# Шмель

Аня Гетьман

Вере 24 года, она только что рассталась с мужем, устроилась на хорошую работу и теперь делит квартиру с соседкой-психоаналитиком. Вокруг нее расходятся следы от чемоданных колесиков сотен знакомых, в соцсетях дают противоречивые советы о том, как жить внутри катастрофы. Пока Вера подписывается на новостные каналы, отписывается от них и снова подписывается, внутри нее все громче жужжит довольный шмель. Верина тревога наконец-то вливается в общую панику. Раз за разом девушка надеется, что нашла выход, не замечая, что ходит по кругу.

Мы выучили: человек не равен своему психическому расстройству, оно его не определяет. На самом деле это лукавство. Расстройство влияет на решения, интересы и отношения с людьми. Особенно когда это хитрое, недиагностированное тревожное расстройство, которое туманом ложится на повседневные действия и маскируется под черты личности.

Эта история – о том, как незаметно расстройство направляет человека, заставляет подстраиваться под окружающих, навязывает вину за попытку свернуть с пути. И о важном свойстве тревоги, про которое почти не говорят: она очень хочет расти и питается чужой, внешней тревогой. Она с радостью встраивается в мировые катаклизмы и кризисы – это ее авторское пространство. А когда во внешнем мире нет ничего подходящего, она заставляет человека создавать катаклизмы на уровне собственной жизни. Путь человека с тревожным расстройством – это бесконечное метание от «я наконец-то выбрался на новую тропинку» до «ах вот что, это тот же самый лес».

В соответствии с Федеральным законом № 436-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» маркируется знаком 18+.


Дизайн обложки и макета Марии Касаткиной


© Аня Гетьман, 2024

© Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

* * *

## 1

На улице что-то выло. Я тупо смотрела на витрины супермаркета. Нужно было выбрать продукты и гигиенические товары. Нужно было выбрать масло, творог, хорошие овощи, туалетную бумагу. Двухслойная, трехслойная, ультрамягкая, эко, премиум, ультратонкая, для женщин в затянувшихся отношениях, для женщин в конфетно-букетном, для замужних, для женщин в разводе, для женщин, не определяющих свою идентичность через мужчину. Я, наверное, совсем себя не чувствую, если не отличаю одну от другой.

От покупательницы с румяными щеками пахнуло материнским холодом. Она захихикала и сказала: «Смотри, ну-ка, ничего подозрительного на ценниках?» Ее мужчина захихикал тоже. Он погладил большим пальцем ценник под бумажными полотенцами и кинул делюкс-пачку в корзину. Эти полотенца как тряпки, ими можно и кровь вытирать, не размокнут. «Жизнь испортила себе и всей семье». Я поняла, о ком они говорят, и машинально вытащила телефон. Просят пустить врача. Просят перевести на домашний. Мир меняется, когда я свайпаю, поэтому я свайпаю еще. Получилось добиться специального питания. Свайпаю. Призывают писать письма. Свайпаю. Просят подписать петицию. Свайпаю. Статья: «Как выбрать безопасную туалетную бумагу. Лайфхаки». Получается, бывает опасная. Я взяла с енотом. Выложила ее на кассовую ленту и подумала: никто здесь не знает, что у меня это впервые. Я впервые в жизни покупаю туалетную бумагу только для себя.

Сначала я была страшно влюблена в Кирилла. Он забрал меня со второго курса филфака, прямо из школьных отношений – почти тридцатилетний, в модных широких штанах из магазина, где все пустое и белое, он монтировал сериалы про женщин, попадающих в Москву из провинции, мечтал снимать «что-то в духе Бергмана» и не показывал лицо на фотографиях в Инстаграме[1]. Он был другим. Он писал: «Котенок, я на смене, напишу позже», и я бочком поворачивалась к одногруппнице, сидящей рядом, чтобы она увидела. Он ругался с кем-то по телефону, пока я голая лежала на раскладном диване: «Это ни хуя не задача для постпродакшна, так не делается», и я совсем переставала сомневаться в нем. Человек, читающий Фромма, выбрал меня. Случайность – мама забыла про сдачу. Нужно затаиться, не звенеть карманами, и тогда никто не заметит, тогда все пойдет по плану. И я затаилась. У Кирилла всегда были деньги. Однажды он открыл банковское приложение, а я заглянула через плечо – на счету было больше ста тысяч. Я, живущая на десятку, которую присылали из Сибири родители, никогда такого не видела, это было чужой жизнью, которая незаслуженно становилась моей. Хотелось присвоить ее поскорее.

Я отчислилась и стала работать. Я видела его ровесниц рядом – с круглыми бедрами, прямым каре, длинными ногтями и фотографиями в зеркало после тренировки по вогу, – я покрасилась в розовый, проколола нос и стала покрывать ногти, чтобы не грызть их в кровь. Я научилась не улыбаться на фотографиях. Я научилась кататься на лонгборде. Я научилась разбираться в подшипниках. Я скачала программу для монтажа. Кирилл свозил меня на концерт Massive Attack в Москву, и я ничего не поняла, но добавила в плейлист все их альбомы – теперь я слушала музыку только альбомами и всем об этом говорила, повторяя слова Кирилла: «Это цельное высказывание, вы же читаете книгу от начала до конца, а не отдельными страницами». Он показал мне Куросаву, и я ничего не поняла, но стала называть его любимым режиссером. Я молчала, чтобы понравиться друзьям Кирилла – музыкантам и шеф-поварам. Они цитировали «С широко закрытыми глазами», а я внимательно слушала, разве что не записывала, и очень хотела, чтобы они всему меня научили.

Через год он сказал: «Давай станем семьей». Он спросил: «Ты понимаешь, о чем я?» Я кивнула как могла, потому что лежала на спине – мы только что занимались спокойным, молчаливым сексом. Когда мы познакомились, я пообещала себе: если дойдет до секса, сразу скажу как есть, всю правду, чтобы в этих отношениях все было хорошо и по-настоящему, он – другой, не сырой, как предыдущий мальчишка, он опытный и по-родительски понимающий. До секса дошло, и, на всякий случай выждав пятнадцать минут, я остановила его и сказала: «Кстати, от проникновения я не кончаю». Во мне была вся смелость мира, я ликовала и гордилась, но он ответил: «Как это грустно», и лицо его стало по-настоящему печальным и растерянным, будто он долго ехал по указателям и уперся в бетонную стену, а объездных дорог на карте не было. Через пару раз я не выдержала: застонала, как нужно было, затряслась и сказала, что это со мной впервые. Кирилл сжал меня, нежно потерся щекой и поцеловал в ухо, он сказал: «Я так и знал, что все получится. Я подумал тогда: бедная девочка, переживал прямо». Я уговорила себя: не такой уж это и обман. Плюс совершенно не утомительно. В сексе должно быть хорошо обоим. Если ему хорошо только так – пусть будет так. Главное – это процесс, главное – разговор.

Поэтому через год я кивнула, не до конца понимая, что он имеет в виду, и что-то снова зажужжало во мне после затишья. Я знала, что будет дальше: сейчас жужжит только в груди и внизу живота, там же, где Кирилл, потом начнет покалывать кисти и ступни, они будут вечно холодные, мокрые, потом голова завибрирует и постоянно будет гудеть, издавать звуки старого телевизора, к которому поднесли звонящий телефон. Слово «семья» звучало совсем уж фантазийно, что-то вроде заклинания из сказки, и я не верила, что оно на меня подействует, смешно было думать, что такое может со мной случиться, я брала их всех на слабо – время, Кирилла, систему ЗАГСа. Я чувствовала то же, что в детстве, когда умоляла маму не выдергивать компьютерный шнур из розетки и дать поиграть еще пять минут: просто чтобы заглянуть на следующий уровень, убедиться, что он существует. Я нажимала кнопку на «Госуслугах» и не верила, что она сработает, покупала фиолетовую юбку-пачку в «Этажах» и не верила, что мне ее продадут. Мне было смешно надевать серебряное кольцо и видеть свою фамилию на бланке с гербом.

Теперь нужно было нажать на кнопку, которая подтвердит расторжение брака. В углу письма – видимо, чтобы разрядить обстановку, – векторная иллюстрация: мужчина и женщина повернулись друг к другу спинами. Круто, что все теперь можно вот так, кнопками и через интернет, только я не помню пароль. И код от калитки я тоже не помню и, наверное, запомню месяца через два. Я открыла чат с Юлианной, нашла код, нажала на пуш: «Ежедневный отчет британской…», я прочитала: резервы, транспортировка пехоты, эшелон, мощная автопушка, я подумала, что последний раз смотрела «Могучих рейнджеров» лет пятнадцать назад и не могу вспомнить, кто мне нравится больше, розовый или желтый, я еще раз открыла чат с Юлианной и нашла код. Тяжелый пакет впивался в запястье. Парадная не была красивой, чистой или грязной, она просто была, и мне это ужасно нравилось: это теперь моя парадная. Я постаралась зайти в квартиру по-свойски, свободно, но на самом деле проверила, как и куда Юлианна ставит обувь, чтобы правильно поставить свою, и не стала бросать шопер в коридоре, как делала раньше. На две пустые полки в холодильнике я выложила пачку ветчины, сыр, несколько глазированных сырков со сгущенкой, кефир, огурцы и помидоры. Я зависла над хлебом – Кирилл всегда хранил его в холодильнике, но мне не нравился холодный хлеб. Открылась дверь кабинета. Женщина низким заплаканным голосом сказала: «Спасибо, тогда я напишу, как что-то пойму…» Мне стало интересно, почему она плачет и что собирается понять. Когда женщина ушла, Юлианна заглянула на кухню. Она всегда улыбалась, но всегда – без зубов, и я не могла рассмотреть, искренняя это улыбка или гостеприимная, она улыбается, потому что хочет, чтобы мне было лучше, или потому что ей хочется мне улыбаться. Такая улыбка уже случалась со мной. Чтобы прогнать эти мысли, я стала думать про холодильник. Казалось, Юлианна меня сканирует. Тоже ждет, пока я решу, куда положить этот хлеб, чтобы сказать себе: «Теперь все ясно, случай классический». Вместо этого она сказала вслух:

Тут есть хлебница, ты тоже можешь пользоваться, только следи, чтобы вода туда не попадала, плесень будет.

Я поставила галочку – нужно вытирать за собой пол в ванной, Кирилл всегда говорил, что я оставляю целое озеро, когда выхожу из душа.

Я положила тебе чистое постельное, у тебя, наверное, есть, но на всякий случай, сказала Юлианна.

У нее были очень низкие и очень белые носки, и я подумала, что она часто моет пол, а еще подумала, что у меня нет своего постельного и нужно будет его купить, нужно погуглить, на каком лучше спать, и нужно будет помыть все кеды, чтобы не пылить, когда прихожу. Когда я смотрела комнату, Юлианна объяснила, что у нее для меня три правила: никогда не заходить в кабинет, не шуметь, когда у нее клиенты, и пользоваться своими расходниками, типа туалетной бумаги и средства для мытья посуды. Комната выходила окнами на Фонтанку и стоила в два раза дешевле, чем любая такая же по соседству, и до меня здесь, судя по всему, никто не жил, но я не стала спрашивать, почему Юлианна вообще решила ее сдавать, зачем ей чужие в квартире, психотерапевт она все-таки или психоаналитик, что она делает, когда с клиентом скучно, будет ли она определять мой тип личности по тому, как я вытаскиваю серединку из перца, я совершенно ничего не спросила, а только кивнула, когда Юлианна сказала: «Здесь оживленно, но тихо», и не стала говорить, что на самом деле за окном что-то воет, а ответила, что мне все очень подходит и я готова заехать завтра же. Нужно было деньгами перегородить путь назад, перед тем как разговаривать с Кириллом. Юлианна сразу отдала мне ключи, я шла по Некрасова, перебирала их в кармане джинсов и думала, что она очень похожа на человека, который проводит эксперименты, что стена в моей новой комнате, может быть, прозрачная со стороны коридора, что за обоями спрятаны микрофончики, а по тому, что они за мной запишут, она защитит прорывную диссертацию, но передумать было нельзя, и это успокаивало.

Теперь у меня был большой коричневый письменный стол, и я сразу представила, как буду писать за ним. Я обязательно буду за ним писать – каждое утро и каждый вечер, или даже ночью, я никогда не писала ночью, но кто знает, когда я теперь, одна, захочу спать. У меня было большое зеркало, кровать и шкаф. Я представила, как аккуратно развешаю и разложу вещи, как буду распахивать шкаф в начале дня и выбирать, что бы мне надеть сегодня. Я открыла чемодан – в нем была скомканная одежда на первое время, потом заберу у Кирилла остальное: обувь, книги и что-то по мелочи. Я подошла к зеркалу, подняла волосы справа, рассмотрела линию роста и потянула себя за корни у виска. Мне казалось, что в последние дни волосы выпадают больше, чем обычно. Бывает же такое от стресса, а у меня как раз стресс. Я посчитала – раз, два, пять волосков. Нужно было провести рукой по обоям за зеркалом, потрогать, нет ли там подозрительных бугорков, не спрятано ли чего-нибудь, и я это сделала, но очень быстро, совсем невнимательно, мне все равно, даже если Юлианна подслушивает – пусть слышит мою новую, самостоятельную, счастливую жизнь.

У меня не было тетради или блокнота, поэтому я вырвала из единственной книжки, которую забрала с собой, пустой первый лист и написала на нем:

ОБЕЩАНИЯ НА ПОЛГОДА

1. Быть одной, никаких отношений.

2. Написать и опубликовать два рассказа.

3. Начать зарабатывать чем-то настоящим.

4. Правильно питаться.

5…

Было что-то пятое, но я не придумала, а потом позвонила мама, и я не стала сбрасывать, потому что хотела так подписаться под обещаниями и отпраздновать новую жизнь. Мама спрашивала: «Как дела у Кирюши?» Я отвечала: «Хорошо, сидит рядом, много работает». Мама спрашивала: «Как здоровье?» Я отвечала: «Отлично». Мама говорила: «Попей травяные чаи, будет спокойнее, хорошо для щитовидки». Недавно маме вырезали щитовидку, и теперь она оберегала чужие. Мама задала все вопросы и начала наконец рассказывать, а я слушала ее и свайпала. Мама скоро поедет в Москву учиться массажу лица, запрет на полеты в южные аэропорты продлили, как вернется, откроет собственный массажный кабинет и заживет, Светлана Лобода приехала в родной город, на обучение, правда, пришлось взять кредит, но не первый же это кредит в ее жизни, глава объявил о переломе битвы, а у меня, кстати, по фотографиям видно, что лобная кость опускается, для этого надо массировать… Мама говорила про сосцевидную мышцу, а я думала о том, что закончится раньше – кредит или ее новое увлечение.

Мама выполняла огромную работу по начинанию всего подряд. Книга «Секрет» появилась у нее задолго до того, как придумали Инстаграм[2]. Там писали: «Если вам что-то нужно, просто правильно формулируйте желания, и Вселенная услышит. Это физика». Маме было очень нужно. Она хотела волшебства и любила формулы, ей нравилось, что к магии можно подобраться с логической стороны и с гарантией результата. Когда мне было одиннадцать, мы вместе клеили карту желаний. Мама долго готовилась, носила домой журналы: Космополитен, Гламур, Лиза, что-то рекламное, брошюры о здоровье. Мама аккуратно, большими портновскими ножницами вырезала машину, дом, горсть дорогой косметики, переплетенные взрослые руки, белодеревянные интерьеры, младенца в голубом свертке, крупную связку ключей, море и мужчину, обнимающего мерцающую женщину с острыми скулами.

Скоро ватман желаний отклеился от стены, полежал свернутой трубкой в углу и исчез. Никто не стал приклеивать его обратно. Как не доклеили плинтусы в углу коридора, не поменяли ручки на кухонном гарнитуре, не повесили в ванной полку. Дизайн-проект был важнее, чем сам ремонт.

Мама искала, во что бы еще поверить. Она с листочком и ручкой подкрадывалась к отцу вечером, пока он ел. Она рисовала схемы: видишь, тут я, и когда я приведу двух человек, они приведут еще четверых, а те – еще восемь, и с каждого мне будет капать денежка. Мама никогда не говорила «деньги». Это слишком телесно, конкретно. Денежка – да кто знает, сколько там ее, денежки? Есть ли она вообще? Денежка – это процесс, перспектива. Отец закатывал глаза, а мама с добрым высокомерием вздыхала: он просто не умеет мечтать.

Мама всегда оставляет в чашке один глоток. Она маленькая и худая, не занимает много места и не говорит громко, не теряет очки и не носит яркие вещи. Спокойно, неторопливо, у всех за спиной, спрашивая мнения о каждом своем шаге, но никогда его не учитывая, она бросала старое и начинала новое.

Мама продавала полисы пенсионного страхования. Ездила в соседний город на съезды лидеров. Созванивалась. Встречалась. Вела блокнот. Считала и убеждала: «Вы знаете, что, если вы начнете откладывать всего десять процентов от нынешнего заработка, ваша пенсия через тридцать лет будет целых…» Мама рисовала клиентам мечту: они минута в минуту выходят на пенсию, забирают накопления и уезжают на журнальное море пить гранатовый сок, потому что он полезнее апельсинового, и в этом мама тоже хорошо разбирается. Денег не было, и она брала у отца «в долг». Потом в страховой компании обидели маму – кажется, кто-то из тех, кого она рисовала в схематичных пирамидках выше себя, – и она уволилась. Через пару месяцев мама пришла домой с большой прозрачной сумкой на молнии. На ней был короткий бежевый пиджак, и в сумке тоже было что-то пухлое и бежевое. Она спросила: «Ты знаешь, что верблюды греют бедуинов ночами в пустыне?» Она сказала: «Верблюжья шерсть устраняет токсины, дает правильное сухое тепло и даже слегка массирует лицо, чтобы на коже не оставалось заломов. Попробуй, Верун. Ну и что, что колется? Привыкнешь. Зато как полезно. И совсем не колется, совсем, мягкое, как пух, смотри». Мама прижималась щекой к меховой подушке, которая слегка пахла собакой, и с наслаждением мычала. Она поздно просыпалась, долго красилась, укладывала каре, брала свою большую сумку и шла проводить презентацию. Иногда мама возвращалась довольная и задумчивая: кто-то купил одеяло. Иногда – бодрая и оптимистичная: продаж нет, но нескольким нужно перезвонить через неделю. На презентациях был фуршет, и она всегда приносила что-нибудь вкусное – нарезку колбасы, сыр, виноград. Поэтому я расстроилась, когда верблюжий этап резко закончился. Кажется, компания разорилась.

Она разрезала большие листы визиток. Расклеивала объявления. Продавала устройства для омагничивания воды. Носила на родительские собрания каталоги «Орифлейм». Регистрировалась на фриланс-биржах. Расшифровывала аудиозаписи кол-центров: она печатала медленно и не укладывалась в сроки, ее пальцы болели и опухали, однажды я видела, как она плачет над клавиатурой.

Я пообещала по пять минут в день двигать скальп, чтобы он не прирастал к черепу, передала привет от Кирилла, положила трубку и высунулась в окно. На улице гудело, но июньский Питер пах июньским Питером. Он пах утром, в которое мне не нужно будет ни с кем разговаривать, жизнью, в которой, если у меня закончатся деньги, мне не у кого будет их попросить, он пах ужасом и свободой, а еще одиночеством и временем. Я глубоко вдохнула, достала пачку индюшачьей ветчины и съела ее прямо так, без всего, сидя на подоконнике.

## 2

Юлианна рано ложилась, и по ночам дома было смертельно тихо. Я открывала окно – иногда по набережной проходили пьяные компании, или кто-то разговаривал по телефону и всхлипывал, или с прогулочных корабликов вопили «Руки вверх». Этого было недостаточно, и я стала включать видео со звуками дождя, но как только я засыпала, видео заканчивалось и на полную громкость включалось японское кулинарное шоу и политические дебаты. Так я узнала, что существуют десятичасовые версии таких видео. Я слушала подкасты, где люди рассказывали о плюсах и минусах жизни в Польше, и смотрела порно, которое становилось отвратительным сразу после того, как возбуждение спадало, ела орехи и хлеб, пила «Колу» и в конце концов вырубалась около шести, лежа поверх одеяла, которое скомкалось в пододеяльнике. В детстве я старалась уснуть, пока у родителей за стеной еще бормочет телевизор или пока бабушка перемывает кухню. Мне было спокойно, когда они ходили мимо комнаты, что-то роняли, гремели, открывали и закрывали двери, включали краны, жили. Что-то происходило, и я продолжала быть частью этого, даже лежа в кровати.

По утрам Юлианна распахивала дверь своей комнаты, включала восточную музыку и делала йогу. Потом она обязательно пила кофе и читала книгу, всегда нон-фикшн и всегда, я засекала, ровно сорок минут. Она всегда ходила дома в полосатых штанах с низкой мотней, и мне неловко было, как обычно, носить футболку и трусы, я обошла пять магазинов белья, чтобы найти похожие штаны, но в итоге купила простые большие фиолетовые треники. Мне нравилось, что рядом со мной появился человек, полный ритуалов. Однажды Юлианна постучалась и спросила, не нужны ли мне блэкаут-шторы. «В эти белые ночи, наверное, невозможно спать», – сказала она и улыбнулась. Я соврала, что сплю в маске.

Я выбиралась из дома к двенадцати и шла одним и тем же маршрутом – по набережной, мимо Обуховской больницы, в честь которой психиатрические клиники начали называть желтыми домами, мимо Сенного рынка, мимо маленькой кофейни с вкусным бамблом, по перекресткам мимо красных протестных граффити, которые уже трижды закрашивали, в «Подписные издания». Там я созванивалась с единственной своей клиенткой – добрая мясистая Лидия продавала картины изо мха и всю свою жизнь строила вокруг него. Когда она говорила про мох, казалось, будто кто-то задышал после года на искусственной вентиляции. Я думала, что это наверняка понравилось бы моей матери, в этом есть поэзия и деньги. Лидия сказала: «За мхом нужно ухаживать, как за животным». Я предложила снять об этом смешное видео. Лидия расхохоталась, и мы попрощались. Двое женщин и мужчина за соседним столиком обсуждали чье-то поступление в магистратуру в Италии: аелтс придется сдавать в Казахстане, со счетами еще нужно будет разобраться, зато ВНЖ сразу на четыре года, а потом и паспорт. Женщина чавкала маффином и говорила: «Я рада, что она сдалась в итоге, быстро это все не закончится». Мужчина разворачивал и заворачивал рукав рубашки: «Будет только хуже». Он говорил о закрытых границах и всеобщей мобилизации, о срочниках и повестках, а я слушала жадно, как трукрайм-подкаст, и изо всех сил боялась, что в конце услышу что-нибудь ободряющее, мне хотелось, чтобы он продолжал, пока я не разрешу ему остановиться.

Когда все началось, я проснулась от гула – и что-то в этом гуле было непривычным. Голова была тяжелой и мягкой – гудело не только во мне. Их было много: они орали – голосами женскими, мужскими, детскими, голосами чаек и ослов, пищали как мыши и лаяли как лисы. Я села на кровати и ничего не увидела: даже после рассвета во дворе-колодце, куда выходили окна спальни в квартире Кирилла, не было солнца. Светился только экран телефона. Я закрыла глаза и надавила на них, чтобы увидеть цветные разводы. Я легла и накрылась одеялом с головой. Рука протащила телефон под одеяло. Я свайпала. Кирилл был уже на смене, я написала ему: «Ты видел?» – хотя знала, что он недоступен. Я свайпала. Я вдруг поняла, что у меня нет друзей – и никому, кроме Кирилла, я сейчас не могу написать: «Ты видел?» – чтобы это не выглядело странным. Я надела красный свитер, красную шапку и вышла на улицу. Негде было укрыться от крика, но я чувствовала себя так, будто залезла в теплую губку для мытья посуды, меня комфортно подоткнули со всех сторон, я была дома, и дом этот был кошмарным, но очень понятным, я могла бы перемещаться по нему вслепую. Все, что я носила в себе, развернулось теперь на мир, стало общим. Сердце стучало сильнее, чем обычно, и я чувствовала это в висках. Мусоровоз огромной клешней переворачивал баки и с грохотом вываливал в себя содержимое.

Я вызвала такси и зачем-то поехала в «Шоколадницу» на другом конце Невского. Мы с водителем одинаково внимательно слушали радио, и, кажется, нам одинаково сильно хотелось поговорить. Все прохожие смотрели в телефоны, и я подумала: «Теперь мы заодно». Я заказала большой капучино и села рядом с женщиной в красном шарфе, перед ней стояла большая тарелка «Цезаря», она натыкала лист на вилку, подносила ее ко рту, клала обратно, отодвигала салат, сидела неподвижно несколько минут, снова пододвигала тарелку и брала вилку, а глаза у нее были опухшие и блестящие. Я написала на салфетке: «Знаю, что вы чувствуете, если захотите поговорить об этом, вы можете мне написать». Я сложила салфетку в треугольник и десять раз представила, как именно положу ее на стол, когда буду выходить. Салфетку я унесла с собой и выбросила в мусорку на Гостином дворе. Рядом стояла полицейская машина с открытыми дверями – из нее на полную громкость звучала «Любэ».

Мужчина сказал: «Вы знаете, девчонки, все циклично». Я взяла случайную книгу с выкладки у окна – Тове Дитлевсен, ее я еще не читала. Я погуглила: первую повесть она издала в 1941-м, а родилась в 1917-м, если вычесть на калькуляторе одно из другого, получаются мои двадцать четыре. Я заерзала. Нужно было что-то делать. Увольняться, перестать тратить время. Или уезжать. Зачем уезжать? Покалывало в подушечках пальцев. Я взяла третий кофе и открыла пустую заметку. У меня нет ни одной идеи. Я не понимаю, где люди их берут, как они просто придумывают что-то, не мучаясь, что наврали в первую очередь себе, что присваивают чужой опыт. Нужно документировать. Я написала: «Не знаю, о ком написать». Я снова прислушалась к компании за соседним столиком, теперь они обсуждали нового Пелевина. Я написала: «Человек всю жизнь изучал снежинки, но переехал в тропическую страну». Это смешно, такое уже тысячу раз было. Я взяла телефон, открыла Инстаграм[3] и свайпнула. Свежее лицо Яны рассказывало, что теперь есть специальный телеграм-канал, где она распродает свои вещи – все очень дешево, потому что срочно. Я открыла наш диалог – в последний раз мы списывались пару месяцев назад.

Я писала: «Это просто пиздец, я очень хочу уехать, я тут задыхаюсь, но у Кирилла работа. А я без него не поеду же. Вы как?»

Яна отвечала: «У нас такая же ситуация, Олег работу не бросит, а порознь стремно, да и какой смысл. У меня тоже ощущение, что все на свете уехали и только мы остались, так что ты меня очень успокоила. Мы тоже тут будем».

Я писала: «ДА!!»

Яна лайкнула сообщение.

Теперь она продавала тарелки, которые лепила сама, кривую разноцветную вазу, старые кошачьи лотки, ковер, держатели для плакатов и очиститель воздуха. Я написала, что могу зайти за вазой прямо сейчас, потому что мне по пути, потом написала большое сообщение с вопросами о том, куда они едут и как так вышло, но стерла – подумала, что не хочу ничего знать, зато, наверное, захочет Яна – этого я боялась. И Яна хотела. Когда мы встретились, она взяла меня теплой рукой чуть выше локтя и спросила, не передумали ли мы оставаться, и я собиралась ответить, что «мы» больше нет, а про отъезд я совсем ничего не знаю, у меня нет финансовой подушки, планов и реального повода уезжать, я теперь живу в квартире психолога, а если выяснится, что Кирилл сейчас, после нашего расставания, решил уехать, я высунусь из окна и буду кричать три часа. Вместо этого я сказала: «Думаю все-таки бакалавриат получить, выбираю между Францией и Италией. В Италии дешевле, но французский мне больше нравится». Яна выдохнула: «Ну слава богу, я так переживаю за всех, кто остается». Мне захотелось дать ей пощечину, но я пообещала, что к лету мы пересечемся где-нибудь в Европе, – они уезжали в Мальмё, Олег получил офер и не задумываясь бросил работу, которую ни за что не хотел бросать. Я взяла вазу, которая в реальности оказалась намного больше и шершавее, чем на фото, и ушла, чувствуя спиной Янин взгляд, а за углом остановилась и погуглила: «визы во Францию», но все это выглядело сложно и дорого, а главное, совершенно непонятно, зачем мне это нужно и могу ли я хотя бы представить себя одну в другой стране.

По пути домой я пыталась посмотреть на Питер взглядом человека, который вот-вот уедет. Не будет обшарпанной стены, не будет рыжего кота во дворе музея Ахматовой, не будет этого долгого светофора и приятного чувства, что жара вот-вот спадет, а темнее не станет – наступит вторая, ночная смена дня, свежая и хулиганская. Тосковала бы я, если бы, как Яна, распродавала сейчас свои вещи? Я не знаю. Я как будто вообще ни к чему не привязана – тоска по Кириллу исчерпалась задолго до того, как я от него съехала, я не скучаю по маме, отцу и Сибири, я, возможно, немного скучаю по чистому пышному снегу, но и это так, просто чтобы саму себя успокоить. Это должно пугать меня, но я не знаю, что чувствую. Я не знаю, что чувствую.

В коридоре обувался тоненький парень с большими коровьими глазами и длинными ногтями. Он в упор посмотрел снизу вверх на меня, на вазу и сказал: «Вау, какая красота!» Мне захотелось подарить ему вазу, удивить его, быть таким человеком – тем, кто не раздумывая дарит вазу незнакомцу, но я представила, как неловко это будет, и подумала, что его, наверное, сильно травили в школе и теперь он рассказывает об этом Юлианне, плавает в этом, а потом весь чешется с ног до головы, но наслаждается зудом. Мне захотелось узнать подробности. Юлианна пошутила: «Скоро со всеми моими клиентами подружишься», я ответила, что у нее с каждого, наверное, материала на целую книгу, а Юлианна непонятно улыбнулась, легко похлопала себя по щекам, видимо переключаясь после сессии, и стала разливать зеленый чай из дорогого глиняного чайника. Вазу я поставила на коричневый письменный стол в своей комнате, который уже зарос чеками, монетами, проводами и грязными тарелками. Я включила подкаст про скулшутинг, положила телефон на полку с шампунями и встала с головой под горячий душ. Возможно, у меня и есть повод уехать – набраться опыта, посмотреть мир, пережить что-нибудь очень одинокое и безвыходное, не такое, как здесь, – по-настоящему одинокое. Только в чем тогда будет честность, если я сделала это специально. Возможно, не надо торопиться писать, нужно настояться, созреть. Набоков, например, написал «Машеньку» в двадцать шесть, это значит, у меня еще целых два года.

## 3

По вторникам Юлианна читала час вместо сорока минут, потом надевала кроссовки, брала непромокаемую ветровку, клала в поясную сумку книгу и бутылку с водой и шла в парк смотреть на птиц. Ее не было до самого вечера. Я продержалась один вторник. Во второй я выждала полчаса и зашла в ее комнату. На икеевском комоде стояли керамический будда и благовония, на книжной полке были Лакан и Булгаков, какие-то книги по саморазвитию и планированию, учебники по психиатрии. На столе лежал маленький черный блокнот. Все было чистым. Я зачем-то легла на кровать и тут же вскочила – открылась дверь, Юлианна зашла быстро, видимо, что-то забыла, мы столкнулись прямо в проходе, и она только секунду не улыбалась, а потом улыбнулась, как обычно, а я сказала, что хотела закрыть окно, потому что прочитала, что будет дождь, и она протиснулась мимо меня и ответила: «Хорошо, Вера», а меня затошнило.

Я прислушалась. В квартире никого не было. Я поправила одеяло. Когда ключ в двери, ее невозможно открыть снаружи, поэтому я вставила его в скважину и зашла в кабинет. На полу лежал ковер, в углах стояли два кресла, перед одним – прозрачный журнальный столик, а на нем коробка платочков и кувшин с водой. Я села в кресло со стороны платочков, здесь, наверное, сидят клиенты. Юлианна сидела передо мной с маленьким черным блокнотом и уже что-то записывала, хотя я ничего еще не сказала.

Мне нужно знать, что вы пишете обо мне в блокнотике.

Просто отмечаю некоторые ваши фразы и состояния, чтобы ничего не упустить, ответила Юлианна и снова что-то записала.

Кирилл мне написывает все эти дни, говорит, нужно подтвердить заявление на «Госуслугах», оно сгорает за сутки и ему приходится создавать новые, он не понимает, хочу я разводиться или нет, ему тяжело и он ничего не понимает, а я не могу вспомнить пароль, его нужно восстановить, но я почему-то не могу этого сделать.

Вы передумали разводиться?

Юлианна хотела залезть мне в голову, но все это было плохо и неправильно, потому что это я должна была залезть в ее. Я подумала о том, сколько людей на этом месте признаются, что не любят партнеров, не хотят общаться с родителями, ненавидят работу, ничего не чувствуют к детям. Я забралась на кресло с ногами.

Про свадьбу мама узнала только через две недели – я молча прислала ей фотографии. Было страшно, что она будет отговаривать меня и заставит сомневаться, но она, конечно, не собиралась. Эти два года были истеричными для меня и утомительными для Кирилла. Я уже заметила, что Фромма он не прочитал дальше тридцатой страницы и на самом деле не собирается снимать свое кино – ему нравилось только думать о том, как он это делает. Иногда он придумывал несуществующим фильмам названия и верстал афиши, на которых была его фамилия. Чем больше это раздражало меня, тем сильнее я вцеплялась в Кирилла. Нужно было помочь ему, вдохновить, стать причиной, по которой он добьется всего, о чем мечтает. Мы же семья. Мы – семья, и Кирилл тоже хотел помочь мне. Он говорил: «Напиши заявку на сериал, и я покажу кому надо», и я обещала, что напишу, но ничего не делала. Я представляла, как Кирилл, который правда в меня верит, отнесет заявку серьезным коллегам в серьезную студию и они спросят: «Ты серьезно?» А он встанет перед выбором: защищать меня или не лопнуть от стыда, и что-то между нами навсегда изменится. Мне было приятнее знать, что такая возможность просто есть. Он говорил: «Давай я помогу тебе разогнать идею», но мне было стыдно предлагать что-то и замечать ту секунду его взгляда, когда он думает, как бы отреагировать, чтобы не обидеть меня, я представляла, как повисает маленькая пауза, и представляла, как я умираю, задыхаюсь сразу после, впитываюсь, как улитка в кошачий наполнитель. Мне попадались видео про пары, которые прыгают на кровати, держась за руки, а под ними – схемы, как именно нужно обсуждать проблемы, чтобы оставаться счастливыми даже через пять лет. Я пересказывала все Кириллу слово в слово – про границы, откровенность, языки любви, мы орали друг на друга, а потом он садился на диван, надувал щеки и медленно-медленно, очень громко выпускал воздух. Надувал и выпускал. Надувал и выпускал. Я слушала, скребла мокрые ладони и ждала, пока он перестанет.

Я вертелась рядом с Кириллом ночью, и мне казалось, что все это уже было. Он был не таким, как раньше: холоднее, спокойнее, и я спрашивала, в чем дело, а он отвечал, что мне все только кажется, что я придумываю, и я чувствовала стыд за то, что совсем не вижу разницы между реальностью и фантазией, я стала совсем заколдованной, и чем больше наши с Кириллом реальности расходились, тем меньше я понимала, какая – настоящая и какой из них мне нужно соответствовать. У него на работе были женщины. Актрисы, художницы-постановщицы, режиссерки. Иногда я просила его айпад, чтобы посмотреть кино в ванной, и он, конечно, спрашивал, что за кино, и я, конечно, отвечала что-нибудь умное, а сама пролистывала каждый его диалог в Телеграме, как сериал, я всегда помнила, где остановилась в прошлый раз, я проверяла избранное, галерею, проверяла, не появилось ли новых приложений и новых друзей в приложении с астрологическими прогнозами. Я всегда была начеку. Его давняя подруга родила дочь и попросила Кирилла стать крестным. Он пошел на подготовительные курсы, такие, оказывается, бывают, и я видела, как между ним и крестной матерью пробегает искра, потому что религия сближает. Я видела, как он спит с подругой, потому что она растит младенца одна и ему жаль ее, а жалость очень возбуждает. Мы трахались мало и тихо. Я подсчитывала: в первый год он хотел меня четыре раза в неделю, теперь – один. Когда он спал, я брала его телефон и проверяла историю браузера. Я боялась, что найду там порно с сюжетами, которых никогда не смогу повторить, но никогда ничего не находила, и тогда я смотрела такие сюжеты сама, мне казалось, если я сделаю это первой, то застолблю место и ему не придется.

Мне не нравились его книги, его скучные большие руки, я старалась вставать первой, чтобы не чувствовать его дыхания по утрам. Он был взрослый, и все у него было по полочкам, все было уже решено и разложено, и в этом порядке под меня было выделено четкое, очерченное место, куда я должна была встроиться. До меня у него было несколько долгих отношений. Я сидела на ужине у его родителей, в красивой интеллигентской квартире в дореволюционном доме, резала куриную грудку на кусочки, чтобы есть прилично, и думала, что этим ножом могла пользоваться последняя бывшая Кирилла. Я нашла ее по лайкам в глубине его Инстаграма[4], нашла их совместные фотографии, которые она не удалила, нашла в нашем шкафу свитшот, в котором он был на этих фотографиях. Я понюхала плотную ткань – пахло обычным порошком, но это было уже неважно. Я так боялась, что Кирилл разлюбит меня, что на всякий случай разлюбила его первой.

Я каждый день представляла, что он не вернется с работы. Просто никогда не вернется. И я смогу тогда, оскорбленная и подавленная, пару месяцев плакать и жить в долг, а потом возьму себя в руки и начну новую жизнь, потому что даже таким меня не сломаешь. Однажды он ушел выкидывать мусор. Его не было минут двадцать, хотя мусорка прямо во дворе, и я представляла, что он меня бросил. Я немного поплакала, я чувствовала боль, по-настоящему, я не притворялась, я даже впилась ногтями в икры, колючие от сбритых неделю назад волос. Но потом услышала шаркающие шаги – Кирилл прихрамывал после подростковой футбольной травмы – и расстроилась, что мой сценарий не сбылся.

Я писала большие письма – в заметках ноутбука и от руки. Я часами гуляла с белым шумом в наушниках и прокручивала в голове сценарии наших разговоров. Я – взвешенная и думающая. Я говорю ему: «Кирилл, ты должен понять», а потом – много умного, слова, которые он будет вертеть в голове, не понимая, как сам мог это пропустить, как у меня получилось быть такой проницательной, столько в нем разглядеть. Мы скандалили, и я всегда мирилась первая, жалела себя, его, нас, жалела, что мы ввязались в это. Иногда он после смены шел в бар и возвращался пьяным, от его огромных губ пахло водкой, и потому мне легче было целовать его спящего. Я чувствовала отвращение и облегчение, когда он был рядом. Как будто поймала паучка, который бегал по дому, и теперь разглядываю его в банке. Каждое шевеление ножки вызывает рвотные позывы, но иметь возможность следить за ним – спокойнее, чем знать, что он на свободе. Я понимала, что он смотрит на родителей, которые прожили вместе сорок лет, и думает, что у нас будет так же, но так же не будет. Он коробками заказывал на «Озоне» мой любимый шоколад, и все его друзья – шеф-повара, жены, отцы – говорили, как нам повезло найти друг друга.

Когда на улицах завыло, я окончательно поняла, что уйду, и начала длинный тормозной путь. Я стала присматриваться к вещам: какие мне нужны на первое время, а какие подождут. Я стала готовиться к тому, что меня возненавидят его родители – милые люди. Кирилл отписался от всех новостных каналов и не понимал, почему я плачу. Он просил меня не обсуждать с ним спутниковые фотографии, я кричала, что он мечтает стать режиссером, а правду видеть не хочет, он хлопал дверью и отвечал, что я давлю на него, и потом мы две ночи спали отвернувшись друг от друга. Я с удовольствием читала статьи, в которых кто-то пытался проанализировать, как последние месяцы повлияли на жизнь семейных пар. Я ощущала нас частью статистики, общего уклада, мы были понятными для социологов. Нельзя жить вместе, если у вас расходятся политические взгляды, и нельзя жить вместе, если один перекрывает другому воздух.

Пошел дождь. Я не стала открывать окно, потому что боялась, что забуду потом его закрыть. Юлианна в кресле напротив сказала: «Ты молодец, столько пережила, и это в твоем возрасте». Мне нравилось, когда кто-то говорил, что я «не по годам». Я вышла из кабинета, но потом вернулась, подумав, что Юлианна, возможно, запоминает, какой стороной лежала на кресле подушка. Я перевернула ее, подвинула салфетки на место, вышла под дождь, села на мокрые гранитные ступеньки у Фонтанки. Платье мгновенно прилипло к попе и ногам. Вода пахла мочой, в ней плавали водоросли и бутылки. Все вдруг стало легко. Я восстановила пароль на «Госуслугах» и подтвердила развод, сделала скриншот и отправила его Кириллу. Он ответил: «Круто, спасибо большое, булка». Будь у меня подруга, я бы показала это ей, и мы бы посмеялись, и она бы сказала, что он хочет обратно, потому что меня нельзя так просто отпустить, и я бы подумала, что она лукавит, но позволила бы себя убедить. Возможно, мне нужна подруга.

Я зашла за сосиской в тесте. В «Вольчеке» было пусто, только на барных стульях у окна сидели два полицейских, а в ногах у них крутилась служебная овчарка. Один что-то тихо рассказывал другому, улыбался глазами, а другой откусывал маленькие кусочки булки, не глядя опускал на ладони вниз, и собака аккуратно их съедала. Любовь к псу на секунду обнулила все, что эти парни делали вчера вечером, и мне стало противно от себя и от того, как это, оказывается, просто – покажи мне тирана с щенком, и все забудется. Возле Сенной, накрывшись дождевиками и подобравшись, похожие на огромных жуков, сидели старушки с цветами. У одной из них была табличка с номером для банковского перевода, и я купила у нее букет ромашек. Я полностью промокла, кеды хлюпали при каждом шаге, и я подумала, что Юлианна сейчас, наверное, едет домой на такси в своей непромокаемой ветровке, и заказать это такси было непросто, потому что сенсор телефона не слушается из-за капель, и таксист остановится прямо в луже, через нее придется перескакивать, искать ключи, и даже если я оставила в кабинете что-то не так, в суете она этого не заметит. Я представила, как выгляжу со стороны: в прилипающем зеленом платье, которое наверняка просвечивает, с букетом ромашек, я была счастливой, новой, свежей. И не так уж плохо, если скоро все правда закончится, если скоро все наладится, а людям вокруг станет спокойно, потому что мне будет спокойно вместе с ними.

Я шла быстро, и все вокруг шумело, проезжающие машины старались притормаживать, чтобы не облить меня, но у них ничего не получалось, и все казалось в самый раз заполненным и правильным, мне некуда было спешить. Мимо прошла пара: короткостриженая худая женщина, из тех, которые стареют резко, неожиданно, за год, а до того ходят неизменными, просто чуть более уставшими, и мужчина – старик с палочкой. Она вскипала: «Я хочу вернуться обратно!» Он успокаивал: «Ну давай дойдем до конца и сразу вернемся». Она кричала: «Нет, я тебе говорю, я хочу обратно прямо сейчас, я же сразу сказала, что не собираюсь туда идти». Завтра я проснусь, и в голове у меня будет идеальная идея для рассказа, я напишу его, и меня опубликуют. Ко мне подойдет в кофейне идеальный мальчик, а я скажу ему, что сейчас не хочу отношений, потому что главное – узнать себя, главное – понять, кто я, и не будет никакого сомнения, что впереди еще сотни таких же идеальных мальчиков. За уличным шумом почти не было слышно жужжания, из-за туч черно-желтым светило солнце, и мне изо всех сил не хотелось, чтобы улицы заканчивались и наступал дом, потому что, как только я останусь одна, жужжание вернется. Я дошла до парадной, села на ступени под козырек и стала свайпать:

…пять лет под разными одеялами с мужем…

…перестала смотреть короткие видео в интернете, и это перевернуло мою карьеру…

…еще год назад я сидел в маленьком городе…

…крик о помощи, важен каждый рубль…

…откройте наконец глаза…

…не допускают врача и адвоката, состояние критическое…

…страшная правда об обуви на плоской подошве…

…не ждите, что вам подарят цветы, девчонки, покупайте их сами, радуйте…

У меня на коленях лежат ромашки. Это хорошо.

## 4

В норме у человека должно выпадать от пятидесяти до ста пятидесяти волосков в день – равномерно, в течение дня, если ходить с распущенными, и разом, во время мытья или расчесывания, если с косичками или хвостом. Эндокринолог Анна с короткой каштановой стрижкой говорит, что лучше не тревожить волосы без необходимости и мыть прохладной водой, а если все-таки заметили, что выпадает больше нормы, нужно обратиться к врачу, например, в их клинику, которая давно и успешно работает с безоперационной… Я закрыла вкладку с видео. Через пятнадцать минут нужно обсуждать мох в зуме с Лидией. Я открыла окно, покружила по комнате. Жужжало. В холодильнике ничего не нашлось, кроме куска сыра, который засох, потому что я плохо завернула его в целлофан. Я съела сыр, залпом выпила стакан воды из-под крана, несколько раз прошлась из кухни в комнату.

В кабинете Юлианны женский голос плотно, монотонно что-то говорил, получалось почти по-церковному. Я задержала дыхание, подошла к двери и прислушалась. «С другой стороны, это полезно, да, ходить пешком и все такое, я же каждый день минимум четыре раза туда-обратно, но когда я подумаю, что это на всю жизнь, мне не по себе становится. Я не хочу так всю жизнь. Я даже риелтору позвонила, но она сказала, рынок сейчас в упадке из-за этого всего. Я на себя злюсь, не понимаю, кто меня дернул изначально эту квартиру покупать, я же рассказывала, да, что я с детства на лифтах не езжу, я в девятиэтажке жила в Екате и либо так же пешком ходила, но меня это очень бесило, либо ждала, что кто-то со мной в лифт зайдет. У меня никогда не было вот этого страха – что кто-то в лифте. А самой в лифте…» Женщина звучала истерично, натянуто, я подумала, что мы с ней очень похожи и я хорошо понимаю, как можно всю жизнь без причины бояться лифтов. Мне захотелось ворваться и накричать на нее. Я другая. Я не одна из них. Непонятно, почему натирающие кроссовки можно снять, подвигать пальцами, размять суставы, а из головы никуда не денешься ни на секундочку, никак от себя не отдохнешь, себя с себя не снимешь.

Я написала Лидии, что у меня проблемы с интернетом, и попросила перенести зум на два часа. Я никак не должна была этого делать, но теперь уже поздно – я почистила расческу, заперлась в ванной, потому что там над зеркалом есть яркий белый свет, и тщательно расчесалась. Я собрала все, что осталось на расческе, записала в новую заметку на телефоне: «57». Пятьдесят семь за раз, учитывая, что я мыла голову вчера вечером. Я рассмотрела виски, сняла на видео затылок и макушку. Либо все в порядке, либо я пытаюсь убедить себя, что все в порядке. Моей прекрасной будущей жизни не будет без густых волос. С другой стороны, если я облысею, из этого наверняка получится отличный рассказ или даже роман. Меня успокаивает, что любую катастрофу я могу превратить в текст, и успокаивало бы еще сильнее, если бы я это правда делала. Оставалось чуть больше часа, чтобы почитать на форумах о том, как волосы выпадали у других женщин. Пока я, может, и надумываю, но нужно быть начеку, нужно знать все первые признаки и намеки, чтобы не пропустить.

Июль стал жарким, душным, я убирала волосы в аккуратный, но не тугой пучок. Люди плавали в воздухе, с трудом разгребая его руками, и от этого казалось, что все только-только проснулись после дневного сна, не понимают еще, какой сейчас год и сколько времени, а когда поймут, загудят с новой силой. Кирилл любил спать днем, встал ли он рано, устал ли за день – было неважно: стоило отвернуться, он сворачивался на диване и мгновенно засыпал. Диван был слишком узкий, а Кирилл большой, поэтому его попа висела в воздухе, и я умилялась, накрывала его пледом, целовала в лоб, а потом ходила кругами, пытаясь поработать или почитать, но ничего в этой ленивой тишине не получалось. В детстве меня часто оставляли с бабушкой и она так же внезапно засыпала, усыпляя вслед и квартиру в хрущевке. Как невыносимо тоскливо мне было тогда, и каждый звук – крик во дворе или молоток соседа – был звуком потусторонним, и мы с бабушкой были в загробном мире, а все остальные – там, снаружи. Тогда я не могла ничего сделать – без бабушки нельзя было выходить из дома, нельзя было включать телевизор, чтобы ее не разбудить. Теперь я наматывала круги по Невскому и Лиговскому, потому что там шумно вне зависимости от погоды, считала волосы и деньги: нужно было уволиться, придумать что-то, чтобы не заниматься мхом до конца жизни. Я сидела в кофейне и листала вакансии: ищут редактора для корпоративного СМИ, это точно не то, ищут того, кто будет писать имейл-рассылку для доставки еды, ищут редактора для нейросетей, ищут автора для визуальных новелл, опыт не обязателен, тестовое задание – предложить идею для истории и написать два диалога. Звучит отлично, нужно только найти идею – вечером я разгребу стол, положу перед собой блокнот с чистым разворотом и посвящу этому два часа, за два часа точно что-то найдется.

Не отвлекаю?

Давно пора составить карту мест, между которыми циркулируют мои знакомые, и избегать их. Вику я знала из ее общей с Кириллом компании, знала, что она занимается дизайном, всегда верит в лучшее и разговаривать нам не о чем, но я улыбнулась, закрыла ноутбук и сказала: «Отвлекаешь, но я не против отвлечься». Я надеялась, что после этого она уйдет, но Вика осталась. Высокая, рыжая, с большими ладонями, всегда занимала много места и хохотала совершенно без повода, но теперь казалась сосредоточенной и задумчивой. Она рассказывала, как начала вязать и как это успокаивает, спрашивала про Кирилла и отвечала, что больше не верит в любовь, раз мы разводимся, жаловалась на недавно перенесенный ковид, про который все как будто забыли, а потом, словно перейдя к самому неинтересному, сказала, что уже несколько месяцев волонтерит в какой-то правозащитной организации.

Я первый месяц места себе не находила, поняла, что должна что-то делать, и вот теперь нормально. Сложно с работой совмещать, и вообще тяжело через себя пропускать все это, но я не знаю, как по-другому, чтобы собой оставаться, понимаешь?

Я понимала. Я дергала ногой. Вика сказала: «Это помогает чувствовать себя нужной и живой». Она ничего не предлагала и не давила, но внутри у меня разгорелась вина.

Первый месяц я тоже не находила себе места. У Кирилла было два больших проекта, и он зарабатывал достаточно, чтобы я могла взять паузу и писать, но я, конечно, не писала, потому что ни в чем не было смысла, я только читала и скроллила, пока не наткнулась на пост: «Мы ищем волонтеров». В маленькое независимое медиа нужен был редактор соцсетей – наконец-то мои общественно бесполезные навыки пригодятся. На собеседовании красивый кудрявый парень из Грузии спросил, не боюсь ли я заниматься таким, оставаясь в Питере, уточнил, что они рассчитывали найти кого-то за пределами страны, но я убедила его, что в этом нет никакой проблемы, и проблемы действительно не было – я не боялась. Это, наверное, и есть адреналин, на котором герои боевиков умудряются пробежать километр с простреленной грудью. Я теперь была не зря. Я знала, что Кирилл будет против: он просил ничего не выкладывать и не говорить, никуда не лезть, повторял, что мы семья, а семья – это ответственность не только за себя и ему проблемы не нужны. Он предложил мне теплый, надежный кокон, и я сделала вид, что приняла его, а сама вылезала оттуда по ночам в самое пекло. Я делала картинки, созванивалась по Фейстайму с женщиной из немецкого лагеря беженцев, запираясь для этого в туалете, потому что Кирилл был дома, а разговаривать о таком из кофейни мне было страшно, я вела гугл-таблицы и стала везде замечать свое имя, свою фотографию, свой след. На улицах не просто выло – визжало. Оказывается, почти на каждом доме в центре города висит камера. Я примерялась: если вчера я прошла под одной из них, переписываясь в рабочем чате, можно ли приблизить запись настолько, чтобы увидеть, что это за чат и что я там писала?

Прошла неделя или около того. Мы проснулись от звонка в домофон. Кирилл сказал: «Перепутали, не будем открывать». Мелодия прервалась, выждала полминуты и заиграла снова. Кирилл встал, поднял трубку, а вернулся растерянный, с тремя полицейскими, и ботинки у них были грязные, в питерской слякоти, они оставили большие серые следы на плитке в коридоре, у них не было собаки, они сказали взять паспорт и идти с ними, и Кирилл не стал помогать мне, потому что я его обманула, а мама каждый месяц писала письма, в которых рассказывала, во что верит теперь, я была одна, одна, одна. Кирилл вернулся и сказал: «Молчали. Наверное, дворник или почтальон». Он ушел чистить зубы, а я залезла с головой под одеяло и попробовала подумать о чем-то другом. Хлопнуло открытое окно от сквозняка. Это все только мои мысли, у меня даже нет настоящего повода бояться, мне должно быть стыдно – и мне стыдно.

Я уговаривала себя успокоиться, а люди смотрели. Женщина в очереди в овощном заглядывала в мой телефон. Мальчик, которого за руку вели из садика, все знал. Однажды вечером я вышла выбросить мусор. Во дворе-колодце возле мусорки курил парень в военной форме, курсант. Он улыбнулся и поздоровался, я поздоровалась тоже и отказалась от сигареты. Он был голубоглазый, с мягким лицом, рассказывал что-то про увал и про друга, который его предал, задавал много вопросов, на которые я отвечала либо односложно, либо неправду, потому что совсем не разбирала, что он говорит, а слышала только жужжание. Меня тошнило. Я вышла из дома с одними ключами, без телефона, буквально на секунду, но сказала парню, что была здесь в гостях у подруги, а теперь тороплюсь на встречу, и убежала. Он не должен был знать, где я живу. Я дошла до Некрасовского сквера и сидела там на траве. Рядом женщина выгуливала черную свинью. Свинья вскапывала землю, а вокруг собрались джек-расселы, чихуахуа и бульдоги, удивленные и напуганные. Это все было очень глупо. Я вернулась домой, написала кудрявому парню из Грузии большое сообщение о том, почему я не могу продолжать работать, трижды извинилась – в начале, в середине и в конце, отправила и заархивировала диалог, чтобы не видеть, что он мне ответил. У меня не получалось спасать людей. У меня вообще ничего не получалось, кроме беготни вокруг самой себя.

Вике нужно было идти. Она оставила мне ссылки на чаты для волонтеров и сказала: «Нам всегда нужны люди, пусть даже на мелкие задачи». Я шла по улице и гипнотизировала кнопку «вступить»: в чате были сотни человек. Мне хотелось стать частью этого, но я знала, что сделаю им всем только хуже, а себя сведу с ума. Я удалила Викино сообщение.

Сегодня день мытья головы. Я старалась делать это реже – раз в три или четыре дня, чтобы, как советовала женщина из видео, поменьше тревожить волосы. Иногда получалось мыться в тишине, но сегодня все смешалось: работа, вакансии, Вика, волонтерство. В ванной машинка неторопливо стирала вещи Юлианны. Я долго выбирала, что послушать, включила лекцию про Хиросиму, села на корточки в душе, так, чтобы холодная вода не стекала по спине, и аккуратно намылила голову. В руках осталось много волос, но это потому, что я уже три дня не расчесывалась, только собирала заново пучок по утрам. Я завернула волосы в полотенце и еще немного постояла под водой. Один из самолетов, с которого кидали бомбы на Хиросиму, назывался именем матери пилота. Он очень гордился тем, что делает, и хотел, чтобы она была причастна. Машинка начала отжимать, грохотать и раскачиваться, тюбики и бутыльки, которые стояли на ней, повалились на пол. Я выскочила мокрая и села на нее сверху, прижала. Когда машинка закончила, я все подобрала и расставила аккуратно, в два ряда, как было. Забираться после душа в большие мягкие домашние треники было уютно. Наверное, можно сказать, что у меня стал появляться собственный быт.

Из кухни тянуло жареными овощами и соевым соусом. Юлианна каждый день ела одно и то же, она была неваляшкой, удерживалась в любых условиях благодаря своим ритмам, туда-сюда, никаких отклонений. Я осмелела и зашла к ней.

У тебя всегда так пахнет вкусно.

Ой, спасибо, я наготовила на целую ораву. Хочешь?

На это я и рассчитывала. Я села за кухонный стол, спросила, не нужно ли помочь, и, чтобы заполнить тишину, стала рассказывать про Вику. Я сказала, что мои знакомые сейчас делятся надвое. Одни считают, что в стране остались только люди с песьими головами: они же первыми присылают репосты самых страшных прогнозов, раз в месяц пишут беспокойные «как ты?» и выкладывают много сторис, которые отсюда выкладывать нельзя. Другие полностью отрицают происходящее: ничего не слышу и ничего не чувствую, все как раньше, только менее удобно и мобильно. Я сказала, что Вика не относится ни к кому из них, – она умудрилась остаться в серой зоне, пошла на компромиссы, чтобы делать то, что считает нужным, потому что у нее есть эта уверенность – будто она знает, что сейчас вообще нужно. Юлианна ответила: «Странно, что тебя это удивляет. Черно-белая концепция мира очень инфантильная». Я знала, что она права, но зачем-то стала спорить. Я долго говорила Юлианне про совесть и молчание, про литературу, цензуру и историю, про абсолютное зло, которому можно будет задавать вопросы только после того, как оно будет обесточено. Она тщательно пережевывала собу с брокколи и улыбалась. Мне хотелось залезть в эту улыбку, как в спальный мешок, пошарить внутри, переночевать, вспороть, выпотрошить, понять. Будь Юлианна мужчиной, я бы совершенно точно влюбилась, нюхала бы ее подушку и прислушивалась, не приходит ли кто-то к ней в комнату. Значит, все, что я себе наобещала, – все эти эксперименты по узнаванию себя, весь этот последний месяц, одинокий и будто бы успешный в одиночестве, – все это случилось не потому, что я захотела и смогла, а потому, что мне повезло – никто не подвернулся. Не к кому было прицепиться. Юлианна сказала: «У меня тьма историй. Многие сейчас возвращаются, тоже интересно узнавать – как, почему, через что они там пройти не смогли». Меня бесила ее нейтральность и готовность принять все что угодно. Я уже это видела.

Когда мама говорила, что придет с работы через час, я переводила ее часы на свои. Час – это час и двадцать минут. Или час – это семьсот двадцать раз досчитать до пяти. Или час – это восемь женщин, похожих на маму, прошедших во дворе за окном, и двенадцать – на маму непохожих. Часто мои переводы не срабатывали: ее не было час сорок, два часа, два часа и шесть минут, и я понимала: что-то случилось, но не знала, что именно, и приходилось хорошенько подумать и поупражняться в фантазии, чтобы перебрать все варианты.

Когда на деревьях во дворе еще были листья, мама плакала три вечера. Плач не должен был отвлекать ее от работы, приготовления еды, решения моих примеров по математике, размазывания крема для лба по лбу и крема для носа – по носу. Это был тихий, невнятный плач, непонятный ни ей, ни нам, тем, кто смотрел на него. Она говорила: «Не могу поверить, такая молодая». Я не могла поверить, что пятидесятилетнего человека можно называть молодым. Я могла поверить, что на ее подругу упала маршрутка, пока та ждала автобус на остановке. Других смертей я не знала, и эта не казалась мне необычной.

То же самое случилось с мамой. Еще одна маршрутка перевернулась – именно в тот момент, когда мама ждала автобус, чтобы ехать ко мне. Я не знала, как молиться, поэтому повторяла про себя: «Умоляю, умоляю, умоляю» и сжимала карманную иконку с пыльной верхней полки. Если сказать «умоляю» нужное количество раз, маршрутка отпустит маму и она появится во дворе и окажется моей мамой, а не чужой женщиной в дубленке. Я никогда не знала точного количества, но очень старалась. И угадывала.

Мама появлялась, и от нее пахло холодом и любезностями, а улыбка у нее была такая же, как плач: непонятная никому. У меня никогда не получалось просчитать, чему она улыбается и правда ли хочет улыбаться – или считает, что так нужно. Мама говорила: «Ты умная девочка, и я тебя люблю». Я думала: «Она говорит так, потому что прочитала об этом в синей книжке с толстым ребенком на обложке». Она говорила: «Я купила тебе новый комбинезон». Я думала: «Она купила его, потому что женщина с работы купила дочке такой же». Мама много говорила, но все слова ее были как вода с осевшей мыльной пеной. Я вслепую шарила в них рукой и боялась потом тереть глаза.

Чем старше я становилась, тем больше думала о маме и тем меньше ее понимала. Мама усложнялась, из закрытой коробочки превращалась в игрушку-лабиринт с крохотным серебряным шариком, и нам угрожала любая разлука, любой человек между – будь то соседка или моя бабушка с белыми волосами и тяжелыми звенящими сережками. Она вернулась из далекой страны, где все одевались «наперед», и жили «наперед», и рассказывали об этом бабушке, а она передавала нам, подругам и мужу, и никто не мог понять, как это, – потому что здесь «наперед» еще не наступило. Мама привела меня к ней, чтобы оставить на день, а я сказала, что ни за что не обниму ее и ни за что не останусь. И мама все повторяла: «Неужели ты забыла бабушку», и я видела сквозь слезы, что бабушка тоже хочет заплакать, а сережек на ней сегодня нет и звенеть нечему. Мне хотелось схватить ее за ноги, как хватают за ноги своих бабушек дети, с которыми мы играем на площадке. Но в затылке жужжало: «Это не она, не верь ей, ты не знаешь, не отпускай маму». Я вспоминала картинки из книжки про Синюю Бороду, которую отец привез из командировки, как только я научилась читать. Я думала: «Не зря мне это попалось. Будет так же. Запрет меня в подвале». Бабушка в тот день тихо сказала, что все в порядке, и закрыла за нами дверь, мама в тот день не пошла на работу, и до следующего утра от нее пахло чужими духами из далекой страны, потому что она, в отличие от меня, согласилась обнять бабушку.

Во втором классе я не дождалась маму после уроков и сама дошла до дома. Не знаю зачем – я просто пошла. Я сидела на лавочке у подъезда и ждала ее – у меня не было ключей. Я знала, что мама появится, – куда еще ей было идти? Я сидела, и внутри было тихо, и старушки-соседки выходили из подъезда и здоровались со мной, а я с ними – нет, и когда они уходили, их запах оставался надолго.

Мама пришла. Я так хотела, чтобы она была рассерженной, или взволнованной, или напуганной. Мама только улыбалась. Она сказала: «Ничего себе, как это ты дошла, Верун». А я подумала: «Мне конец». Я не хотела думать об этом, но подумала. И мама сказала: «Можешь, оказывается». С тех пор я ходила в школу одна и одна оттуда возвращалась. Больше не надо было высматривать никого из окна, сидя на лавочке рядом с вахтершей. Я потеряла маму и была виновата в этом сама.

По телевизору в частном доме в Красноярской области, где за пару месяцев до нашего приезда полосатая кошка родила разноцветных котят, двоюродный брат показывал мне «Пилу». Я помню батарею, и помню крик, и помню ногу, и помню пилу. Я сидела так, чтобы он видел, что мое лицо не закрыто, но так, чтобы он не замечал, что закрыты глаза. Я говорила сама себе: «Умоляю, умоляю, умоляю». Пришла бабушка с черными глазами и красными длинными бородавками на шее и отчитала брата, дала ему подзатыльник, выключила ДВД-приставку из сети – кнопками не умела. Я повторяла: «Умоляю, умоляю, умоляю». Если то, что я видела, случается с людьми, значит, то же может случиться и с мамой.

Через несколько дней по телевизору, по которому мы смотрели «Пилу», показали танки. Мама говорила: «О господи» и слегка улыбалась. Я не знала, радуется она, расстраивается или молится. Я пыталась заглянуть ей в глаза, но внутри так жужжало, что я не могла сосредоточиться. Я думала: самое важное – это танки и очень причесанная ведущая новостей. Меня причесывали точно так же для отчетных концертов на танцах. Папу теперь заберут на войну: что думает об этом мама? Понимает она вообще? Я решилась спросить: «Война начинается?» И мама сказала: «Это не у нас». И бабушка с черными глазами сказала: «У тебя дядька по деду, отцу маминому, грузин. Царствие ему небесное». Я не хотела отпускать в царствие небесное папу – скорее просто потому, что без него мир угрожал бы маме еще больше.

Я подумала: мама ничего не понимает, ей кажется, что есть какое-то «не у нас» и оно далеко, но я-то знаю, что война – это война для всех, как только о ней объявили по телевизору. И если на войну заберут хоть одного папу, то за ним пойдет колонна из пап, и каждый папа из каждого дома пойдет на войну для всех, а когда папы закончатся, придут за мамой.

Больше телевизор в те дни не включали. А когда включили в следующий раз, войны в нем уже не было. И не было войны ни для кого, и ни один папа не ушел из дома.

Мне захотелось перевернуть тарелку с недоеденной лапшой и разозлить Юлианну. Чтобы она наорала на меня, выкинула вещи, написала обо мне гневный пост в группах по поиску жилья, чтобы ей пришлось признаться, что она думает обо мне на самом деле. Мне захотелось переночевать под ее кроватью. Вместо этого я сказала, что мне очень вкусно и я доем в комнате, потому что есть больше не хотелось, а оставлять и тем более выкидывать еду у нее на глазах было стыдно.

В углу комнаты до сих пор громоздился кучей вещей чемодан. Я разобрала их, сложила в пакет те, что нужно постирать, а остальные разложила и развесила в шкафу. Я выбросила все чеки и ненужные бумажки со стола, сделала башенку из грязных тарелок – помою их, когда Юлианна уйдет с кухни. Ромашки засохли, свернулись в маленькие белые шарики и мгновенно отпадали, если их задеть, поэтому я переставила вазу на подоконник. Стол был чистым, а я была сытой и готовой к работе. Я открыла ноутбук.

В визуальные новеллы я никогда не играла, но представляла, каких историй там ждут. Что-нибудь про недоступного холодного героя, которого растопила героиня. Что-нибудь про обман и измену. Что-нибудь про таинственных близнецов. Про измены я знаю многое, но все какое-то недостаточное и неинтересное. Я не могу додумывать реальность. Я взяла телефон и стала свайпать – мир слился в вязкую массу, и в ней, как кусочки фруктов в йогурте, плавали глаголы. Уходит, возбудили, подтвердили, обстреляли, посетил, покинул, не состоится, заявила. Вместо пяти минут прошло полчаса. Я злилась, что потратила на это столько времени, когда нужно было работать. Я прислушалась. На кухне было тихо. Я помыла все грязные тарелки и выкинула недоеденную лапшу. За окном проплыл кораблик, оттуда на всю улицу играла песня про солнце в Монако. Я снова села за стол.

Когда мне было пять, я подслушала, как отец рассказывал маме, что уволил продавщицу из своего маленького круглосуточного продуктового, красноволосую плотную Олесю, которая всегда по секрету давала мне жевательные вампирские зубы. Он сказал, под прилавком был диктофон, в кассе была недостача, а у Олеси в голове были грязные, нечестные мысли. Тогда я сразу поняла: отец и про меня все знает. У него везде диктофончики. Я старалась не думать ни о чем запретном, не проговаривать про себя плохие слова, не фантазировать, как Барби целует другую Барби, и не гадать, как ребенок оказался в животе у соседки Влады. Но само это усилие все заражало. Я не любила, когда одноклассники приходили ко мне домой: им нельзя было объяснить про диктофончики, и они постоянно говорили то, чего папе слышать нельзя.

Темнело. Белые ночи заканчивались. Идея появилась и напугала меня. В глазах немного поплыло, комната смазалась, как локация из старой игры с плохой графикой. Ладони намокли. Я написала Кириллу: «Хочу забрать вещи, можно сегодня забежать?» Он ответил:

сегодня неудобно, лучше на неделе

блин, мне очень срочно

я тебе кучу раз писал, просил забрать, ты не торопилась

ну пожалуйста, мне очень оттуда кое-что нужно

## 5

Ничего не изменилось здесь с тех пор, как я съехала. Может быть, стало чище и обувь в коридоре теперь стояла в ряд. Кирилл предложил мне тапки, хотя знал, что я хожу босиком. Еще он предложил чай, и я согласилась. Сразу сказала, что хочу ройбуш – я точно знала, что он есть, потому что сама его покупала. Мы обнялись и стояли обнявшись чуть дольше, чем нужно было. Я вдыхала запах Кирилла и думала, как странно, что то, от чего я раньше сходила с ума по-хорошему, а потом сходила с ума по-плохому, теперь совсем меня не волнует. «Поболтаем?» – спросил Кирилл. Он сел на диван, а я – на низкий деревянный подоконник, это всегда было моим местом.

Ну ты как?

Хорошо, живу в квартире с психотерапевткой, у нее кабинет прям там. За клиентами подслушиваю.

Кирилл засмеялся. Мне хотелось поскорее уйти. Было неинтересно.

Круто. А я наконец свой короткий метр решил снимать. Сценарий пишу. Подумал, может, тебя подключить…

Его потенциальное кино меня не укалывало и не радовало. Мне просто было все равно. И не хотелось ничего делать с ним, и не хотелось говорить, а хотелось поскорее забрать все, что мне нужно, и уйти. Но Кирилл продолжил:

Вообще, булка, я прям долго думал над тем, что ты предлагала…

Я попыталась вспомнить, что и когда я предлагала.

Я согласен. Давай попробуем заново. Я согласен раздельно жить, и встречаться, и на свидания ходить, гулять. Давай попробуем по-новому познакомиться.

Точно. Когда я уходила, у меня не нашлось смелости сказать: «Я ухожу». Я говорила что-то о том, что мне нужно пожить одной, узнать, где я храню хлеб, во сколько ложусь и что делаю перед сном, если мне не надо ни на кого ориентироваться, и это, конечно, было бы правдой, если бы я добавила: «А еще я тебя разлюбила, все это было экспериментом, мне за это стыдно, но не сильно, потому что у меня иногда ощущение, что я вообще ничего не чувствую». Вместо этого я его выводила – говорила, что проблема не в нас, а в том, что у меня нет никакого опыта, и, встреться мы позже и в другом контексте, все было бы по-другому, и что если он любит меня, то поймет и мы переформатируем отношения: будем жить раздельно и встречаться, посмотрим серии, которые пролистали, и, если захотим, снова поженимся – по-настоящему, с предложением и праздником. Кирилл тогда сказал, что это полный пиздец и он так не сможет. Я кричала: «Ну вот, видишь, ты сам все рушишь». Я очень хотела разделить ответственность. Я хотела, чтобы это было решением не просто общим, но вынужденным. О вынужденном не получится пожалеть – его можно только отгоревать. Кирилл сказал: «Я понял, что ты права была тогда». А если бы он сразу на это согласился, что бы я делала? Захотелось поступить честно и по-взрослому – признаться, что я наговорила все это просто из страха, что это подло и неправильно, а я чувствую себя мразью. Вместо этого я сказала: «А я больше, наверное, не хочу так».

Даже это я не смогла сделать уверенно, Кирилл увидел возможность поуговаривать меня, мы немного поспорили и пообсуждали, что можно сделать, но настоящим обсуждением это не было – Кирилл предлагал «просто дружить», писать вдвоем, потому что «у нас вместе хорошо работают мозги», а я не знала, с чего он это взял, и на все мотала головой и смотрела в пол. Зато теперь я была уверена, что расставание наше не было ошибкой – я прямо сейчас отдирала с коленки корочку, и под ней не было чувствительной ранки, только розоватая кожа. Круто. В квартире было тихо. Я оторвала корочку и съела ее.

Кирюх, я думаю, мы вообще никак не сможем. И я тороплюсь очень. Можно собраться?

Я складывала вещи в пакеты, которые Кирилл подготовил, а он сидел рядом на табуретке, следил за мной, как пес за мячиком, и молчал. Я нашла в шкафу одежду, которую давно не носила, – много цветных колготок, свитшоты с принтами динозавров. Я забрала свою любимую походную металлическую кружку. Из коробки с ненужной техникой, которую жалко выбросить, вытащила какие-то провода, неуверенная даже, что они мои, пленочный фотоаппарат, в котором была отщелканная еще год назад пленка, и диктофон.

Можно тебя обнять?

Голос Кирилла звучал так, будто кто-то дернул за натянутую нитку. Мне стало обидно за него, поэтому я стояла, прижавшись, и считала: десять, тридцать, тридцать пять. На шестидесяти я аккуратно высвободилась, он провел рукой по моим волосам, и я посмотрела, не осталось ли что-то на его ладони.

Я пообещала, что книги заберу потом, когда куплю книжный шкаф, и вышла на Советскую. Уже поздно, вокруг никого, и снова пахнет свободой, я будто расправилась, только пакеты эти – пять набитых пакетов, не тяжелые, но нести неудобно, нужно вызвать такси. Я представила, как приношу эти вещи в дом Юлианны, в свою комнату, и раскладываю в шкафу, они все мятые, а полиэтилен шуршит. Дышать стало труднее. Я вспомнила, как Кирилл сморщился и провел ладонью по лицу, когда я похвасталась свитером из секонд-хенда. Он сказал: «Вер, ну ты же не знаешь, кто это носил, ты же не знаешь, какая там энергетика, вещи все помнят». Мы тогда, конечно, кричали, а потом я извинялась и много раз уточняла, не обижается ли он, и обещала, что отдам кому-нибудь этот свитер, и спрашивала, не хочет ли он, чтобы я выкинула его прямо сейчас, потому что, если ему неприятно знать, что свитер лежит у нас, – я сейчас же его выкину, и на все его «нет» и «все нормально» я продолжала задавать те же вопросы, меняя слова местами, и злилась, что мне вообще понадобился какой-то свитер, я же просто насмотрелась видео про фастфешен и гиперпотребление, решила, что нельзя больше покупать одежду в массмаркете, решила стать лучше, примкнуть к тем, кто лучше, и это было так глупо, потому что теперь я обидела самого важного человека в своей жизни. Тот свитер забрал друг Кирилла.

Я смотрела на пакеты и представляла, как эти чужие вещи из чужой жизни заражают мои. Я представила, как через пару недель посыпятся волосы, Лидия решит остановить работу с соцсетями, мое тестовое для визуальных новелл затеряется в почте, а я буду гадать, что же не так, почему навалилось все сразу, и не узнаю, что дело в оранжевых штанах клеш, лежащих в шкафу. Я говорила себе: «Это все бред, не поддавайся» и вызывала такси. Я не пристегнулась и ерзала по заднему сиденью, пересаживаясь то к левому окну, то к правому, пыталась вспомнить в деталях, о чем я кричала тогда Кириллу, как убеждала его, что энергетика – чушь, а вещи – это просто вещи.

Я вспомнила о бабушке с белыми волосами. Когда я стала превращаться в подростка, у нее заболели ноги и она перестала ездить в далекую страну. Ей только звонили каждый день внуки – и рассказывали, чему научились в школе, а акцент их становился все сильнее и сильнее. На стену в спальне бабушка наклеила огромную фотообоину с видом одного из городов этой страны. Я старалась не заходить туда – это напоминало мне, что даже в больной бабушке есть что-то, до чего я не могу дотянуться. Когда я подходила к ее дому, становилось трудно дышать. Я смотрела, как она режет лимон тем же ножом, которым только что резала лук. Она спрашивала, появилась ли у меня в этом учебном году химия. Я пила черный чай с луковым привкусом, одну чашку, вторую, но это не помогало – что-то застревало в горле.

Когда на тринадцатый день рождения бабушка подарила мне керамическую куклу с каштановыми кудрями, я смотрела на нее весь путь домой, а следующие две ночи кукла смотрела на меня. Я уговаривала себя так же, как сейчас: уже не ребенок, это просто выдумки, это просто мысли, это подло и нечестно, так с бабушкой нельзя. На третий день я засунула ее в школьный рюкзак и выкинула на помойку в соседнем дворе, закопав под строительный мусор. Я смотрела в черную доску на уроке физики и представляла: вывалится нога, кто-нибудь из старушек пойдет мимо, увидит, потянет, узнает, расскажет. Бабушка меня возненавидит. Заклятие будет еще сильнее. Маме я сказала, что куклы не видела. Мама улыбнулась: «Магия какая-то».

Пожилой таксист внимательно слушал, как трое мужчин обсуждают зерновую сделку. Он посмотрел на меня в зеркало, прищурился и сказал: «Вот же!» Я бездумно покачала головой. Он сказал: «Ужас, что творят. Двадцать первый век на дворе, девушка. Двадцать первый век!» Я хотела, чтобы он почувствовал, что я поддерживаю его, что он не одинок, но ответила: «Да уж». Таксист надулся. У парадной он помог достать из багажника пакеты. Я подождала, пока он уедет, зашла в арку, где стояли мусорные контейнеры, и поставила пакеты рядом с ними, забрав только диктофон, электронную читалку, кружку и несколько трусов. Я успокоила себя: пакеты, наполненные вещами, видно издалека, и кто-то, кому они нужны, обязательно их заметит и заберет.

# Примечания

1

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

2

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

3

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

4

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.