная красивой жизнью отцовского положения.

– Ай, много ты знаешь о жизни лидеров…, – отмахнулся от него Ханг. – Ты видел, какая у нее кожа? Словно янтарь…, – замечтался молодой человек.

– Тебя так послушать, она – исключительная…, – развернулся, чтобы еще раз нехотя осмотреть причину временного помешательства бедняги сердцееда-Ханга, как на пару мгновений столкнулся с этой самой причиной взглядом.

Коридор учебного здания был переполнен учениками. Всех разделили на пять групп примерно по сорок человек, и раздали каждому по нагрудной монете, с изображением определенной части тела ирбиса: разинутая пасть, лапа, коготь, глаз и след от когтей. Гердеро сжимал в ладони свою монету, на которой зиял выбитый след от когтей зверя. Хангу достался такой же. Это означало, что молодые люди будут жить в одной казарме, вместе проходить тренировочные занятия на спецполигоне, посещать дисциплины и участвовать в состязаниях.

Гердеро почувствовал, как вспотела ладонь, сжимавшая эту монету, когда понял, что девушка целенаправленно идет именно к нему.

– Мне передали, что Вы – помощник командира… и, кажется, мы будем обучаться в одной группе, – протянула она ему ладонь, в которой лежала монетка с таким же изображением.

– Да, Гердеро – помощник командира! – влез Ханг, по-свойски обратив внимание на себя. – Я – Ханг, близкий друг Гердеро! – улыбался он.

Молодой и привлекательный Ханг использовал свою улыбку чаще как оружие обольщения, нежели проявления доброжелательности или вежливости. И об этой уловке Гердеро, разумеется, знал. Но к удивлению и его, и друга, свифка отобразила на лице лишь равнодушие, что было совершенно несвойственно девушкам, когда дело вступало обаяние сладкоречивого Ханга.

Новенькая приняла к сведению всё, что сказал прыткий гунън. Молча кивнула ему в ответ, и снова вопрошающе обратилась к не слишком сговорчивому Гердеро. Этакая размеренность свифки пришлась гунъну по душе, и он вдруг выдал:

– Эти монеты необходимо закрепить на верхней одежде и не терять на протяжении всего срока обучения. Все, кто обучается в одной группе, будут поселены в одной казарме. Наш командир – Но́бу – будет следить за порядком в Лиге. В правом крыле этого здания расположена трапезная, где можно будет поесть. Мы сами здесь новички, поэтому будем осваивать всё вместе, – неожиданно для себя уверенно объявил Гердеро. Неожиданно потому, что абсолютно точно не желал налаживать со свифами дружественные отношения, и любезничать и помогать друг другу не планировал.

– Спасибо, – отозвалась девушка, кивнула и отошла в сторону, чтобы пройти на следующее занятие, не навязываясь к молодым людям своим присутствием.

Гердеро постарался не выдавать своего необъяснимого чувства, возникшее после того, как свифка удалилась, и, как ни в чем не бывало, уверенно развернулся, в мыслях покрывая себя благой руганью за проявленное мягкосердечие. Спустя несколько шагов, вспомнил о Ханге:

– Что? – хмыкнул Гердеро, заметив, как тот продолжает идти, пристально вглядываясь и явно сдерживая улыбку. – Что ты так смотришь?! – все больше раздражался гунън.

– Исключительная…, – подтолкнул Ханг в плечо и сдержанно засмеялся.

– Поди прочь, Ханг, – огрызнулся Гердеро и все-таки позволил себе улыбнуться тоже.

– Мы будем жить в одной казарме! Интересно, сколько девушек будет еще?

– Тебе что, этой мало? – буркнул друг.

– Ты что! Я видел, как она на тебя смотрела! Поэтому, как истинный друг и жертва безответной любви, откажусь от своего счастья и уступлю ее тебе, – наигранно протянул Ханг, на что Гердеро просто закатил глаза.

* * *

Жгуче черные волосы, бледная кожа, серые, залитые хрустальным блеском чуть раскосые глаза, четкий овал лица, высокие скулы, правильные очертания губ – Амгул сидел на кресле в своем кабинете, устало запрокинув голову, и бездумно глядел в пустоту над собой.

Сейчас лидер был доволен волной негодования в Управлении на его решение ответить согласием принять свифов на обучение в Лигу. А это действительно привело Управление в буквальное бешенство.

Прошедшие годы сделали Амгула еще более упрямым и несгибаемым перед, казалось бы, надменностью и неподступностью укрепленных позиций Управления. А ведь было непросто что-то менять после стольких лет власти устоев, призывающих к уничтожению и ненависти.

Несмотря на благоприятное для народа лидерство Амгула, а именно: дерзкими решениями противостоять Штабу, положение в клане оставалось не совсем устойчивое. Свидетельством стали не столь частые, но повторяющиеся волнения и протесты гунънов, которые пока не осмеливались призывать к переизбранию лидера, но требовали вернуть некоторые порядки.

Насколько было известно, беспорядки совершала группа молодых заговорщиков, которые то и дело волновали простой народ кривыми пересудами, вызывая пока только скрытое желание «взбунтовать» – пока не находилось смельчаков на это решиться. Заговорщиков про себя называли «бродячими псами», и поймать кого-то из них было крайне сложно.

Главнокомандующий напрочь отказывался прислушиваться к этим «бунтам» и продолжал вносить изменения, насколько это позволял делать Штаб. Хотя последний пожар на границе оставил неприятный осадок в виде надписи на каменной стене одного из приграничного поселения: «За недоведенное дело! Трус!».

Амгул долго рассматривал вычерченные со старанием и озлобой символы. Но не оттого, что перенял «обвинение» на себя, а из-за интереса. В стороне за заброшенным двором в этот момент он заметил осторожно наблюдющую за ним фигуру. Интерес лидера заключался в азарте первенства: кто первым «сдаст позиции». Амгул, дав приказ поймать неизвестного? Или этот неизвестный, совершив против Главнокомандующего преступление? А иначе для чего ему здесь быть – с повязкой на поллица, чтобы оставаться неузнаваемым, и при этом прятаться, причем довольно хорошо, если не брать во внимание, что от Амгула скрыться все-равно не удалось бы.

В конце концов, неизвестный исчез. Амгул ничего не предпринял, чтобы догнать и выяснить, кто это. Его сбила не сама слежка, а факт женского происхождения наблюдавшего, что совершенно точно привело гунъна к некоторым размышлениям.

Кому была адресована надпись, прямой ясности не было. Но совсем скоро в местных многотиражных листовках частенько умудрялись приводить аргументы о последних событиях на гаммаде и делать выводы, что, мол: «не произошло бы того, если б не решение Амгула первым пойти со свифами на перемирие».

Амгул довольно ухмылялся тому, как гунъны стали «раскрываться», как перестали бояться быть наказанным за свободословие. Это его радовало – ведь он и стремился к этому, решившись когда-то на перемирие.

Амгул ненавидел Штаб собственного клана по той простой причине, что Штаб не жаловал его самого.

Как и шесть лет назад, так и сейчас Амгул был уверен, что в Управлении есть кто-то, кто продолжает нашёптывать свифским военным важные подробности кланового правления. Был точно уверен, что таковые имелись и у свифов, только вот Амгул ни при каких обстоятельствах не знал того, кто мог им быть. А вот в Управлении, в чем лидер не сомневался, прекрасно «его» знали, всячески поддерживали и скрывали.

Лидер часто уезжал в северную часть Адияко, которая входила в собственность клана гунънов, и где простиралось одно из самых холодных морей. Любил задерживаться там и позволял приезжать гостем только Газодо.

Поговаривали, что на скалистом берегу, окаймленного хвойным лесом со стороны суши, и омываемого извилистым заливом со стороны моря, у Амгула имеется огромный дом. Дом начали строить по его приказу сразу же с восстановлением после взрыва на гаммаде: где-то посередине прошлого Акридова года. Строительство завершилось с началом года Конваларии, когда первым лучам солнца самой природой было дозволено прогревать бескрайние снега Севера…

На территориях и свифов, и гунънов официально не оставалось диверсионных отрядов ни с той, ни с этой стороны. Хоть границы уже были открытыми для пересечения с проверкой на пограничных пунктах сопроводительных бумаг, никто из жителей не решался этого делать, да и не находил в этом пока острую надобность. Скорее играло недоверие и страх плена. Соглашение о мире все еще не внушало жителям ощущение защищенности и отсутствие безвредности для жизни и здоровья. Поэтому никто пересекать границу, чтобы пройтись гостем по улочкам Чоккон или Ти, не спешил…

Ночное время Асафетидного года было по обыкновению украшено приглушённо-лиловыми красками, размытыми молочными всполохами у края горизонта. Словно скудный развод алой масти шафранового сезона нарочно не исчезал в напоминание жителям Адияко о своем недавнем господстве.

По ночам становилось заметно холоднее, и никто уже не осмеливался появляться на улице в открытой одежде.

Леса были оживлены трудолюбивыми собирателями ягод, которыми щедро одаривал Асафетидный сезон. На торговых лавках провинций то и дело появлялись водяника, морошка и клюква для тех, кто не прочь насладиться их пользой и вкусом за небольшие сины. Люди скупали банные дубовые и липовые веники. Каждый по-своему готовился к наступлению Акридова года.

Взрыв на гаммаде оставил на спине Амгула очередной глубокий рубец от ядрового осколка. А нога продолжала хоть и не сильно, но видимо прихрамывать от неоправившейся травмы еще после того плена у свифов и удачного побега с Хатисай из Ти.

Что заставляло дышать Амгула по сей день после того злосчастного взрыва, никто не знал. Только с Газодо Амгул делился мыслями. Только друг знал, что пришлось пережить тогда лидеру, став свидетелем безжалостного пожирания огнем экипажа, в котором оставалась Хатисай.

Можно ли было что-то изменить? Всё ли было предпринято для успешного исхода дела? Амгул частенько задавался этими вопросами, и оставлял их без ответа. Бесконечно винил только себя – ведь лично внушил Хатисай, что с ней он будет уязвимее, и, в конце концов, добился ее послушания. Ради того, чтобы не навредить любимому, Хата так и не успела выбраться тогда из экипажа до взрыва…

* * *

– Только мне кажется, что гунъны намеренно разделили нас? – недовольно буркнул Моцо, оглядывая прохожих из-под нахмуренных бровей.

Взгляд его был недоверчивый и далеко не дружественный. Его, казалось бы, добровольное в Лиге присутствие, скорее стало результатом принуждения.

Дело в том, что Фолкаё объявил о возможности обучения с гунънами только после ряда сданных показателей по силовой подготовленности в обыкновенной свифской военной школе. Из всех были отобраны трое самых сильных и быстрых учеников. Разумеется, таковых нашлось больше, но Фолкаё посчитал, что и этих будет достаточно. По указке Батиса избрали именно эту тройку.

Свифские новобранцы в Лиге гунънов должны были стать живым примером того, что обучение здесь дает возможность успешно выстроить военную карьеру, несмотря на то – гунън ты или свиф.

– Ты ожидал другого? – со снисходительной улыбкой отозвался Тирид.

Темно-русый Тирид по своему типу очень походил на Ханга: не отстающий от приятелей-однокланцев по силе, всегда был не прочь выделить время на общение с красивыми девушками. Но, несмотря на свою любвеобильную натуру, ему никогда не доводилось побывать в Доме алид. Возможно, потому что вырос в семье со строгими родителями, чей суровый нрав и приверженность к дисциплине всегда стояли на первом месте в воспитании помимо Тирида, еще двоих братьев и сестры.

Тирид в отличие от неразговорчивого Моцо был рад тому, что сейчас находился здесь. Он считал, что отъезд из родительского дома поможет ему добиться успехов в чем-либо без давления семейными устоями, бесконечных отцовских наставлений и пресеканий всякого свобододействия, которые беспощадно привлекали этого молодого человека.

Доброжелательный Тирид уже успел свестись с некоторыми сообитателями и сейчас довольный наблюдал за бесконечным движением в коридоре. Что же касается нелюдимого и угрюмого Моцо, то Лига точно стала не тем местом, где бы он сейчас желал находиться.

Подозрения Моцо о явном разделении от однокланцев были вполне оправданными, ведь ему досталась монета с разинутой пастью ирбиса, а Тириду – с глазом этого зверя.

– Нельзя забывать, где мы и среди кого, – спокойно призвала Шамила, что действительно приходилась дочерью лидеру свифов.

Ее показатели были одними из лучших. Но Фолкаё, узнав, что дочь прошла все этапы отбора, поначалу не дал согласия на ее обучение в Лиге бывшего врага, который еще не успел стать полноценным другом, несмотря на перемирие.

Шамила, нравом круто отличавшаяся от родителя, часто сталкивались в спорах и непонимании с Фолкаё. После бесконечных и громких препираний с дочерью, и совета пожилого Советника – всё же отпустить ее на обучение, Фолкаё, сдавшись, вынужденно подписал бумаги для сбора учеников.

– Мы под защитой соглашения…. Но обижаться подозрительности хозяев не станем, – спокойно добавила она.

– Нужно определить, где мы будем встречаться. Желательно подальше от чужих глаз, – буркнул Моцо.

– Определимся с этим позже, – отозвалась Шамила, взглядом указала, что пора расходиться, и молодые люди тут же разбрелись по своим группам.

* * *

Здание Лиги как таковое не являлось одним единым зданием, а точнее представляло собой упорядоченную совокупность учебных, тренировочных и жилых корпусов, которые отделяли территорию на небольшие павильоны.

Казармы, где ученикам предстояло проводить свободное от занятий и тренировок время, находились в правом крыле – там же, где и трапезная.

Ученикам можно было перебираться в другие части здания как снаружи – по аккуратно выложенным серыми камнями дорожкам; так и изнутри, пересекая небольшие мосты, свод которых образовывал невысокие арки над небольшими внутридворовыми садами.

Всё левое крыло было отведено под учебные залы, где проходили дисциплины по изучению истории, философии, исчислительных наук и освоению навыков того или иного оружия. А перед самым входом на территорию учебного заведения, который располагался в небольшом лесу, заключенного в кленовый и грабовый плен, величаво и гордо стоял военно-охранный пункт с открытыми парадными пагодными воротами, к которым вели серокаменные ступени. Каждый день на входе проходили службу военные из штаба, в обязанности которых входил ежедневный и ежечасный наружный обход территории.

По обыкновению гунъны ко всему относились и со всей строгостью, но и с некоторой небрежностью. Проявление заботы отмечалось в своевременном доведении перечня тех или иных правил, в предоставлении своевременного приема пищи и снабжении самыми необходимыми предметами для обучения. Что же касается уюта, простой человеческой любезности – то всё это отсутствовало напрочь.

Подобное «особое» отношение, кое в общем-то было заведено в жизни гунънов, воспринималось учениками и работниками как данность. Но всё же женской (что не назовешь полноценной половиной) «половине» обитателей Лиги приходилось непросто.

Важно начать с того, что купальни здесь были обустроены для общего пользования без разделительных перегородок, переносных ширм и четкого режима посещения. Командир Нобу, который и отвечал за порядки и дисциплину в казармах, считал, что в подобной обстановке с целью сплочения и нахождения единогласия разнополым ученикам, необходимо самим найти решение, преодолевая собственные слабости и пороки. Естественно, разного рода сношения между молодыми людьми избежать в подобных условиях было нельзя, но Тоиц считал, что в Лигу поступают, в первую очередь, люди, осознавающие серьезность будущего, которое их ждет в этих стенах. И ученикам буквально предоставлялся выбор: растрачиваться на вероятные запретные связи или нет. Ведь каждый из них должен был понимать, что церемониться и разбираться никто с подобными выходками не станет, а просто вышвырнет «провинившихся» из Лиги. К тому же пребывание двух полов в таком тесном взаимодействии тоже являлось своего рода испытанием воли.

У каждой группы новобранцев был определен свой назидатель, который по возможности разрешал всякого рода вопросы по устройству, распределению обязанностей, соблюдению порядка и обязательного посещения дисциплин. Среди пятерых таких числился и Гердеро.

После вводного занятия во время небольшого перерыва Шамила украдкой наблюдала, как этих помощников Нобу собрали в стороне для раздачи необходимых сведений о дальнейшем пребывании в Лиге.

Шамила в родном клане до определенного события в своей жизни считалась нелюдимой дикаркой. Как-то она сбежала из дома, чтобы доказать свою независимость с другом детства. Правда, влезла с тех пор в некоторые неприятности, но всё же вернулась домой, став совершенно другим человеком. Именно тогда она стала преследовать определенную цель, от которой абсолютно точно отступать не собиралась и по сей день.

Давать оценку людям в первую встречу Шамила никогда не спешила. Она считала, что человека нельзя узнать так скоро, но и доверием, разумеется, столь щедрой не была. В назидателе Гердеро она лишь подчеркнула существенную разницу с его другом, который оттолкнул своей навязчивостью и чрезмерной самоуверенностью…

Свифка также отметила, что девушки были ощутимо подготовлены к жизни и обучению в Лиге. Сразу и точно признала особую красоту поступивших на обучение гунънок. Красотки со жгучими черными волосами, сильными телами и беспрестанно подозревающими взглядами то и дело оглядывали довольно сильно отличающуюся чужеземку: кто-то – с любопытством, кто-то – с завистью, кто-то – с презрением – и все это не осталось незамеченным внимательной Шамилой.

Особенно открыто являла свое недовольство на появление свифки высокая и красивая Исы́ль. По ее крепким плечам и натренированным ногам можно было с точностью заявить, что девушка готовилась к поступлению не один год. Исыль то и дело хмурила лоб и с видимой неприязнью поглядывала в ее сторону. Возможно, ее по-женски раздражали заинтересованные на новенькой взгляды почти всех мужчин. Возможно, ее возмутило то, что отныне она и враг будут жить в одной казарме и находиться в одних и тех же учебных залах одновременно – ведь Исыль досталась такая же монета, что и свифке. Чтобы там ни было, а дружить она с дочерью вражеского лидера не собиралась точно…

После того, как распустили молодых помощников, объявили о начале распределения учеников по отдельным группам, и после небыстрых сборов, каждая из них последовала за своим назидателем.

Гердеро уверенно вел за собой тридцать три ученика в трапезную, в число которых вошли: Ханг, Шамила и та самая негостеприимная Исыль.

Из девушек этой группы, почти в самом конце, осматривая соучеников, шла еще одна будущая защитница клана. Нос этой, короткостриженной гунъки украшали яркие веснушки, которые действительно украшали и делали милое лицо светлым и выразительным. В отличие от осанистой Исыль, эта сильно сутулилась, и то и дело щурила глаза, словно рассматривать какие-либо детали ей было затруднительно. В условия отбора еще и входили требования по здоровью, и слабовидение, разумеется, не приветствовалось. Поэтому девушка старалась особо не выделяться из толпы, чтобы не выдать свое, по правде, не совсем законное здесь присутствие. Особенность ее заключалась в том, что при сильных волнениях переставала хорошо видеть, и чтобы восстановиться, требовалось время и покой.

Пока шли в правое крыло, она успела небрежно наступить на обувь впереди идущего одногруппчанина и вызвать его недовольство. Тут же извинилась, любезно улыбнулась и опустила голову, чтобы не допустить подобного снова.

* * *

В одном из грошовых трактиров, где пахло дешевым вином, и прислуживал бродягам коренастый мужлан со стеклом вместо глаза, который мог выбить монету у любого недобросовестливого посетителя внушительным кулаком – в заросшем паутиной темном углу, сидели трое.

– Тебе ли меня поучать…, – огрызался выпивший, сгорбившийся мужчина, отпивая макаджин, и морща нос после каждого глотка, понимая, что его разбавили с дешевым вином. – Ты на этого посмотри…, – указал он брезгливо на третьего. – Бросил псу под хвост все, что имел, дерьмо гунъново, – сплюнул на грязный деревянный пол.

Тот, что слушал его, сжимал зубы и продолжал подбрасывать в воздухе монету. В отличие от своих «собеседников», он не пил и оставался трезвым. На плечах статного мужчины лежала затёршая военная куртка. Правда, на груди не оставалось ни одной наградной монеты. Единственная монета сейчас то подбрасывалась, то подхватывалась умелыми пальцами своего обладателя, с досадой обдумывающего нынешнее положение.

– Наран! – окликнул этот перепивший мужчина «третьего». – Ты слышишь меня? Ты – дерьмо! – сказал лично и получил в ответ еле слышимый нездоровый смех.

– Назови мне хоть одну причину, почему ты не удавился после стольких пыток, Лиот? – вдруг заговорил трезвый «собеседник». Его вопрос вызвал теперь и смех Лиота.

– Гуро! – продолжал он смеяться. – Я хотел! – кивал он головой, а Наран, найдя это смешным, стал смеяться громче. – Но… не смог! – переглядываясь, Лиот и Наран рассмеялись еще громче.

– Закройте пасти, клопы могильные! – резко оборвал Гуро, и мужчины неожиданно притихли. – Посмотрите, кем вы стали! Едите блевотину раз в неделю, вкус воды забыли напрочь, отхлебывая гниль, что продают за место макаджина. Вам негде спать, не о чем думать, не на кого положиться…

– Ты не разрешаешь нам спать в номерах, которые оплачиваешь себе, – наивно отметил Лиот, еле выговаривая слова.

– Работай, и хотя бы спать будешь под дырявой крышей, – сквозь зубы прошипел Гуро.

– О, Гуро у нас работает! – с язвой протянул Наран, широко улыбаясь, являя «приятелям» пробоину в зубном ряду после очередной драки. – Сколько человеческого дерьма ты успел вынести из трактирного двора прошлой ночью за гроши? – только произнес он, как снова стал смеяться, а Лиот, подхватив его, также залился некрасивым хохотом.

– Зато я пахну мылом, а не куриным пометом, как вы оба, от того что спите на постоялом дворе…, – еле сдерживаясь от удара по физиономиям горе-друзей, Гуро продолжал подкидывать и ловить монету.

Гуро пришлось распродать все свои награды, чтобы как-то выживать после того, как его с позором согнали из особого отдела штаба. Ему повезло: к этому времени новый лидер успел отменить в клане казнь, и бывшего командира просто лишили всех привилегий: обеспечения и собственности, которые он когда-то благополучно имел.

Гуро перебрался в северную часть Адияко и прожигал жизнь в постоянных поисках работы, чтобы прокормиться и иметь возможность ночевать не под открытым небом. Работать приходилось там, где работать желал не каждый. Все работодатели запрашивали бумагу, удостоверяющую личность. А на документе Гуро зияла серьезная отметка, что человек – грубо говоря, не человек. А если и брали на более менее порядочную работу, то платили меньше, чем даже, например, за чистку уборной в грошовом трактире, о котором и упомянул Наран, что, в свою очередь, не работал совсем, а сидел на шее Лиота, подрабатывавшего носильщиком кладей готового мыла на мыловаренной фабрике.

Но от того, что Лиот работал «с мылом», чистотой и свежестью от некогда дисциплинированного и смелого свифского диверсанта пахло редко. По той простой причине, что жалование ему выплачивали достаточно мало, чтобы иметь возможность посетить общественную баню.

Наран потерял даже дом после того, как девушка, которую он обесчестил, осмелилась пойти к военным с доносом. Приход на пост Амгула и последующие перемены в клане во многих жителях пробудили уверенность и облегчение. Девушка, что стала жертвой Нарана, не стала стыдливо прятать глаза за спинами своих простых родителей и оплакивать поломанную судьбу, а просто донесла на сына бывшего лидера и добилась его наказания: лишения привилегий, которых он когда-нибудь со временем лишился бы все равно, и собственности – родительского дома в том числе. Наран пытался сопротивляться: запугивать семью этой девушки, клеветать на нее, что, мол, она сама совратила его невинную душу, используя во всяческих разбирательствах «верного» его деньгам Гуро. В конечном итоге Наран остался ни с чем и потянул за собой в топь нищеты и презрения бывшего продажного поверенного.

Что же касается Лиота, то его судьба сложилась, увы, также плачевно из-за неудачно выстроенных обстоятельств и событий. Из всего диверсионного отряда выжил только он и был ранен осколком ядра при взрыве на гаммаде. Его схватили гунъны и очень долго держали в центральной подземной тюрьме. Лиота били, пытали, проводили бесконечные допросы.

Поняв, что «свои» о нем намеренно забыли, совсем скоро принял решение самостоятельно покинуть мир живых, так как сил и здоровья терпеть истязания гунънов уже никаких не оставалось. Лиот сам стал требовать неотложной казни, но казни к этому времени были уже отменены.

В одно туманное утро дознаватель из штаба объявил Лиоту, что свифское Управление оплатило его свободу, но выдвинул запрет на возвращение в клан, не объясняя причин. Лиоту выдали специальную бумагу, где было прописано его тюремное заключение и отпустили. С тех пор свиф и шлялся по округе северной части Адияко – на земле бывшего врага – в поисках жизни, где есть хотя бы раз в день один полноценный прием пищи и кружка дешевого разбавленного макаджина. Так он и набрел на Нарана, когда сидел в очередном трактире и рассуждал о том, как вернуться домой и отомстить свифскому штабу за то, что с ним сделали гунъны.

– Чего ты злишься? – собрался вдруг Лиот, который даже в крайне нетрезвом состоянии не терял самообладания. Все же не зря свифское Управление выдвинуло когда-то его в командиры диверсионного отряда. – Ты ведь действительно больше смахиваешь на Человека, нежели мы с этим туполомом, – кивнул он на Нарана, сложив голову на руки который, кажется, благополучно засыпал. – Ты хотя бы на родной земле…

– На земле, на которой не способен выстроить даже лачугу из хвороста, – все же ударил по столу Гуро, от чего Наран издал непонятный звук: что-то среднее между храпом и хрюком борова, но продолжал спать. – Проклятый Амгул стал хозяином клана и всеобщим любимцем. Дошел до того, что одобрил предложение Фолкаё о приеме свифских сопляков к гунънам – об этом соизволили прописать на штабовых листовках. Разве этого хотели наши предки, когда воевали за интересы Гунъна?!

– Этот Гунън был бараном, каких только поискать…, – лениво протянул Лиот.

Лиот и Гуро частенько в присутствии друг друга позволяли себе покрывать оскорблениями «соотечественников». Но никогда не доходили из-за этого до «кулаков», так как одинаково были обижены на своих же. Но, несмотря на всё это, оба искренне желали вернуться к прежней жизни.

– Любое соглашение, в котором говорится о мире – мудрое соглашение. В конце концов, это приведет к еще большим переменам…

– Которые счастливее, таких как мы с тобой, не сделают! – Оборвал Гуро.

– Я бы поспорил… Возможно, тебе удастся добиться хоть какого-нибудь расположения штаба…, – пытался вразумить его свиф.

– Это твоя мечта, не моя. Я не собираюсь преклоняться перед подпевалами Управления…

– С чего ты взял, что я собираюсь? – тихо протянул свиф, и Гуро вдруг заметил некое отрезвление в глазах «собеседника». – Я взорву свифский штаб к чертовой ведьме и очищу площадь Ти от этого недоразумения…

Тон Лиота стал серьезным, и даже устрашающим, что навело Гуро на некоторые схожие мысли по отношении здания Управления в Чоккон.

– Говоришь так, словно припрятал в собственном погребе десяток другой взрывных ядер, – украдкой подшутил Гуро, немного пододвинувшись к бывшему диверсанту.

– Этим десятком на постоялом дворе только кур пугать…, – хмыкнул свиф. Сделал глоток дешевого пойла, сморщился, выплюнул и довольно шумно приземлил кружку на деревянный стол. – Я знаю, где есть больше…, – Лиот медленно поднял взгляд на сосредоточенного Гуро, и они оба понимающе улыбнулись…

* * *

Выделенное для приема пищи помещение оказалось светлым, просторным и довольно-таки уютным. Многие из новобранцев, прочувствовав недостающуюуся в дали от родного дома благоприятность этого места, позволили, наконец, отпустить накопленное напряжение и стали знакомиться с будущими сообитателями.

В трапезной так же существовали правила: каждый ученик и работник заведения подходил к месту выдачи своей положенной порции с небольшим подносом, и с выданным варевом садился за стол, который занимала его же группа.

Все ученики были облачены в типовое военное обмундирование, отличающееся лишь по цвету. Черный цвет куртки с поясом, игабакам и полусапогов был заменен в темно-синий. Устав обязывал девушек собирать волосы в хвост, чтобы ничего не могло мешать усвоению материала или тех или иных навыков на тренировочном полигоне.

Та плохо видящая девушка, входившая в число группы, на монетах которой был изображен след от когтей ирбиса, случайно перепутала столы и подсела к группе с разинутой пастью, и как ни в чем не бывало, принялась есть. Напротив нее расположился Моцо, которого – в чём тот был абсолютно уверен – разделили нарочно с однокланцами, и невольно отметил хороший аппетит девушки, которая большими кусками поглощала край ржаного хлеба и запивала его наваристым говяжьим бульоном.

Откуда ни возьмись, объявилась «законная» претендентка на занятое место и, ткнув деревянной ложкой в межлопатье гунънки, раздраженно потребовала:

– Ты вообще кто? Это мое место!

Девушка дернулась от неприятного удара. Заметно смутилась и от неожиданности сразу не нашла подходящих для этого случая слов, и просто молча уставилась на такую же новенькую, как она ученицу с собранными в хвост ярко-каштановыми волосами.

– Ты оглохла? – вела себя гунънка очень уверенно. И чтобы привлечь на себя внимание хоть и не привычного, но весьма привлекательного Моцо, говорила вполне громко, что остальные, разумеется, тут же обратили на них свое внимание.

Моцо, так же молча наблюдал, как девушка резко встала со своего места и стала извиняться и кланяться. Это свифу показалось лишним, так как лично ему поступок одногруппчанки не понравился – ведь она могла и не привлекать всеобщего внимания, а вежливо попросить случайницу уступить законное место.

Гунънка смутилась настолько, что, наконец, встав со скамьи, совсем забыла забрать свой поднос, из-за чего была вынуждена услышать очередную волну возмущения:

– А это кому оставила?!

Сдержанный, но отчетливо слышимый смех сидящих вблизи новичков заставили щеки бедняжки зарумяниться еще больше. Она развернулась, схватила поднос и совершенно некстати зацепилась носком обуви об ножку скамьи. Упасть девушка не упала, но всё содержимое тарелки благополучно опрокинула на себя, и вызвала громкий хохот у воспитанников.

К столу подбежал назидатель, отвечавший за дисциплину в этой группе, и стал судорожно разбираться в произошедшем.

Девушка, облитая говяжьим бульоном, по правде говоря, не знала, что делать и куда идти. И поэтому осталась стоять на месте, ощущая, как наудачу негорячее блюдо растекается по ее животу, неприятно налипая ткань куртки к коже.

К столу подбежали назидатели и остальных групп, в том числе и Гердеро, всё это время стоявший у места выдачи порций.

– Я не обязана есть стоя из-за чьей-то рассеянности! – обиженно оправдывалась та, что стала причиной переполоха.

– Простите, я случайно…, – тихо оправдалась «нарушительница» покоя.

– Из какой ты группы? – потребовал ответа назидатель.

– След когтя…, – просипела девушка и неосознанно посмотрела на Моцо, который внимательно наблюдал со своего места, как на пол падают тяжелые капли говяжьего супа и оставляет на нем жирные разводы.

– Она из моей группы, – тут же объявил Гердеро, и осторожно отобрал у девушки поднос. – Это не страшно…, – как можно скоро попытался утешить ее. – Я принесу тебе еще. Там у порога стоят вёдра с водой. К сожалению, придется до конца учебного дня побыть в этой одежде. В казарме в купальной будет возможность отстираться. Отныне будь внимательна.

Гердеро говорил доброжелательно и доходчиво, поэтому девушка сразу же приняла к сведению его указания и направилась к выходу, успев через пару шагов споткнуться снова и услышать за спиной тихие усмешки.

Работники трапезной тут же привели всё в порядок, и все продолжили есть. Гердеро принес для новенькой очередной поднос. Проследил, чтобы та заняла «правильное» место, и присоединился к остальным.

* * *

Первый день в Лиге для новобранцев стал одним из важных, волнующих и запоминающихся.

Высшее военное учебное заведение гунънов приняло на обучение своих первых учеников всего три года назад. Новобранцы смотрели на тех, кто учился здесь свой второй и третий год и понимали, что их ждут существенные изменения.

Когда Газодо еще в учебном зале рассказывал о порядках и Уставе, с тренировочного поля доносились крики упражняющихся и призывания их наставников. Многим не терпелось оказаться на полигоне и своими глазами увидеть то, с чем будут работать на протяжении всего учебного срока.

Наконец, после трапезной группы были сопровождены до этого, всеми ожидаемого места. А полигон действительно впечатлял своей конструкцией и особым порядком занятий.

Перед учениками простиралось поле, на котором проводилась военно-боевая подготовка. Полигон имел отличительные особенности, кои действовали в военных лагерях: рельеф, укрепления, площадки, на которых проводились соревновательные сражения.

На огромной территории было сосредоточено множество укрытий в виде деревянных щитов, окопов, стогов сена, бочек и одной смотровой башни. В распоряжении бойцов так же имелась площадка с искусственным освещением, что давало возможность проводить и ночное обучение. В самом отдалении располагался просторный лабиринт из каменно-песчаных колонн и деревянных заграждений, бесконечные коридоры которого таили в себе множество препятствий и испытаний. Этот лабиринт чаще использовался на открытых состязаниях, которые регулярно проводились для всех учеников между группами. Результаты состязания в свою очередь определяли дальнейшее обучение сильнейших и последующее исключение проигравших в поединке.

Слишком долго шла война между свифами и гунънами, поэтому последние, несмотря на то, что было принято межклановое перемирие, до сих пор тяжело перестраивались к правилам новой мирной жизни. Управление настаивало, чтобы состязания в Лиге проводились, как можно чаще, и испытания были отягощены жесткими условиями, дабы поддержать волевой дух молодых гунънов.

Площадка с мишенями для оттачивания навыков стрельбы из наручей и арбалета тоже находилась на полигоне. А вот занятия по боевым искусствам и овладению клинком проходили в закрытых помещениях.

Молодые люди смотрели и восхищались всем, что видели, и о чем попутно истолковывал наставник Газодо. Назидатели, в том числе и Гердеро, следили за тем, чтобы ученики соблюдали тишину, и под впечатлением держали себя в руках от выпирающих наружу чувств.

Все девушки обратили внимание на выступающие рельефы учеников постарше, которые в это время тренировались на полигоне, и крепко старались не показывать своей явной заинтересованности.

На полигоне занималась группа, которых наставляли несколько учителей, среди которых на той самой единственной башне стояла красивая молодая черноглазая женщина. Ее черные густые волосы были собраны в объемную длинную косу, которая свисала аж до самой поясницы. Крепкое тело, облаченное в военное обмундирование из черной куртки с плащёвым капюшоном и черных брюк, свидетельствовало о долгих часах тяжелой подготовки и вызывало соответствующую оценку.

Она стояла, широко расставив ноги и уперев руки в бока, и хмурила брови, являя свое недовольство. Хотя, по мнению неопытных новичков, ученики постарше справлялись с заданиями блестяще.

– Быстрее, дубьё деревянное! – вдруг вскликнула она и воспитанники стали проделывать маневры еще резвее, сопровождая движения и выпады глухими выдыхательными слогами.

– Вот же бес одноглазый…, – вдруг тихо протянул Ханг и завороженно уставился на слишком привлекательную наставницу.

Гердеро, что стоял рядом и внимательно слушал Газодо, только слегка помотал головой и не стал отвечать ему.

– Откуда эта прелестница? – продолжал Ханг восхищаться. И судя по его выражению лица, ответа от Гердеро он не ждал, а беседовал с самим собой.

– Эй…. Ты чего? – улыбнулся друг, зная, как часто Ханг теряет голову от подобной, вечно первой «любви».

– Это она…, – вдруг выдал парень, не отрывая взгляда от той, что явно была старше лет на семь-восемь.

– Кто? – не понимал Гердеро, успев поймать пару возмущенных взглядов соучеников, которым, по всей видимости, эти двое мешали слушать Газодо.

– Я влюбился…, – ответил бедняга-сердцеед…

– Для опробования своих сил, подтверждения готовности к дальнейшему обучению, на этом полигоне будут проводиться состязания, где будут отслеживаться усвоенные навыки в искусстве ведения рукопашного боя, выносливость, владение оружием и слаженность в выполнении группового задания, – громко объявил Газодо, обратив внимание на некоторую «возню» среди учеников на том месте, где стояли Гердеро и Ханг. – Первое состязание пройдет через полакрида. Строгий, но справедливый отбор наставников более слабых отправит домой, а обратных – объединит в три группы и позволит обучиться в Лиге дальше.

Ученики замолкли, услышав о том, что каждый из них рискует покинуть Лигу уже через каких-то полгода. Даже Ханг оторвал свой жадный взгляд от красивой наставницы и, наконец, перевел его на Газодо.

Разумеется, то, что из поступивших в Лигу до выпуска доходили не все, и тайной не являлось. Но подробностей столь скорого выбывания до этого момента никто не знал.

– На первом состязании особое внимание будет уделено на способности каждой группы. Сплоченность, единомыслие и равенство – вот что должны проявить на состязании. Что касается способностей отдельного воспитанника – каждый сможет представить себя на итоговых проверочных испытаниях по всем изученным дисциплинам в конце первого учебного года. Думаю, призывать вас к усердию и выдержке не нужно. Сделав выбор в пользу Лиги, каждый из вас понимал, на что он идет. Если же кто-то решится вернуться домой, должен будет ударить в гонг, – и указал на ту сторону, где этот гонг располагался. – На полигоне ничего не скроется ни от наставников, ни от вас самих лично. Добро пожаловать в Лигу…

Глава 2

– Сколько человек погибло?

– Нисколько. К счастью, обошлось без жертв, господин Главнокомандующий.

– Это радует…, – выдохнул Фолкае.

Весть о крупном пожаре на мыловаренной фабрике две недели назад переполошило население Ти. Погибших не было, но одного пожилого рабочего всё же доставили в столичную врачебную. Он получил травму, но, по словам лекарей – не серьезную. Советник Батис предоставлял подробности происшествия каждые два часа. Жители понемногу отошли от волнений этого события, но всё же неприятный осадок витал в воздухе сокрытым страхом и недоверием.

– Это уже четвертый пожар за последние полгода, и всегда одна и та же причина – поджог.

– Удручающий факт, – расстроенно согласился Советник. – Дознаватели продолжают поиски. Ох, уж эти Бродячие Псы… Нашелся очевидец того, как некто неизвестный проносил за спиной сомнительный мешок. Девушка была облачена в черное, на лицо был скинут капюшон, и пол лица закрывала повязка. Эта фигура уже неоднократно появлялась накануне подобных происшествий. Взять только беспорядки в переулке Просвещения у площади! Группа неизвестных, среди которых была единственная женщина, облили жидкой смолой окна Ссота! Немыслимое варварство!

– Но в чем причина их агрессии?! – свифский лидер не мог понять, что именно двигало этими правонарушителями.

– На этот раз на воротах фабрики прописали: «За предательство и содействие врагу». Многие не могут забыть о погибших на гаммаде. В народ просочилось известие о проделках Амгула – о бумагах, которые ему удалось тогда украсть, – тяжело вздохнул Батис. – Народ – редкостный провокатор – им и невдомёк, о каких вообще бумагах речь, но записали всё Управление в предатели.

– Гм, – Фолкаё задумался. – Но ведь и у гунънов происходит подобное. На границе две декады назад все наблюдали черный дым близ подножия Толо на востоке.

– Так-то оно так. Только всё происходящее на чужой холодной земле не греет теплом умы мало думающих и много говорящих свифов…

– Тут не поспоришь… Ведь уж и в Миццу не осталось ничего, что упоминало б о полигонах.

– Полигоны сокрыты, бумаги перепрятаны или уничтожены. Люди, связанные с тогдашним отрядом обеспечения предупреждены о неразглашении.

– Гм…, – Фолкаё встал и тяжело вдыхая, отошел к окну.

– Шамила благополучно устроилась, Главнокомандующий, – кажется, пожилой Батис, что и после смерти Орато, и по просьбе Фолкаё продолжал нести службу, решил сменить неприятную тему.

– Хорошо…, – Фолкаё смотрел в окно и раздумывал о своём, не желая с кем-либо делиться помыслами и переживаниями. А таковых в его жизни было предостаточно. Смерть супруги от хронического заболевания печени стала основным рычагом для того, чтобы в Шамиле начались изменения. Она стала совершенно неуправляемой. Часто сбегала к беспризорным «друзьям» из закоулков Ти, намеренно пропускала школьные занятия. А однажды вообще на спор заночевала в одном из Домов алид. К счастью для нее тогда всё обошлось благополучно, и никто нетрезвую лидерскую дочь не обидел.

Фолкаё сильно удручали поступки отпрыска, хоть и связывал подобное поведение с потерей близкого человека. Он помнит, как Шамила еще долго стояла рядом с местом захоронения праха и после зажжения закатного огня над телом матери. Земля предков – так называли это место. В сезон Равновесия эти холмы утопают в цветах, коими щедро одаривает сама природа, а в сезон Шафрана родственники усопших повсюду рассаживают семена изящных лико́рисов и статных люпинов, напоминая ушедшим, что те не забыты.

Но однажды Шамила переменилась. Это случилось после очередного ее побега и смерти соседского друга. С возвращением домой она взялась за учебу, стала пропадать на долгие часы в тренировочных залах свифской военной школы, но с отцом избегала любых разговоров.

– Вы не забыли? На сегодня объявлен сбор для всех служащих штаба, – выдернул его из воспоминаний Советник.

– Кто объявил? – недовольно буркнул лидер, сводя брови, и обернулся.

– Управление, господин Главнокомандующий.

Батис понимал его недовольство. Ибо штаб Управления чаще принимал те или иные решения, не согласовывая с лидером, и высокопоставленные военные нередко пренебрегали объяснениями этих решений.

– Управление слишком часто забывает, кто его создал, и кому истинно должны все подчиняться.

– Я напомню. Ваш отец при жизни подписал разрешение на разделение полномочий членов Управления и властвующего на месте Главнокомандующего лица ровно напополам. Поэтому мы обязаны соблюдать это равенство.

– Я хочу поставить на согласование вопрос о пересмотре данного документа, – выдохнул Фолкаё и вернулся на свое место.

– Понимаю, но это невозможно. Управление не позволит дать ход пересмотру, так как равным по праву господством имеет возможность оспаривать подобные решения. – Пожилой мужчина, кажется, и сам был не доволен тому, что происходило в штабе, и всячески был рад полезному содействию лидеру. Но ничего существенного ни предложить, ни, тем более, сделать не мог.

– Не нравится мне это…, – выдохнул Фолкаё и сложил искалеченную руку на стол. – Что там с посевными?

– Скудно… Ангары забиты зерном лишь наполовину. Сыграли роль засуха в Конваларию и преждевременные холода в Шафран…

– Амгул ответил на мое предложение о торговом обмене?

– Свифский штаб отозвал Ваше письмо, сочтя просьбу о помощи у гунънов унизительной.

– Штаб что совсем ополоумел?! – не выдержал Фолкаё и снова встал. – Они хотят, чтобы свифы платили за пшено, как за говяжью грудину?! Может, объявим о поборах с детских приютов в пользу ожиревших животов членов Управления?! Срам убогий…, – с искренней озлобой прошипел Фолкаё и опустил голову. – Шамила права… Я так мало сделал.… И так много допустил из-за своей слепоты… Даже Бродячие Псы в открытую пишут на воротах, а я бездействую!

Шамила, несмотря на свою юность, обладала яркой прозорливостью, кой порой нельзя было найти во многих взрослых. Она не раз отмечала слишком острую зависимость от призывов Управления, и позволяла себе не особо деликатно высказываться о них в присутствии того же самого Батиса или других военных.

– Кажется, я стою на месте и захлебываюсь от нехватки воздуха.

– Фолкаё, – подошел Батис и положил руку на его плечо, – я знаю тебя с рождения. Ты рос на моих глазах, и отец твой гордился своим сыном. Что бы там не придумывал Штаб, мы обязаны прислушиваться. Наличие Управления необходимо. В попытках распустить это важнейшее звено власти мы рискуем вызвать недовольство свифов и навлечь на столицу волну мятежа. А враг, хоть и не враг теперь, не может вызывать наше твердое доверие. Подумай, господин Главнокомандующий…, – снова похлопал по плечу лидера. – Я оставлю Вас. Неотложные дела требуют вмешательства, – пожилой Советник по безгласному одобрению бесшумно покинул кабинет.

Фолкаё остался, обвиняя в мыслях отца за неосторожность и неосмотрительность. Глубоко волновался за дочь и искренне не мог понять, когда именно потерял с ней взаимопонимание.

Шамила считала, что что-то несет угрозу для всего клана, и убеждала Фолкаё быть дальновиднее и не столь доверчивым к тем, кто его окружает. Но Фолкаё решил, что в дочери изрядно играет дух народолюбия, как и в нем когда-то, и не воспринимал предостережения всерьез. Он был рад узнать, что с Шамилой все хорошо. Свифский лидер очень надеялся, что жизнь вдали от родительского дома поможет дочери найти себя, и, наконец, прийти с ним к единогласию.

За окном вечерело. В воздухе пахло сыростью. А в небесной дали ровным клином улетали в отдаленный юг Адияко дикие о́гари, громкими криками оживляя округу в напоминание, что жизнь в Адияко продолжается.

* * *

Жилая часть, предназначенная для длительного размещения воспитанников, была поделена на спальное помещение, что отделялось от коридора деревянной створчатой дверью со стертой синей краской; купальню, обложенную мелкой мозаичной каменной плиткой; кладовую с хранившимся хозяйственным инвентарем, и чулан.

Общее спальное помещение напоминало ангар для хранения зерна. Только вместо закромов по обе стороны располагались двухъярусные кровати. Рядом стояли напольные этажерки, и над каждым нависал широкий оконный проем, заливавший всё помещение потоком щедрого солнечного света.

Что же касается купальни, куда толпой направилась мужская часть группы Гердеро, то Тоиц не поскупился, и выделил для нее уместительное помещение. В купальне имелись три огромных и подогреваемых каменных водовместилища, в каждом из которых могли пребывать одновременно до двенадцати человек. А на боковых подпорных стенках были установлены узкие трубы, откуда в деревянные емкости доставлялась родниковая вода. При помощи установленного маховика имелась возможность регулировать поток воды. Так же вдоль всего купального помещения стояли широкие деревянные скамьи, а на навесных полках ровными стопами лежали сложенные льняные полотна, предназначенные для вытирания тела или для застилания.

В так называемом чулане на узких сквозных стеллажах в ожидании приюта ютились бумага, чернила, графиты, книги по истории и прочие, сопутствующие обучению предметы.

Охрана полного оборота дня имелась лишь на входе в Лигу, а соблюдение внутреннего порядка накладывалась на каждого, кто пребывал в самом здании и примыкающей к ней территории. Иными словами, каждый обитатель по Уставу был обязан нести личную ответственность за сохранность здоровья, жизни и нравственных предписаний, и в случае нарушений – понести соответствующее наказание.

Командир Нобу, отвечавший за соблюдение порядка в казарме, находился в отъезде, и поэтому его обязанности временно перенял наставник Газодо.

Газодо сразу понял способности молодого назидателя Гердеро, и с первого дня доверил размещение группы ему на самостоятельное исполнение.

После насыщенного ознакомительного дня в Лиге все группы прибыли в казармы и стали разбирать личные вещи. Этажерки для хранения были открытыми. Это призывало к доверию друг к другу и уважению к сохранности чужого имущества. Но подобное положение дел пришлась Исыль не по душе. Всем своим видом она показывала, что ей глубоко неприятно то, что ее личные вещи будут лежать у всех на виду, но вопреки собственным предпочтениям, оставалось лишь подчиниться правилам.

Гердеро обошел все кровати и каждого ученика, чтобы убедиться – всем ли досталось место для сна и свободная полка. Та, что опрокинула на себя бульон в трапезной, чье имя было Ю́ми, к его одобрению быстро справилась с выбором кровати, и теперь раскладывала личные вещи на темно-синее покрывало.

Шамиле достался выбор между кроватями, что стояли на входе. И Гердеро, судя по тому, как долго обустраивал остальных, выпала та же самая участь. Свифке и гунъну предстояло спать рядом…

В казарме оставались Шамила, Исыль и девушка с милыми веснушками в то время, когда молодые мужчины отмывали усталость в купальне, располагавшаяся буквально в соседнем помещении. Шамила очень старалась не заснуть, но все же сложила голову на подушку и продолжала лежать с открытыми глазами. Исыль же листала привезшую с собой книгу о холодном оружии. А Юми с нетерпением ждала, пока купальня освободится, чтобы, наконец, отстирать одежду от жира и пятен.

Шамила все-таки заснула, и даже гул одногруппчан, вернувшихся с купания, не разбудил ее. Гердеро заботливо уведомил Исыль и Юми о том, что купальня свободна, и те быстро отправились туда, то и дело, ловя на себе взгляды освежившихся молодых людей, которые, вероятно, вспомнили, что среди них имеются «интересные личности» противоположного пола.

Гердеро мельком оглядел спящую Шамилу и отметил, что во сне та не кажется суровой и неприступной, как это показалось в момент знакомства. Гунън решил дать ей время на отдых, а потом – все же разбудить, чтобы свифка обязательно смогла умыться. Иначе до вечера следующего дня сделать этого не удастся…

Первым делом Юми и Исыль стали искать хоть какую-нибудь подпорку, чтоб как-то запереться от ненадежного коридора – было сложно довериться малознакомым сообитателям в первый же день, и мыться с незапертой дверью. Но, к сожалению, ничего подходящего для этого найти не удалось, и на свой риск, девушки стали раздеваться, попутно оглядывая обстановку купального помещения.

Юми нашла кусок мыла, набрала в таз воды и принялась растирать ткань. Исыль тем временем встала у края каменной купальни и сморщила нос, не желая окунаться туда, где только что «полежало» тридцать голых мужских тел. Но внимательно осмотрев конструкцию непрерывной подачи воды в водовместилище и его убывания, гунънка поняла, что вода время от времени все-таки самосменяется. Она облегченно выдохнула и, наконец, не спеша, погрузилась в теплую воду. Вскоре в соседний каменный резервуар вошла и Юми, безмолвно радуясь благостной стихии.

Девушки молчали, и каждая думала о своем. Так же молча помыли волосы, тело, и направились к тазам для стирки. Сменная одежда выдавалась так же Лигой, поэтому ученицы сейчас облачились в хлопковые полухалаты с такими же брюками и принялись стирать.

Исыль с задачей справилась быстро, а вот Юми пришлось повозиться с остатками въевшегося в ткань бульона.

– И сколько же надеешься пробыть в Лиге?

– Не понимаю, о чем ты…

– То, что ты арха́ра от таки́на на расстоянии в десять шагов отличить не сможешь, кажется, догадались многие, а в группе разинутой пасти – точно все, – разбавляя тишину звонким и уверенным голосом съязвила Исыль, от чего Юми расстроенно нахмурила лоб, но продолжала настирывать. Юми, по правде, устала постоянно испытывать страх стать пойманной во лжи. С натянутым равнодушием, но все же скрытым ожиданием неизбежного, ждала сейчас от настырной и волевой одногруппчанки полного разоблачения.

– Ты что, малость очумелая? – хмыкнула девушка. – Я ведь и донести могу…, – с чувством собственного превосходства глядела на рассекреченную соученицу Исыль.

Юми застыла, но оборачиваться на «доброжелательницу» не стала. Опустила глаза и продолжила растирать ткань.

– Поступай, как знаешь…, – тихо ответила она.

– А с чего судьба должна благоволить тебе? Обучиться в Лиге и выпуститься мечтают все. Возможно, ты своим обманом сделала кого-то несчастным – кого-то, кто подлинно удостоен того места, которое несправедливо заняла ты.

– Тебе ли судить…, – прозвучало позади, от чего и Юми, и Исыль резко развернулись на только что вошедшую Шамилу, судя по красным глазам которая прямо-таки «заставила» себя проснуться. Она слышала, о чем говорили девушки, и поняла проблему гунънки еще в трапезной, когда произошел этот неприятный случай с нарушением покоя кашеварной утвари.

Шамила устало прошла к пустому деревянному тазу, взглядом отыскала тяжелый деревянный ковш, небрежно оставленный кем-то на скамье, и отошла к большому корыту с холодной водой.

– Тебе ли встревать? – спокойно отозвалась Исыль и переключила теперь внимание на свифку. – Да ты сама слышала о состязании. Из пяти групп останутся только три. А это, напомню, – добрая сотня обучающихся. Эта темная, – кивнула на Юми, сложив при этом руки на поясе, – приведет нас к краху и к неизбежному исключению!

– Тише, – оборвала ее нарастающий голос Шамила, которая все то время, пока говорила гунъка, набирала в таз воды. Медленно подошла к девушкам, вытерла кистью испарину со лба и обратилась к «виновнице» всей этой нежелательной беседы.

– Как тебя зовут?

– Юми, – тихо, но уверенно ответила та.

– Юми…, – повторила для себя свифка, словно пыталась запомнить. – Я не сторонница того, чтобы лезть человеку в душу, но как ты сама понимаешь, придется это сделать. Ибо, несмотря на свою напыщенность, она права, – указала на Исыль. Но, не обращая внимания на нарастающее негодование этой самой Исыль, продолжила. – Как ты попала сюда, и… зачем?

Девушка тяжело вздохнула, немного насупилась, но сразу выпрямилась и начала рассказывать:

– Я из Сирозо. Мой отчим в последнее время стал… проявлять ко мне… внимание…, – нехотя выдала она. – Матушка ничего не знала… Помимо меня в семье еще двое младших брат и сестра. Она много работает и сильно устает. Буквально месяц назад я пригрозила отчиму, что все расскажу матери о его бесчестности, но он обернул все так, что я была вынуждена уйти из дома… Матушка даже слушать не стала. Поверила ему… Мои глаза…. При сильных головных болях я перестаю хорошо видеть. Это бывает еще тогда, когда я сильно волнуюсь.… Матушка водила меня к разным лекарям, но…. По правде говоря, никто точно не знает, почему такое происходит…

– Значит, тебе просто повезло? Ты не волновалась во время осмотра лекаря перед поступлением? – спокойно поинтересовалась Шамила.

– Скорее повезло. Я видела объявление о наборе в Чоккон. Попросила кузена, что служит в военном лагере Сирозо отправить меня с кем-нибудь из своих в столицу. Так я сюда и прибыла. Еще в школе я хорошо бегала, и интересовалась военной историей. Жена кузена, что управляет школой в Сирозо, подсобила, и выдвинула меня претендентом на возможное обучение. Лига одобрила меня, и… вот я здесь.

– Да чтоб тебя…, – выдохнула в сердцах Исыль.

Несмотря на явную гордыню, Исыль жестокой никогда не была и всегда сожалела таким, как Юми.

Шамила же молча дослушала, и немного подумав, предложила:

– Юми, заканчивай со стиркой и возвращайся в казарму спать. Завтра я договорюсь о том, чтобы меня поставили с тобой в паре на тренировочном полигоне, и попрошу Гердеро, чтобы твоя кровать стояла рядом с моей. А ты, – развернулась она к Исыль, – будешь держать язык за зубами. До состязания времени много. Мы поддержим Юми, – решительно призвала свифка.

– Ты в своем уме, чужеземка?! Кто ты вообще такая, чтобы распоряжаться судьбой нашей группы?! Из-за нее нас всех исключат! И я не собираюсь с ней нянчиться, как, в общем-то, дружить с вами обеими!

– Если ты донесешь до нее, Юми заключат в тюрьму для разбирательств. Не думаю, что перемирие между кланами искоренило некоторые «привычки» гунънов, и допускаю, что ее будут пытать до тех пор, пока не выяснят обстоятельств и имена людей, что помогли ей сюда попасть. А затем, чтобы не допустить подобного упущения, военные доберутся и до остальных учеников, включая тебя. Скорее всего, ступени для возможности обучения, придется сдавать заново. И это будет происходить не в стенах школ, где все тебя знают и идут на выручку в случае провала, а здесь – на тренировочном поле, который поразил, уверена, всех новобранцев своими препятствиями. Тебе это нужно? – с наигранной заботой поинтересовалась Шамила. – К тому же куда ей идти? Она говорит, что перестает видеть, когда чувствует сильное волнение, значит, будем учиться расслабляться, – договорила Шамила, скинула одежду и погрузилась в резервуар, вода в котором стала уже остывать. Но это было не столь важно, так как свифка успела заметно подустать за этот день, и после купания мечтала поскорее вернуться в постель…

– Мне плевать. Я в состоянии пройти повторный отбор, – уверенно вздернула Исыль нос и скрестила руки на груди. А потом громко хмыкнула и, не желая больше участвовать в этом разговоре, покинула купальню.

Шамила расслабленно закрыла глаза, смакуя прикосновениями воды и щедро отдавая ей остатки своей усталости.

– Спасибо…. Но… Она расскажет…, – тихо объявила Юми, выжимая брюки.

– Не расскажет…, – не открывая глаза, свифка выдохнула в ответ.

Юми ничего не ответила, сложила одежду в небольшую корзину и ушла из купальни туда, где висели выстиранные вещи остальных учеников. А Шамила, еще некоторое время, посидев в быстро остывающей воде, вскоре покончив с водными процедурами, направилась спать, стараясь не думать о том, о чем зареклась перед Юми. Эти мысли она решила оставить на осмысление до утра следующего дня.

* * *

– Тебе не обязательно было приезжать сюда, Каддо. В твоем положении важно помнить о здоровье, – строго отметил Амгул состояние пожилого генерала, который до сих пор занимал свое звание, несмотря на то, что Управление на протяжении последних лет пытается сменить его на более молодого выходца из отдела штаба. Но лидер не давал на то своего согласия. В отличие от Фолкаё, Амгул еще мог найти нужные слова и маневры, чтобы отстоять некоторые решения.

– Полно, Амгул. Я еще способен пережить не одну «гаммаду», – обыденно жестко, но без суровости отозвался тот, которому было трудно передвигаться, но никогда не упускал возможности посетить кабинет лидера, когда это требовалось. Амгул никогда не вынуждал его этого делать. Был непрочь лично приезжать в дом Каддо. Лидер всегда нуждался в его мудром и верном совете, и глубоко уважал генерала за все, что тот сделал и для клана, и для него лично.

Каддо всегда негодовал решениям Амгула. Генерал никак не мог свыкнуться с миром между гунънами и свифами, но одновременно гордился бывшим младшим генералом покойного Мамэта и относился к нему, как к сыну.

Взрыв на гаммаде шесть лет назад оставил неизгладимый след в каждом, кто присутствовал на ней в тот самый злосчастный день и сумел выжить. В их числе был и Каддо. Правда, с тех самых пор часто проводил свое время в постели, так как страдал головными болями и бессонницей.

«Гаммада» переняла на себя особый разряд военного события. И даже обычное население частенько употребляло в выражении чего-либо разрушающего, ужасного или тяжелого слово «гаммада», как это сделал сейчас пожилой генерал.

От упоминания того непростого дня Амгул выдержал недолгое молчание и продолжил обсуждение вопросов с присутствующим в кабинете еще и посыльным: именно тем посыльным, который шесть лет назад стал свидетелем начала перемен и лично встречался с Орато.

– Ты уверен, что от свифов не поступало никаких прошений?

– Нет, Главнокомандующий, не поступало, – отозвался посыльный.

– И без данных лазутчиков ясно, что свифы полномерно не готовы к Акриду. Осадков в сезон Конваларии было меньше обыкновенного, – размышлял Амгул вслух. – Если б не рисовые поля близ Толо, я бы, возможно, ожидал других причин. Но ведь всё это у гунънов на виду.

Амгул знал, о чем говорил. Причина в плохой урожайности свифов заключалась в наличии горной гряды Толо. А точнее в том, что Толо представляла собой серьезное препятствие для постоянного воздушного потока. И на подветренной стороне возвышенности, откуда начинались владения свифского клана от границы, выпадало значительно меньше дождей. По правде сказать, Амгул был сильно удивлен, когда по истечению предыдущего Акридова года, свифы стали орошать приграничные земли и обустраивать рисовые поля. Сначала он объяснял это наличием реки Цыо. Но, несмотря на это, считал что выбранное место для взращивания урожая, оказалось весьма и весьма неудачным.

У гунънов же, напротив, с запасами дело обстояло более чем хорошо, и Амгул, в случае если Фолкаё попросит содействия в поставке продовольственного зерна на свифские прилавки, был готов не отказывать в этом. Но предложений не поступало. А Амгул, который знал об осторожности и порядочности свифского лидера, решил, что тот, вероятно, предпринял другие действия, чтобы уберечь свой народ от голода.

Обсудив еще пару-тройку насущных вопросов, Амгул отпустил посыльного, разлил добротного вина и приземлил емкость перед генералом. Тот с большой охотой иссушил дно и довольно выдохнул себе в кулак.

– Отменное…

– Согласен, крепковато…, – ухмыльнулся Амгул и повторил за Каддо.

Уединившись со смаком распития такой крепости напитков, мужчины некоторое время пытались отречься от действительности в молчании, но совсем скоро снова начали разговор.

– Каддо, помнишь ли ты, как в одно время ходили слухи об убийце Орато?

– Убийство же опровергнули. Объявили, что Орато умер от сердечного приступа.

– Кому было нужно распускать эти слухи?

– Может это проделки «псов»? – лениво протянул генерал, заметно расслабившись от выпитого.

– Нет… «Псы» объявились позже…

– Не понимаю…

– Орато свифы восхваляли. Если его действительно убили, о чем это говорит?

– У всех есть враги, – пожал плечами генерал.

– Да. Но не всем врагам дозволено свободно заявляться в Управление, особенно в кабинет самого лидера, или в его дом. Ведь Орато умер в своем кабинете.

– К чему эти рассуждения? – раздраженно буркнул генерал.

– Что-то мне подсказывает, что положение Фолкаё, как лидера, находится на краю бездны правления. Боюсь, за его спиной до сих пор пребывает падальщик и угрожает стать настоящим и сильным противником.

– Даже если и так, тебе-то что, сынок? – ухмыльнулся по-свойски Каддо.

– Я хочу объединиться с Фолкаё и подавить влияние Управления.

Каддо бесстрастно уставился на лидера:

– Я иногда думаю, почему судьба так несправедливо продолжает сохранять мою жизнь? Чтобы я сошел с ума от твоих затей? – пожилой мужчина выглядел жалостливым, от чего Амгул даже улыбнулся.

– Ну что ты, генерал? Судьба бережет тебя для твоего светлого будущего.

– Никогда не смогу поверить в то, что когда-нибудь вот так же просто буду рассиживать с каким-нибудь образованным свифом и попивать вино.

Амгул довольно ухмыльнулся на сказанное и сделал еще один глоток, снова убеждаясь в том, что вино действительно отменное.

* * *

Айри на протяжении последних шести лет пребывала в центральной подземной тюрьме Ти.

Смерть Орато стала для всех неожиданностью и настоящей трагедией, а для Фолкаё – еще и внеплановым вступлением на пост Главнокомандующего.

Обнаружение рядом с бездыханным телом лидера сидящей, по сути немощной, довольно пожилой женщины с окровавленными руками и полностью отрешенным лицом, стало непредвиденным и даже жутким явлением.

Айри в убийстве призналась сразу. Сама поднялась с кресла, так же хладнокровно переступила через тело, и в сопровождении военных была конвоирована в дознавательный кабинет, откуда совсем скоро – отправлена в подземелье, что по сей день считалось ее скудным пристанищем.

Отослать в Миццу о себе весть Айри позволили лишь спустя год. Именно тогда ответным письмом от своей доброй соседки и близкой и единственной подруги она и получает печальное известие о смерти Фаццо.

Мать Кири редко, но навещала Айри. В свой последний приезд, она объявила женщине, что Кири, вышедшая замуж еще три года назад, наконец, стала матерью и так и продолжает жить со своим супругом в Миццу…

– Приходил один человек. Расспрашивал о тебе. Я была осторожна.

– Как он выглядел? Свиф? – голос Айри часто садился от постоянного молчания. Кожа ее без того бледного лица приобрела синеватый оттенок из-за ежедневного пребывания в темнице и поглощения сырого воздуха.

– Внешне схож с гунънами. Но кто ж разберет, кто он по рождению… А еще на его плече сидел крупный серый сокол…

Подруге, что раз в год наведывалась к Айри с визитом, разрешали кормить заключенную, менять одежду, «купать» в паре ведрах теплой воды, использовать мыло и побыть с ней в течение полного оборота дня.

Мать Кири с полудня была рядом с Айри. За это время привела в порядок ее «постель», облагородив наличием подушки, набитой новым гусиным пухом, теплым покрывалом, который привезла из Миццу. Помогла отмыться, обливая из ковша в затененном углу, где имелось в полу отверстие, куда сливались отходы человеческой нужды. Переодела в чистое хлопковое платье, в новое белье и расчесала короткие волосы, которые «служители» тюрьмы «заботливо» укоротили, ибо имение длинных волос в таком месте было чревато заведением непрошеных вшей.

– Спрашивал только обо мне?

– Еще о Фаццо…

– Гм…, – Айри смотрела перед собой. Всю ее тыльную часть тела сводило в острой боли, так как она не вставала последние два года. И, разумеется, поднимали Айри с места не чаще, чем раз в неделю, чтобы сменить застеленную на низкой койке, солому. Даже справить нужду приходилось под себя из-за невозможности самостоятельно ходить.

Жалкая часть трости, что когда-то смастерил для нее заботливый и ныне покойный супруг, валялась в темном углу. Надежная деревянная опора была сломана самой Айри тогда, когда упав, она попыталась встать. Просунув трость между решетками ее тюремной камеры, неудачно потянув ручку, необратимо изломала своего «спутника» пополам. Это произошло два года назад. С тех самых пор Айри не ходила.

Женщина, оставшаяся совсем одна, ничтожно коротавшая жизнь в сырых стенах столичной тюрьмы, выпрашивала у кого-то неизвестного, безымянного и незримого послать ей скорую смерть, но тот нарочно не слушал, и Айри продолжала существовать…

Айри была несказанно благодарна стараниям подруги. Ведь само преодоление немалого пути из Миццу было достойно всяческих похвал. А уж ручная кладь, что пожилая соседка сопровождала собственными немощными силами, вызывала у Айри слезы сожаления и восхищения одновременно.

Сейчас возрадованная приездом подруги Айри, упершись спиной о новую подушку, смотрела перед собой, держа в руках деревянную ложку и небольшую миску с подоостывшим говяжьим мясом, которое мать Кири выкупила в ближайшем трактире специально для нее. Завернутые в чистую плотную ткань пресные лепешки, испеченные самой «гостьей», лежали рядом. Сама женщина тщательно натирала заплесневелые каменные стены мыльной водой, чтобы хоть немного придать уюта этому мрачному месту.

– Рыбы тебе не привезла. Вот это досадно. – Добавила женщина. – Так и дохнет, родимая. И люди хворают. За Кири переживаю и за отпрыска. Нет-нет, да пройдет слушок о захворавшем ребенке в Миццу. Боязно мне за них. Рыбу в последнее время совсем не едим. Да и ловцов всё меньше становится – никто рисковать не хочет.

– А что же Управление бездействует? – тихо отозвалась Айри.

– Да пишем… Всей провинцией писали, да толку…

В воздухе пахло мылом, лепешками и заботой. Айри с благодарностью наблюдала за стараниями подруги и продолжала думать над ее рассказом о незнакомце.

– Если придет снова, расскажи ему правду.

Мать Кири перестала шоркать и вопросительно обернулась на бывшую соседку.

– Кого мне бояться? – впервые за долгое время улыбнулась Айри. – Смерти я не боюсь… Я и сама не раз просила тебя подмешать в еду сонной травы.

– Ну, полно, Айри…, – оборвала ее подруга. Устало погрузила в ведро тряпку и села рядом. – Ты думаешь, этот человек – кто-то из тех? – указала она рукой в ту сторону, где снаружи примерно находился Чоккон.

– Ничего не думаю…. Знаю лишь, что ты своими приездами делаешь мне только хуже, окаянная, – снова улыбнулась она.

Айри явно перестала быть той самой Айри, от голоса которой, кажется, затихала сама природа, а прямому стану могла позавидовать любая представительница красивого пола.

– Я теперь чаще плачу, когда вспоминаю, что ты еще нескоро приедешь ко мне.

– Прости…, – только хотела оправдаться женщина возрастом, тяжелой дорогой и своим собственным шатким здоровьем, как Айри тут же обхватила ее ладони и подвела к своему лицу.

– Что ты, дорогая…, – в глазах Айри сеткой усеялись красные кровеносные волокна, но та улыбалась, и поцеловала пожилой подруге запястья. – Благодарю тебя каждый день и желаю твоей Кири счастья. Прошу, не приезжай больше… Я ведь не могу отплатить тебе.

– Я буду приезжать до тех пор, пока мои ноги способны удерживать мое тело, а рассудок способен отличать белое от черного, Айри… Я не оставлю тебя…

* * *

Не зря говорят: когда замысел обретает непреклонного перед сомнениями покровителя, то начинает уверенно управлять им. Вот и Лиот пожелал, во что бы то ни стало исполнить задуманное безумие. Он рассчитывал найти тайный полигон, куда когда-то с Цухуцо по приказу перепрятал очередную партию подрывных ядер. А после – подорвать штаб Управления в Ти.

Это место находилось на территории гунънов. А поскольку у Лиота была хорошая память, он надеялся очень скоро найти его. Очень рассчитывал, что о полигоне никто до сих пор не узнал. Ведь никто из воинов вверенного ему отряда, кто участвовал в тайном деле на гаммаде, не выжил.

Всякий раз, как воин вспоминал тот страшный подрыв, сжимал от ярости и обиды зубы. В груди закипало от желания отомстить тем, кому он был предан. Орато скончался, но от того легче не становилось. И Лиот считал своим долгом почтить память отряда возмездием.

Сегодня свиф спал не под открытым небом. Гуро позволил ему заночевать в трактирной комнатке, которая больше походила на подсобку. Хозяин трактира сдавал ее тем, у которых было мало синов, но имелся более менее приличный внешний вид.

Гунън, которого серьёзно зацепил замысел Лиота, приказал ему отмыться и отныне не выпивать. Гуро преследовал свою цель – подорвать Амгула в его собственном доме. Глубокая обида и желание мести объединили этих двоих для единой цели. Решительность одного невидимо двигало вторым…

– Чем порадуешь? – не успел Гуро войти, как Лиот начал расспрос.

– Даже цену не огласил, – спокойно ответил тот, и ополоснул лицо из небольшого умывального таза. Гунън уходил на постоялый двор соседнего трактира договориться о выкупе экипажа хотя бы до провинции Сирозо.

– Я говорил, что это идиотская затея…, – засмеялся Лиот. – Ну, кто тебе добровольно за гроши отдаст целый экипаж?

– Сегодня ночью выезжаем в путь, – невозмутимо объявил гунън.

– Что запряжем в телегу тебя? – подшутил свиф.

Гуро, привыкший к его издевкам, молча вытер лицо и разлегся на уже до неприличия прохудившейся перине.

– Может, объяснишь? – перестал смеяться свиф.

– Мы выкрадем лошадей у этого беззубого извозчика, чтоб его…

– Хочешь его вырубить?

– Я заплатил грошовой алиде, чтобы отвлекла в нужный момент. Трактир – на отшибе. Постояльцев не так много в этот сезон. К тому же видел, как хозяин трактира уходил к себе с бутылём макаджина. Никто не заметит. Будь готов…, – предупредительно выдал Гуро. Сложил руки под затылком и прикрыл глаза. Следовало хорошо отдохнуть перед большой и непростой дорогой…

* * *

Не совсем «утро» началось с того, что всех учеников, наверняка, лицезревших глубокий на тот момент сон, ещё на подступе к рассвету разбудил громкий и резкий звон сигнального колокола, висевшего прямо на входе в казарму.

Группа еще не успела пробудиться основательно, но судорожно пыталась понять, что происходит. Каждый старался, как можно шире открыть глаза, не желая отрывать от прогретой постели полностью расслабленное тело.

– Который час? – недовольно протянула Исыль, с полузажмурившимися глазами, оглядываясь по сторонам.

Гердеро на удивление даже Ханга стоял уже одетым посреди небольшого, но довольно просторного коридора, который образовывали выстроенные в ряд двухъярусные кровати. Рядом с ним стояли объявившийся командир Нобу, Газодо и ещё один из наставников Лиги.

Не успел Ханг беззвучно возмутиться, как Гердеро приказным тоном выкрикнул команду привести себя и постель в надлежащий вид, и выстроиться в ряд.

Группа приступила одеваться. Юми не отставала и вскоре собралась одной из первых, и заняла своё место между двоими крепкими молодыми людьми. Исыль столкнулась с Хангом и рассерженно буркнула, на что сам Ханг ответил тем же недовольством. Вскоре и они разместились в одну шеренгу, заведомо решив, что дружить во время обучения не станут. Исыль хоть и считалась красавицей, Ханг интереса к ней не испытывал. Да теперь у него появился новый предмет обожания – прекрасная наставница, которая все еще не покидала его влюбленную голову.

По команде Газодо, оказавшись под холодным небом, полусонные ученики обнаружили, что на полигон согнали не только их группу. Ночные тренировки совершенно никого не обрадовали.

– Всем по команде пробежать вокруг полигона дважды и перейти к укрытиям с испытаниями! Важно дойти до конца в полном составе. Но допускается избежание наказания всей группы, если не дойдет лишь один ученик. Испытания будем проводить я и наставник Чон, – указал Газодо на того самого незнакомого в военной форме. На возраст в пятьдесят лет которого указывали лишь его грубые черты лица, а хорошо сложенному телу мог позавидовать боец-первогодка.

– Итак, встать группам в одну линию и сосредоточиться по ширине беговой тропы! – скомандовал наставник Чон.

Ученики заняли позиции.

– Пошли!

Если поначалу казалось, что перебежать вокруг полигона дважды – дело несложное, то подобная самонадеянность покинула каждого в конце первого круга. Ученики тяжело дышали, но при большом желании не могли сбавить быстроту, так как наставники «пресекали» эти попытки длинными палками.

Шамила бежала со всеми наравне. Усталости еще не чувствовала, но дыхание стало заметно сбиваться. Она то и дело следила за бегущей чуть впереди Юми, и на втором круге заметила, как та стала чаще дотрагиваться до висков, что в её случае считалось не совсем благоприятным знаком.

После второго круга, не дав возможности передохнуть, все группы согнали к укрытиям с испытаниями.

– Держись рядом, – шепнула Шамила, незаметно встав позади Юми, судя по растерянному выражению лица которой, кажется, начинала паниковать.

Наставники объявили правила. Сегодня для учеников подготовили пустые бочки, в которые нужно было ловко запрыгнуть и так же успешно из них быстро выбраться. Далее ожидала деревянная стена с выступами, через которую было необходимо перебросить тело, и спрыгнуть с другой стороны. И самое последнее, что нужно было сделать: проползти по разжиженной грязи под навесом веток колючей акации. Ученики, чья группа прибудет последней, весь остаток ночи будут вынуждены отстирывать одежду более проворных сообитателей.

Группы выстроились. Прозвучала команда, и разогретые бегом юноши и девушки толпой понеслись к бочкам. Самой первой пока держалась группа разинутой пасти – Моцо. На втором – держались воспитанники группы глаза ирбиса, в которой Тирид бодро и слаженно преодолевал один бочонок за другим. Группа Гердеро бежала третьей. Юми справлялась, но Шамила видела, как та небрежно ударялась об деревянные края, но, несмотря на сильные боли, продолжала бежать вперед, чтобы не задерживать одногруппчан.

Впереди ожидала широкая стена с выступами. Ханг и остальные очень скоро прошли и это испытание. Кто-то падал, кто-то соскальзывал и сильно раздирал кожу на руках, но все продолжали преодолевать этот широченный барьер.

Исыль последовала за ребятами. За ней на стену залезла Юми – она заметно выдохлась, но настойчиво делала шаг за шагом, крепко цепляясь за выступы. Шамила полезла на стену следом за ней, чтобы не дать упасть на случай, если вдруг та не удержится.

Юми то и дело подмаргивала, пытаясь убрать перед собой размытую пелену напавшей злосчастной слепоты. Ее движения стали неустойчивыми: выступы находились буквально на ощупь. Шамила видела все это, и суматошно придумывала на ходу способ, как можно быстрее и безопаснее пройти это испытание. К счастью, они оставались на этой стороне стены вдвоем – у остальных групп была своя сходная полоса препятствий, и заминку девушек пока никто не замечал.

– Давай, Юми, не останавливайся! – подбадривала запыхавшаяся Шамила, попутно подсказывая насколько выше или ниже нужно переставлять ноги и руки. Ослепшая гунъка все же добралась до самого верха, и даже удачно опрокинула тело, но буквально не удержалась еще немного, и упала с небольшой высоты. Падение оказалось удачным. Шамила быстро приземлилась рядом, помогла ей встать, и они вместе побежали к грязевой яме. Юми громко дышала и хваталась за ушибленное плечо, но стойко, продолжала бежать.

Свифка приказала соратнице не поднимать головы и слушать только ее. Первые три группы уже добежали до исходной точки, в том числе и «след когтя». Группа с когтем на монете и с изображением лапы ирбиса ползли наравне с Шамилой и Юми, которые из последних сил пытались пройти испытание раньше.

Гердеро, Моцо и Тирид – каждый из своих мест с тревогой наблюдали за девушками. Было понятно – Шамила явно тащила за собой соученицу. Никто не знал причины – никто, кроме Исыль. Гунънка с тем же волнением следила, как одногруппчанки выбираются из грязи, и добегают до группы самыми последними…

– Группа «След когтя» понесет наказание за поражение! – объявил Нобу.

На него исподлобья смотрели мокрые, по уши измазанные грязью ученики. Все они громко дышали, но старались стоять перед командиром прямо.

– С гордостью и честью несем службу во благо клана! – выкрикнули все разом, и Нобу оставив всех на попечение Газодо, покинул полигон, делая выводы ночного испытания. Наставник Чон также удалился.

Газодо приказал группам отправиться в купальни. Уже светало, и ученикам нужно было подготовиться к новому учебному дню. На полигоне оставалась лишь группа Гердеро.

– Ученица Шамила и ученица Юми – выйти из строя! – приказал наставник, и девушки робко выдвинулись вперёд.

Гердеро заметил, как спина свифки рябела кровью от достаточно глубоких порезов колючками акации, и нахмурил брови. На испытании Шамила всячески следила за тем, чтобы Юми не поднимала голову выше положенного, и постоянно натыкалась на эти острия сама.

– Ты помогала ей, потому, что напарница не могла самостоятельно пройти испытание, и подвела из-за нее группу к поражению? – с суровым тоном выдал наставник.

– Да…, – тихо ответила Шамила, не поднимая на Газодо головы.

– Юми, что случилось? – строго спросил теперь ее.

– Упала со стены и ушибла плечо. Я благодарна Шамиле, но ее помощь не стоит поражения группы, – твердо произнесла девушка, так же, не поднимая глаз.

– Это победа группы без попавшего в беду бойца не стоила б похвал и восхищения! – Газодо медленно перевел взгляд на остальных учеников. – Вы, как полорогие архары, стояли и смотрели, как отстают ваши одногруппчанки, и ждали победы?! – начал кричать он, сложив руки за спиной. – Прохождение испытаний группами подразумевает взаимовыручку, несмотря на выдвинутые условия! Вас всех следует подвязать вниз головами, чтобы очистить совесть!

– Простите, наставник Газодо…, – вмешался вдруг Гердеро. – Только я виноват. Я не провел беседу с воспитанниками и не донес им эти постулаты. Готов принять наказание.

– Правда?! – внимательно оглядел молодого человека Газодо. – Что ж… Я предупрежу командира Нобу, что один из его помощников будет сегодня прохлаждаться на свежем воздухе и изучать перевернутый – в прямом понимании – мир.

– Наставник Газодо! – теперь выкрикнул Ханг. – Разрешите понести наказание и мне!

– Вот как…, – вскинул брови наставник и довольно хмыкнул.

– Я считаю, будет несправедливо не разделить наказание между теми, кто этого заслуживает. Я готов!

– Гм…, – улыбался Газодо, задумавшись.

Тем временем Шамила осторожно покосилась на Гердеро, поступок которого удивил ее. И Ханг теперь ей не казался выскочкой и себялюбом.

– Есть еще желающие? – как-то даже шутливо поинтересовался мужчина у остальных.

– Виновата только я, и только я должна понести наказание, – вдруг объявила Юми, глаза которой стали понемногу проясняться, и сделала шаг вперед, от чего Газодо неожиданно и громко засмеялся.

– А вы меня еще удивите! – не успокаивался он. – Будет с вас всех и групповой взбучки, воробьи! Разойтись! – дал он команду, и ухмыляясь, и бурча себе что-то незлое под нос, покинул полигон.

Вообще от старших учеников доходили слухи о негуманных наказаниях. А за трусость, нарушение правил и нечестность – вовсе могли наказать розгами или запереть. Было даже удивительно, что Газодо ничего такого не применил.

Мокрая, грязная группа неуверенно побрела к казармам, оставляя на пожелтевшей траве грязные следы. А Исыль намеренно отстала, чтобы поговорить с Шамилой и Юми.

– Ты что, действительно веришь, что сможешь скрыть ото всех правду?! – накинулась она с ходу на Юми. – А ты! – перешла в наступление на Шамилу. – Ты думаешь, блеснула героизмом и поделом, что станет с остальными?!

– Успокойся…. Я что-нибудь придумаю…

– Не придумаешь, – возразила Исыль. – На следующем состязании Юми ударит в гонг и добровольно покинет Лигу! Иначе…

– Иначе что? – спокойно перебила ее Шамила и остановилась.

– Я сама все расскажу наставнику Газодо!

Одногруппчанка выглядела весьма решительной, и в какой-то момент свифке даже захотелось поверить ей. Но она по обыкновению безучастно продолжала наблюдать, как на фоне грязного лица глаза Исыль торжествующе сверлили ее.

Уверенно объявив о своем намерении и непоколебимости, та развернулась и ушла прочь. Девушки молча, смотрели ей вслед, пока не заговорила Юми.

– Спасибо тебе. Но она права. Я не думала, что будет настолько трудно. Я сделаю так, как сказала Исыль… на следующем испытании…

– Нет. – Строго выпалила Шамила, попутно отмечая то, что ей срочно необходимо увеличить быстроту своего бега. Она решила, что обязательно уточнит у наставника Газодо, который показался добродушным, хоть и строгим на вид человеком, о возможности ее бега вокруг полигона по ночам или ранним утром. – Ты этого не сделаешь…. Пойдем уже. Нужно подумать…

Глава 3

Шамила еще несносным подростком своим упрямым нравом очень часто расстраивала родителей, которые не чаяли в дочери души. Фолкаё желал видеть ее рядом с собой – своей правой рукой, чтобы когда-нибудь передать пост. Он искренне верил в то, что из Шамилы выйдет смелый и справедливый лидер. Но та никогда не желала себе подобного будущего. Вскоре смерть матери и вовсе замкнуло в ней любовь к жизни, омрачила светлую сторону тенью.

Шамила сильно переменилась после побега. Дабы позлить отца, написала в письме, что намерена сбежать «на край земли с любовью всей своей жизни», коим стал ее сосед и друг детства. На самом деле по ее же просьбе юное дарование привело Шамилу в один из трактиров, где облаченная в мужскую одежду внучка свифского лидера, стала случайным свидетелем разговора одной нетрезвой компании военных, среди которых узнала того, кто частенько наведывался в дом отца с доносами и отчетами.

Насколько Шамила тогда понимала, мужчины все поголовно входили в штаб Управления и сейчас обсуждали нечто очень важное в таком малоприметном месте. Друг, что отправился за порциями еды к лавке, долго не возвращался, и Шамила неохотно слушала беседу этих мужчин. Ей был совершенно неинтересен предмет их обсуждения, но не совсем высокопробное «подслушивание» на тот момент являлось единственным способом развлечения.

– Я подумал над тем, что ты сказал мне этим утром, Ба́о. Я не согласен, – спокойно уведомил один из военных, лицо которого нельзя было разглядеть из-за недостаточного освещения. Складывалось впечатление, что свет был нарочно приглушен тяжелым бра, чтобы никого не узнавать.

– Жаль, Ясу́ши, жаль…, – помотал тот, которой сидел к Шамиле махонистой спиной. По безволосой голове и сморщенной широкой шее было несложно догадаться, что мужчине немало лет.

– Мы тебе доверяли…, – вмешался третий собеседник, тяжело вздыхая и заливая в рот макаджин. Лицо этого человека Шамила разглядела хорошо, но «после» девушке никогда не доводилось встретить его вновь. Этому военному было от силы лет сорок. Его неряшливость и пренебрежение простыми правилами этикета вовсю кричали о том, что он точно не состоит в штабе Управления. И нужно было еще разобраться, что вообще среди этих людей делает простой воин.

– Что значит, доверяли? – неестественно засмеялся Ясуши и расслабленно разлегся на спинке своего стула. – Не забывай о моем положении, которое когда-то помогло тебе оказаться там, где находишься, – выставил он указательный палец и направил им в последнего, при этом продолжая широко улыбаться.

– Разумеется, он помнит…, – успокоил его Бао, и Ясуши с хвастливым выражением лица снова самодовольно развалился на стуле. – Простота данного вопроса заключена в том, что важно убедить Орато передать половину власти нам…

– Орато крепко печется за будущее своего пятипалого сынка, нежели за благополучие клана, – включился четвертый военный, личность которого так же было Шамилой не распознано. За исключением лишь его голоса, который тот словно намеренно искажал хрипотцой. – Мамэта не пришлось долго упрашивать – согласился сразу…

– Да Фолкаё – марионетка! Я легко смогу убедить его уговорить отца отписать Управлению половину! – Ясуши явно переусердствовал в своих возможностях, что выставляло его перед остальными буквальным глупцом.

Услышав имя деда и отца, Шамила стала слушать внимательней, но далее так ничего существенного проговорено мужчинами не было – все же те находились не в отдельном помещении, и помимо них в трактире имелись хоть и нетрезвые, но все же посетители. Да и юная особа тогда не имела представления, как нужно действовать. Одним небесам было известно, чего стоило Шамиле удержать себя на месте и не рвануть домой к отцу.

Дабы не привлекать ненужного внимания, она терпеливо ожидала возвращения друга, но тот никак не появлялся. Позже она обнаружит его раненного на полу от клинка какого-то неизвестного пьянчуги, который позарился на сины приметно юного посетителя столь особенного места. Шамила станет свидетелем его смерти от большой потери крови. Именно тогда весь ее рассудок и душу охватит неутолимое чувство великой вины. Глупая затея с побегом станет причиной несчастья в этом злосчастном трактире, которое Шамила так и не сможет себе простить.

Никто не пришёл тогда на помощь. Только хозяин трактира по наводке Шамилы отправил в дом умирающего вестника. А те военные, которых так и не удалось рассмотреть, просто прошли мимо, а свифка так и осталась сидеть рядом с другом с поникшей головой и осознанием того, что случилось невозвратное…

Это было тяжелое время. Родители соседского юноши скорбели по сыну, всякий раз одаривая осуждающим взглядом Шамилу, когда приходилось сталкиваться на улице. Не выходить из дома свифка не могла, потому, как не желала видеться с отцом, который не стал слушать ее рассказы о военных из трактира, а еще позже – просто не поверил. Слишком сильно его тогда возмутило решение дочери сбежать из дома. Усталость от выходок Шамилы и недоверие просто перевесили чашу весов его терпения.

Через пару дней в штабе объявят об исчезновении того самого Ясуши, а еще через месяц найдут его тело недалеко от границы с гунънами. К тому времени Шамила уже принимает важное решение понять суть и цель разговора этих людей. Ее жалкие «поиски» не приносят успеха: Фолкаё не желал прислушиваться, вдобавок приставил охрану и запретил покидать дом. Единственный, кто отозвался – был Батис. Услышав историю о военных в трактире, Советник тут же отозвался с пониманием, чего Шамила совершенно не ожидала.

– Я верю тебе… И это ни в коем случае нельзя оставлять без внимания! В Управлении появился гнусный предатель, и нужно выяснить, кто это – предотвратить нечто ужасное! – Батис был встревожен.

– Я готова помочь! Что я могу сделать?! – Шамила была воодушевлена тем, что, наконец, нашла человека, который услышал ее. И не простой человек, а сам Советник свифского Главнокомандующего, который за немалые годы жизни, бесспорно, успел нажить крепкие и нужные связи.

– Боюсь, дело серьезное, и понадобится много времени…, – удрученно вздохнул мужчина.

– Я понимаю! Пожалуйста, позвольте мне быть рядом! И необходимо все рассказать дедушке! – ее глаза созерцали ожидание и надежду. Теперь-то и Орато, и Фолкаё могли поверить ей.

– Всё не так просто, дочь моя, тяжело выдохнул советник. – Важно не спугнуть врага. Нужно действовать осторожно и умело. А что касается твоего дедушки – я донесу ему об этом сам. Но важно, чтобы он узнал это от меня.

– Я понимаю, – с присущей нетерпимостью подростка кивала она головой на каждое твердое слово Батиса. – Он разочарован во мне, я знаю. Но я готова взять на себя ответственность!

– Дай немного подумать, и я расскажу тебе, что нужно делать…

* * *

Группа с изображенным следом от когтей почитаемого гунънами зверя на нагрудных монетах каждого ее воспитанника, после стирки одежды почти двухсот учеников опоздала на занятие философии.

– Разрешите занять учебные места? – вежливо и виновато попросил Гердеро у наставника, что стояла за красивой резной ширмой, обставленной стопками книг.

– Я донесу до Военачальника об этом недопустимом случае, – протянул нежный, но при этом строгий женский голос. К ученикам грациозно выплыла фигура красивой молодой женщины – той самой наставницы с полигона, которая покорила сердце безнадежно влюбившегося Ханга, и возможно, еще многих воспитанников Лиги.

Каждый наставник помимо патронируемой группы проводил занятия по определенным дисциплинам. Обучение философии было доверено Анне, практиковавшая и другие гуманитарные науки.

Ханг и вовсе застыл на входе, увидев ту, что снилась по ночам вплоть до вынужденного пробуждения. Вовсе не замечая того, как обратил своим оцепенением всеобщее внимание, молодой гунън так и простоял у порога, пока из этого состояния его не вывел строгий приказ наставницы «срочно прийти в себя». Затем дождавшись, пока все окончательно усядутся, она начала знакомство.

– Меня зовут Анна. Весь этот год я буду проводить беседы о понятии бытия и познании мира: как это происходило до разрушения старого мира и после его перерождения в Адияко. Прошу относиться к посещаемости с особым трепетом, ибо я хороша только внешне, а внутри меня – всегда наготове беспощадная магма гнева на тот случай, если кто-то захочет схитрить и несправедливо заработать мое снисхождение на итоговых проверочных испытаниях, – просто отметила она. – Я не терплю опозданий, – строго взглянула она на Гердеро. – И всякого рода глупостей, – перевела взгляд на Ханга, который завороженно вслушивался в каждое ее слово. Ее волосы были распущены и аккуратно собраны за левым ухом, на котором располагались несколько полуколец. На плечах лежала военная куртка, из-под которой вздымалась красивая округлая грудь, а на тончайшей талии над широкими наливными бедрами был натянут пояс. – В этой группе есть уроженка свифского клана. Попрошу этого человека встать.

Шамила медленно поднялась с места и с почтением поклонилась.

– Уже наслышана о твоем подвиге, – отметила Анна, оглядев девушку с ног до головы. – Очень важно помнить о тех, кто рядом и хотя бы приблизительно желает Вам добра. Присаживайся, – доброжелательно попросила она. – Что ж, предлагаю начать занятие. И первое, о чем мы поговорим сегодня – это… о войне. Но для начала об истоках!

Она дождалась внимания каждого и продолжила.

– Адияко – то, что осталось от старого мира, большую часть которого занимала вода, а остальную – континенты и острова. Богатый на ископаемые мир заселяли миллионы жителей многочисленных рас, а разновидностей животных было и то больше. К сожалению, после столкновения с огромной глыбой, упавшей с неба, наш мир раскололся и был выброшен в «тень». Большая часть людей истребилась от огня и воды. Неизвестно, осталось ли что-нибудь от неведомой части мира, но выжила та, в которой имеем счастье жить мы с вами. Трудно предполагать, удивляло ли наших предков разнообразие оттенков небесного купола Адияко, но, наверняка, вдохновляло бы на создание прекрасных картин, музыки и стихов. Уверена, многие согласятся со мной… Итак… Война! Кто-нибудь может дать определение этому слову? – обратилась она ко всем. – Что есть война?

– Поединок! – выкрикнул Ханг, внимательно следивший за каждым ее жестом.

– Гм…. Обоснуй…, – попросила она, одновременно оценив и внешность ученика, и смелость, что редко заставляла так быстро отвечать на заданные вопросы, ну и, наконец, проявленное невежество.

Ханг немного заробел, но быстро нашел ответ:

– Война – это столкновение, несущее насилие и смерть.

– О любви порой можно сказать то же самое, – невзначай тут же дополнила его наставница, чем вызвала улыбку воспитанников. – Поединок – это скорее мера способностей воина…, – протянула она. – Именно в поединке человек проявляет пределы своих возможностей…

– Как и в любви…, – теперь перебил ее Ханг, от чего Анна «поощрила» его задумчивым прищуром. Но продолжила, оставив отклик без внимания.

– Война – сложное явление. Она проста на первый взгляд внешне, но совершенно противоречива изнутри. Ломает всё основательно, но превозносит того, кто сможет подняться. Война избирает победителей и жертв, и часто не по способностям, а по силе духа. Ведь зачастую врага можно напугать не собой, а истинным воином внутри себя. Возьмем, к примеру, поражение вашей группы на ночных испытаниях.

Стоило напомнить об этом событии, как вся группа опустила головы.

– Ну что вы…. Это ваше первое испытание и далеко не первое поражение, – улыбнулась Анна. – Столкновение сомнений внутри себя смогла обуздать только она, – указала она на Шамилу, тут же смутившуюся от того, как на нее покосился Гердеро, вызвав ее недовольство и неловкость – В бою важно сосредоточиться на возможностях, а не на препятствии. И в бою всегда лучше действовать, чем отвечать на действия.

Вслушиваясь в поток ее мыслей, группа застыла в раздумьях. Каждый пытался принять сказанное и сделать некий важный для себя вывод, но Анна тут же огрела всех холодным замечанием:

– Вот так сидя с пустотой в глазах, вы точно не доберетесь до выпускного года… Записываем, господа, записываем!

Новобранцы зашелестели листами и стали быстро начеркивать слова за словами по повторной указке, и с каждой фразой открывая для себя что-то новое.

Судя по заинтересованным лицам, занятия по философии никто пропускать однозначно не будет. Ханг точно решил, что философия – отныне самая важная дисциплина.

* * *

– Напомни, что тебе тогда удалось узнать о родных Хатисай?

– Ну, про учителя Фаццо ты знаешь. А вот о местонахождении Айри последние шесть лет ничего известно не было. За исключением того, что после ее отъезда в Ти из Миццу в сопровождении военных, домой она больше не возвращалась. Среди заключенных в тюрьме Ти она не наблюдается. Но тайный источник сообщил, что в числе «тяжелых» болезненных узников имеется пожилая лежачая женщина, имя которой никому неизвестно. Вероятность, что это Айри ничтожно мала. Больше ничего по матери Хатисай нет.

– А их соседи: Кири и ее мать?

– Мать Кири живет там же, и отвечала на вопросы неохотно, и ничего вразумительного не сообщила. Об Айри якобы ничего не знает.

– Гм…, – хмыкнул Амгул. – Как приняли свифских новобранцев? – сменил он вдруг русло разговора.

– Без изысков и объятий, но мирно…, – выдохнул, наконец, Газодо.

– Их разделили?

– Разумеется.

– Хорошо. – Амгул давно ждал Газодо. Друзья не виделись довольно долго: с тех пор, как Газодо приступил к обязанностям наставника в Лиге. Амгул хоть и был доволен занятостью друга, но тяготился по простому понимающему молчанию Газодо. Встречались в основном в его доме. В здании Управления на подобные темы говорить было небезопасно. – Лазутчики оповестили о чем-нибудь полезном?

– У Фолкаё, кажется, такие же недопонимания с Управлением.

– С чего вдруг? – ухмыльнулся гунън. – Фолкаё – порядочный малый… Его клану жить да радоваться имению такого лидера…

– Его дочь была замешана в какой-то сомнительной истории. Не раз ее видели в компании бродячих псов. На свифской земле они не столь осторожны, нежели на нашей.

– Забавное дело…, – довольно протянул Амгул и вальяжно расселся на софе своей гостиной.

– Что забавного? – одновременно отпивая макаджин, Газодо по-свойски наигранно удивился.

– Забавно то, что бродячие псы управляются кем-то могущественным и влиятельным.

– Мятежи требуют постоянных вложений…

– Именно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что неизвестная крыса так и продолжает хозяйничать в моем чулане. И у этой крысы крепкие связи со свифами, – лидер говорил и улыбался тому, что говорил.

– Думаешь, Фолкаё замешан в этом?

– Фолкаё, при всех своих достоинствах – всё же не Орато, но… кто его знает… Что за работы ведутся в шатрах у Толо?

– Сали́к говорит, что выделил большие сины на выращивание новых сортов для посевных.

– Перед самым Акридом? Не успел в сезон Конваларии?

– Хочет развернуть огромные теплицы. А перед Акридом – это для того, чтобы оценить живучесть сортов. Мне передали пробы – ничего необычного – действительно семена.

– А для чего столько лагерей для этого? Он ведь не один.

– По словам Салика: наблюдают за ветрами и дождями: как те повлияют на урожайность.

– Гм, – Амгул немного помолчал. – Предупреди Тоица, чтобы в Лиге тебя заменили на несколько дней – ты будешь нужен мне, – оживленно вскочил с места и отошел к стеллажу с книгами.

– Для чего? – недоуменно и спокойно поинтересовался друг.

– Мы едем в гости в Ти, – подмигнул ему загадочно Амгул.

* * *

– Завтра же отправишься в Чоккон…

– Наконец-то…, – с хрипом грубо выдохнул собеседник.

Мужчины находились на заросшей травой арене, чьи стены стали разваливаться еще несколько десятилетий назад. Здесь было пустынно, но достаточно живописно. Неподалеку виднелись размытые туманом очертания Толо, подножие которой было окаймлено потускневшей зеленью лесов. А пудровый беж небесной лосы́ докучливо напоминало о царствовании Асафетидного сезона.

Пожилой мужчина с неизменной махонистой спиной и широкой шеей стоял, сомкнув за спиной руки в непривычной для себя одежде, и смотрел далеко перед собой. Так было нужно для секретности во время подобных встреч. Тот самый Бао из трактира редко заменял военное обличие повседневным одеянием горожан, от того испытывал крайнее неудобство всякий раз, когда приходилось это делать.

Окружающая обстановка приводила его в покой, но манеры собеседника раздражали настолько, что тот не мог не отметить это при каждой встрече.

– Пора бы избавиться от привычки изображать хрипящую собаку!

– Я не выходил в свет со смерти Ясуши, Бао. Кто меня узнает? Да и свыкся…

– Отвыкай, Шуи́чи! – грубо оборвал его мужчина, по чьему тону было предельно ясно, каково его истинное влияние. – Дело обрастает всё новыми затруднениями, а продвижения подобны саламандровым хвостам – отваливаются, стоит только достичь мелочной цели. Если б я знал раньше, кто из гунънов доносил на Мамэта, то не Орато бы пользовался содействием Нарана, а я … Кто ж знал…

В руки Бао довольно-таки недавно попали сведения, доказывающие то, что именно Наран осведомлял покойного Орато важными подробностями, и это его крепко разозлило.

– Ты говорил с Джу́ном?

– Да, он готов, – постарался Шуичи ответить обычной – родной манерой, чтобы больше не выводить того, к кому испытывал страх.

– Избавиться от девчонки следует, как можно осторожно и без свидетелей. Торопиться не нужно, но и затягивать будет небезопасно…, – продолжил Бао. Его безволосый и, покрытый старческими пятнами затылок, обдавало прохладой, от чего он позволял себе горбить спину, таким образом, пытаясь сохранить внутреннее тепло. – С этой занозой пора покончить…

– Если б еще тогда ты прислушался ко мне и приказал в суматохе покончить с Фолкаё, а не отрубить ему какую-нибудь конечность, не пришлось бы сейчас тратить время на сопливых учеников-детишек из гунъновой Лиги.

– Тогда поступить иначе мы не могли…, – резко оборвал его старик. – Всему своё время…

Бао являлся управленцем «поварни», связанной с «бродячими псами». В этом он и ощущал свое могущество, и каким бы он не казался доброжелательным пожилым человеком, сочувствием и человеколюбием не обладал вовсе.

Для того, чтобы разобраться в причинах его одержимости, будет верным отсчитать время, когда Бао еще не был рожден в Адияко. Этот человек – потомок достаточно древнего и богатого рода, занимавшегося просвещением. Война отобрала у его семьи возможность жить безбедной жизнью. Провинция, в которой Бао родился и дорос до десяти лет, нещадно сожгли гунъны, истребив почти всех жителей. Бао и десятку таких же, как он, детям удалось спастись. По неизведанным для врага тропам, они сумели добраться до столицы. Тогдашний лидер – отец Орато – распорядился, чтобы сирот распределили на местную фабрику рабочими, где каждому предоставили кров и пищу.

Время детства Бао было тяжелым. Будучи ребенком, ему приходилось трудиться целыми днями, не имея возможности полноценно высыпаться. Никто не сожалел им, ибо все были наравне. Так уж сложилось, что фабрикой владел не совсем благочестивый и весьма невежественный свиф. Несмотря на то, что родился в клане, прославленном открытиями, образованием и стремлением применять знания во благо людей, подобной чуткостью наделен не был. Напротив, всячески принижал ученых, считая их заносчивыми мечтателями.

С тех пор, как до него дошли слухи, что среди сирот имеется мальчик из семьи знатного ученого и богатого рода, раз и навсегда определил его мишенью для укоров и насмешек. Бао и так подвергался тяжелому недетскому труду. А остальные сверстники под страхом наказания перед хозяином фабрики вынужденно усложняли ему жизнь, всячески издеваясь над «братом по несчастью».

Однажды, в одно красивейшее утро сезона Равновесия юному Бао удалось сбежать. На окраине Ти пришлось задержаться, так как большое количество людей в военных мундирах находилось именно там. Это были не обычные военные в затоптанной обуви и заштопанных запыленных куртках, а статные представители Управления в солидно выкроенной и чистой одежде. Вели мужчины себя спокойно, словно и не было войны. Бао, незнавший мирной жизни, вдруг понял, что и в военное время можно жить полноценно, а не коротать дни в бесконечных ожиданиях чего-то лучшего.

Тогда Бао дал себе слово, что обязательно выберется из этой «ямы». Понял, что нужны сины, чтобы попасть на службу и во что бы то ни стало, стать частью того самого Управления, в котором служили эти – как ему тогда показалось – подлинно управлявшие войной люди. Уже тогда юный Бао сделал вывод, что силен тот, кто имеет власть. А власть однозначно кроется в знании и умении этими знаниями управлять.

Там же – на границе истощенного мальчишку приютила пожилая бездетная семья с достаточно немалым сбережением. Пытливый ум и находчивость помогли Бао с легкостью учиться в школе в местной провинции и с помощью наследства после смерти приемных родителей перебраться в столицу и поступить на работу в городскую казарму обычным смотрителем. Как-то он удачно проявил себя перед военачальником той казармы, и его определили писарем. А война затем сделала так, что после ухода военачальника на его место утвердили Бао.

Уже став зрелым мужчиной, он осознал еще одно правило: могущественен тот, кто управляет имеющейся властью. И никто, и ничего не переубедило его с тех пор. Совсем скоро появились сторонники, и с годами его окружение все больше обрастало желающими изменить внутриклановый строй.

Бао стал тем человеком, который имел определенное влияние на Управления обоих кланов. С Дугаром – председателем Управления Ти – его связывала договоренность; с Сали́ком – председателем Управления Чоккон – соглашение. И там, и здесь он имел защиту и пособничество.

«Всему свое время» – это выражение стало некоторым уставом жизни. Служило ли оно успокоением или оправданием, а, вероятно, и тем, и другим – неизвестно, но повторял он его всякий раз, как возникало спорное убеждение или образовывалась ситуация, в которой причины и следствия не выстраивались в очевидную логику событий.

– Смерть девчонки станет прекрасной причиной начала новой войны. Будь внимателен, Шуичи. Не оплошай.

* * *

Перед трапезной появилось свободное время, и по заблаговременной договоренности Моцо, Тирид и Шамила встретились под переходным мостом между зданиями. Здесь было более менее спокойно, и никто не мог подслушивать их разговор.

Погода с утра не благоволила теплом, поэтому на воспитанников по обыкновению были накинуты куртки.

– Что у тебя? – Шамила сегодня выглядела сурово. Даже Моцо грубым характером и прямолинейностью почувствовал ее негодование.

– Ничего. Меня стараются избегать.

– Я бы тоже избегал тебя, – подшутил, пребывающий почти всегда в хорошем настроении Тирид. – Вообще-то я надеялся, что в первый же день ввяжешься с кем-нибудь в драку. Но прошел очередной оборот полного дня, а Моцо еще не размял свои кулаки об чью-нибудь физиономию.

Моцо в ответ лишь буркнул. А Шамила задумчиво сидела под невысоким калиновым деревцем.

– Что это было на испытании ночью? – теперь вопросы были к Шамиле.

– Юми слепнет, когда испытывает сильные чувства. Пришлось подсобить.

Теперь о «своём» задумался Моцо.

– Рассчитываешь на помощь в нужный момент? – предположил недоверчивый во всем однокланец.

– Она увлекается военной историей. Думаю, совсем скоро подружится с работниками Читальни. А там, возможно, удастся выйти на того, кто укажет на хранилище с описями.

– Так ли уж и нужна эта Юми? Сама не пробовала выписать сверток?

– Да пробовала… Не всё положено выдавать свифам из гунъновой Читальни…

– Неплохо…, – с воодушевлением отметил Тирид план однокланки.

– У нас есть время, – Шамила же не выглядела столь восторженной, нежели ее друг.

Пребывание в Лиге и для свифки стало нелегким делом. Но она имела определенные указания от Батиса – ее интересовало хранилище с описями, где под надзором работников Читальни содержались вырезки, уставные публикации, значимые во время войны нововведения в виде сводов правил, событийные архивы и описи-схемы столичных построек. Последнее и являлось первостепенной причиной прибытия в Лигу свифских новобранцев.

– Нельзя здесь задерживаться, – озлобленно выдал Моцо. – Пока мы тут «играем», гунъны совершенствуют свое новое оружие… Змеи… Лучше придумать не могли, как просто отравить свифов… Нелюди, – сжал он кулак…

– Стоит ли доверять этому Салику, Шамила? – Выражение лица Тирида сменилось разочарованием. – Эти ребята – здесь в Лиге – ведь и понятия не имеют, что вот-вот разгорится новая война. Признаться честно, не представляю, поднял бы клинок на кого-либо из них…

– При виде покойного однокланца – поднимешь, – отрезал Моцо. – И с удовольствием разрубишь любого гунъна.

– Полно, – устало и задумчиво просипела Шамила. – Салику доверяет Батис, а я верю ему… Он утверждает, что Салик – человек против войны. Стал бы он звать меня в лагерь гунънов и передавать образец яда, чтобы мы – свифы – сотворили противоядие? Поэтому, думаю, доверять Салику можно…

Шамила, говоря об этом, испытывала тяжелый груз в левой части груди под ребрами, словно тело сопротивлялось тому, как она пыталась заверить и друзей, и себя. Честно, она не доверяла Салику. И всякий раз, вспоминая с ним встречу еще в год Конваларии, несмотря на то, что находились оправдания того, как повел себя председатель гунънов, что-то подсказывало, что есть вещи, о которых она не знает. И как бы ей не хотелось вернуться домой, понимала, что нужно еще задержаться в Лиге. Было крайне необходимо просто-напросто исчезнуть с улиц Ти – сверх меры «псы» совершали всякого рода нарушения порядка. Да и за пройденное время частенько стали указывать в листовках, что среди них есть женщина.

– Встретимся здесь еще через три оборота дня, – командным тоном объявила она «своим».

Моцо нервно пнул небольшой камень, а Тирид сникнув, молча согласился со сказанным. Все трое, каждый погружаясь в свои переживания, благополучно направились в Трапезную.

* * *

В просторном закрытом зале без какой-либо мебели группу встретил «недавний» наставник Чон.

Его незаинтересованность проводить занятия с новичками нескромно вопила равнодушием и неохотой, которые можно было наблюдать в выражении лица. По всей вероятности, он проявлял увлеченность только при командире Нобу и Управителе Тоице. И предпочитал Чон «расстрачивать» свои силы для более опытных гунънов. Да и наличие свифов именно в этой группе не особо его устраивало.

Предстояло ознакомиться с приемами рукопашного боя, чего в предвкушении ждали все ученики.

– Моё имя вам известно, – начал Чон с безразличным каменным выражением, от движения губами которого и так грубое лицо становилось еще невыразительнее.

Исыль обратила внимание на наращенное мускулами тело еще той ночью на полигоне, а при свете дня могла рассмотреть его подробнее, так как рельефы заметно выступали под тканью куртки.

– Я буду обучать рукопашному бою и правильному владению клинком в течение всего первого полугода. Спешу предупредить, что занятия будут проводиться в этом зале в зависимости от погоды снаружи. В дождь, в снег заниматься будем на полигоне.

Ученики произвольно издали возмущенный гул, ожидая услышать обратное. Наставник, не обращая внимания на волну негодования, продолжил говорить, заметив на лице ученика, сидевшего на полу впереди всех, некоторое пренебрежение. И это пришлось ему не по душе. Это был Ханг. Ханг запомнил наставника с ночного состязания, и тот показался ему надменным и заносливым гордецом, скрытно считавший всех окружающих его людей, мелкими и недостойными насекомыми. И в этом он был прав.

– Я научу отвечать ваше тело на любую опасную ситуацию. Доведенные до мастерства приемы основаны на внезапности, и будут применяться против врага, чтобы победить, не навредив себе…. Мы тщательно изучим человеческое тело, чтобы выявить места, уязвимые для боли и поражения. Начнем понимать свое собственное тело: отрабатывать уклоны, падения, освобождения от захватов руками противника, или посторонними предметами. Научимся свыкнуться с оружием, одновременно рассредоточивать силу и перемещаться в пространстве. Будете заниматься как друг с другом, так и с пустотой.

Ханг громко ухмыльнулся, услышав последнее.

– Что Вам показалось смешным в моих словах? Встать. – потребовал он.

– Бой с пустотой…, – улыбался Ханг.

– Поясните, – Чон в ожидании скрестил объемные руки на груди.

– Во внезапном бою важно проявить смекалку, принять решение, чтобы выжить. Хороши любые средства самозащиты. Первое, что применит боец – это свои руки: кулак, пальцы, ладонь. Бой с пустотой не даст прочувствовать неминуемой боли, стало быть – не самое лучшее средство приучиться к ней. А совладать этой болью очень важно.

– Гм…. Выполнять удары, сбивающие движения, отражать нападения – в этом, разумеется, помогут схватки с живым человеком, либо с препятствием…. Все без исключения воспринимают пустоту, как полное отсутствие. Но пустота, поверьте, обрастет плотью, и станет наполненной, если вы увидите в ней начало чего-то нового и осязаемого…

– Если согласиться с Вами, то в пустоте нет пустоты? – на лицах одногруппчан появились улыбки, от чего Ханг нарочито расправил плечи и гордо вздернул подбородком. – Размытость означает неточность и вызывает сомнение.

– Не всем дано понять это, – строго отозвался учитель, от чего воспитанники тут же сделались серьезными. – Невежество – то, что порой трудно победить. Нежелание понять пагубно для любого воина, – грубо и прямо произнес мужчина, и с заметной неприязнью на лице, отвернулся от Ханга. – Всем встать и сосредоточиться по залу по двое! – приказал вдруг он.

Гердеро вопросительно уставился на не менее озлобленного друга. Было очевидно: учитель и ученик не взлюбили друг друга.

– Определите между собой нападающего и защитника! – объявил наставник. – Покажите, что умеете!

Шамила намеренно встала рядом с Юми. Остальные не заставили долго ждать с выбором, и совсем скоро стали пытаться изобразить между собой борьбу, создавая вокруг себя неуклюжую возню.

Ханг, разгоряченный неприятным разговором, уверенно атаковал Гердеро. Друг сразу отметил изменения в его нападах и старательно отбивал удары. В паре Шамилы и Юми роль наступателя уверенно была отдана второй, что делала это неумело и небрежно. Шамила же всем видом показывала, что ей совсем непросто защищаться, наигранно уклоняясь от взмахов одногруппчанки.

Что касается самого наставника, то тот, сомкнув руки за спиной, медленно проходил между учениками и про себя отмечал способности новобранцев, всё же больше внимания уделяя паре, в котором размахивал кулаками дерзкий Ханг.

– Достаточно! – скомандовал мужчина и неожиданно предложил. – Кто-нибудь осмелится напасть на меня?

Все замерли. Лишь доносилось шумное и неровное дыхание по всему залу.

Ханг, до сих пор пребывающий в гневном расположении, дернулся в сторону Чона, чтобы «принять вызов», как тут же Гердеро остановил его. Во благо друга, учитель в этот момент стоял к ним спиной, и не увидел того явного рвения, которого никто больше не проявил.

– Таковых нет в группе? – довольно продолжал подбивать мужчина, улыбаясь тому, что всё-таки его внешность внушает воспитанникам опасение.

Ханг сжимал зубы, а кулаки были сомкнуты в твердой уверенности ввязаться в бой с самим учителем, который в сущности не делал ничего такого, чтобы вызывать такой гнев. Но нечто неприятное в этом человеке присутствовало: то, что не понравилось только Хангу. А что-то в Ханге не полюбилось наставнику.

Всё же Чон – опытный воин, поэтому, вспомнив, а возможно, не забывая о том, что помимо него и Ханга в зале находились и другие ученики, быстро собрался и начал обучение.

– Итак, первое. Вы громко дышите! Стремитесь дышать в такт шагам. Важно научиться вырабатывать глубинное дыхание животом, как можно чаще, пока это не войдет в привычку. При правильном дыхании двигается всё тело. При ходьбе вдыхайте через нос, выдыхайте через рот. При беге делать это нужно через нос и рот одновременно…

Ученики внимательно слушали, послушно повторяли за наставником, и понемногу искра неприязни между Чоном и Хангом стала растворяться. Учитель на молодого человека более не глядел, а Ханг, слившись с группой, усердно принимал его поучения.

Глава 4

После занятий большинство учеников последовали в небольшой двор, обставленный скамьями между павильонами, чтобы передохнуть на бодрящем прохладном воздухе.

Шамила последовала за Гердеро. Выдался тот самый редкий вечер, когда было можно передохнуть от нескончаемых поручений Нобу, и Гердеро с большой охотой, намеренно не ускоряя шаг, пошёл за остальными учениками. Он занял место возле белых камней, перенесенные сюда для всеобщего благоустройства. Девушка ловко обошла эти камни, и, не отрывая взгляда от спины молодого человека, попутно обдумывала подходящие слова, чтобы скоренько обговорить задуманное.

С самого знакомства девушка почти всегда «невзначай» обращала внимание на сухощавую и жилистую фигуру гунъна. Его смуглая кожа, раскосые светло-карие глаза, широкие плечи и сильные ноги невольно вызывали её интерес, который она старательно оправдывала простым любопытством.

– Гердеро? – по обыкновению спокойно и приземисто окликнула она его и непримечательно тут же отвела глаза.

– Я слушаю тебя. – Поднялся он с места, стоило девушке подойти ближе.

Шамила стояла, свободно взвалив груз тела с одной ноги на другую, от чего больше походила на подростка, которого заставили сюда прийти, нежели это было сделано добровольно.

– Я хотела попросить всегда ставить меня в паре с Юми на занятиях и на полигоне во время тренировок. И хорошо бы, койки стояли рядом, если возможно…

Гердеро часто внимательно следил за тем, как в разговоре преподносила себя свифка, и никогда не отмечал высокомерия и гордыни в ее манерах. Говорила четко, правильно и непринужденно. Все же ощущалось наличие в ней образованности и опыт влияния на воспитание ее семейного окружения. Всякий раз, как обращалась к Гердеро, выражалась с почтением и не позволяла вольничать, несмотря на то, что друг другу молодые люди приходились одногруппчанинами.

– С обменом спальных мест, боюсь, помочь не смогу, – устало выдохнул гунън, и наклонил голову в поисках слов для пояснений. – А что касается постоянной пары, то хорошо…

– Благодарю, – коротко кивнула Шамила, и только хотела развернуться и уйти, как молодой человек негромко окликнул ее.

Свифка резко обернулась с легкой задумчивостью в глазах, чуть заметно приподняв брови, но при этом, сомкнув губы, демонстрируя всем видом, что обладает умением скрывать волнение – так для себя решил Гердеро. В действительности, гунън допускал, что Шамила не знает что такое волнение совсем, и быстро развеяв мимолетное наваждение, промолвил:

– Поощрительно то, как ты пытаешься заботиться о ней. Но…, рано или поздно наставники поймут, что у Юми – серьезные проблемы.

Гердеро смотрел как-то понимающе и говорил осторожно, словно боялся обидеть. Но все же дал понять свифке о том, что знает о непростом положении одногруппчанки с веснушками.

– У нее нет проблем. – Шамила не сильно удивилась услышанному. Таковых догадливых в Лиге могло быть немало. Но, несмотря на очевидность, судорожно перебирала мысли за мыслями, пытаясь выстроить цепочку событий в поисках то ли момента, когда именно мог Гердеро это узнать, или насколько сильно это его знание сейчас было не к месту.

Гердеро не стал отвечать на возражение, и Шамила сдалась.

– Когда ты это понял? В Трапезной?

– В Трапезной я лишь предположил. Убедился на полигоне. Твои попытки помочь похвальны, но важно не забывать и об остальных, которые рискуют будущим…, – как-то нехотя произнес он последнее.

– Я понимаю…, – свифка не нашла ничего другого для ответа.

Оба словно молча согласились с чем-то, что невидимо витало между ними в воздухе. Свифке без промедлений захотелось уйти, но вдруг вспомнила, что нужно спросить еще кое о чем:

– Мм, и еще… – Шамиле показалось занятным, как Гердеро в этот момент устремил в нее вопросительный взгляд, вздернув кверху подбородком. Но внешне, естественно, никак не отразила своего мимолетного увлечения. Да и по правде, в голове всегда держала образ Амгула, как беспощадного правителя, который только спит и видит, как бы изощреннее истребить свифский клан. Она смотрела на Гердеро и представляла, как тот безжалостно убивает свифских воинов одного за другим, и делала выводы, что рука её точно не дрогнет, если дело дойдет до войны.

– Дома в Ти я делала пробежки. К кому мне обратиться, чтобы получить разрешение бегать на полигоне на рассвете или ночью?

– Я предупрежу Газодо, – задумался гунън, и как-то по-особенному осмотрел лицо девушки. – Добровольные тренировки обычно приветствуются. Но выделяй этому то время, которое не будет мешать учебным часам.

Шамила снова кивнула, и от чего-то продолжала смотреть на гунъна в ожидании его безмолвного одобрения. И Гердеро не отвёл взгляда сразу. Сотворившаяся сама по себе необязательность и лёгкость вокруг, окунули обоих в уют и умиротворение, из которых не хотелось выплывать вовсе.

Спустя мгновение Гердеро отозвался тем же коротким кивком, давая то самое «одобрение». Шамила не спеша побрела в сторону казарм, ловя себя на мысли, что хочется обернуться назад…

* * *

– Отец! Наставница Нигахана сегодня снова отменила занятия! Я переделала с матушкой все дела по дому!

– От чего же? – Коо сосредоточенно ковырял воспаленный участок кожи на ладони, пытаясь высвободить назойливую занозу, занесенную еще в минувший день. С самого рассвета примерный семьянин встряхивал рукой, будто так он скорее избавится от тягучей и нервической боли. Сумерки уже накрывали верхушки деревьев, когда гунън с возвращением домой, наконец, основательно взялся за ее устранение.

Вооружившись тонкоконечной иглой и крепким настоем, громко сопя в ладонь, мужчина старательно выкворил занозу. И совсем скоро на месте нарыва наружу высвободилась побелевшая жидкость.

Заметно подросшая Саша усердно занималась в школе пожилой Нигаханы и посещала уроки танцевального искусства. Коо смотрел на свою дочь и вспоминал, как сильно с супругой тревожились за ее жизнь, когда лекари Миццу дали страшное заключение ее здоровью. Сколько бы еще им пришлось пролить слез в ожидании невозвратного, если б не Хатисай и новое заключение лекаря Чинта? И что бы стало со здоровьем ребенка от неправильного лечения? За покой и мир их небольшого, но уютного дома, семья Коо была обязана Хатисай.

Коо так и продолжал работать в цехе по изготовлению шерстяных изделий. Его ценили как исправного и добросовестного работника, несмотря на происхождение, о котором, кажется, даже и благополучно забыли.

Сразу после наступления мира, неугомонные свифы придумали разводить в водоемах Миццу рыбу. Промысел удачно прижился в этих краях, и стал приносить сины в семьи хоть и небольшой, но подающей надежды провинции.

Буквально два сезона назад стали часто наблюдать на водной глади и на берегах мертвую рыбу, а на коже местных – неизвестную хворь в виде страшной сыпи. Было сомнительно пить воду с колодцев, но со временем все поняли, что пресная вода не заражена в отличие от озер и прудов.

Пожилая Нигахана, так и продолжавшая занимать свой нелегкий пост, нет-нет да отменяла занятия в связи с очередным заболевшим учеником. Ребенка с сыпью сразу же отправляли домой, учеников отпускали с занятий, а учителя проветривали помещения и отмывали всеимеющиеся предметы мебели…

Коо обработал «исцеленное» место настоем, проверил в небольшой деревянной шкатулке сины и объявил семье, что следующим оборотом выезжает в Ти.

– Нужно написать письмо, – обеспокоенно предложила супруга.

– Писали уже… Нужно ехать в Управление самому…

– Но…, – хотела возразить женщина…

– Не тревожься. – Коо, зная наперед, что та станет перечислять всевозможные причины и опасения, чтобы его не отпускать, решил заранее пояснить. – Завтра же отправлюсь в столицу. Попробую попасть к председателю. Только вот сдаётся мне, что в Штабе знают о нашей проблеме, только от чего-то бездействуют. Хорошо бы, если бездействие не связано с чем-то серьёзным. Если ошибаюсь, то нам помогут, я уверен… – Коо задумался. – А вообще по-хорошему надо бы сразу к Главнокомандующему… – От раздумий выдернул тяжелый выдох супруги. – Не нужно волноваться. Не война же… Быстро доберусь до Ти, передам письмо лично в руки лидеру или председателю, и сразу же домой. – С заботливой нежностью провел ладонью по её бёдрам и устало улыбнулся. – Что тебе привезти из столицы? Хочешь новое платье? Или может платок цвета алого заката?

Добившись улыбки любимой жены, в прошлом – изменник гунънова клана накинул холст на плечо, подмигнул дочери и вышел ополоснуться в затопленной бане. Наутро его ожидал непростой и долгий путь в столицу…

* * *

Еще один день подходил к своему исходу.

Казалось, сам оборот дня подустал от наполненности делами и, благоприятно обернувшись бархатистым оттенком молочного неба, поспешил накрыть опустевшие учебные павильоны и территорию полигона уютным ночным покровом, затягивая расслабившиеся тела воспитанников на своих койках в долгожданный сон.

Гердеро, как и положено помощнику командира казармы, улегся самым последним. Несмотря на исполнительность, выдержанность и природное добродушие, и он успел утомиться от постоянных разговоров и изъяснений то с наставниками, то с одногруппчанинами.

Гердеро вырос, воспитываясь своим дедом в деревушке, что располагалась севернее столицы. Своих родителей помнил плохо. Ему от силы исполнилось два года, как однажды в дом ворвались военные и увезли родителей на суд. Отцу – чистокровному гунъну – по законам клана предстояло отбыть на рубку лесов дальних земель Севера, а матери – свифке – был вынесен приговор о скорой казни на помосте. Тогда дитя успел спрятать его дед. Что же касается отца, то тот свел счеты с жизнью еще в ожидательном пункте перед самой отправкой, не желая принимать то неизбежное, что стало с его семьей.

Мальчик, несмотря на удачное наследие гунъновой внешности, вырос «в тени». Грамоте учил дедушка, который сам был когда-то учителем счета, и которого Гердеро похоронил уже став подростком. В родной деревне все любили юношу-сироту, и, кажется, никто и не знал, что Гердеро – «беззаконный» плод загубленных запретным желанием и связью разнокланцев. Хотя, конечно же, тот, кто донес до военных об этой семье, проживал в этой же деревне. Испытывал ли он сожаление в будущем или острую боль в груди, когда б видел, как малыш растет сиротой, по воле нелюдя лишившись материнской и отцовской любви, ответить трудно, так как воздаяние за содеянное не заставило его самого долго ждать. Доносчика нашли утопленным в собственной бане. А кто совершил это правосудие местные даже разбираться не стали, ибо, несмотря на тяжелые гунъновы законы и условия, которые диктовались простым жителям той деревни, в которой проживала семья Гердеро, запретная связь не была поводом убийства матери и сына.

Если б Гердеро поделился с кем-нибудь своей историей, безымянный слушатель, вероятно бы, решил, что гунън управляем жаждой отмщения за несвоевременную смерть родителей. Но на самом деле, Гердеро стремился попасть в штаб, чтобы собственной службой повлиять на законы, принимаемыми теми, кто занимает высокие звания, чтобы ни одна семья, ни один ребенок больше не пострадал от подобных, отнюдь негуманных законов, как однажды это случилось с ним….

Нельзя не отметить почитание молодым воспитанником Главнокомандующего Амгула. Один только запрет на казни удостоился восхищения не только Гердеро, но почти всего клана…

Гунън на миг прикрыл веки, потянулся, раскинув руки в стороны, и повернулся лицом туда, где на соседней койке лежала Шамила. Она также не спала – смотрела над собой, уперевшись взором в основание верхней кровати, на которой храпел одногруппчанин.

Гердеро, не отводя от свифки глаз, задумался. Именно в этот момент Шамила, почуяв пристальный взгляд, повернула голову и непроизвольно уставилась на него. Приглушенный свет ночного неба лениво проникал в тихую казарму и ложился на мирно лежащие тела. Такой же свет обволакивал оголённые плечи Гердеро и его скулы. Как обычно, тот смотрел просто – без скрытого умысла или намека на что-то непристойное или двусмысленное. Этот взгляд никогда не вызывал у девушки презрения или негодования – ведь под его началом в воздухе витала надежность и правильность.

Они довольно долго смотрели друг на друга. Ни свифка, ни гунън одинаково сразу не сообразили, что такая прямота может оказаться не совсем привычной и благоприятствующей. Поэтому Шамила, стоило это осознать, нахмурила брови и первой натянула покрывало почти до носа. От ее резкого движения Гердеро вынырнул из своих размышлений. Так же нахмурил лоб и расположился на противоположный бок, невольно перебирая в памяти разговор о желании быть в постоянной учебной паре с Юми и просьбы делать утренние или ночные пробежки.

Молодой гунън, разумеется, не стал докладывать Нобу о Юми и с достоинством оценил поступок Шамилы на полигоне в самую первую ночь в Лиге. Никто из сообитателей пока не подходил к нему с доносом на Юми, и поэтому Гердеро не спешил с решением.

Он закрыл глаза, а в ушах звенел голос Шамилы и ее неприступный взгляд – лезла в мысли, отвлекая от желанного сна.

Гунън еще долго ворочался с бока на бок, вызывая недовольство тех, кто так же не мог заснуть, и теперь удачно сваливал причину своей бессонницы на таких, как Гердеро. В скором времени, все же сделать это удалось, и в стенах казармы до самого рассвета, наконец, укоренился долгожданный покой.

* * *

Приближаясь к пограничному посту свифской охраны, Амгул определенно предвкушал на лицах находившихся на службе пограничников, озадаченность и презрение, и невидимо улыбался предстоящему забавному явлению. Так и случилось. Совсем молодой свифский боец с недоумением уставился на некогда врага, и не знал, как поступить. Границы были открыты для свободного перехода, и требовалось лишь предоставить сопутствующий документ личности. Но когда дело касается человека, услышав чье имя, до сих пор становилось неспокойно, а изображение Амгула все еще лежало в особых переплетах в каждом свифском военном учреждении, чутьё диктовало свои «правила» и однозначно призывало к недоверию.

Помимо Газодо, Амгул взял в сопровождение почти полностью «обновленный» после «гаммады» отряд.

К бойцу подошел военный постарше, хмуро оглядел представительство гунъновой власти. Обменялся парой негромких и осторожных фраз со своим растерявшимся сослуживцем, и дал разрешение на пересечение границы, за которой гунънов ожидала столица Ти, земля под которой когда-то чуть не стала для Амгула могилой…

Дорога составила чуть меньше оборота дня – ведь не приходилось прятаться, выжидать, обходить, сходить с дороги, как это было всего каких-то шесть лет назад.

Погода стояла пасмурная, но без дождя, и отсутствие излишней сосредоточенности делало настроение Амгула на редкость легким и подъемным.

Добравшись до Ти, лидер приказал отряду устроиться в том самом пансионате, где приютил их с Хатисай когда-то Гон. Вспомнив о нем, Амгул безмолвно склонил голову, как бы отдавая дань памяти и выражая сожаление его несвоевременной кончине. В лавке Чайной, где также доводилось побывать гунъну, вовсю шла торговля мясным продовольствием с не меньшей очередью даже в такое позднее время…

– Господин Фолкаё…, – Амгул стоял посреди кабинета свифского лидера и смотрел с традиционным прищуром. Два хрусталя серых глаз на фоне белой кожи лица прожигающе, но не грозяще опасностью, смотрели на Фолкаё – тот же холодный взгляд, та же беспристрастность.

– Главнокомандующий Амгул…, – поприветствовал нежданного гостя мужчина и пригласил сесть напротив.

Фолкаё выглядел спокойным. Хотя нельзя не сказать, что услышав от своего писаря имя гунъна, объявивший о его непредвиденном визите, испытал настоящее замешательство. Но совсем скоро совладал волнением и позволил пригласить его.

Газодо же по просьбе друга остался ждать в коридоре, посчитав, что будет лучше поговорить со свифом наедине.

– Признаюсь, удивлен. – Начал толерантный во всем Фолкаё. – Вина? Макаджина? Горячего чая?

– Благодарю. Я бы не отказался от воды, если можно.

Фолкаё сам лично подал гостю желаемое, и с нетерпением ждал пояснений причины его приезда, внимательно рассматривая человека, с которым в первый и последний раз сталкивался в битве, в которой оставил по кисть свою руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.