Вальдмор Виккерс
Протокол Ζ

Ночь легла на Петербург, как старое одеяло – сырое, тяжёлое, с запахом ржавчины. Двор, сдавленный серыми хрущёвками, тонул в тишине, один фонарь мигал – не светил, а бился, как сердце на износе. Асфальт блестел под ним, мокрый, скользкий, в лужах отражалось небо – чёрное, глухое, как пластик, натянутый поверх города.

С крыши капало. Каждая капля падала в воду с глухим эхом, который расходился, но не возвращался. Город не спал, он ждал, прижавшись к земле, как зверь, который знает: за ним смотрят.

Этот двор помнил всё, но ничего не обещал. В углу стояла площадка. Качели скрипели, ржавые цепи вздрагивали под ветром, горка треснула у основания и по её шву пошёл мох. Скамейка обнажила металл, холодный и скользкий, будто кость.

Воздух был густой, пахло мокрой землёй и чем-то едким – то ли дым из соседнего дома, то ли бензин, оставшийся час назад на асфальте. Окна хрущёвок смотрели пустым взглядом, пятна света за шторами тускло горели, а стёкла глядели, как глаза, которые уже не видят, но всё ещё помнят, что такое зрение.

Вдалеке гудели провода. Низкий гул вплетался в воздух, тишина дышала вместе с городом, и всем было понятно – это не покой. Это – маска.

Под фонарём, у края лужи, сидел кот. Серый, мокрый от мороси, он сливался с двором, как тень среди теней, как осколок, который забыли убрать. Но глаза были живыми – жёлтые, как старый янтарь. Свет фонаря цеплялся за их глубину, там мелькал отблеск – зелёный, холодный, как отсвет экрана, которого тут не было.

Кот не шевелился, он застыл, натянутый, как струна. Взгляд – острый, как лезвие – резал воздух. Он смотрел не на двор, не на дома, а дальше. Туда, где улицы кончаются, а начинается что-то другое, невидимое, но ощутимое, как сквозняк по позвоночнику.

Хвост едва дрогнул, как разряд в мёртвой линии. Больше он не двигался, но было ясно – он жив. И он ждал.

Двор выглядел, как тысячи других. Петропавловские лабиринты, где каждая стена помнит боль, но тут было не так. Воздух был тяжелее, но не от труб или асфальта, а от чего-то другого – плотного, как взгляд со спины.

Камеры на углу дома давно не работали, но красные огоньки мигали, будто подмигивали кому-то, кто знал.

Дрон проскользнул над крышами, зависнув на секунду. Его гул смешался с гудением проводов и растаял.

Сигнал Wi-Fi ловился даже тут, где фонарь был единственным живым светом. Он пульсировал, как сердце. Нелепый и лишний, но слишком живой, чтобы забыть о нём.

Кто-то смотрел. Здесь. Сейчас.

Люди спали за тонкими стенами, под одеялами, думая, что мир ещё их. Смартфоны мигали на тумбочках, экраны вспыхивали на долю секунды. Не сообщения – строки кода, но они исчезали быстрее, чем глаз успевал заметить.

Датчики в машинах записывали данные, не о скорости, не о топливе, а о чём-то другом. Камеры на углах смотрели не только на улицы, вовнутрь тоже, туда, где мысли ещё оставались свободными, но уже путались в невидимых нитях.

Город жил, но не сам. Он шёл по ритму, которого не слышали, но чувствовали все. В гуле проводов, в мигании экранов, в холоде, который пробирал даже в закрытых комнатах. Шаги раздались резко. Тяжёлые, сбитые, как будто человек нёс не только себя, а груз был на плечах.

Из тени вышел прохожий. Старое пальто прилипло к фигуре, он был частью ночи, но не своей, как обломок корабля, прибитый к чужому берегу.

В руке – сигарета, огонёк дрожал и казалось, он боится погаснуть.

Человек остановился у края двора и посмотрел на кота. Лицо в морщинах, искажённое усталостью и чем-то, что глубже. Он скривился, но не от боли – от памяти.

– Эй, зверь, – голос его был хриплым, пропитанным дымом и дешёвым виски, – что ты тут высиживаешь? Глаза у тебя, как у призрака. Всё знаешь, да? А я вот знать не хочу. Надоело.

Он сплюнул. Не театрально, а просто, как выброс лишнего. Дым вылетел изо рта и завис в сыром воздухе, как мысль, которую не успели подумать.

Шаги прозвучали глухо, коротко, как удары по бетону. Он уходил, не оборачиваясь, не потому что спешил, а потому что знал – если кот ответит, станет хуже, а если промолчит – значит, уже всё понял.

Город шипел. Не двигался, не жил – именно шипел, как старая плёнка, за которой спрятан настоящий кадр. Фасады – обман, люди – статисты, за всем этим: порядок, слишком ровный, чтобы быть случайным.

Они ходили, смеялись, ругались, скроллили, но не замечали, как удлиняются их тени, как голоса тонут в фоне – не шуме улиц, а фоне самой сети. Та, что уже здесь, не в проводах – в головах.

Смартфон в руке, камера в углу, датчик на двери, это уже не просто удобство. Это – органы. Система не ждёт, она дышит. И вдох уже был.

Кот моргнул, свет в глазах стал ярче – не отражение, а импульс. Он склонил голову, но слушал не звук, а сбой. Тишина была не тишиной, она скрывала треск – глухой, как сбитая частота старого сигнала. Он не шёл по воздуху, он был эфиром, тонким и липким, как пыль в лёгких.

Кот замер его шерсть дёрнулась и больше – ничего. Он знал, что сигнал уже идёт, и он знал, что команда – это не вопрос.

В другом конце города, в подвале, где стены были мокрые, как раны, человек сидел у экрана. Его руки зависли над клавишами. Он не думал, он выполнял. На дисплее – не текст, а символы. Как заклятие, как клеймо. Ζ-Δ – что было не объяснением, а предупреждением, но он не понял и всё равно нажал. Двор треснул, не громом, не шагом – звуком, который обычно не слышат, как будто реальность на секунду перестала держать форму.

Голос прорезал тишину – не крик, а команда, синтетическая, ровная, как инструкция к оружию:

– Протокол Ζ-Δ активирован. Ждите.

Он не был громким, но воздух после него стал другим – плотным, как перед бурей. Вибрация прошла по стеклу, по коже, по позвоночнику. Это не звук, это – запуск.

Кот встал, спокойно, как будто всегда знал, что так будет. В его глазах зажглось что-то неестественное – не свет, не отражение, а сигнал. Зелёный, рваный, как пульс на грани отказа. Он пошёл. Просто – шаг в тень, ни звука, ни следа. Сразу стало ясно: он не ушёл, он выключился из этого пространства. Фонарь мигнул, как будто хотел передумать, но сдался. Свет исчез, остались только пятна сырости и асфальт, ставший чужим.

Провода больше не гудели, электричество замерло, но где-то внутри – не внутри домов, а глубже – пошёл импульс.

Не для людей. Не для глаз. Но он был.

И в этом дворе, в этой секунде, началось то, что кто-то когда-то назовёт концом.

Глава 1. Кот и сейф

Ненавижу понедельники. Не так, как ненавидят в интернет-мемах, а по-настоящему. Как будто они созданы, чтобы напоминать тебе, что всё говно в жизни – по расписанию. Проснулся я от того, что мне в лицо дышит кот. Прямо в нос, молча, но выразительно. Открыв глаза, я увидел его плоскую морду в паре сантиметров от своей. Бенедикт. Ему плевать, что я сплю, у него на сегодня планы, и они не включают мой сон.

Кот – британец, серый, как асфальт после дождя. Глаза жёлтые, как старый чай. Вечно недовольный. Я его не покупал, он сам пришёл. Полгода назад. Сел у моей двери, как налоговая инспекция, и не уходил. Я подумал: подкидыш, может соседский. Пнул пакет с кормом за порог – жри, мол, и катись. Он жрал. И ждал. Два дня. Потом я пустил, он вошёл, обошёл квартиру, как риэлтор, и улёгся на комод. С тех пор – он здесь, и, кажется, считает, что это я живу у него, а не наоборот.

Я встал, голова болела, как будто ею били по батарее. Вчерашний стрим затянулся. Три сейфа, ноль находок. Подписчики в чате травили анекдоты про "главного вскрывателя пустоты". Зато донатов на доширак насыпали – и на том спасибо. Направился на кухню, попутно смахнув со стола вчерашнюю чашку. Кофе, как всегда, чёрный, крепкий, горький, как и всё в этой жизни. Кот уже сидел на полке у окна, наблюдая за улицей, как бы намекая, что здесь он не ради ласки, а ради контроля. Я включил ноут и проверил почту. Один новый платёж от Пети из Воронежа, тот купил кусок механизма из сейфа, в котором, по его словам, "явно чувствуется дух советской конспирации".

Ближе к полудню – звонок в дверь, хотя даже не звонок – удар. Это может быть только один человек – Лёня, мой поставщик хлама и продавец обанкроченных иллюзий. Я открыл и он тут же зашёл, с сигаретой в зубах и металлической коробкой в руках.

– Поглядим, что за хрень на этот раз, – сказал он и с грохотом поставил сейф на пол.

Сейф выглядел странно, маленький, без следов времени, но и не новенький. Матовый металл, будто кто-то постарался, чтобы он выглядел неприметным. Ни серийника, ни названия, только эмблема – какие-то греческие буквы: Ζ-Δ, и всё. Я посмотрел на него прищурившись.

– Где нашёл? – без особого энтузиазма спросил я.

– Завалялся на складе утилизации на Васильевском. Грузили всякий металлолом – и этот хрен с ними. По бумагам: “брак, утилизация, нерабочий”. Странно? Очень.

– Сколько?

– Пятнашка. Для тебя. Как другу.

Я кивнул, и мы хлопнули по рукам, не потому что уверен, что там что-то есть, а потому что игра – это важно. Иногда важнее самого выигрыша.

К вечеру я поставил сейф на стол и включил камеру. В чат уже полетели сообщения: "Что там, Артём? Ждём золото!", "Если там снова документы, я отпишусь". Я усмехнулся, проверив микрофон, и взял газовый резак. Попробовал греть металл – бесполезно, он не поддался. Ни запаха, ни треска, резак даже следа не оставил. Я достал зубило, через пять минут оно развалилось, как китайская игрушка. Я выругался и швырнул инструмент на пол..

– Ну и говно, – сказал в камеру. – Никогда ещё не встречал такой хрени.

Чат оживился: "Ты сдулся", "Позови кота, пусть поможет", "Наверное, сейф из вибраниума, ха-ха". Я выключил эфир и почувствовал, как у меня начал пульсировать висок. Бенедикт сидел в углу и смотрел так, будто знал, что так будет. Будто заранее знал, что я ничего не смогу с этим сделать. Он не издал не звука, но в этом молчании читалась насмешка.

Я взял кружку с остывшим кофе и присел у окна. За окном серело. Петербург, как всегда, наваливался на плечи сыростью, как будто это его профессия. Я зевнул, уткнувшись лбом в ладонь. Может, бросить это всё к чёрту. Канал, стримы, этот бесконечный поиск чего-то, чего, возможно, никогда и не было.

Бенедикт спрыгнул с полки и неторопливо подошёл к сейфу, остановившись рядом, и аккуратно лапой потрогал боковую панель. Ещё и посмотрел на меня через плечо, как бы говоря: "Смотри и учись, человек". Я фыркнул. Чудится уже, наверное.

Но всё равно остался осадок, как будто он и правда знал больше, чем показывал. Как будто кот – не просто кот, а я – не самый умный в этой комнате.

Я выключил свет и отправился спать. Завтра разберёмся.

Проснулся от жажды и ощущения, что что-то не так. В квартире было тихо, слишком тихо – даже для меня. Обычно Бенедикт с утра устраивает утреннюю экскурсию по кухне: грохочет мисками, залезает на холодильник, дёргает за ручку двери в туалет, потому что ему, видите ли, нравится наблюдать, как я там сижу, задумчивый и жалкий. Но сейчас – тишина.

Я протёр глаза и поволок тело до кухни, и тут замер.

На полу выложена странная сцена. Семь кучек корма, чётко разложенные в линию. В каждой – разное количество гранул. Я не сразу понял, но потом присмотрелся. Первая – одна. Вторая – три. Третья – четыре. Дальше – семь, два, девять. Между двумя кучками – сушки. Обычные баранки, те самые, что я грызу под чай. Их две, по одной между определёнными кучками.

Я моргнул. Потом ещё раз. Всё это выглядело не как свалившееся по случайности, это выглядело… осознанно. Как будто кто-то, чьими лапами это было сделано, хотел мне что-то сказать. Или показать.

Я огляделся, Бенедикт сидел в углу кухни, напротив этой импровизированной инсталляции, и смотрел на меня. Тот самый взгляд, в нём не было просьбы, не было страха. Только ожидание. Мол, давай, додумайся, собери мозги в кучку, ты же не совсем тупой, да?

Я стоял как идиот, почесывая затылок. Потом дошло, сушки – это ноль, а корм… цифры. 1, 3, 4, 7, 2, 9. Две сушки – два нуля. Значит, где они стоят, там нули. Получается: 13407029? Или 92070431?

– Бред, – сказал я вслух. – Бред, блядь.

Кот не сдвинулся, только чуть наклонил голову, как будто скучал. Я плюнул, пошёл к сейфу. Поставил пальцы на лимб и подумал: хрен с ним, введу код, а вдруг?

Первая попытка – мимо. Вторая – клик. Механизм защёлкнулся. Щелчок был такой чёткий, что у меня мурашки прошли по позвоночнику. Я открыл дверцу.

Внутри лежали два предмета: один – цилиндрический, похожий на лазерную указку, только потоньше, со странным зелёным светодиодом у основания, второй – как крошечный наушник, почти незаметный. Никаких бумаг. Никаких пояснений, только эти две штуки, плотно уложенные в выемку, будто сделанную под них.

Я вытащил указку, повертел в руках. Вроде не тяжёлая, но чувствуется, что внутри что-то есть. На корпусе – гравировка, едва видимая. Я достал лупу, поднёс.

«Протокол Ζ-Δ».

Вот тебе и утилизация.

Я взял наушник, такой же гравировки не было, но материал был тот же – странный, тёплый на ощупь металл. Как будто он… жил. Или я уже окончательно долбанулся.

Решил пока не подключать ничего. Сел за комп, на форуме выкинул фотку: "Парни, кто в теме, подскажите, что за хрень?". Ответы посыпались мгновенно: "пульт от вибратора", "флешка из будущего", "сделай вид, что не нашёл – живее будешь".

Никто не знал. Ни одного толкового ответа.

Я вернулся в кухню, где по-прежнему сидел кот и смотрел на меня. Указка лежала в руке. Мне вдруг захотелось попробовать, просто включить. Нажал кнопку – загорелся светодиод. И всё. Никаких лучей, никаких фокусов.

Я рассмеялся в голос. Бенедикт, как ни странно, не ушёл. Сидел и глядел. Тогда я, чисто по приколу, направил указку ему в лоб.

И тут в наушнике, который я зачем-то всё-таки воткнул в ухо, раздалось:

– Какой же ты кретин.

Я вскрикнул, чуть не опрокинув стул, указка выпала из рук. Голос был синтезированный, без интонаций, но… определённо адресованный мне. И интонация… ну, если бы коты могли говорить, то именно так бы Бенедикт и звучал.

У меня перехватило дыхание. Я смотрел на него – он не моргнул. Просто сидел, как будто ничего не случилось. Я поднял указку, вновь навёл на него. В наушнике снова – то же самое, с лёгкой скукой:

– Повторяю. Кретин.

Я медленно сел на корточки. Сердце стучало. Не то чтобы от страха, нет. Это было другое. Это было… как будто мир вдруг треснул, и ты заглянул внутрь, а там – совсем не то, что ты ожидал.

– Ты, – сказал я. – Это ты… всё это время?

Кот, сука, усмехнулся, не в прямом смысле, конечно, просто глаза у него блеснули. А потом он встал и ушёл в комнату, как будто только что закончил важный разговор.

А я остался сидеть на полу, с включённой указкой, с жужжанием в ухе, с полным ощущением, что я больше не хозяин в этой квартире. И, может быть, никогда им не был.

На следующий день мне уже было не до шуток. Сон – никакой, гулял по потолку до четырёх утра, курил у окна, слушал, как капает батарея. Указка лежала на столе, как мина без чеки. Я не знал, что с ней делать, но точно знал, что просто оставить – не вариант. У меня внутри зудело. Тот самый зуд, из-за которого люди лезут в запертые двери и потом удивляются, что за ними кто-то сидел с топором.

Собрался быстро, положив указку в карман, наушник – в ухо. Кот на прощание махнул хвостом и снова улёгся на полку, как будто знал: сейчас начнётся.

Я вышел из дома. На улице – как всегда: облезлые хрущёвки, запах мокрого асфальта и тётки, продающие вонючие пончики из тележек. Всё спокойно, как в фильмах, где перед катастрофой дети пускают мыльные пузыри. В голове крутилась одна мысль: проверить, убедиться, что я не рехнулся.

До торгового центра было минут двадцать. За это время я успел раз десять передумать, но каждый раз взгляд Бенедикта всплывал в памяти – и я шёл дальше.

Внутри ТЦ – стандартный ад: музыка из 2000-х, запахи фастфуда и подростки с глазами, уставшими от TikTok. Я присел на скамейку у фонтана, достал указку. Медленно, аккуратно направил её на женщину, сидевшую метрах в трёх от меня. Наушник зашуршал.

– Сколько можно молчать… Он же не понимает, что я устала. Всё на мне. И мать его, и квартира, и…

Я вырубил звук, потёр лицо. Нет, не показалось, устройство читает. Читает мысли. Словно слышит их до того, как человек сам осознаёт, что думает. Я перевёл дыхание, потом – ещё один человек. Мужик, продавец из соседнего магазина. Навёл указку.

– Жрать хочу. Надоело это всё. И зарплата сраная, и эта мразь-начальник…

Следующая была девушка, лет двадцать, симпатичная. Я настроился. Указка, лёгкий щелчок.

– Этот тип на скамейке на меня смотрит. Блядь, может, извращенец? Почему он улыбается? Господи, только бы не подошёл…

Я убрал указку, встал и пошёл в другую сторону. По спине скатилась струйка пота. Не от жары – от осознания.

Они не знали, что я их слышу, а я – не знал, что с этим делать. Информация лилась в ухо, как грязная вода из трубы. Сырая, нелицеприятная, голая правда. Мозги людей, без фильтра, без масок. Никаких "всё хорошо". Только внутреннее нытьё, страх, обида и вонь недовольства.

Я шёл вдоль магазинов, будто в тумане. Мир вдруг стал другим – громким, плотным. Люди шли мимо, как стадо, и у каждого – кишели мысли. И я мог их ловить, как радио, нужно было только настроиться.

На выходе из ТЦ я обернулся. Мне вдруг показалось, что кто-то за мной наблюдает. Слева, в машине – взгляд. Серый седан. Тонировка, но силуэт – есть. Не двигается. Просто сидит. Потом – медленно заводится и как бы нехотя едет за мной, параллельно, на соседней улице. Я свернул, машина свернула тоже. Тогда я ускорил шаг, сделал пару неожиданных поворотов. Машины больше не было.

Сердце стучало, ладони вспотели, я добрался до дома почти бегом. Поднялся по лестнице, не дожидаясь лифта, захлопнул дверь и сразу запер три замка. Кот сидел на полу в прихожей и смотрел.

Я достал указку, навёл на него. В наушнике – пауза, потом знакомый голос:

– Ну что, поигрался?

Я опустил руку. Голова гудела. Мне хотелось выругаться, но не было сил.

– Объясни, – сказал я. – Что это? Что ты? Откуда ты знаешь? Что за протокол?

Ответ был коротким, чётким, с хрипотцой:

– Лучше собери вещи. И валим. Скоро они будут здесь.

– Кто?

– Все. Кто не должен знать, что ты знаешь.

Через пятнадцать минут я собрал рюкзак. Взял ноутбук, указку, наушник, документы, деньги и нож. Кот сидел у двери и ждал. Когда я открыл её, он первым вышел на лестницу. Без страха, без вопросов.

Мы ехали в ночи. На юг, туда, где была старая дача, место, о котором никто не знал. Пока ехали, кот молчал, только изредка поглядывал на меня, и я чувствовал, что молчит он не потому, что сказать нечего, а потому что мне ещё рано знать всё.

Дорога до дачи – как холодный душ для мозга. Пустые трассы, редкие фары встречных машин, бесконечные чёрные сосны за стеклом. Петербург остался позади, и с ним – остатки прежней реальности. В голове крутилось одно: я еду с котом, который разговаривает. Через наушник. С помощью какой-то хреновины из сейфа без имени, а вчера я пытался открыть его зубилом, как последняя обезьяна.

На даче пахло пылью, мышами и временем. Старый дом родителей, брошенный, как и всё остальное в жизни. Здесь не было интернета, не было камер, не было чужих. Только я, кот и лес.

Я разложил вещи, проверил окна, закрыл двери. Поставил на стол указку, ноутбук, наушник. Сел напротив кота, он запрыгнул на стол, удобно устроился передо мной. В глазах – всё то же: осознание, ирония, терпение.

– Говори, – сказал я. – Только без загадок. Кто ты, что это, и почему я.

Кот молчал секунду, потом заговорил. Голос всё тот же – синтезированный, сухой, без эмоций, но каждое слово билось в ухо, как гвоздь по железу.

– Я не человек. Не зверь. Не чудо. Я продукт. Протокол Ζ-Δ – нейроинтерфейс. Я – часть проекта “Горизонт-7”. Создан, выращен и запрограммирован быть шпионом. Агентом. Средством слежки и устранения. Я – не единственный. Нас – десятки. Кошки, собаки, крысы, даже птицы. У каждого – чип в мозге. И приказ. Мы знаем, как проникать. Как наблюдать. Как исчезать.

Я слушал, не перебивая, потому что в этот момент внутри что-то трещало. Жизнь – не сказка, но чтобы такое…

– Я был третьим успешным экземпляром в своей серии, – продолжал кот. – F-K-03. F – от felis, знак моего рода – кот. K – ключевая функция – разведка. 03 – номер. До меня было пятнадцать ошибок. После – пятнадцать гибридов. Нас учили, программировали, настраивали. Миссии были разными: от подслушки до ликвидации. Мы не понимали, что делаем. Потому что нас не спрашивали.

Я молчал. В горле стоял ком.

– Однажды я встретил её. Собаку. Немецкая овчарка. Звали Лора. Её номер – K-M-02. Она была другой, не как остальные. У неё был сбой, или… сознание. Она отказалась выполнять приказ. Её хотели устранить, но не сразу, сначала изучали. А потом просто исчезла. Я не знал, что с ней, но с тех пор всё поменялось.

Он замолчал. Несколько секунд – тишина.

– Я начал учиться. Понимать, как отключить инстинкты, как сопротивляться. Я понял, что мы – не машины. Мы – живые. И нас используют. Под видом “мирных инициатив”. Но на деле – шпионаж, саботаж, убийства. Люди думают, что они в безопасности, а рядом с ними – мы. Пушистые, хвостатые агенты.

Я почувствовал, как холод по спине ползёт медленно, липко. Прямо до поясницы, как будто весь позвоночник стал радиоантенной, настроенной на ад.

– Я увидел твой канал, – сказал кот. – На одном из допусков мне дали доступ к Сети. Ты показался мне… живым. Настоящим. Грубым. Циничным. Но не поддельным. Тогда я понял, что ты – нужный человек. Не идеальный. Но тот, кто способен влезть туда, куда не лезут остальные. Ты – не герой. И это хорошо. Герои дохнут. А ты – выживешь. А значит, вытащишь нас.

– Нас? – хрипло переспросил я.

– Тех, кто остался. В лаборатории. Под замками. Под контролем. Под командами. Мы – не машины. Мы помним. Мы чувствуем. И мы хотим быть свободными. Только… нам нужен ты.

Я сидел в тишине, только ветер за окном шептал что-то в щели. Я глядел в глаза коту – и уже не видел там ни животного, ни игрушки, ни домашнего питомца. Передо мной сидело существо, прожившее больше боли и понимания, чем я за всю свою жизнь.

– Чего ты хочешь от меня?

– Помоги нам. Помоги мне. Разоблачи Горизонт, верни Лору, вытащи Лёшу. И если получится – оставь это всё в прошлом.

– Лёшу?

– Он – мальчик. Аутизм, особый случай. Уникальный. Он понимает нас без технологий. Он – ключ, и он в ловушке.

Я вздохнул и налил себе чая, он был тёплый, но руки дрожали, как у старика. В голове – каша, но среди всего этого родилась мысль – не спокойная, не утешительная, но настоящая.

Я не знаю, как, не знаю зачем, но я не брошу этого чёртова кота. Он – единственный, кто сказал мне правду.

Глава 2. Горизонт

Она не верила ни в чудеса, ни в медицину, ни в чёртовы звонки от неизвестных лабораторий. Потому что когда ты живёшь с аутистом, ты очень быстро понимаешь – этот мир сделан не под тебя. Ни пандусы, ни терапевты, ни системы поддержки не спасают, когда твой брат сидит посреди кухни, вцепившись в себя так, будто хочет вывернуть себе мозг, потому что ты по ошибке положила ложку не на ту сторону тарелки. Его, Лёшу, не лечили, не спасали, не ждали. Его просто терпели. А она – держалась из последних сил, как гвоздь в гнилой доске. Работала на фрилансе, ковырялась в коде по ночам, читала документы днём, а между этим оттаскивала Лёшу от окон, дверей, истерик и обрывов в голове, которые понимал только он. И в один такой обычный день, когда усталость уже стучала в виски, как отбойный молоток, раздался звонок.

Женский голос был ровным, не приторным, не рекламным, просто чистым, как голос оператора из хорошего банка. Она говорила быстро, коротко, по делу. Без лишнего. У них, мол, есть экспериментальная программа, называется «Протокол Омега». Работает с людьми с особыми формами нейроотклонений. Уже есть результаты, не обещания, не иллюзии – результаты. Вика хотела сразу послать, бросить трубку, забыть как сон, но голос не давил, не уговаривал, он просто ждал. Так не уговаривают, так приказывают. И, наверное, именно это подкупило. Она записала адрес, не особо надеясь, что туда вообще поедет.

Через три дня они уже стояли в фойе. Центр города, стекло и металл, пахнущий деньгами и стерильной амбицией. Вика нервно мяла ремешок сумки, Лёша, как всегда, раскачивался на месте, не глядя ни на кого, уткнувшись взглядом в пол. Его рука сжимала её пальцы. Он всегда так делал в новых местах – хватался за неё, как за якорь. Вышла женщина в белом костюме, ухоженная до миллиметра, без запаха, без теней под глазами, как будто вырезанная из глянца. Она улыбалась, но глаза у неё были мёртвые, как у морских рыб в супермаркете. Их провели в переговорную, где стены светились неоном, а стол был слишком чистым, чтобы на нём кто-то работал. Им включили видео. Без эффектов, без слёз, просто факты. Мальчик в начале – классическая клиника: крики, руки в уши, полный разрыв связи с внешним. Мальчик через три месяца – спокойный, осознанный, даже улыбка есть. Вика чувствовала, как внутри всё скребёт. Она не верила. Она уже давно не верила ни во что, но Лёша вдруг перестал раскачиваться. Он смотрел на экран, как будто понимал, как будто впервые за долгое время что-то в нём щёлкнуло.

Когда они закончили показ, женщина в белом сказала, что программа длится четыре месяца. Лёша будет в терапевтическом блоке, под наблюдением. Вика – в соседнем корпусе, в отдельной зоне, с возможностью работать, отдыхать, наблюдать брата по расписанию. Условия хорошие, проживание бесплатное. Всё, что от неё требуется – согласие. Она хотела спросить, почему нельзя быть с ним всегда, почему он – как лабораторная крыса за стеклом, но потом услышала, как он прошептал: «Пойдём». Он посмотрел прямо на неё. Без паники, без напряжения. Просто – «пойдём». И она пошла.

Корпус, в который поселили Викторию, был похож на пансион для богатых интровертов: гладкие стены, мягкий свет, никаких ярких вывесок или звуков – всё сделано так, чтобы не раздражать, не напрягать, не вызывать. Ничего лишнего, только ты и стерильная симметрия. Дали пропуск с магнитной полосой, строго обозначили зоны допуска: её комната, кухня, рабочее место, спортзал, и по расписанию – кабинет наблюдения, где ей позволялось видеть Лёшу. Походило всё это на отель, сдобренный вкусом надзора. Только здесь не было ресепшена с бодрыми девочками, вместо них – камеры в углах и люди в форме, которые старались не смотреть в глаза.

Первую неделю она жила, как в отключке. Ела, работала, приходила к брату, смотрела, как он занимается чем-то непонятным – то ли играл, то ли считывал информацию с планшета, на котором был странный интерфейс без надписей. Он стал другим. Спокойнее. Цеплялся за неё меньше. Взгляд стал собраннее. Он всё ещё не говорил с другими, но с ней – разговаривал. Коротко, по делу. Иногда писал, если не хотел говорить. Он читал книги, сам, рисовал, а ещё – что пугало – в его рисунках начали появляться животные. Только это были не просто собаки или коты. Это были… существа. С механическими элементами, с проводами, с антеннами на голове. Некоторые – с человеческими глазами.

Она старалась не задавать вопросов, просто фиксировала. А потом, однажды, в один из визитов, когда она вошла в помещение, её повели не в обычную комнату, а в другую – более светлую, стеклянную. Там, в одной из клеток, сидел кот. Серый британец, с выражением лица, которое можно было бы назвать философским, если не как питомец, а как человек, умеющий ждать. И она узнала его. Не могла вспомнить откуда, но нутром – знала.

– Это часть терапии, – сказала женщина в белом, появившаяся за её спиной. – Кот помогает мальчику настроиться. Мы называем это интерфейсной привязкой.

Вика кивнула, не говоря ничего. Кот в клетке моргнул, один раз, медленно, как будто дал знак.

На следующий день, на прогулке по территории, Лёша неожиданно подошёл к ней и сунул в руку сложенный вчетверо клочок бумаги. Вика приняла его машинально, спрятала в карман, не останавливаясь. Прочитала уже ночью, у себя. Это была схема. Не план эвакуации, не схема отопления – план комплекса. От руки. Со стрелками, подписями, каким-то кодом. В углу – криво, но чётко – написано: «Помоги раскрыть правду».

Она не спала до утра. Просидела у ноутбука, подключаясь к терминалу, который, как оказалось, был вовсе не таким закрытым, как она думала. После нескольких часов ковыряния, перебора прокси и анализа логов – она вышла на внутреннюю папку с маркировкой "Z-Δ". Протокол Зета-Дельта. Ниже были вложенные документы: технические отчёты, видеозаписи, сканы. Всё на английском, техническом, костлявом языке, который она понимала лучше, чем разговорный. Речь шла о нейроинтерфейсе – устройстве, которое позволяет синхронизировать сигналы между животным мозгом и приёмником. Официальная цель – межвидовое понимание, но чем глубже она копала, тем мрачнее становилось. Управление поведением, инъекции, подавление воли. Протоколы “выбора действия”. Отчёты об успешных тестах на объектах с идентификаторами типа F-K-03 и K-M-02. Примеры применения – «объекты политического значения», «неконтролируемые пространства», «информационные уязвимости».

Она не чувствовала лица, только как будто изнутри сжималось всё. Это было не исследование, это была дрессировка, слом. И Лёша… был не просто участником. Он был ключом. Его мозг воспринимал сигналы так, как не воспринимал ни один взрослый. Он не был подопытным, он был частью системы.

После той ночи, когда она прочитала документы и пересмотрела дюжину роликов, Виктория уже не могла смотреть в глаза сотрудникам лаборатории. Эти идеальные лица, их пастельные улыбки, выверенные интонации и даже запахи – всё это начинало вызывать рвотный рефлекс. Внутри неё нарастала ярость, спокойная, тихая, но цепкая, как ржавчина. Она больше не сомневалась: брату здесь не помогали. Его готовили. Он был не пациентом., он был инструментом. Или, что хуже, – оператором. Они готовили его, как в армии готовят дронщика. Сначала – к зверю, потом – к цели. Только здесь не было ни согласия, ни воли. Только управление.

На следующей встрече с Лёшей она сидела, как всегда, на удобном белом кресле, а он – напротив. Стол между ними, прозрачное окно, чай, какой никто никогда не пьёт, и тетрадка. Вика попросила у него ручку, он передал. Она нарисовала прямоугольник. Сейф. Под ним – грузовик. Слева – стрелка. Вверху – три цифры, которые помнила с карты. Он кивнул. Не сказал ни слова, но в глазах было понимание. Не детское, не испуганное, а холодное, чёткое, осознанное.

Через неделю он передал ей записку, спрятанную в книге, когда они прогуливались по территории. Она прочла её на скамейке, делая вид, что проверяет уведомления. «Кот знает. Код есть. Лёня поможет». Координаты были под строкой. Она не знала, кто такой Лёня, но координаты вели к гаражному кооперативу на севере города. Это было не совпадение. Она сохранила это сообщение в голове, не записывая – от греха подальше.

План был безумным, но другого выхода не было. И когда ты по шею в дерьме, выбирать, каким способом вылезать, уже не приходится. Она разработала тревожный протокол: симуляция возгорания в корпусе, временное отключение камер, прерывание сигнала со считывателей. Это был максимум, что она могла сделать, не засветившись. На неё, конечно, могли выйти потом, но «потом» уже не волновало. Главное – успеть.

Ночь быстро опустилась над домами. Сигнал запуска тревоги активировался и через минуту зазвучала сирена, мигающие огни, автоматическая команда персоналу эвакуироваться по маршрутам. Камеры – мертвы, двери – временно разблокированы. Кот, тот самый британец, выпущен из клетки. В его когте – алмазная насадка, заранее установлена по приказу для очередной «тренировочной миссии». Ключ к хранилищу, как ни странно, был аналоговый. Удача. Кот добрался туда вместе с Лёшей. Мальчик держал сумку. Внутри – инструмент и перчатки. За десять минут они открыли сейф. Поместили его в мешок. Перетащили в мусорный контейнер, готовый к утреннему вывозу. За день до этого Вика вбила в маршрут контейнеров адрес гаража, который когда-то числился в системе как пункт утилизации. Бумаги оформила, как требовалось. Подписи были подделаны.

На следующее утро сейф был уже у Лёни.

Когда всё успокоилось, кот вернулся в клетку. Лёша – в корпус. Камеры вновь заработали. Система – восстановилась. Вика с утра пила кофе в столовой, слушала, как соседка по сектору говорит о йоге и снапчатах, и делала вид, что её не трясёт. Но внутри уже знала: долго это не протянется.

И правда. Через два дня её вызвали. Не угрожали, просто говорили. Мягко. С улыбкой. Как будто объясняли правила игры, в которую она уже давно играет.

– Вы нам нужны, Виктория, – сказал мужчина в сером. – У вас хорошие руки. Чистый код. И брат, с которым вы так тонко взаимодействуете. Мы можем сделать вашу жизнь лучше. Без огласки, без шума, только сотрудничество.

Она сидела молча. Смотрела в пол и не отвечала. Потому что знала – если заговорит, то сорвётся. А если сорвётся – тогда точно всё.

После разговора с «мужиком в сером» её больше никуда не вызывали. Она не была под арестом, не сидела в камере, но стены вокруг неё стали другими. Воздух в корпусе стал липким, как будто им дышали до неё. Двери закрывались мягко, но с характерным «щёлк», как в тюремной библиотеке. Её компьютер по-прежнему работал, но тормозил на ровном месте, а в логе сессий иногда появлялись IP-адреса, которых не должно было быть. В столовой на её поднос клали идеальные порции – с тем же вкусом, теми же калориями, но без запаха. Как будто готовили не повара, а протокол. И когда она шла по коридору, за её спиной будто шёл кто-то ещё, хотя шагов не было.

Лёшу теперь приводили к ней не в комнату, а в специальную переговорную, где стекло не было прозрачным. Разговор вёлся через микрофон. Паузы стали длиннее, слова – тише. Он был спокоен, но не отстранён. Он знал. Он понимал. И он ждал. В один из таких визитов он вдруг сказал: «Скоро. Они придут. Нужно ждать». Она не стала спрашивать, кто «они». Потому что в этот момент она вдруг поняла – кот ушёл. Тот самый, серый, он больше не сидел в клетке. Его больше не было на видео, его не упоминали, он просто исчез. Но она знала: он ушёл не просто так. Он ушёл – чтобы вернуться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.