# ССД: Юнион

Т. Шмидт, Диана Асатуллина

– Какое-то время мы тоже были заражены этой идеей. Это ведь так привлекательно – кто-то построил чудесный механизм, который приводит в движение Солнце и звезды, и все следует идеальному инженерному замыслу. Но когда доктора Хэльсеггера не стало, лаборатории закрыли…

– И вы перестали в него верить?

– Никогда.

«ССД: Юнион» – история о приключении, начало которого уходит глубоко в прошлое, а конец затерялся далеко в не наступившем будущем. Сложная, суровая технологическая магия, призраки прошлого и потенциальная катастрофа, вот, с чем придется столкнуться героям Юниона и его читателям прежде, чем все встанет на свои места.

## Глава 1 – Дорога в Вандельм

Пролог

«ССД. Возможно, мой дорогой читатель, ты совершенно не поверишь в написанное на этих страницах. Не поверишь ни единому моему слову, и я не виню тебя, потому что ты будешь в этом абсолютно прав. Потому что все рассказанное здесь едва ли кажется настоящим мне самому – человеку, пережившему каждую секунду этих удивительных событий. Однако тебе необходимо знать кое-что очень важное. Если вдруг ты поверишь, распутаешь все хитросплетения этой истории и однажды, прогуливаясь по широким проспектам наших городов, увидишь и узнаешь кого-то из героев этой повести, случайно встретишь их живые прообразы на улицах – я прошу тебя только об одном, молчи. Не затевай диалога и не упоминай эту книгу. Не тревожь тех, кто, скрываясь под личиной простых людей, бросил вызов миру и остался в живых. И если ты думаешь, что это только метафора, то тотчас забери свои слова назад и запомни, что в этой истории нет места преувеличениям и двусмысленности.

Но на этом я оставляю лишние предисловия, от которых нет никакого проку – не стану оттягивать более начало повествования, словно бы я боюсь и не знаю, с чего начать рассказ, и теперь приступаю к разъяснению каждого шага этого удивительного приключения…

Размеренно вращались колеса вагона-купе, пока за окном бежали поля: они стелились между фонарными столбами и станциями, которые поезд проезжал, казалось, совершенно не замечая. Медленно клонилось к горизонту одинокое солнце; перетекали одна в другую крошечные деревушки – и все молчаливо сливалось и не спешило заканчиваться. Мир пребывал в незаметной полудреме, готовясь уснуть, как только на небо взойдет белый диск луны.

Короткая дорога, пролегавшая некогда от Хортема до самого Афсъихта, сейчас казалась почти бесконечной. Повторяющейся. Цикличной. Ей не было конца, и в этом крылось ее главное очарование – вошедших в вагон ждал долгий путь, полный безмятежного ожидания, пока старенький состав не загудит, а на перроне не зазвенит колокол, оповещающий о прибытии на станцию…»

Глава 1. Дорога в Вандельм

Поезд, прибывавший на платформу Вандельма каждый четвертый день декады ровно в одиннадцать утра, отставал от расписания почти на четверть часа.

Грозовые тучи ворочались над Вандельмом и время от времени грохотали тусклыми раскатами грома. Горячий летний ливень грозился обрушиться на город. Люди, стоявшие у края платформы близко друг к другу, теснились на перроне – тьма встречающих одним потоком устремилась под навес, как только первые брызги дождя упали на землю, и теперь хмуро роптала на густеющий жаркий воздух.

Джон, если говорить откровенно, не планировал провести первые часы своего законного выходного, стоя под крошечным станционным козырьком в ожидании состава. Письмо, неожиданно появившееся в его почтовом ящике накануне вечером, со знакомой припиской «от твоей горячо любимой Д.» в крайнем правом углу и маркой со статусом «срочно», заставило его поменять планы в самый последний момент.

Кроме пары формальных любезностей и размышлений о необходимости взять с собой выходные платья, «Д.» ясно дала понять, что ее неожиданный визит является ничем иным, кроме как попыткой залечь на дно и смешаться с разнообразной толпой широких проспектов Вандельма, пока дела в Хортеме не будут улажены. Не забыв приписать, что ее временное присутствие ни для кого не станет слишком обременительным. Джон знал, что последнее, разумеется, было абсолютной ложью, ведь еще ни один визит «горячо любимой Д.» не заканчивался нормально.

Облако пара поднялось над линией приближающегося поезда, и по толпе прокатился искренний выдох. Народ, словно до этого дремавший, оживился, стряхнув с себя недовольство, и масса его пришла в движение, обрадованная приближением состава. Череда задорных гудков пронеслась вперед паровоза и прекратилась раньше, чем застучали колеса и скрип тормозов не принес состав, пышущий жаром, прямиком к подножию платформы. Джон, до этого стоявший недалеко от центра, решительно двинулся вперед, протискиваясь к рядам выглядывающих из окон вагонов людей.

Первые пассажиры, прикрываясь, кто чем может, от начинающегося дождя, высыпали из вагонов. По станции разнесся неожиданный задорный гомон – Джон оглянулся, поймав взглядом группу молодых девушек в пестрых платьях, выпорхнувших из вагона. В изящных фетровых шляпках, барышни, смеясь и толкаясь, прикрыв головы собственными саквояжами, спешили спрятаться под широким крылом навеса. Толпа, повинуясь каким-то своим законам, постепенно редела, и покидающих вагоны становилось все меньше. Джон недовольно нахмурился, еще раз глянул на часы и снова обвел взглядом всю платформу, однако в разноцветной толпе не нашлось и намека на «Д.».

Джон мысленно выругался. Размышляя, не мог ли он ошибиться со временем приезда и не обещала ли она прибыть в следующей декаде, он вновь собрался пройтись по всему перрону назад и вперед, как неожиданно кто-то тронул его за плечо, вежливо кашлянув:

– Извините, сэр, вы кого-то потеряли?

От неожиданности Джон вздрогнул. Ну разумеется.

– Проклятие, Дориана. – Он резко развернулся.

Нельзя было сказать, чего в тот момент в его голосе было больше: радости или все-таки недовольства, но Дориана, от его выражения лица озадаченно изогнула брови, очевидно, считала, что нелепость с лихвой покрыла все остальное.

– И тебе привет, – сказала она. – С тобой все в порядке?

Джон едва сдержал показательное закатывание глаз.

– И я рад тебя видеть.

С прошлой их встречи все в ней осталось неизменным: коротко остриженные волосы, фиолетовое платье – «вообще-то это цвет глицинии, Джон» – с длинными рукавами и вечно сверкающий взгляд проницательных глаз из-под густо накрашенных ресниц остались ровно такими, какими Джон его помнил. И, конечно, привычка появляться из ниоткуда тоже осталась при ней. В одной руке она держала пухлый саквояж со старенькими багажными бирками, а другой – укрывала их от дождя небольшим ажурным зонтом.

– Однажды ты придумаешь шутку пооригинальнее. – Джон ухмыльнулся, но, кажется, Дориану это ничуть не задело. – Надеюсь, ты хорошо добралась?

– Просто прекрасно. Моей попутчицей оказалась очень милая пожилая леди – мы проиграли в пасьянс всю дорогу, – пояснила она, и тут же выражение лица ее сделалось крайне таинственным, и, чуть склонившись, Дориана продолжила: – ты не представляешь, как старушки мухлюют.

– Ну или они просто забывают правила каждые десять секунд.

– Грубо, – сказала Дориана, приподняв брови. Попытавшись перехватить свою поклажу, она едва не выронила зонт. Джон, вспомнив о манерах, тут же поспешил забрать у нее тяжелый багаж. – Ох, благодарю.

– Да не за что, – отмахнулся он. Взвесив саквояж на предмет тяжести, Джон удивленно взглянул на Дориану.

– Что у тебя там такое? Полное собрание законов Юниона? – поинтересовался он, удивленный, как она вообще смогла дотащить его до здания вокзала.

Дориана загадочно усмехнулась, и глаза ее недобро блеснули:

– Их тоже запретили?

– Дориана, – предупредительно начал Джон, заметно помрачнев, – я не буду вносить за тебя залог.

– Это не контрабандный табак. Один раз побаловались, и хватит.

– Один? – скептически спросил Джон.

– Ну, ладно, может быть, два, – уступила она. – Да, точно, два, потому что первый раз тебе слишком понравился, – сказала Дориана и легко толкнула Джона локтем.

Сомневаться в том, что новый гостинец Дорианы точно не оставит Джона равнодушным, не приходилось. Это Джон выяснил на собственном опыте за долгие годы знакомства с названой сестрой, еще когда жизнь его была крепко связана с жаркими полднями Хортема, полными кисло-сахарных ягод и прохладными вечерами, которые они проводили, устроившись на террасе за бесконечно длинными партиями в Крепости на старой черно-белой доске. И нет смысла говорить, кто из них больше был склонен жульничать, складывая чужие фигуры в рукав – доставлять людям неприятности Дориана умела, как никто другой, и справлялась с этим, что называется, филигранно. Джон улыбнулся:

– Смотри, как бы это не вышло нам боком снова.

Дождь, до этого будто бы терпеливо ожидавший, когда последние пассажиры покинут уже порядком опустевший перрон, радостно ударил о землю. Стоило каплям задрожать на жестяной крыше поезда – Дориана поспешила подхватить Джона под руку, заботливо поправила зонт, и двое наконец припустили в сторону выхода.

***

Вандельм, вопреки расхожему в провинциях мнению, был городом небольшим. Множество водных каналов разделяли город на условные двенадцать кварталов, между которыми протекала жизнь горожан: столица больше походила на несколько хаотичное скопление построек с фигурной лепниной, что возвышались одна над другой подобно валунам на берегу моря, чем на город с единым архитектурным планом. Кто конкретно спроектировал такое причудливое устройство столицы – неизвестно. Даже несмотря на то, что около тридцати лет назад Вандельм наполовину ушел под воду, образовав вместо мощеных площадей – водные, местные и приезжие не спешили жаловаться. Столица, как бы она ни выглядела, продолжала оставаться городом, который вот уже несколько десятилетий носил гордое звание центра всей деятельности Преобразователей.

Сидя внутри дилижанса, Дориана с любопытством разглядывала происходящий снаружи хаос. Для одного из многих Накопителей, редко покидающих пределы родного Хортема, первая столица играла во всей красе. Снаружи слышалось, как немногочисленные автомобили зло гудели клаксонами, а те, кому не посчастливилось нанять брички, пришпоривали лошадей усерднее стучать копытами по мостовой. Джон же, сонно привалившись к углу, безучастно пялился в потолок.

– Как идут дела в мастерской? – как бы про между прочим поинтересовалась Дориана, отвлекшись от созерцания прохожих.

– Нормально, – отозвался он, – недавно завершили свадебный заказ мистера Линя.

– Того самого Линя? – встрепенулась Дориана, подобравшись на сиденье.

– Ага, – кивнул Джон, – это было ужасно. Я еще никогда не пытался запихнуть двадцать карат бриллиантов в полутородюймовый циферблат. Хотя, надо сказать, Эндли был в восторге.

Дориана довольно хмыкнула. Ну еще бы.

– И когда состоится свадьба?

– Через две недели, – ответил Джон, – торжество вроде как будет в Афсъихте. Хотя я не уверен.

– То есть?

Джон равнодушно пожал плечами:

– Говоря откровенно, я еще даже не открывал приглашения.

Дориана недоверчиво скосила на него взгляд.

– Только не говори, что ты серьезно, – с сомнением сказала она, но, заметив весьма говорящий вид Джона, только изумленно оперлась на подлокотник, – да ты издеваешься.

– Почему ты так реагируешь? Это всего лишь свадьба.

– Это свадьба мистера Линя, – с ощутимым нажимом произнесла Дориана, – и до торжества две недели. А у тебя из парадной одежды только рабочий фартук. Ты в нем собрался идти?

– Вообще-то у меня есть выходной костюм, – защищаясь, ответил Джон.

– И это тот, который сейчас на тебе? – спросила она, и Джон, чувствуя, что попался в свою же ловушку, отвернулся к окну.

Не удержавшись, Дориана прыснула. Пожалуй, из всех людей, которых она знала, только Джон мог так легкомысленно относиться к тому, что его позвали быть гостем на свадьбе самого крупного магната во всем Юнионе, и не носиться, точно одержимый, с выбором костюма и бронированием услуг цирюльника за месяц. Его равнодушию в отношении всякого рода торжеств мог позавидовать кто угодно, и принять это было крайне тяжело.

– Как тебе все-таки повезло, что у тебя есть я.

– Ты так думаешь? – Джон с сомнением вскинул брови, явно собираясь изобразить весь свой скептицизм относительно ее слов.

– Конечно, – ответственно сказала Дориана, – ведь к тебе приехал человек с идеальным чувством вкуса. Трепещите, швеи и портные, мы идем к вам делать из скряги Джона красавчика!

– Ради всего хорошего, Дориана! – Джон, самым недостоверным образом отыгрывающий страдальца, стек вниз по сиденью. – Ты хочешь моей смерти!

– Вовсе нет, но даже если бы и да…

Не удержавшись, Джон бросил в нее мягкую подушку с подголовника.

– Эй! – С хохотом в голосе Дориана поймала импровизированный снаряд. – За что?

– За твою огромную любовь ко мне, – ехидно ответил Джон.

– Да ладно, будет тебе, – примирительно протянула Дориана и, приблизившись, поинтересовалась: – Не узнавал еще, с кем пойдет Эндли?

– Эндли?

– Ну да. Ты же сказал, что вы вместе делали заказ для мистера Линя, разве нет?

– Вместе, – согласился он. – А с чего ты взяла, что по одному приглашению вообще могут пройти двое? —непонимающе спросил Джон.

– Потому что это называется роскошь, – пояснила Дориана, – чтобы показать, что вы способны вынести в два раза больше гостей, чем есть на самом деле. И завести соответствующие знакомства.

Джон бросил на нее полный сомнения взгляд.

– Но ты ведь не читала приглашение, откуда тебе знать?

– Тебе напомнить, кем я работаю? Твоя обожаемая сестрица вообще-то провидица, – гордо сказала Дориана.

– Нет, ты раскладываешь карты и смотришь в стеклянные шары, а потом убеждаешь мужчин в том, что их бессилие – это порча, – закатил глаза Джон.

– Как грубо! – Дориана сложила руки у груди. —А вообще ты прав. Так что? С кем, по-твоему, пойдет Эндли?

На мгновение задумавшись, Джон пожал плечами.

– Может быть, с Девис. Хотя он говорил, что они с коллегой корпят над каким-то проектом в Университете. Так что ее присутствие на свадьбе маловероятно. И я все еще не думаю, что вход на свадьбу «плюс один», – он изобразил пальцами кавычки.

Дориана вскинула бровь, собираясь стоять до последнего, и протянула ладонь:

– Спорим?

– Спорим, – ответил Джон, с энтузиазмом скрепив рукопожатие крепкой хваткой. – На двадцать золотых.

– Ставлю еще десять сверху на то, что тебе некого пригласить, – ухмыльнулась Дориана, не расцепляя рук.

– Но мы ведь еще даже не открыли приглашение.

– Какая разница, если я все равно права.

Оставшийся путь, который они беззастенчиво проболтали, как и положено людям, не видевшимся достаточно долгое время, прошел почти незаметно – даже подавленное состояние Джона, вызванное колебаниями ртутного столба, чудесным образом сделалось лучше, и, когда впереди наконец показался Торговый павильон, от серой утренней меланхолии не осталось и следа.

Павильон находился в центре города. На перекрестке двух водных каналов его величественное сооружение выделялось на фоне относительно невысоких доходных домов, что расположились неподалеку. Весь в позолоченных завитушках, инкрустированных чем-то отдаленно напоминающим элементы шестерней и винтов, он занимал добрую часть перекрестка, на котором пытались уместиться мелкие ремесленные лавки. Каждый Вандельмовец – и не только – знал, что Павильон был когда-то поделен на две половины: одну – занимал Ювелирный Дом «Грифо», а вторая – принадлежала Часовой Мастерской, владелец которой в представлении не нуждался.

Рассчитавшись с возницей и стараясь как можно быстрее скрыться от дождя, Дориана и Джон, шлепая ботинками по разлившимся лужам, наконец – здесь стоило бы сказать, что они чинно вошли в здание Павильона, как и подобает достойным членам общества, но, очевидно, никто из них таковым не был – вбежали в стеклянные двери, соревнуясь, кто из них быстрее доберется до верхнего этажа. Часовая мастерская, сквозь которую они пронеслись на квартиру-этаж ее владельца, встретила их так же радушно, как и всегда – благородным молчанием и элегантным тиканьем, в котором, к счастью, не было ни души.

– Все как обычно, – громко произнес Джон спустя время, стоя перед зеркалом в ванной комнате и выжимая промокший до нитки пиджак, – гостевая комната вверх по лестнице и налево.

– Спасибо, милый. – Дориана, схватившая со стола яблоко в отражении из кухни, послала ему воздушный поцелуй и исчезла в лестничном пролете, волоча неподъемный багаж.

Вопреки не слишком соответствующему его планам началу первой части утра, сейчас свое состояние Джон мог описать как «удовлетворительно-хорошее». Сменив всю промокшую одежду, он, наконец, выполз из своей комнаты на кухню, мечтая, чтобы банка с кофе оказалась хотя бы наполовину полна. С горем пополам Джон зажег плиту, оставив кофе на огне, а сам устало плюхнулся на стул, досадуя, что разносчики журналов не работают в такую погоду.

В трубах зашумела вода. Где-то наверху Дориана приводила себя в порядок, наконец добравшись до умывальни. Все еще прокручивая в голове мысль, что за все это время пути, Дориана не упомянула и словом причины своего приезда, Джон крепко уверился, что ничего доброго от этого ждать точно не придется. Не так уж часто у кого-то из них двоих возникает непреодолимое желание навестить другого, ведь обмениваются письмами они настолько часто, насколько вообще позволяет почтовый экспресс. Так что затяжное молчание означало лишь снежный ком грядущих проблем.

Вспомнив об их споре, Джон перегнулся через стол, подтянув к себе стопку скопившихся писем, которые он благополучно забросил до лучших времен: несколько квитанций из налоговой требовали прислать квартальный отчет о доходах и расходах, еще три письма от кого-то из знакомых – одно из них, вскрытое, принадлежало Дориане. За ними предупреждение из Департамента по делам Преобразователей, выписанное на имя мистера Джона Штейна, с требованием в ближайшие сроки подтвердить лицензию на использование Преобразователя и пройти полную медкомиссию – Джон судорожно вздохнул и непроизвольно потер шею в том самом месте, где находилось его Устройство, не в восторге от перспективы этой процедуры. И, наконец, запечатанное плавленым сургучом приглашение от мистера Линя. Поддев канцелярским ножом хрустящую бумагу, он вытащил открытку.

– Я же говорила, что идти нужно с парой, – заметила Дориана из-за его плеча, потягивая кофе, и Джон едва не выронил нож вместе с письмом.

– Чтоб тебя, Дори. Сколько можно?

Дориана пожала плечами.

– Мне нравится, как ты пугаешься, – без обиняков пояснила она и заняла соседний стул.

Ее привычное платье «провидицы» сменил закрытый сарафан из темно-синего крепа с яркой эмблемой Накопителей, пришитой на груди в качестве броши. В Хортеме особенно не было принято выставлять знаки отличия, но здесь, в Вандельме, каждый уважающий себя обладатель Устройства считал своим долгом показать, к кому из трех категорий использующих Энергию он принадлежит. Джон недовольно зыркнул на нее:

– И ты взяла мой кофе.

– Наш кофе, – поправила она и пододвинула к Джону его чашку.

Внимательно перечитав приглашение и наконец найдя пункт «на торжество необходимо прибыть в составе ДВУХ человек», Джон, не без внутреннего сопротивления, принял поражение.

– Я больше никогда не буду заключать с тобой пари, – сказал он.

– Это почему же? – весело поинтересовалась Дориана, стараясь скрыть улыбку за чашкой.

– А ты, к слову, случайно не хочешь рассказать, что такого произошло в Хортеме, что ты без объявления войны сорвалась в Вандельм?

– А разве должна быть причина, чтобы увидеть старого друга?

–Дориана, – Джон угрожающе нахмурился.

–Ладно-ладно! – сдалась она. —Я все равно собиралась все рассказать, просто… позже.

– Позже наступило, и теперь я весь во внимании. – Джон откинулся на спинку стула, изображая полную готовность слушать, и Дориана, оставив чашку с кофе, тревожно застучала коготками по краю стола.

– В общем-то ничего такого, на самом деле, – уклончиво начала она, – просто у меня возникли некоторые, эм, этические разногласия с одним из клиентов. Меня вроде как уличили в том, что я вообще-то никакая не провидица, а потом обвинили в вымогательстве и, как это сказать-то, «обмане честных граждан», что на самом деле правда, конечно, – согласилась Дориана. – И в общем-то теперь я вроде как у правоохранительных органов не в почете.

Джон, не сумев удержаться, вскинул на Дориану брови.

– То есть в розыске?

Дориана поморщилась.

– Я бы не стала давать этому такую грубую характеристику, – она вздохнула, – но можно сказать и так.

Джон сжал пальцами переносицу, не до конца понимая, как именно этой женщине удается встревать в неприятности, в который не попал бы ни один нормальный человеку.

– Так, допустим. Хорошо. И с кем таким ты связалась, что на тебя накатали заявление и тебе не удалось это уладить?

– Ты только не нервничай, хорошо? – аккуратно попросила Дори, набираясь смелости. – с Френни Лукас.

– С Френни Лукас?! – выпалил Джон. – с Пшеничной Баронессой, ты хочешь сказать?!

– Я же попросила не нервничать!

– Да как тут не нервничать! – Джон заломил руки, едва ли не с ужасом глядя на Дориану. – Как ты вообще умудрилась?

– Ну, она сама ко мне пришла, – попыталась смягчить удар Дориана и тут же поправилась: – Хотя, скорее, приехала, ходить – это как-то не по ее части.

Джон хотел что-то сказать, но слова в его голове, содержащие самые непристойные ругательства на свете, столкнулись с воспитанием, и потому он сухо поджал губы, застучав мыском ботинка по полу. Дориана неловко сложила руки на коленях.

– Да все не так плохо, – успокаивающе начала она, – подумаешь, поищут меня пару недель да успокоятся. Не в первый раз.

– Не в первый, – согласился Джон, – но до этого на тебя еще никогда не точила зуб мадам Лукас.

– Все когда-то случается впервые, – со злой радостью в голосе сказала Дориана, и Джон бросил на нее взгляд.

– Ну а что насчет твоего «сувенира из Хортема»? – перевел тему Джон, уже предвкушая, что и тут его ждет очередное потрясение.

– О, рада, что ты спросил, – воодушевленная сменой темы, радостно сказала Дориана, – я привезла тебе Левона.

Если бы анатомия человека была устроена так, чтобы его можно было разбирать, как детский конструктор, то челюсть Джона давно бы уже была на полу его кухни после этих слов.

Воровато оглянувшись скорее по привычке, чем из необходимости, Дориана быстро заговорила:

– Ты как-то обмолвился, что в Вандельме начали, ну, знаешь, всю эту программу жесткого цензурирования после выхода «Триумвирата»: автора посадили, книги предали шредеру. Но я как-то не думала, что все это дойдет и до Хортема, и поэтому, – она выразительно сыграла бровями, – решила на всякий случай сохранить парочку экземпляров.

– И поэтому притащила их сюда?! – едва не вскрикнул Джон, но, вовремя опомнившись, поспешил прикусить язык, хотя нужды в этом не было. – Ты в своем уме, Дори? За это можно сесть суток на пятнадцать, и это я еще молчу о штрафе, который придется выплатить! Чем ты думала?

– Тем, что ты законопослушный гражданин, и у тебя они точно не станут искать, – парировала она. – Надо мной полицейские кружат как вороны. Шаг вправо, шаг влево – все! Прощай мой полузаконный шарлатанский бизнес!

– Твоему «бизнесу» и так крышка, когда тебя сцапает Баронесса. А теперь еще и запрещенка! Почему ты их не сожгла?

– Потому что это искусство, Джон, – оборонительно произнесла Дориана, явно не собираясь отступать.

– Клянусь, лучше бы это снова был табак, – устало произнес он, все еще неверяще глядя на Дориану.

Сама же Дориана не выглядела смущенной или хотя бы чуточку пристыженной – весь ее вид, приправленный притворной виной, так и говорил, что положением дел она в общем-то более чем довольна. Адреналин и чувство закипающего азарта добавляли ее глазам лихорадочно-живого блеска, который появлялся там всякий раз, когда ее жизнь оказывалась на границе закона – это Джон видел множество раз с самого раннего детства, но так и не смог к этому привыкнуть. Он покачал головой.

– Во всяком случае, я надеюсь, что у тебя есть план, – сказал он. – И пообещай мне, что разберешься со всем этим раньше, чем тебя упекут в тюрьму.

– Сделаю все возможное, – просияла Дориана, но чувство, будто ни одна из ее проблем не разрешится, крепко осело в сознании Джона.

Собираясь вернуться к своей чашке кофе, Джон неожиданно услышал стук. Он удивленно оглянулся в сторону прихожей, гадая, кого в такое время могло принести нелегкой, но затем в дверь постучали снова. Затем еще раз с большей настойчивостью. А следом кто-то зажал пальцем дверной звонок, и прихожая разразилась противным звуком дребезжащего колокольчика.

– Эу, хозяева, – донеслось из-за двери, – есть кто дома?

Джон переглянулся с Дорианой и, отставив чашку, поспешил в сторону входа. Пожалуй, он уже знал, кем же был этот настойчивый посетитель.

– Эндли! – Джон распахнул дверь, без раздумий узнав владельца второй части Павильона, и тот бодро сотряс его руку в быстром приветствии.

– Привет, Джо. – Высокий мужчина, точно на целую голову выше самого Джона, без особых расшаркиваний вошел в квартиру. – Был в мастерской, когда заметил кэб, куда ты мотался в такую погоду?

Эндли Грифо, владелец Ювелирного Дома «Грифо», стал по совместительству коллегой, старым приятелем и вынужденным соседом Джона, когда Часовая мастерская, принадлежавшая деду Джона – мистеру О. Штерну – перешла по наследству старшему внуку, и Джон взялся за ведение семейного дела. Эндли был первым, кто помог ему освоиться на новом месте, выкупив у него половину здания для своего ювелирного дома и тем самым погасив долги, оставленные предшественником юного Штейна почти на половину. Не сказать, что Эндли был самым приятным человеком на свете – порой его «творческая натура» казалась совершенно непереносима, но Джон сосуществовал с ним вполне комфортно.

С кухни показалась Дориана. Выглянув в коридор на звук голосов, она приветливо махнула заметившему ее Эндли.

– Госпожа Хэльссегер? – Эндли удивленно вскинул брови. – Какая приятная встреча.

– Сколько лет, сколько зим. – Приблизившись, она с энтузиазмом пожала узкую сухую ладонь. – Рада вас видеть.

– Как дела в Хортеме? – с искренним участием спросил он.

– О, все в полном порядке, – на честном глазу заверила Дориана, – пшеница колосится, честный люд трудится, словом, в утопии без изменений.

– Надо же, все как у нас, – с насмешкой прокомментировал он.

В силу привычки, выработанной годами соседской жизни, и чувствуя себя крайне неуютно, когда гости стоят в прихожей, Джон обратился к Эндли:

– Кофе?

– Да, пожалуй, – согласился тот с таким энтузиазмом, будто у него самого во рту с утра не было и маковой росинки.

– Так зачем ты зашел? – поинтересовался Джон, когда все трое чинно разместились на кухне.

Эндли, методично помешивающий кофе, остановился, точно что-то вспомнил.

– Да, – сказал он, – тебе пришло уведомление из Департамента?

– Ты о подтверждении лицензии? – уточнил Джон.

Эндли кивнул.

– О нем самом. Слышал, в этом году требования ужесточили.

Джон удивленно глянул на Эндли. Дориана, до этого стоявшая у столешницы, пытаясь намазать масло на кусочек сдобы, заинтересованно обернулась:

– О чем речь?

– Госпожа Вернер зверствует, – пояснил он, – общался недавно с одним из клиентов. Мэри Фримен! Джон знает, кто это, –  Эндли не удержался от драматической паузы, с видимым недовольством заметил равнодушие Джона и продолжил: –  По своему опыту сказала, что лицензию можно получить теперь только если есть постоянное «трио». Короче говоря, на право пользоваться Устройствами подается сразу комплект: Накопитель-Преобразователь-Контроллер. А всем остальным – хрен там. Она сама подала кого-то подставного. С нетерпением жду, когда это выйдет бедняжке боком.

Эндли отхлебнул кофе.

– Ну и само собой, многие недовольны. Вроде даже стали собираться стихийные протесты из-за этого. Ха! Только повод сильнее закрутить гайки.

– Погоди, это какая-то шутка? – удивился Джон. – Разве так не делают только для военных или, не знаю, пожарных? Из-за специфики инкантаций¹?

– Да я тоже так думал, пока документы собирать не начал, – Эндли отхлебнул кофе, – но это вроде как всех типов, использующих Энергию, коснулось.

Джон повернулся к Дориане.

–Тебе не приходило извещение из Департамента?

Она пожала плечами.

– Понятия не имею. Я последние несколько дней вообще дома не появлялась, а ты меня спрашиваешь, не проверяла ли я почту, – усмехнулась Дориана, прислонившись поясницей к краю кухонного гарнитура.

– И с чем связано это распоряжение? – на всякий случай уточнил Джон.

– Насколько я понял, это вроде как из-за недавних терактов, – неуверенно сказал Эндли, – помнишь, когда подорвали мост, а потом еще рынок-барахолку? По радио все трещали, что жертв нет, кроме владельца лавки с антиквариатом.

Джон кивнул.

– Ну так вот, – продолжил Эндли, – говорят, там повсюду потом были обнаружены следы Энергии, мол, работал кто-то с Устройствами. Госпожа Вернер все Департаменты на уши подняла, типа «как вы это допустили» – вот теперь всех и шерстят. Больше никаких произвольных «команд» – только лицензионные НПК-связи.

– И какой у тебя план? – осторожно спросил Джон.

– Да не знаю пока, – Эндли тяжело вздохнул, – у меня почти все знакомые – Преобразователи. Из Накопителей, вон, Дориана, да еще один знакомый, который переехал в Хортем. Про Контроллеров я вообще молчу. Лицензию-то можно в течение трех месяцев подтверждать, но где же раздобыть еще двоих, да чтоб чистеньких, без всяких пятен в личном деле. Не хочется как-то остаться без устройства – у меня тогда все производство встанет, а заказов сейчас по горло.

Эндли досадливо подпер щеку. Лицо его окончательно приняло безрадостное выражение. От гипотетической возможности потерять Устройство Джон поежился. Сама мысль о процедуре изъятия вынуждала холод пробегать вдоль хребта – он вновь непроизвольно потер шею, обменявшись с Дорианой тревожными взглядами.

– А те, кто не получит лицензию, что с ними будет? – вклинилась Дориана с ощутимым напряжением в голосе.

– Отключение в добровольно-принудительном порядке, разумеется, – безысходно сказал Эндли, и на кухне возникла тишина – каждый, омраченный новостями, думал о своем. За окном надрывно прогремел гром.

– А чем я могу тебе помочь? – спустя некоторое время спросил Джон.

– Да уже особенно ничем, – невесело усмехнулся Эндли. – Хотел посоветоваться, вдруг у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет. Но раз ты сам не в курсе, то ловить у тебя мне нечего.

Джон, не в силах противопоставить что-то словам Эндли, неохотно согласился. У него не было абсолютно никакого плана. Бросив взгляд на отрешенную Дориану, он невольно ощутил укол сочувствия. Но в случае с Дорианой, ей куда больше грозило принудительное – и, надо сказать, весьма болезненное – изъятие, вместо временного отключения до восстановления лицензии.

Обстоятельства как будто бы нарочно складывались против них.

– Предлагаю не отчаиваться раньше времени, – уверенно произнес Джон, остро ощутив угнетающую атмосферу, – мы успеем что-нибудь придумать. В конце концов, у нас есть целых три месяца – уж сообразим как выкрутиться, верно?

Эндли снисходительно ухмыльнулся, не особенно впечатленный бравадой Джона.

– Мне нравится ваш оптимизм, молодежь.

– Не так уж вы и далеко от нас, Эндли, – Дориана изобразила сомнение на лице, – сколько вам? Тридцать шесть?

– Тридцать семь, – с толикой надменности поправил он, но затем быстро сник, – но Девис все равно говорит, что я старый.

Дориана скептически выгнула бровь.

– Но она же всего на год младше вас?

– Да, – печально согласился он, драматично всплеснув руками, – но она постоянно говорит, что скоро ей придется оформлять опеку над пожилым.

Джон, борясь с желанием засмеяться, переглянулся с Дорианой. Для Эндли, выросшего среди старой интеллигенции Вандельма, периодические посыпания головы пеплом были своего рода хобби. Да и характер Афсъихстких женщин часто был вовсе не сахар, так что поводов для страдания Эндли себе находил предостаточно.

***

Обувь Мэри была явно мала – стильные броги, шнурки на которых она сама продела в подобие Хортемской вязи, жали большие пальцы. Ударив носком по крупному булыжнику, то ли от боли, то ли от нетерпения, она замерла в ожидании, когда же грузный человек на подмостках заткнется. Замороженная толпа, окольцовывающая оратора – названия лучше не дать – постепенно оживала, и с однозначной периодичностью то тут, то там начинали витать сдавленные звуки, короткие броские реплики и возгласы. Наверное, так и зарождались бунты. Но Мэри считала, что бунт в тот момент был бы неуместен: слишком дорогое, пошитое на заказ белое пальто сильно выделяло ее в толпе любителей серого льна и недорогой шерсти.

Площадь Трех с раннего утра оказалась затоплена возникшими из ниоткуда зеваками: громогласные изречения оратора, швыряющего болезненно-острые, временами облаченные не в самую цензурную форму обвинения, оказались самой удачной приманкой для шатающихся без дела прохожих. Гул недовольных рос с каждой секундой. В пестрой толпе люди размахивали отклоненными прошениями о продлении Лицензий, заводясь все сильнее с каждой новой репликой.

Хотя, думала Мэри, кто из всех этих людей здесь был бы способен перевернуть автомобиль или, скажем, предать здание полиции огню? Морщинистый мужчина в пальто, доходящем ему до щиколоток, рассеянно переводивший взгляд то на говорящего, то на пустую пристань, или женщина, в каком-то ипохондрическом припадке теребившая носовой платок? Беспризорник, мнущийся по левую руку и поглядывавший на Мэри снизу? После недолгих раздумий она  протянула ему горсть монет. Не особо верилось, что здесь есть потенциал для кровавой резни, да и для агрессивных дебатов тоже. «Отстоять свой классовый интерес с блеском – вот искусство» – и эта фраза, пронесшаяся в голове,  она так хороша, что Мэри несколькими росчерками карандаша оставила ее на листе блокнота.

– Есть возражение! – Не выдержав, она подняла руку слишком резко, случайно задев плечо мальчишки рядом. Сотня голов синхронно обернулась, две сотни глаз оказались обращенными к ней. – Позвольте спросить, а в чьих корпоративных интересах Департаменты…

***

Утро Вандельма встретило Мэри поганой моросью, воздух перед ливнем как будто подобрался, успокоился, ожидая грозную завесу дождя, а теперь и дождевые тучи скучковались над шпилем музея исторической науки, похожие на сахарную вату цвета серого шифера. Весь ее путь до автомобиля он накрапывал жалко и неуверенно – Мэри провела пальцем по рукаву белого пальто, собрав скопившуюся влагу.

Мнущийся у автомобиля мужчина с заметной на лацкане нашивкой Преобразователя заметил Мэри, уверенно идущую ему навстречу, и ненавязчиво скрылся, всевозможными пожиманиями плеч и насвистываниями пытаясь убедить ее, что стоял он тут совершенно случайно. Отмахнувшись от него, Мэри открыла дверцу: ничего ценного она в машине не оставляла с недавних пор. Полиция в последнее время фамильярно чувствовала себя, обращаясь с ее частной собственностью, особенно если собственность эта была бумажная и исписанная чем-то изобличающим.

Грохнула дверь – автомобиль ощутимо тряхнуло – Мэри нервно сбросила с головы берет, оказавшись на водительском кресле. Хлопнула задняя дверца машины, что-то зашевелилось на заднем сидении. Мэри вскрикнула и рывком потянулась к ручке двери, но, услышав громкое «Стоять!», так и замерла с вытянутой рукой.

– Вот что такое конспирация! – Владимир сжал «плечи» водительского сидения, подавшись вперед. – Не стоять на улице и орать на весь Вандельм: «Я – Мэри Фримен, повяжите меня прямо здесь!»

Мэри дышала так тяжело и громко, что Владимир, смущенный, отодвинулся. Выдержав небольшую паузу, Мэри почувствовала, как все ее претензии к нему выползают на свет сознания, собираясь в кучу. Она секунду пыталась оформить их в обличающий и слегка агрессивный монолог, но ничего из этого не вышло – нитей слишком много, и потянуть за все сразу оказалось сложновато. Грамматика Юнионского всегда была безжалостна к рапсодам потока сознания.

– Секретная любовница Иллена, серьезно? – как можно ровнее спросила она

– Все куда прозаичнее. В книге немного другой контекст, а сказал я это только ради продвижения, и то в одном интервью, – ответил Владимир, на что Мэри говоряще фыркнула, отвернувшись.

Она вставила ключ в зажигание, поправила зеркало заднего вида – лицо Владимира, постепенно фрагментирующееся хмурыми морщинами, появилось в куске стекла. Владимир ждал острую реплику Мэри, которую та всегда выкидывала в подобных случаях, но ответом ему стал только рев греющегося мотора. Она зажала педаль газа, и Владимира рывком прижало к креслу – тот, сделав вид, как будто предшествующей беседы не было, расслабился, чинно развалившись.

– Ты соврал.

– Не совсем. Романтический интерес у «персонажа Иллена» и правда есть, – Владимир изобразил свои фирменные саркастичные-кавычки-в-воздухе. – И он не секретный.

– И кто же это?

Владимир наигранно нахмурился, как будто вспоминая свой же сюжет. Нет, он совершенно точно не читал свои тексты перед зеркалом в одиночестве, смакуя каждое предложение.

– Оргель.

Педаль тормоза на его словах врезалась в пол, и Владимир хрипло рассмеялся. Кто-то позади зло просигналил им. Мэри, ощущая, что ее глаз уже готов начать дергаться, едва не сорвалась на истеричный крик.

– Оргель?! Оргель?!

– Я правильно понял, или рукопись ты не читала? – глумливо поинтересовался он.

«Засранец, переводящий стрелки, чертов Преобразователь недоделанный».

Мэри безжалостно вдавила ботинок в педаль газа. Они пронеслись мимо общежития Художественной Академии: студенты, похожие на двухметровых школьников, суетились у входа с надписью «день открытых дверей» с одинаковыми деревянными планшетами. Один из них выронил свой планшет на мостовую, и тот, с ударом раскрывшись, явил миру пеструю кутерьму акварельных набросков.

– Да времени у меня, мать твою, не было на просмотр твоих творческих потуг, но, видимо, это уже не горит!

– Рыжая-бесстыжая матершинница, тебе стоит выбрать одну профессию. Ты либо редактор, либо корректор, либо журналист.

– Я это делаю ради денег. Если все мои писатели будут садиться в тюрьму, никакого навара с них я не получу.

«Особенно если я еще и залог за них вношу», – хотела добавить Мэри, но вовремя заметила «владимирское грустное лицо». С таким лицом Владимир ходил последние полгода, с лицом неизменным, как фотокарточка, и с ним же он появился в ее кабинете. Ему не нужно было умолять о работе: Мэри знала, кто стоял перед ней. Теперь же «владимирское грустное лицо» – это, вроде как, внутренняя шутка, маленький отголосок самого страшного падения в его жизни.

Владимир молчал. Его запал потух так же быстро, как и непоколебимая уверенность в себе, стоило лишь напомнить ему о такой мелочи, как тюрьма.

– Ты мне должен.

– Да, в курсе.

Миновав три квартала в гробовом молчании, Мэри, уставшая разглядывать расклеивающегося Владимира, и совсем немного пожираемая взыгравшей совестью, вытащила из кармана пальто блокнот, бросив его назад. Владимир ловко словил его в воздухе.

– Что это?

– Ну знаешь, я ведь обожаю просто стоять под дождем на улице во время стихийных протестов, – саркастично сказала она, вывернув руль на перекрестке. – Ведь весь материал для выпуска мы собрали, не так ли?

– У-ля-ля! Недурно, – Владимир хмыкнул, перелистнув несколько страниц, – «Департаменты – безжалостная машина государства», «Триумвират больше не сторонник народа», – он хохотнул. – Ну надо же! Сильнее “в лоб” и не написать. Получится неплохая статья.

– На первой линии, – довольно отозвалась Мэри, поймав глаза Владимира в отражении. – Если повезет, успеем в завтрашний номер. Причешешь все это до читабельного вида?

Наконец зажегшийся предвкушением взгляд Владимира азартно блеснул.

– С превеликим удовольствием.

Борясь с желанием победно ударить по рулю, Мэри улыбнулась. Завтрашний выпуск будет просто отличным.

– Осталось дополнить статью мнением государственного служащего.

Остановившись на соседней от издательства улице, Мэри опустила монетку в приемник – раздался знакомый щелчок коммутатора. Просьба соединить ее с Сигрисом прозвучала как-то слегка издевательски, когда она забыла упомянуть, что связь междугородная. Прошло несколько секунд, прежде чем ворчащей проводнице удалось их соединить.

Мэри обернулась, глядя на Владимира. Тот рассеянно курил и рассматривал носки туфель, опираясь на дверцу машины, а поймав ее взгляд, вяло махнул рукой. В трубке наконец послышалось хриплое ото сна протяжное «алло». Сигрис, только вступивший в пограничное состояние между преподавателем медицинского и бывшим хирургом в полную смену, открыл для себя концепцию «здорового сна» и теперь спал где и когда придется.

– Ответь на пару вопросов, – Мэри накрутила провод на палец.

– И никаких «привет, как твои дела». «Прости, что разбудила», – последнее он произнес с нажимом, явно пытаясь надавить на жалость. Мэри хмыкнула, не собираясь его обнадеживать.

– Когда отдашь мне долг за партию в вист, – не успела она развернуть предложение, как Сигрис издал вялое «ха!». Мэри закатила глаза.

– Дядя сказал, что это не считается. Что было на круизном лайнере, остается на круизном лайнере.

– Да? В таком случае, я звоню ему сразу после того, как поговорю с тобой. Если папа будет заступаться за тебя, как за голодного, но подающего надежды молодого врача, я напомню, что в списке твоих клиентов недавно появилась Пшеничная Баронесса.

– Так, – Сигрис шумно вдохнул, вторя помехам в трубке. – Не надо проводить мне журналистский допрос. Почему бы тебе не поговорить со мной, как со своим любимым дорогим кузеном, а не очередным коррумпированным засранцем? У вас в Вандельме не слышали про «честный свободный рынок»? Дядя явно не понимает цену деньгам, если моя зарплата для него – крохи с барского стола. Я даже обижен слегка, хотя его не виню. Мог бы я потратить три зарплаты врача на завтрак на круизном лайнере, я бы тоже…

Сигрис, догадалась Мэри, в своей излюбленной манере нарочно тянул время, чтобы она потратила лишние монеты на таксофон, а зная ее почти параноидальную бережливость, совершал он это без сожалений. Мэри расценила это как укол. Раздраженная, она легонько пнула корпус телефонной будки, отчего шелушащийся тошнотно-голубой лак посыпался на пол.

– Мне всего-то нужно узнать у вас с Улиссой мнение по одному небольшому политическому вопросу…

– Не втягивай Улиссу в эту свою оппозиционную чехарду. Нужен политолог – иди к политологу. А я иду спать.

Издевательски щелкнул коммутатор. По крыше будки что-то сначала простучало неуверенно, а потом со всем размахом. Мэри бросила трубку на таксофон – раздался жалостливый звон, и она обернулась. Владимир, прикрываясь полами пальто, втиснулся в телефонную будку.

– Ну что?

– «Нужен политолог – иди к политологу», – передразнила Мэри. Владимир усмехнулся – мокрые усы его смешно дернулись.

– Что и следовало ожидать.

Она отмахнулась.

– Плевать. Сами разберемся. – Мэри поправила пальто, пригладив распушившиеся от дождя волосы. – Пойдем, пока Лула не внесла последние правки.

Владимир бы назвал это умопомешательством на фоне мании преследования – бросать машину у небольшого переулка, куда обычно выходят на перекур работники издательства, чтобы не светить номерами перед дверями – но Мэри предпочитала называть это «предусмотрительностью». Одного печального опыта с представителями закона ей было достаточно, и повторять она явно не собиралась.

Перебежав улицу, скрываясь между козырьками кофеен, они вышли на широкую часть проспекта. Старое, слегка потрепанное временем здание редакции бледнело облупившейся штукатуркой, а широкие окна его, местами потемневшие от извести, блестели под каплями бьющегося в них дождя. Мэри столько раз подавала прошение о реставрации здания, что уже и не помнила, с каких пор ее начала пугать осыпающаяся над куполообразным входом лепнина. Впрочем, аварийное состояние внешнего вида издательства едва ли можно было назвать проблемой. Вывернув из-за угла, Мэри резко затормозила.

Перед зданием издательства выстроились подозрительной линейкой одинаковых марок пять черных автомобилей. Номера гармонировали друг с другом почти с нумерологической дотошностью.

Владимир остановился рядом.

– Что им здесь нужно? – севшим голосом спросил он.

– Я не думаю, что это за тобой, – поспешила успокоить его Мэри, хотя сама она была встревожена на меньше. – Но лучше скройся где-нибудь пока.

– Понял, – ответил Владимир, и следом его плащ затерялся где-то в равнодушно гудящей толпе.

Мэри распахнула тяжелую дверь, навалившись всем телом. Всякий раз она с неудовольствием замечала, с каким ворчащим скрипом эти двери приветствуют и ее, и коллег, и случайного проходимца, но сейчас ей показалось, что скрипят они как-то траурно и тише, чем обычно. Мэри заметила незнакомые фигуры – серые плащи, черные широкополые шляпы – мужчины попытались лениво преградить ей путь, но расступились, стоило ей представиться.

В издательстве царил хаос. Вывернутые архивные папки, брошенные куда придется, и несколько вскрытых сейфов были выволочены в холл; на полу из мозаичного камня, устланного бумагой, в нескольких местах кляксами темнели следы от сухих чернил. Коллеги Мэри сгрудились в замершие кучки в поисках защиты друг у друга, озирались, посматривали на тех несчастных, пытавшихся улизнуть на второй этаж товарищей, которых теперь въедливо и громко допрашивали на каменных ступенях, пока по залу в бурной деятельности сновали все те же люди в серых плащах и черных шляпах. Недаром, думала Мэри, в журналистском жаргоне появилось не столько остроумное, сколько ассоциативно четкое «подберезовики» – так их начали называть сравнительно недавно, но прозвище уже успело стать нарицательным.

Мэри, если бы в ужасе не замерла перед раскинувшейся на ее глазах картиной, конечно, посвятила бы себя рассуждениям об этической и профессиональной стороне использования таких вот микологических жаргонизмов.

– Мэри! – Кто-то вцепился в ее рукав. – Сразу скажу, не бесись, меня заставили вскрыть картотеку!

Лула, бледная, точно привидение, со сбившимся набок бантом на блузе, она выглядела, как человек, который только что вырвался из-под конвоя. Следом за ней из комнаты вышли несколько мужчин в форме, но по ним было очевидно, что несчастная едва ли представляла для них угрозу. Мэри наклонилась к девушке, крепко придержав ее за предплечье.

– Сколько здесь людей? И “козырьки” почему не приехали? – Мэри заозиралась, понизив голос. – Они в пути, или их вообще не вызывали?

– Нет, без задержаний. Пока. Лишнего шуму они не наводят, поэтому, как сказал капитан Рошар, они просто вынесут некоторые бумаги и все. Фу, меня как будто раздевают прилюдно…

– Эй, понизь-ка голос. Раз. – Лула с легким поворотом головы посмотрела в сторону, Мэри тут же пальцем повернула ее голову обратно. – И в глаза им не смотри. Два. Фамилия незнакомая. Кто он такой?

Лула молча приложила ладонь к правому глазу и нервно усмехнулась.

– Мы с таким не знаемся.

Хлопок двери. Мэри моментально развернулась. В проем одного из раскрытых настежь кабинетов навстречу ей вышел мужчина. «Подберезовик», разумеется, в настолько безупречно сидящей форме, что она, казалось, ставила под вопрос идею о недостижимости математического совершенства – ее хотелось помять или хотя бы сбить в сторону галстук. Волосы у него были почти белыми, как будто бедолагу макнули в перекись водорода и бросили так на солнце.

– Капитан Иона Рошар, глава особого отдела государственной безопасности  Вандельмского подразделения, – представился он.

Иона говорил с отчетливым грубоватым акцентом, возвышаясь над Мэри почти на голову. Ничем бы он не выделялся, если бы не повязка на правом глазу, из-под которой алыми когтями пытались выбраться шрамы. Жест Лулы с неуместным комизмом возник перед глазами.

– Ордер? – спросила Мэри с надеждой озадачить капитана и дать себе фору.

– Ордер? – вторил Иона, пока Мэри задумалась – а не просквозило ли в этом издевательство. – Давно не слышал этого слова. Особый отдел не использует ордеры. Если вам их показывали в прошлый раз, то это, скорее, из чувства такта. Или из жалости.

Мэри воинственно сложила руки на груди, стараясь свою ярость показывать не слишком явно, делая это, чтобы дать этой ярости возможность хоть куда-то выйти. Хоть в виде простой досады.

– Почему вы здесь? – спросила Мэри, тут же скривившись – до того жалко это прозвучало. «Раболепно, – сказал бы Владимир. – Ты бы еще шнурки ему завязала зубами».

– Я думаю, вы знаете, – ответил Иона. – В свете недавних событий… – он сделал многозначительную паузу. – Скажу проще, если вы думаете, что на вас некому донести, то вы заблуждаетесь.

Его напускное спокойствие, усталость и нерасторопные действия, как сепия на фото – с ней острые углы и резкие линии принимают дымчатые очертания. Мэри чувствовала, что Иона при всей кажущейся степенности здесь представляет наибольшую угрозу.

– Думаете, я покрываю террористов? – в лоб спросила Мэри.

– Не задавали бы вы такие вопросы. Мне кажется, встретимся мы еще не раз. И для нашей следующей встречи я дам совет, который обезопасит и вас, и ваших коллег. Не стоит препятствовать досмотру – эту ошибку совершают около семидесяти восьми процентов подозреваемых. Степень вашей «подозреваемости» от этого только растет.

– Поняла, – прошептала Мэри, поежившись. Эту фразу она лично одобрила для одного из недавних репортажей, в тираже, который в печать должен был поступить завтра.

– Существует определенный лимит доносов, после которых тюремное заключение перестает быть иллюзорной угрозой. А вы, Мэри Фримен, скажу прямо, – Иона сделал широкий жест руками, – по этой части здесь бьете все рекорды. Были бы мы на ставках, я бы на вас выиграл состояние. Мне бы в жизни не пришлось больше половицы шуруповертом откручивать.

Волосы на голове Мэри, если бы не были сырыми точно свежий войлок, непременно бы зашевелились от этих слов. Вспомнив посеревшее, абсолютно безжизненное лицо Владимира за толстой решеткой камеры, она внутренне сжалась. Юнионские застенки были страшнее любых кошмарных снов. Мэри незаметно сжала плечи похолодевшими пальцами.

– Ну, порой это занимательно, – возник коренастый мужчина, что даже не глядя в сторону, листал папки из выпотрошенной картотеки. Он близоруко щурился, а полы его шляпы почти залезли в папку. – У нас тут иногда такие библиотеки в половицах можно найти! – сказал он с непонятным Мэри восторгом и посмотрел на нее пустыми глазами.

В тот момент Мэри показалось, что она убьет Иону. На этом самом месте и без страха перед тюремным заключением. Наверное, если бы не Лула, крепко держащаяся за рукав ее пальто, то от сломанного носа Иону отделяло бы разве что несколько мгновений перед ударом. Если им нужно отодрать каждую половицу в этом доме – пусть вскрывают пол, срезают обои и снимают портьеры. Сопротивление принесет только больше жертв. В последний раз смерив Иону презрительным взглядом, Мэри покинула издательство.

Мэри нашла Владимира на ступеньках у черного входа; сгорбившись, он сидел, время от времени тяжело затягиваясь сигаретой. Мэри, откинув пальто, села рядом. Лула пристроилась слева, прибившись к боку Владимира, и тот без лишних слов протянул бледной девушке сигарету.

– На тебя донесли, – спустя несколько минут произнес Владимир.

– Это мне ясно дали понять, – невесело усмехнувшись, ответила Мэри. – Есть предположения, кто это мог быть?

Владимир пожал плечами, поглядывая на подрагивающую Лулу. Он нехотя снял пальто и накинул его на плечи белой как бумага девушки. Та с благодарностью придвинулась ближе.

– Кто угодно. А если особый отдел здесь, скоро об этом будут знать все.

– Блеск, – Мэри с досады пнула кусок размокшей в луже лепнины, – только этого не хватало.

Лула затушила сигарету в накапавшей с крыши луже:

– Ничего не поделаешь. Ждем, когда капитан-мудозвон до-мудо-звонится до своего начальства и отчитается, какие мы плохие.

– Полицию они решили не вызывать, хоть что-то хорошее.

Мэри устало облокотилась на колени. В голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти. Не было никаких сомнений, что «настучавший» не остановится на достигнутом. Если его цель сбросить ее с политической арены, то стоит ожидать, что этот человек не боится испачкать руки. Она грубо растерла лицо ладонями. Сейчас особый отдел ничего не найдет, но тень на издательство уже брошена, и, как только новость просочится в инфополе, что-то предпринимать будет слишком поздно.

Мэри глянула на говорящих возле машин членов особого отдела. Рядом с людьми в сером, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял Бартон. Время от времени он одергивал заляпанные чернилами рукава, невпопад отвечая на вопросы жандармов, и судя по его всклокоченному виду, завтрашний тираж уже пустили под нож, и весь собранный материал скоро будет топить камин. Мэри болезненно зажмурилась. Производство остановится как минимум на несколько недель, пока они все не восстановят.

– Все придется начинать сначала, – мысль, которая скреблась в горле, неожиданно была произнесена Владимиром.

Лула и Мэри на это только согласно кивнули.

– Сейчас мы бессильны. Нам остается только ждать, – обреченно сказала Мэри. – Самое большое, на что мы способны сейчас, это попытаться найти крысу.

– Думаете, это как-то поможет нам противостоять нападкам на издательство? – с надеждой в голосе спросила Лула.

Мэри пожала плечами:

– Нет конечно. – Она задумалась на мгновение, рассматривая свое подрагивающее в луже отражение. – Только вот я злая, как собака.

Владимир удовлетворенно посмотрел на Мэри, а на лице Лулы появилась хитрая полуулыбка. Похоже идея мести пришлась им обоим очень даже по вкусу.

– “Мадам Фримен выходит на тропу войны” – вот это заголовок! – смакуя, произнес Владимир.

– Тише, мистер Левон, – шепнула Лула, с вызовом обернувшись на двери издательства. – Услышат же!

– Не дрейфь, Лулочка, – Владимир сжал ее за плечи, воодушевленный предстоящей местью, – они еще пожалеют, что с нами связались!

Смущенно выпутавшись из поистине медвежьего хвата Владимира, Лула поправила съехавшие очки:

– Сейчас в приоритете понять, кого нагрузить репортажем со свадьбы. Нам всем желательно скрываться пока…

Мэри задумчиво пригладила волосы, глядя на снующие перед издательством серые плащи, которые неспешно высыпали из дверей. Картотеку вскрыли. Данные работников… данные официально трудоустроенных работников…

– Есть одна идейка… Вчера вечером, прежде чем я уехала, ты упомянула какое-то резюме. Оно у тебя с собой?

Лула, мгновенно порозовев, кивнула.

– Вообще, да, – начала она, – я спрятала его сегодня утром, едва к нам приехали, ну… сами-знаете-кто.

– И? Где же оно? – Мэри выгнула бровь.

– Если мистер Левон отвернется, я скажу.

Владимир поднял руки, показывая, что он совершенно серьезен, и демонстративно закрыл глаза. Лула, бросив на них обоих робкий взгляд, сунула руку под воротник блузки, а в следующую секунду выудила из бюста сложенную в два раза тоненькую бумажную папку. Мэри поджала губы, стараясь не засмеяться.

– Серьезно? Оно все это время там было? – со смехом в голосе спросила Мэри.

Лула покраснела и сильнее запахнула пальто.

– А что мне было делать? – прошипела она.

– Нет-нет, ты не подумай, – начала оправдываться Мэри, – это, конечно, экстравагантный, но… эм. Весьма действенный ход. Горжусь. Слушай, а у тебя там случайно нет нашей налоговой книжки?

– Да ну вас!

– Глаза-то уже можно открывать? – подал голос Владимир.

– Да можно, можно, – ответила Лула и съежилась под пальто.

Мэри развернула папку. На смятых листах было кратко беглым неровным почерком изложено резюме на имя А. Иннер с приложением блеклой черно-белой фотографии. Мэри опустила очки на нос. Со снимка на нее глядело скалящееся белобровое лицо с острыми скулами и высоким лбом – его внешняя хищная монструозность была до того существенна, что против воли становилась приятной. И если бы не длинные, заплетенные во множество сложных кос белые волосы за спиной человека на фотографии, Мэри бы и не признала в нем весьма молодую, пусть и крайне пугающую, девушку. Владимир обменялся с Мэри удивленными взглядами.

– Очень необычная дама, – как можно мягче сказал он, не в силах перестать смотреть на ухмыляющееся лицо.

– Ну, во всяком случае, внешность не главное, – подхватила Лула, оказавшаяся за плечом Мэри.

Мэри с задержкой кивнула. Было что-то определенно гипнотическое в щелках светлых, как будто потусторонних глаз, глядящих на ее по ту сторону изображения. Мэри, ощущая себя крайне странно, на всякий случай перевернула фото.

– Да, пожалуй. Но, думаю, и она сгодится. В списке работников она пока не числится, так что можем ее использовать.

– Использовать? – непонимающе переспросил Владимир, – Каким образом?

– Будет нашей поисковой собакой, – пояснила Мэри. – Если мы сейчас начнем отправлять “в поля” наших журналистов, опять выдадим себя. А вот если поймают стороннее лицо – мало ли для каких целей ей эта информация. Может, она из правительства? Полиция или особый отдел, и все в таком духе. Будем считать это стажировкой.

Владимир, не скрываясь, присвистнул. Меньшего он и не ждал.

– Мне назначить с ней встречу?

– Да, – Мэри кивнула. А после, глянув еще раз на фотографию, спешно свернула ее и запихнула в карман брюк, – свяжись с ней. Но не через телефон. И не по почте. Готова поклясться, что все письма теперь будут вскрывать, а звонки прослушивать. Сделай все через своих людей, договорились?

Мэри, выразительно глянув на Лулу поверх очков, протянула девушке резюме, и та, преисполненная важности, с готовностью кивнула.

– Сделаем все в лучшем виде, мадам Фримен.

– А что делать мне?

– А тебе, Владимир, сидеть тихо и не отсвечивать, – мрачно осадила его Мэри. – Мы с тобой займемся восстановлением материалов, напишем пару актуальных статей, ну и…

В издательство продолжали входить и выходить люди в сером. Некоторые из них выносили связки бумаги, кто-то время от времени с подозрением косился на троицу на ступенях. А Мэри, продолжая говорить о каждой мысли, приходящей в голову, никогда не призналась бы себе, что за ветвистыми рассуждениями и детальной оценкой пока что надуманных рисков пытается скрыть уязвленное в который раз самолюбие.

## Глава 2 – Дым без огня

Марафин долго и напряженно думал: процесс для него время- и ресурсозатратный, а потому прибегал он к нему в крайних случаях. Случай представился. Он закончил свои дела еще утром, оставил ассистенту парочку написанных корявым похмельным почерком записок, ни одну из которых тот, в перспективе говоря, не сможет разобрать, а потому свою способность к менеджменту Марафин поставит под сомнение. Всего-то на долю секунды, прежде чем спишет все на некомпетентность подчиненных.

Слева, на косо стоящем стуле почти у арочного прохода в главный зал, сидела девушка анемичного вида и хрупкого сложения: Марафин уже приготовился ловить ее, если та вдруг упадет в обморок. Вот она потирает щиколотки друг о друга, пока складки дешевого на вид платья электризуются и липнут к бархату обивки. Она так густо накрасилась подводкой и тенями, смешав их вокруг глаз в импрессионистскую картину из мазков разных оттенков черного, что Марафину показалось – ее веки от тяжести сейчас отвалятся. И, думал он, неужели лучших репортеров в редакции Фримен уже посадили, раз это – единственный целый и невредимый авангард журналистской деятельности.

– Итак, – начал было Марафин, ерзая на стуле. Сквозь рубашку в районе талии чувствовались плотные внутренние швы пиджака. – Я же не выполняю здесь роль няньки? И я имею в виду, не придется ли мне вас выгуливать и за ручку водить знакомить с «большими дядями»?

Девушка незаинтересованно промычала, прежде чем ответить:

– У меня есть две стороны. Одна из них хотела бы ответить на это твое высказывание какой-нибудь гадостью. Вторая – требует от меня учтивости. И какая же победит?

– Та, которая не будет послана мной же далеко и надолго, очевидно, – ответил Марафин, кривясь от ее фамильярного и непрошенного «тыкания».

– Не переживай. Можешь забыть мое лицо и имя. Мэри попросила по старой дружбе меня провести, ты справился. Необязательно ни «выгуливать» меня, ни тем более «пасти», – с нажимом закончила она.

Не то чтобы Марафин действительно помнил ее имя. Не то чтобы он хотел далее слушать ее голос: осипший и свистящий, как будто вместо легких у нее – змеиное гнездо, и все это ассорти звуков складывалось, как фрагменты пазлов из разных коробок. Хреново складывалось, иными словами. Марафин поднялся и проплыл, вежливо расталкивая людей, к воздушно-белой арке в главный зал – мягкий взбитый тюль, хрустальный дождь на нейлоне, блестящий, как миллионы маленьких фотовспышек, который препятствует спокойному прохождению. Марафин отодвинул хрупкую завесу и принялся искать Элеонору в постепенно уплотняющейся толпе.

На ее голове – диадема, которая как будто застряла в середине цикла перерождения в фату: она рыдала крохотными алмазами, которые опадали вдоль налакированных прядей. Ее волосы были похожи на покрытый глазурью фарфор. Марафин представил, как бьет ее по голове и слышит эхо полостей внутри ее очаровательного тельца, пока одна кривая трещина полосует ее испуганное лицо.

Элеонора здесь, как юбилейная монета в кошельке, слишком обворожительная даже для светского мероприятия. Марафин решил пока ее не беспокоить.

В тентах, даже несмотря на сквозняк, было слишком душно для Марафина. За несколько дней до свадьбы он получил от Линя письмо (написанное ровным почерком трезвенника!), в котором тот рассказывал «какую чудесную авантюру он, Линь, затеял, и как он желает его, Марафина, комментария». И что поговорят они на свадьбе в тайном месте, которое перестало быть «тайным» на следующей же строке письма.

Марафин вошел в здание, невротически оглядываясь, но нигде Линя не заметил. Ни в неприветливо темном холле, где гул прибывающих гостей и музыка слышны как будто под водой, ни на массивной каменной лестнице. Он продолжил поиски, сам не зная, зачем. Поднялся по лестнице медленно, оттягивая момент встречи, и услышал голос.

– Марафин! Подойди-ка, – его позвали из-за бархатной занавески с растрепанными драными кисточками на золотых шнурах. Кто-то в бордельном антураже слабоосвещенного второго этажа истово хотел видеть Марафина, таким радушным был этот голос, и он, помявшись на месте, отодвинул занавеску.

Темной фигурой в треугольном просвете он замер на мгновение, прежде чем неуверенно ступить в пыльную полутьму.

– Обстановка здесь оставляет желать лучшего, – сказал Линь.

На Марафина уставилось лицо без явных возрастных признаков. Линя он видел последний раз полтора года назад, когда тот коллекционировал подбородки и всевозможные проблемы с сердцем, но сейчас Линь иссох. Подсел на модную в Афсъихте диету, одну из тех, что занимали в местных журналах неприлично много места, потеснив и погоду, и новости о потенциальном экономическом коллапсе, и теперь гладкая кожа обтягивала его крупный череп.

– Здравствуйте. – Марафин подошел к Линю еще на шаг.

Марафин не сразу заметил ее – девушку, самозабвенно отрывающую куски известки с кирпичной кладки камина – с отцветшими светлыми волосами, которые казались серыми. Она затравленно посмотрела на Марафина, обернувшись, и тот скучающе оглядел ее в ответ.

– Я вас познакомлю. Ученые лбы неговорливы, а ты, дорогой товарищ, слишком надменен. Ни разу не видел, чтобы ты снисходил до представления себя первым, – тихо и степенно проговорил Линь, как воспитатель, пытающийся подружить двух пятилеток. – Арадель Инрис. Ученая. Марафин. Мой добрый друг, его ты могла лично не видеть, однако этот мягкий баритон слышала наверняка хоть раз, – Линь жестом руки обратился к девушке, та нахмурилась. – Волна сто шестнадцать точка четыре? Нет? Не слушаешь радио?

– Нет. Иногда, – ответила Арадель. – Я предпочитаю читать газеты, и то не всегда. Знаете, если ситуация в Юнионе никак не повлияет на результаты исследований, мне и незачем знать, где там в Вандельме произошла стачка рабочих какого-нибудь целлюлозного завода? – она добавила вопросительную интонацию как бы в жесте извинения.

Голос – как будто лишенный оттенков, блеклый, точно выцветшая газетная бумага. Марафин подумал, что если его случайно придется воспроизвести в голове, то вместо него он услышит пустой радиошум, звук дерева, которое обрабатывают наждачкой. «Да кому там интересно, что ты любишь читать? И в Вандельме отродясь не было целлюлозного производства», – подумал он и натянуто улыбнулся.

– Приятное знакомство. А я вам зачем?

– Хочу поделиться радостной новостью, – ответил Линь и приподнялся в кресле. – Новый закон, Марафин, и три месяца, чтобы приобрести лицензию. Я думал о специфике этих…

– Инкантаций, – подсказала Арадель.

– Их самых. Сразу к делу – я подумал обзавестись своим устройством. Мне по состоянию здоровья его не вводили. Ну, если вдаваться в детали, по состоянию заявки в иммиграционное бюро. А когда я получил гражданство, то всё, врачи сказали, что мне противопоказаны такие вот операции. И виски, – Линь хохотнул, и Марафин в точности повторил его смешок. – Как видишь, меня не остановить.

– Я понимаю верно: вы хотите заручиться поддержкой Арадель и ввести устройство.

– М? Говорите погромче, тут как раз полиция под окнами, – Линь улыбнулся.

– Как бы ваши амбиции не заколотили вам все гвозди в крышку гроба.

– Ох, про амбиции не говорите, дорогой товарищ! Арадель, знаете, – Линь нетерпеливо повернулся к ней, после опять к Марафину, – помнится, наш с вами собеседник как-то давно просил меня посоветовать хирурга, чтобы удалить родинку на лице.

– Правильно будет «с лица», – сказал Марафин, машинально прикоснувшись к родинке над губой.

– Он умудрился подраться с моим хирургом. Тот, видимо, был не слишком доволен комментарием Марафина касаемо «врачебного призвания», это было после тех знаменитых дебатов о страйках, и на почве политических разногласий возникла драка, в ходе которой были разбиты парочка бровей и вырвано несколько метров волос, но… – Линь выдержал паузу. – … ни одной родинки не было удалено с этого совершенства.

– Интересно, – сказала Арадель. С таким выражением лица, как у нее, обычно смотрят на посуду в раковине. – У нас родинки называют «товарный знак».

– Не-не, – Линь хохотнул. – Марафин не продается: он нашел себе милостивую хозяйку уже давно, и она не намерена делиться частной собственностью. Без обид.

– Без обид, – кивнул Марафин. Запоздало он понял, что не кивал вовсе, ему это показалось. Он продолжил стоять, как идиот, перед «беззлобно» шутящим Линем.

– Хозяйка? – тихо с недоверием спросила Арадель, и Марафин представил: он сжимает ее горло до хруста так, что глаза выкатываются из орбит, потом она падает на пол, неестественно дергаясь, пока он…

– Не поняла, значит, не поняла, – Линь махнул рукой. – Так что там по дате?

Арадель задумалась. Марафин помялся, не зная, для чего же именно он был здесь нужен, и сдавленно кашлянул.

– Ну, я пошел, – Марафин большим пальцем небрежно указал за спину. – Увидимся на интервью. Наверное. От похмелья, если что, помогает яичный желток с каким-то соусом.

– Вообще-то… – возникла было Арадель, только вот цель ее придирок на пустом месте покинула комнату.

– Да пошла ты в задницу, – прошипел Марафин про себя. Едва ли Арадель можно было представить сидящей в твидовой комбинации на заднем сидении кадиллака, легко и звонко хохочущей, откинув голову назад, а потому интереса для Марафина она не представляла.

***

Мраморный павильон в самом центре Афсъихта принимал гостей свадебной церемонии в великолепном сиянии белоснежных садов с поистине королевским размахом. Дворцовый парк, раскинувшийся на множество гектаров вокруг, плыл в облаках распустившихся белоснежных роз. Дорожки из шуршащего голубоватого гравия петляли в лабиринтах возвышающихся персиковых деревьев, и кое-где люди стояли парами или тройками перед объективами нанятых фотографов, собираясь запечатлеть себя на холстах моменталистов.

Эндли прибыл в Афсъихт почти за неделю до назначенного срока. Просьба очаровательной Элеоноры – будущей жены мистера Линя – встретиться для финальной примерки выходного платья со всеми прилагающимися украшениями была воспринята им как моментальный призыв к действию. Теперь, прислонившись к высокому столику с фигурно разложенными на нем фруктами, он неспешно потягивал игристое, крайне довольно поглядывая на стоящую совсем рядом Элеонору. В сверкающем платье цвета розового щербета невеста элегантно, но с заметной нервозностью, допивала разбавленный апельсиновый пунш. Шелковые ленты перечеркивали ее тело в несколько разрезов от линии плеча, и, с забранными в сложную прическу черными волосами, скрепленными геометрической заколкой и ниспадающими на плечи бусинами, она выглядела точно доведенное до совершенства ювелирное изделие. Изящная, затянутая в мерцающий кристаллами корсет – идеальная невеста.

Чуть выгнув подведенную бровь, Элеонора глянула на Эндли:

– Вы пялитесь.

Эндли, не удержавшись, ухмыльнулся.

– Странно, что вы совсем не против, что я на вас пялюсь, – заигрывающе спросил Эндли.

– Эндли, ваше эго безразмерно, – чуть раздраженно осадила его Элеонора. – Просто я знаю, что вы не в состоянии оторвать глаз от своей работы. Великий мистер Грифо в очередной раз прыгнул выше головы и сделал из своей заказчицы музейный экспонат. Браво.

Если бы руки леди фон Бранч не были заняты бокалом, то под ее идеально наманикюренными пальцами раздались бы саркастические аплодисменты. Но вместо этого она одним махом допила остатки пунша, совершенно не изменившись в лице, и тяжело поставила бокал на столик.

– А может быть, вы мне просто нравитесь? – изо всех сил стараясь скрыть улыбку за очередным глотком, настойчивее продолжил Эндли.

– Охотно верю! И именно поэтому двадцать минут назад вы ныли о своей ненаглядной Девис, которой, о горе из всех горь, не будет с вами в этот чудесный вечер.

Эндли, явно пойманный на горячем, ощетинился.

– Какая-то вы слишком злая для невесты.

Элеонора, потянувшись за нарезанной идеальными дольками клубникой, ловко макнула ее в растопленный шоколад – душистый запах поднялся в воздухе.

– Вовсе нет, – она пожала плечами, – просто не люблю, когда кто-то пытается выдать желаемое за действительное.

– Прямо как вы?

Элеонора сощурилась:

– Туше.

Победно глянув на злобно сверлящую его взглядом невесту, Эндли надкусил десерт. Элеонора устало подперла подбородок рукой:

– И откуда у вас эта способность влезать под шкуру, а, мистер Грифо?

– Ну, мы, ювелиры, ничем не хуже сердцеведов – умеем задеть за живое, – наставительно произнес Эндли. – Но, если честно, я не хотел вас обидеть.

Элеонора сделала неоднозначно-ленивый пас рукой, намекая, мол, «замяли», и зачерпнула еще пунша. Некоторое время они молчали.

– Почему вы не веселитесь вместе с остальными, миссис Линь?

– Потому что всю последнюю неделю я только и делаю, что веселюсь, – грустно покрутив в пальцах бокал, она нехотя отпила. – А что насчет вас?

– О, я кое-кого жду.

– Я думала, мисс Уолт не появится сегодня?

– Нет, я не о ней, – покачал головой Эндли. – Мои друзья из Вандельма должны вот-вот прибыть.

– Тот самый часовщик, о котором вы говорили?

– И его сестра, – подтвердил Эндли. – Они вам понравятся.

Элеонора коротко усмехнулась.

– Ни сколько в этом не сомневаюсь. Мой муж от него без ума. – Оглядев толпу, она заметила наконец появившегося мистера Линя, стоявшего рядом с какой-то пожилой парой в одинаковых фетровых шляпах. Тот, заметив взгляд жены, отсалютовал ей бокалом. Элеонора невольно улыбнулась в ответ.

– Кажется, вы счастливы, – бесстыдно протянул Эндли, за что тут же получил колючий взгляд Элеоноры. – Что? Разве это не так?

Элеонора подавила раздраженный вздох.

– Так, но это вас не касается, – отчетливо произнесла она. – Иногда я не знаю, почему вообще с вами общаюсь.

– Ну, наверное, все дело в том, что я вам нравлюсь? – как можно невиннее спросил Эндли, но, кажется, столь очевидное предположение улетело в молоко.

Элеонора возвела глаза к небу. Мысленно сосчитав до десяти, она элегантно поставила наполовину пустой бокал на стол и нарочито-вежливо улыбнулась.

– Хорошо повеселиться, Эндли.

– Да ладно тебе, Элли, – протянул он, когда она показательно расправив плечи двинулась к людям. – Что я такого сказал?

– Всего хорошего, – бросила она, даже не обернувшись.

Толпа обхватила ее со всех сторон, встретив восхищенными возгласами, и Эндли проводил ее печальным взглядом.

– Мда, – он бессмысленно глянул на дно бокала, – женщины.

Стоять в стороне без хоть сколько-нибудь приличной компании Эндли не собирался. Его бросила всего лишь какая-то невеста. Подумаешь. Еще раз оглядевшись, Эндли решительно развернулся, собираясь найти нового собеседника, и! В тоже мгновение кто-то со всей скорости врезался в него головой.

Вино с плеском разлетелось в стороны. Забрызгав его безупречно-атласные лацканы и мыски ботинок, несколько неуклюжих капель растеклись на ткани.

– Упс! Ха-ха. Прошу прощения!

Врезавшаяся крутанулась на каблуках и отступила спиной к выходу, примирительно вскинув руки ладонями вверх. Ее шипучий, как будто бы потусторонний, голос произнес формальные извинения без какого-либо намека на искренность.

Эндли, недовольно отряхнув фрак от капель вина, скупо выругался.

– Все в порядке, мисс… – ворчливо начал он, но вскинув на нее взгляд, оцепенел.

Чудовищного вида существо смотрело на него глазами этой странной девушки. От растянувшейся на ее лице улыбки до собранных в косы причудливых волос – все в ней было нечеловеческим. Подавив проступивший шок, он сухо сглотнул.

– Славно. – Тонкие руки-спички с узловатыми суставами и как будто бы синеватыми ногтями исчезли в карманах ее платья. Она хулигански покачнулась на носках потертых туфель и подмигнула обомлевшему Эндли: – Еще увидимся, старик.

И растворилась в толпе, словно всего секунду назад ее здесь и не было. Эндли с усилием моргнул. Пугающее видение, изобилующее густой черной подводкой на глазах, исчезло как дым. Эндли пригладил волосы на голове, несколько затравленно оглядевшись по сторонам.

– Пожалуй, хватит на сегодня вина, – пробормотал он и, подхватив приставленную к столу трость, поспешил на улицу.

***

С раннего утра Дориану не покидало странное предчувствие, проявляясь в каждой упавшей тени, в одиноком скрипе размокших за ночь ставней, шорохе штор и в каждой мелкой частице на дне кофейной чашки. Интуиция, точно размагниченная стрелка компаса, билась в конвульсиях. Расколовшийся фарфор насмешливо глядел распавшимся узором, когда Дориана, до крови порезавшись об осколки, в спешке попыталась собрать разбитую чашку – проклятая кофейная гуща, осевшая на самом дне, злобно скалилась на нее раскрытой драконьей пастью. На вопрос Джона, все ли с ней в порядке, Дориана только небрежно отмахнулась: «Лучше не бывает».

Необъяснимый мандраж, охвативший ее, не исчез даже в тот момент, когда пойманный по дороге кэб остановился у входа в дворцово-парковый ансамбль. Увитая тонкой резьбой центральная арка Мраморного павильона, смех собирающихся гостей и звучащая из глубины сада музыка вселяла в нее какой-то первородный – захребетный – Ужас. – Дориана одернула юбку, которую до этого нервно терзала взмокшими пальцами.

Сады встретили их чудными звуками скрипичного квартета. Огромный, истинно королевских размеров шелковый шатер расположился вокруг мраморной колоннады павильона и поднимался от каждого легкого порыва ветра, точно заблудившаяся между деревьями пуховая туча. Полупрозрачные занавеси в ажурном переплетении цветочных арок скрывали накрытые столы и бродящих гостей в ореоле алебастрово-жемчужного великолепия. И чем ближе они подходили к сказочному шатру, тем сильнее Дориане хотелось развернуться и что есть мочи броситься бежать куда глаза глядят.

– Дори, – Джон провел перед ней рукой, привлекая внимание, – ты меня слушаешь?

Дориана вздрогнула. Оцепенение само собой рассыпалось на кусочки. Она виновато глянула на Джона.

– Прости. О чем ты говорил?

– Я спрашивал, не хочешь ли ты сделать фото или, может, холст, – повторил он.

– Плохая примета, – проворчала она, затормозив Джона. – И вообще это как-то жутко.

Он скептически оглядел почтенного старичка, который вытирал кисти о белую тряпочку, но ничего пугающего в его пенсне и красках на маленькой палитре Джон не заметил.

– И давно ты записалась в ряды суеверных?

– Нет, Джон, просто…

– Молодежь!

Они оглянулись. Эндли приветливо махал им рукой – в красном фраке, с позолоченной тростью, он выглядел изысканно, но вместе с тем несколько вычурно-нелепо на фоне всеобщего благородства. Он отсалютовал им пустым бокалом и, прихрамывая между гостями, за несколько быстрых пожеланий доброго дня добрался до прибывших Дорианы и Джона.

– Добрый вечер, Эндли.

– Добрый вечер, госпожа Хэльсеггер. – Эндли, почтительно склонившись, по-графски поцеловал ее протянутую для рукопожатия руку. – Сегодня я буду называть вас по фамилии, дабы все знали, кто эта обворожительная дама. И вам настоятельно советую того же.

Дориана позабавленно цокнула.

– Нахал, – беззлобно бросила она, стараясь не улыбаться.

– И в самом деле: ни стыда, ни совести, – подхватил Джон и пожал руку откровенно смеющемуся Эндли.

– Прошу меня простить: провел меньше суток, вертясь в высшем обществе, и нахватался от них всякой дряни.

– Оно и видно. Чего это ты так разоделся? Никогда тебя в таком не видел.

Эндли отвлеченно махнул рукой.

– Это все Элеонора. Сказала, что не потерпит «спецагентуры» в черном на своем празднике. Разнесла в пух и прах мои «вандельмские тряпки».

Дориана неверяще вскинула брови.

– Элеонора фон Бранч?

– Элеонора Линь. Я разве вам не говорил? – притворно удивился Эндли. – Меня пригласили в качестве гостя со стороны невесты.

Дориана впечатленно хмыкнула, а вот Джон, отчего-то не удивленный, только покачал головой:

– Ты не так много рассказываешь, как тебе кажется.

Бесстыдно улыбнувшись, Эндли пожал плечами.

– Виноват, – плутовато покаялся он. – Могу я как-то сгладить это досадное обстоятельство?

– Даже не знаю, – задумалась Дориана, переглянувшись с Джоном. – Я могла бы забыть об этом, если где-то здесь поблизости оказалось что-нибудь горячительное. Что скажешь, Джон?

Нахмурив брови, словно бы всерьез обдумывая вариант Дорианы, Джон удовлетворенно кивнул.

– Пожалуй, я согласен.

– Тогда прошу следовать за мной, – торжественно ударил тростью Эндли и, предложив локоть Дориане, двинулся в сторону шатров. – Заодно познакомлю вас кое с кем.

Дориана заметно оживилась.

– Неужели мы наконец увидим легендарную Девис?

– Хотел бы я, чтобы это было так. Но, увы, – Эндли драматично вздохнул, – Заперлась в своем Университете и носа оттуда не кажет. О, а вот и кое-кто!

Он поспешил вперед, пройдя через взлетающие занавеси, и все трое оказались внутри шатра. Все пространство под потолком было заполнено цветущими розами. В самом высоком месте сверху свисала огромная гроздь нежно-розовых орхидей, до крайности похожая на хрустальную люстру – она слегка покачивалась от ходящего между тентами ветра и время от времени на пол с нее падали капли росы.

– Леди Инрис! Арадель, прошу прощения. – Слегка запыхавшись, Эндли оперся на трость.

Девушка, или все-таки больше женщина, стоявшая среди небольшой компании, обернулась на них. Ее словно выжженные светлые длинные волосы были небрежно собраны в высокий хвост, а бледно-голубые, почти серые глаза лишь незаинтересовано прошлись по лицам пришедших, словно они – бесполезная инструкция на обороте блистера, не стоящая ее внимания. Однако ни в одном ее жесте Дориана не заметила и намека на спесь.

– Мистер Грифо.

Голос у Арадель был тусклым. Дориана вновь почувствовала как будто бы отступивший озноб и против воли внутренне сжалась. Щупальцеобразный красный шрам на шее Арадель, выглядывающий из-под небрежно расстегнутого воротника словно проклятая метка, крепко отпечатался на задней стороне ее век.

– Превосходно выглядите, леди Инрис, – как можно ровнее произнесла Дориана, стараясь скрыть нарастающее в присутствии этой женщины волнение.

Арадель безучастно глянула на свой графитовый костюм-тройку.

– Спасибо? – вопросительная интонация неуловимо проскользнула в ее голосе. – Мистер Грифо говорил, что это производит впечатление.

Дориана слабо улыбнулась.

– Это действительно так.

Ничуть не тронутая комплиментом, она, словно бы превозмогая себя, сухо произнесла:

– Вы тоже хорошо выглядите, мисс…

Замешкавшись, она беспомощно глянула Эндли. Заметив возникшую неловкость, он спохватился.

– Ах, прошу простить мне бестактность, – засуетившись начал он, – Арадель, это мои друзья – Дориана и Джон. Я рассказывал вам о них.

– Мы много о вас слышали, леди Инрис, – с почтением сказал Джон, протянув руку для рукопожатия, но Арадель, странно посмотрев на ладонь Джона, ограничилась неровным кивком.

– И я, мистер Штейн, – с неясной заминкой ее голос упал на последнем слове. – Девис имеет привычку передавать слухи в обе стороны.

– Надо же, приятно знать, что обо мне говорят среди ученых, – усмехнулся Джон. – Эндли упоминал, что вы работаете над каким-то проектом?

– Я не должна об этом говорить, но так вышло, что знает уже вся страна, – Дориане показалось, или эта насмешка в голосе Арадель прозвучала почти очевидно? – Мы работаем над заказом для Драконьего отряда.

Если бы Джон был дома, а не в кругах светской элиты, он бы непременно присвистнул.

– Видимо, все-таки не вся, – сказал он.

Арадель безразлично кивнула. Она смотрела куда-то вверх, явно избегая взгляда глаза в глаза, и от этого Дориане с каждой секундой становилось только больше не по себе. Дориана зацепилась за стоящего рядом Эндли точно за спасательный круг и, кокетливо поправив прядь, стрельнула в него глазами.

– Эндли, кажется, вы обещали мне комплимент.

– Конечно, госпожа Хэльсеггер, как я мог забыть. Что вы предпочитаете?

– На ваш вкус. Но чтобы горело!

Дориана слегка улыбнулась. Необъяснимая потребность выпить что-то явно крепче вина казалась почти ненормальной. Горло было сухим как брошенная на солнце корабельная древесина – в присутствии этой женщины неуловимое нервное возбуждение расползалось по позвоночнику, заставляя мозг бить тревогу. Дорина в очередной раз незаметно вытерла взмокшие ладони о юбку. Попытавшись натянуть на лицо нормальное выражение, она вновь почтительно обратила все свое внимание на Арадель. Но, кажется, сама Арадель за эти мгновения неуловимо переменилась – кожа ее посерела на несколько оттенков, а взгляд сделался диким.

Она, отступив на шаг, поспешно спрятала руку за спину.

– Жарковато… – ее голос булькнул и потонул в странном грудном звуке.

– Мисс Инрис?

С осторожным волнением Джон аккуратно коснулся ее плеча, и та, точно потеряв рассудок, отшатнулась от него. Столик с десертами покачнулся, задетый. Метнувшись в сторону от падающих печений и кексов, Арадель метнула взгляд в пол.

– Я… мне нужно идти, – неразборчиво пробормотала она и, точно призрак, неуловимо исчезла между порхающим тюлем.

– Мисс Инрис! – Эндли, появившийся в тот момент с бокалами в руках, расстроенно окликнул , но ее силуэт исчез среди толпы. – Прошу меня простить, не знаю, что на нее нашло. Ученые, сами понимаете, такой народ…

Дориана и Джон переглянулись. В суженных зрачках Дорианы до сих пор плескалась паника и непонимание.

– Все в порядке, Эндли, – стараясь разрядить обстановку, сказал Джон.

Недовольно поджав губы, Эндли поставил бокалы на столик.

– Вы не подумайте ничего, она вообще славная женщина. Просто немного своеобразная.

– Да пустяки, – некрепко подтвердила Дориана, ощущая охающее в груди сердце.

Джон вынул из нагрудного кармана платок и протянул его Дориане. Быстро схватив его, она смахнула проступившую на лбу испарину.

– Дориана, вы в порядке? – поинтересовался Эндли, наблюдая, как схватив ледяной бокал, Дориана не глядя опрокинула в себя его содержимое, моментально скривившись.

Зажмурившись от разошедшегося по горлу спирта, Дориана помотала головой.

– Не берите в голову. Просто здесь и правда жарко. – Она со стуком опустила бокал на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони, все еще морщась. – А что это было? На вкус отвратительно.

– Джин-тоник, – слабо произнес Эндли, обменявшись с Джоном говорящими взглядами.

Спрятав щедро подаренный платок в карман юбки, Дориана бодро улыбнулась. Алкоголь заплясал в крови, вытеснив паранойю, смешался с ней, подогревая какое-то нервное веселье. Дориана подмигнула Джону и ловко поправила ворот блузы, поймав свое отражение в поверхности кувшина.

– Кажется, нас уже заждались, вы так не думаете?

Она обернулась на наблюдающих за ней Эндли и Джона, до сих пор находящихся в замешательстве, и подхватила их обоих под руки. Вечер обещал быть веселым.

***

Элеонора прикрыла глаза. Веки подрагивали, стоило ноте зазвучать хоть немного бито вместо того, чтобы зефирным облаком распуститься в воздухе; она опускала смычок, словно сдерживая остервенелость, какую-то беспричинную ярость, а поднимала извинительно, немного неуверенно. Как если бы она резко полосовала себя смычком, а затем, не прочувствовав вовсю желаемой боли, медленно вела его обратно по кровоточащей ране. Марафина передернуло. [кусок с элли]

На подмостках, все в том же белом тюле, слоями натянутом по кромке, Элеонора гипнотизировала толпу своим талантом элегантно пытать музыкальные инструменты. Оркестр за ее спиной наблюдал за выходкой невесты, как за инициацией: с почтением и трепетом. Снова неидеальная нота – Элеонора выругалась одними губами и уверенно продолжила, как прокомментировал бы Марафин, «наяривать» унылую вальсовую композицию.

Марафин неуверенно лавировал между людьми, недавно униженный, а потому чувствующий себя жалко, и игнорировал протянутые руки или возгласы узнавания. Элеонора вернула скрипку хозяину, который все ее выступление неловко мялся в стороне, спустилась с подмосток, окинула обстановку взглядом поверх голов и проплыла к колонне, пришвартовавшись к ней, как к безопасному месту.

– Элеонора! – Марафин приветственно раскинул руки, бодро шагая в ее сторону. Элеонора заметила его, и тот не без удовольствия заметил, как побледнело ее лицо. – Я донимал вашего мужа добрые полчаса, и вы думали, что вас минует чаша сия?

Элеонора пару раз открыла рот, как рыбка, а потом степенно кивнула. Марафин расценил этот жест как свидетельство своей победы еще на старте. Она уставилась в свой бокал.

– Если кто и составлял список гостей, то не вы. Меня бы тут не было. Где здесь вино? – Марафин беспечно заозирался. – Я помню, как ровно три года назад объявлял по радио: «Сухой закон был пересмотрен! Аболиция!» – и с тех славных циррозных пор, кажется, ничего не изменилось.

– Ага.

– Не изменилось ведь? – Марафин приподнял брови. – Вы зря так некрепко держите бокал, я начинаю звереть.

– Боишься, что я его вылью, верно? – сказала Элеонора. Кажется, в ее голосе смешались и смущение, и злость, в целом она как будто боролась со своим же бессилием.

– Если ты его прольешь, я сожру землю. Буду с дождевыми червями драться за свои заслуженные промилле.

Марафин заметил официанта с неестественно зеленоватой кожей. Покривившись своей же мысли о том, что этот нездорового вида засранец может быть переносчиком заболеваний, он все же уверенно поманил его.

– Да-да, иди еще медленнее, я же не умираю тут от жажды, – сказал Марафин пространству перед собой. Он с гаденькой улыбкой смотрел на приближающегося официанта. – Запомни его лицо, Элли, он вообще тут работает? На него можно подать в суд? Кто его нанял, как думаешь?

– Мистер Линь, – осторожно ответила Элеонора. Понять ее эмоции было тяжело, то ли в силу ее нервозной сосредоточенности, то ли из-за тугой прически, которая натянула кожу ее лица.

– Благодарю! – Марафин подхватил бокал с шампанским, подождал, когда официант отойдет на приличное расстояние и продолжил: – Запомни моего убийцу. У меня, может, что-то в горле застряло? И вот мне нужно выпить, да, а официант – инвалид хренов – плетется так, словно ему ноги по щиколотки обрубили.

– Безжалостный убийца пропагандиста.

– Гласа народа. А-а! – Марафин помотал пальцем перед лицом раздраженной Элеоноры.

– В реальной жизни тебя, к сожалению, не подкрутить до приемлемой громкости и не выключить.

За мужчиной, которого Марафин узнал сразу же и которого намеревался поприветствовать, мелькнула та девушка, которую Марафин сопровождал на входе. Как же ее звали… Амелия? «Амелия» ухмыльнулась в ответ, махнув рукой, нырнула в поток людей и скрылась из виду.

– Вон там стоит господин Вуд, владелец Королевской Оперы. Через него проходят все музыкальные дарования, через эти липкие потные ручки… и он наверняка знает тебя, не так ли? – Марафин – обворожительная улыбка до ушей – беззастенчиво тыкал в сторону мужчины. – Я имею в виду, что если я прямо сейчас позову его: “Мистер Вуд!” – то он с радушным выражением лица подойдет и пожмет тебе руку?

– Тихо! – прошипела Элеонора. Давить из нее эмоции, как из тюбика, было весьма занимательно, но все же не злость, эту унылую первобытную эмоцию, Марафин надеялся в итоге выдавить.

– Открою тайну. Когда работники доков говорили тебе, что они не женаты, они врали, чтобы тебя совесть не мучила.

Элеонора перегоняла пузырьки игристого в бокале от стенки к стенке с медитативной сосредоточенностью. Марафин подумал, не пропустила ли она мимо ушей его удачную шутку. Стоит ли повторить ее, отмахиваясь от чувства неловкости, которое неизбежно появляется при необходимости заново сказать фразу? Элеонора уже смотрела перед собой, как будто искала в пространстве точку, находящуюся ровно в центре помещения. Она, наконец, заговорила:

– Мистер Линь может обложить меня юристами, а тебя перспектива всю жизнь бегать по судам и доказывать, что это не ты сам себе разбил лицо, а тебя вряд ли порадует. Хоть научишься тратить деньги на действительно нужные вещи.

Марафин долго молчал, пока улыбка стекала с его лица.

– В чем дело? – Элеонора медленно повернулась к Марафину. – Хозяйка для такого случая тебе речь не написала?

Слухами о «хозяйке» в семье Линь перебрасывались, как теннисным мячиком; Марафину сделалось тошно от самой мысли о распасовках слухами о нем же среди вышестоящих и от того, как его репутация на деле оказалась чем-то склизким и текучим, несущественным, а не цельным и крепким, как он надеялся. Может, это слово “хозяйка” родилось в одной из многочисленных недвижимостей Линя и так и закрепилось. Может, стоило подать на Линей в суд за порочащие его, Марафина, честь и достоинство сведения? А может, подумал Марафин, ему самому давно стоило бы замешать в смузи все блистеры аспирина из аптечки со средством для очистки стекол и выпить залпом?

– Мейли-и-и! – крикнул Марафин, с удовольствием заметив краем глаза, как Элеонора дернулась.

Девушка низкого роста у колонны напротив, приподняв руки с бокалами, закручивалась в тюль, как в кокон, пока верхнее крепление ткани опасливо качалось, осыпались лепестки роз, а стоящие вокруг девушки хихикали. Услышав свое имя, она неуклюже выпуталась. Марафин помахал ей. Она посмотрела с недоверием сначала на него, потом на Элеонору, и, еле заметно шатаясь (для острого глаза Марафина – совершенно не «еле»), подошла к ним.

Элеонора с плохо скрываемым осуждением разглядывала бокалы у Мейли в руках.

– Мы с твоей мачехой как раз обсуждали, что это учудил мистер Линь?

– Да ну? – вскинулась Мейли. Кончики волос ее боб-каре смотрели в сторону шеи, и только одна прядь, прямо напротив яремной вены, почему-то наперекор идее парикмахера ушла вбок.

– Ну да.

– И что? – Мейли совершила почти невозможный акробатический трюк, скрестив руки, каждая из которых удерживала бокал разной степени опустошенности.

– Конструктивный диалог, – Марафин саркастично вскинул брови. – Он нанял кого-то из АГУ, чтобы вживить себе устройство.

– Что?

«Мейли, вероятно, тяжело переживает период ассимиляции к чужой культуре и до сих пор не выучила из юнионского ни слова, кроме междометий. Бедняжка», – подумал Марафин.

– Статистически говоря, идея не лишена недостатков. – Марафин потер подбородок, выискивая на широкой ткани шатра числа воображаемой статистики. – Когда идея вживлять устройства была на общенациональном уровне введена в оборот, выяснилось, что около тридцати процентов людей в возрасте от сорока не переживают операцию без серьезного вреда для здоровья. А ведь ты не слышала про протокол двенадцать-четыре?

– Вы ведь придумали эту статистику. Вы ее взяли с потолка, – встряла Элеонора.

– Тут нет потолка, откуда бы ее взять?

– Тут натяжной потолок, – сказала Мейли.

– Это тент, а не натяжной потолок!

– А какая нафиг разница? – продолжила наседать Мейли.

– Мейли! – воскликнула Элеонора.

– Элеоно-о-о-ора, – Мейли смешно выпучила глаза, дразняще покачав головой.

– Натяжные потолки имеют большое горизонтальное натяжение. Потому они и натяжные – их натягивают. А этот тент висит, как портки на бельевой веревке. Не то чтобы я пользовался бельевой веревкой, конечно, – поспешно добавил Марафин. – Так вот! Протокол двенадцать-четыре, в ответ на прецедент семьдесят семь дробь два. Многочисленные смерти младенцев, которым пытались вживлять устройство.

Мейли побледнела почти в тон мачехе.

– Элеонора же считает, что я склонен к драматизму. Она, как заботливая и преданная жена, поддерживает своего мужа. Они и ученую позвали. Сюда. Она прямо тут.

Мейли огляделась, как будто безошибочно способная найти эту самую ученую прямо сейчас.

– А почему папа не сказал мне?

– Не хотел тебя беспокоить, – вмешалась Элеонора. Марафин тут же понял: она совершила ошибку.

– А? Извини? – Игристое в бокалах Мейли чуть не расплескалось, когда она раскинула руки. – Меня он не хотел беспокоить, но зато побеспокоил тебя! Прекрасно!

– Элеонора любит, когда ее беспокоят.

– Мейли… – Веки Элеоноры задрожали, снова от бессильной злости – так для себя эту эмоцию определил Марафин.

Мейли подавилась какой-то согласной, пытаясь что-то добавить.

– Твой папа спрятался от папарацци в главном здании. Можешь спросить у него, – сказал Марафин.

– Я спрошу прямо сейчас, – зло сказала Мейли вполоборота, Марафин не успел даже договорить, а она уже направилась в сторону главного здания.

Мейли безжалостно расталкивала людей, большая часть из которых были старше её раза в два. Они возмущались с разным уровнем громкости, но каждый, заметив, кто именно только что локтем пихнул его или ее в спину, обрывал претензию на середине и злобно смотрел девочке вслед.

***

Веселая трель скрипичного квартета завершилась громкими аплодисментами. Люди в центре, рассыпаясь в смехе, почтительно обменялись реверансами. Неожиданная кадриль вытрясла из собравшихся сливок общества всю заносчивость, и теперь Дориана, прыгая на одной ноге, опиралась на смеющегося Джона, вытряхивая из туфель застрявшие камешки.

– Нет, ну ты видела? А мистер Линь, оказывается, очень даже ничего!

Расправившись с обувью, она откинула со лба налипшие пряди, лучась весельем.

– И танцевал лучше нас с тобой!

– Это уж точно, – отозвался Джон и с блаженным вздохом опустился на стул, – все, больше никаких танцев на сегодня.

Дориана, не очень-то изящно перегнувшись через блюдо с фруктами, подтащила к себе графин с водой.

– Все? Кончился запал? – ехидно спросила она и наполнила их бокалы.

– Кто бы говорил, – отмахнулся Джон, зная, что Дорана выглядит прямо сейчас ничуть не лучше него самого, и с благодарностью припал к воде.

Дориана облокотилась бедром о край стола, обмахиваясь брошюрой. На лице ее проступил здоровый румянец, а глаза, поблескивая точно осколки зеркала, отражали всеобщее приподнятое настроение – кажется, даже ее утренний мандраж отступил в сторону под натиском музыки и пузырящегося алкоголя.

Оглядев зал, она заметила о чем-то оживленно беседующих у сцены мистера Линя и Эндли.

– Не общался еще с ним? – поинтересовалась Дориана, указав головой на них.

– Как-то не пришлось, – честно ответил Джон. – А что?

– Хочу познакомиться, – пожала плечами Дориана, не собираясь лукавить.

– Линь не верит в предсказания, это так, на всякий, – сказал Джон, то ли с ноткой ехидства, то ли осуждения, ясно давая понять, что принимать участия в очередном позоре он не собирается.

Дориана резко вдохнула, подавившись словами.

– Какой же ты… – она показательно скривила пальцы, нацелившись на откровенно потешающегося Джона, словно собираясь выцарапать из него всю дурь. – Кайфолом.

– Извини, – посмеиваясь, повинился он.

Дориана сверкнула глазами. Так уж вышло, что долго злиться на этого человека у нее никогда не выходило, и она, сдержав какой-то детский порыв показать ему язык, только гордо тряхнула волосами.

– Ладно тебе. Пойдем, – Джон поднялся со стула, поправляя съехавший пиджак, – познакомлю тебя.

Еще несколько секунд постояв для проформы с недовольным видом, Дориана все же оттаяла и, приняв предложенный локоть, прошествовала за Джоном.

Эндли и мистер Линь, что не удивительно, заметили их приближение почти сразу: Эндли, до этого тяжело опиравшийся на трость, приосанился и что-то сказал мистеру Линю, указав на приближающихся навершием трости.

– Мистер Линь, – Джон первым протянул руку, кажется, весьма обрадованному их приходом Линю, обменявшись с Эндли короткими кивками.

Мистер Линь, весь немного взмокший после «забега» под кадриль, приветливо раскинул руки.

– Мистер Штейн! Очень и очень рад, – он встряхнул руку Джона в крепком рукопожатии, – благодарю, что приняли наше скромное приглашение!

– Разве можно отказать такому человеку, как вы? – сдержанно улыбаясь, ответил Джон, и иистер, хохотнул, вздрогнув всем телом. – Позвольте представить: моя спутница, Дориана Хэльссегер.

– Мистер Линь, – она с непроницаемым лицо почтительно наклонила голову, – рада наконец с вами познакомиться.

– Стало быть, это вы – мисс Хэльссегер, – он мягко пожал ее ладонь сразу двумя руками, круглолице улыбаясь, – знакомая фамилия. Вы случайно не из АГУ?

– Нет-нет, что вы, – она качнула головой. – Но мой дедушка там работал.

– Ах, точно-точно, доктор Хэльссегер. Припоминаю такого. Вы, к слову, поразительно похожи, – задумавшись, оценивающе произнес мистер Линь.

– Правда? – удивилась Дориана, неожиданно смутившись. – Вы, наверное, хорошо его знали.

Линь по-доброму усмехнулся.

– Едва ли. Насколько я помню, доктор Хэльссегер возглавлял кафедру Энергетики, а я в тот момент только поступил на экономический. У нас было не так часто появлялись возможности пересечься. Но человек он крайне занятный.

– Да, действительно, – как будто поникнув, Дориана отвела взгляд в сторону. – В любом случае, приятно знать, что мир теснее, чем кажется.

– Ужасно мал, моя дорогая! – согласился он.

– Мистер Линь, по поводу часов… – начал Джон. – Дело в том, что…

Дориана поняла, что голос брата словно растворяется в воздухе. Страх. Иррациональный, неправильный, выбивающий почву из-под ног – он прошелся от груди до самых пят и наэлектризовался в кончиках пальцев странной судорогой. Дориана вскинула глаза на Линя.

– Дори? – Джон уставился на нее круглыми глазами.

– Всем покинуть помещение! Сохранять спокойствие!

Дориана в ужасе обернулась. Пламя, взвившееся под куполом, безжалостно пожирало разметавшийся шелк – шатер, опасно накренившись, пошатнулся под натиском огня, а следом с оглушительным треском обрушились балки, державшие увитые цветами арочные своды. Все, кто не успели выскочить на улицу, синхронно отшатнулись назад. Сверху посыпались горящие цветы, и в лицо ударил паленый запах жженого керосина.

Вдохнув прогорклый жар, Дориана болезненно закашлялась. Толпа, точно сметающая все на своем пути горная река, грубо толкнув Дориану, оттеснила ее к стене. Охрана хватала людей, почти перебрасывая их через перила террасы, эвакуируя всех без разбора. Мистер Линь оказался в капкане из бегущих с криками людей.

– Мистер Линь, вам необходимо срочно покинуть помещение.

– Где моя дочь?! Мэйли! – Двое охранников, крепко вцепившись в обезумевшего мистера Линя, с силой оттолкнули его к разрушающемуся входу.

– Мистер Линь, пожалуйста, не мешайте эвакуации. Пожарная служба уже в пути.

– СПАСИТЕ МОЮ ДОЧЬ!

Словно сорвавшийся с цепи зверь, он попытался было вырваться из хватки своих сателлитов, но неожиданно ослаб, со стоном схватившись за сердце, и, обмякнув, повис на их руках, скорчившись от боли.

– Мистер Линь, держитесь, парамедики уже здесь.

Дориана оцепенела. От вида побледневшего от ужаса мистера Линя что-то с неистовой болью сжалось под ребрами – словно бы это ее сердце, отчаянно бьющееся в груди, застыло, разрываемое на части от страха. Элеонора, вцепившись в мужа, зажала рот рукой, не скрывая слез. Люди, не видя ничего перед собой, выбегали за пределы террасы – снаружи был слышен чужой плач и крики, но Дориане показалось, будто время, точно по щелчку вылетевшей из механизма пружины, замерло. И голоса, и звуки – все стихло. Даже огонь, точно яростный зверь, терзавший шатер, вдруг перестал жечь. Она оглянулась. Прорывавшийся к ней через ослепшую толпу Джон, поймав ее безумный, полный глупой решимости взгляд и, словно за доли секунды успев прочитать на ее лице все, что не могли высказать слова, ошарашенно замер.

– Дори!

В разгорающемся костре всего лишь на мгновение, как будто вдалеке, мелькнула чья-то тень, а следом огонь охватил еще нетронутые белоснежные занавеси, и в алой пламенной пасти потонул его безответный крик.

Ужас подступил к горлу, бешено ударяя по грудной клетке, и с первым вдохом едкого, высушенного гарью воздуха, все внутри сжалось от боли. Все пространство внутренней террасы было заполнено пылающей тканью, повсюду царила разруха – горели скатерти и стулья, битая посуда хрустела под подошвами туфель, а в спину отдавалось расходящееся от шатра болезненное тепло. Дориана в оцепенении остановилась, согнувшись пополам от кашля, лихорадочно мечась взглядом между перевернутых столов и воспламеняющихся роз в надежде разглядеть хоть какой-то намек на живую душу. Дориана дернулась в сторону, избегая огня.

– Мэйли! – Гарь разодрала глотку, вынудив полузадушенно захрипеть, но в жерле раскаленного воздуха надсадный клич Дорианы остался безответным.

Горячее марево дрожало под разрушающимися сводами, и в глубине раскаленного добела пространства не было видно ничего, кроме опадающих черных роз.

Огонь окружал, кусая за подол платья, и Дориана, не в силах стоять на месте, рванула вперед. Бесплотные попытки дозваться до Мэйли обжигали горло, и языки пламени облизывали широкие рукава, с каждой секундой подбираясь все ближе. Едва увернувшись от слетевшей с потолка пылающего розовой грозди, Дориана, зацепившись платьем за угол стола, рухнула на землю. Колени резануло острой болью – кровь выступила под перепачканными золой полами платья, когда осколки фарфора впились в кожу. Превозмогая боль, Дориана перевернулась, потащив за собой загоревшуюся скатерть. Под потолком что-то угрожающе хрустнуло. В священном ужасе Дориана вскинула глаза – балка, удерживаемая только частью еще не сгоревшей ткани, с неестественным скрипом изогнулась, готовая сорваться вниз. Не в силах двинуться с места, Дориана крепко зажмурилась. Все, казалось, остановилось. Скованная страхом она едва почувствовала, как какая-то невидимая сила, обхватив поперек груди, отшвырнула ее назад, и марево накаленного металлом воздуха, опалив ресницы, пронеслось мимо нее. С оглушительным грохотом кусок металлического каркаса обрушился на землю лишь в нескольких дюймах от ее израненных ног.

Кто-то резко вздернул Дориану наверх. Глаза Джона, подернутые зеленой пеленой страха и злости смотрели на нее с выражением панического отчаяния.

– Дура!

Точно рыба, оказавшаяся на раскаленном песке, Дориана беззвучно раскрыла рот, задохнувшись от сотрясшей тело дрожи, и вцепилась в плечи встряхнувшего ее Джона.

– Я…

– Тупица! – рявкнул Джон, – сматываемся отсюда!

– Джон, погоди…

Он кинулся к выходу, едва не забросив дезориентированную Дориану себе на плечи, и тут же отшатнулся назад, заслонив ее собой, когда проход покосился, и несущая конструкция, сложившись карточным домиком, схлопнулась, отрезав последний путь к отступлению.

– Твою мать…

Шатер, еще несколько часов назад казавшийся прекрасными прохладными кущами, обернулся захлопнувшимся капканом. Джон, ощущая поступающую панику, сглотнул, сжав похолодевшую ладонь Дорианы. У них не было ни единого шанса против огня и металла. Из-за огненной стены, отделяющей их от всех остальных, даже нельзя было разглядеть силуэты спасающихся людей. Джон дернул Дориану поближе к себе, оглядывая ее с ног до головы.

– Ты ненормальная. Ты за этой девчонкой сунулась? Охрана уже вызвала пожарных.

– К их приезду спасать уже было бы некого.

– О да! И теперь вместо одного трупа они найдут три! – рыкнул Джон.

– Четыре.

– Что?

– Арадель не вышла из шатра, – мрачно сказала она, еще раз оглядев полыхающее пространство.

Порезанные руки нещадно саднило, кровь, местами запекшаяся, неприятно забилась под ногти. На дрожащих ногах опустившись к воде, Дориана сунула руки в горячую лужу, судорожно оттирая засохшие струпья.

– Возгорание началось с беседки. Всех, кто находился на основной террасе, начали выводить сразу же, как только увидели огонь. Если никто из охраны не видел Арадель с Мэйли, значит, они там. Нужно найти их.

– Дори, приди в себя. Нужно выбираться. – Джон, опустившийся вместе с ней, отчаянно обхватив ее за плечи, снова легко встряхнул ее. – Мы не сможем их вытащить, а если попробуем – останемся здесь вместе с ними. Пожарные разберутся с этим. Мы не обязаны никого спасать.

Дориана вскинула на него болезненный, исполненный печали и решимости взгляд.

– И ты сможешь потом спать по ночам?

Джон нервно сглотнул. Ложь, застрявшая за зубами, в ту же секунду обожгла небо. Не в силах сопротивляться, он отвернул голову, не готовый признать чужую правоту. Дориана мягко сжала его руку и заставила Джона вновь посмотреть на себя.

– Тогда сделай все, чтобы не пришлось сожалеть.

Если бы еще вчера кто-нибудь спросил Джона, прыгнул бы он в огонь, если бы знал, что от этого зависит жизнь каких-то незнакомцев, то Джон бы ответил, что он не пожарный и не спасатель. Но сегодня, стоя среди огня, придерживая измазанную в крови и саже Дориану, он был готов сказать, что уже совсем в этом не уверен. Да и времени на раздумья, говоря откровенно, никто ему предоставлять и не собирался.

Джон решительно поднялся.

– Центральный выход заблокирован, так что попробуем добраться до входа в Павильон. Я видел там окно в центральное здание. По пути туда постараемся найти хоть кого-нибудь.

Просияв, Дориана благодарно улыбнулась.

– Но, Дори, – серьезно продолжил он, пристально заглянув Дориане в глаза. – Если в течение нескольких минут мы никого не найдем – ты не станешь продолжать поиски. Ты меня поняла?

– Я могу быть дурой, дорогой, но никогда не самоубийцей, – невесело усмехнулась она и твердо добавила: – Я поняла.

– Тогда давай выбираться отсюда.

Подхватив юбку, Дориана кинулась вперед, вслед за опередившим ее Джоном. Несколько метров бега по битому стеклу среди загорающихся столов, дважды уворот от падающих с потолка горящих полотен ткани; и вот Джон и Дориана замерли посреди центрального шатра. Все то, что еще полчаса назад было узнаваемым, сейчас казалось абсолютно другим – словно громадный, меняющийся на глазах смертоносный лабиринт.

Ответом на сиплые окрики служил только рокот огня. Ни единого намека на присутствие людей в трещащем шатре нельзя было разглядеть среди вихрей черного дыма и царапающего лица пламени. Все попытки дозваться до оставшихся где-то под обломками цветущей крыши Арадель и Мэйли оказались тщетными.

– Ну и что дальше?! – прижавшись к плечу Джона, надрывно крикнула Дориана.

– Центральный павильон был справа от главной арки. – Он развернулся к Дориане. – Нужно двигаться туда.

– Но мы еще никого не нашли!

Невыразимое отчаяние отразилось на его потемневшем от сажи лице – опаленные брови его болезненно надломились.

– Дори, я думаю, это бессмысленно. Если их задавило кусками несущей конструкции, то звать их бесполезно.

– Но… – начала она со стремительно гаснущей надеждой, – они же…

Джон порывисто стиснул свою голову, истерично заломив руки.

– Да приди в себя, Дориана. Их здесь нет! Нужно уходить!

– А если они живы! Мы не можем…

– Можем, – гаркнул Джон, – ИХ СМЕРТЬ Я ПЕРЕЖИВУ, А ТВОЮ – НЕТ!

Дориана беззвучно закрыла рот. Слезы, сдерживаемые так долго, сорвались с ресниц, когда Джон, крепко схватив ее за руку, потащил за собой, прочь от обрушенной беседки. От оставшихся под ней Арадель и Мэйли.

Пока ослабевший, почти прозрачный голос не донесся откуда-то слева.

– П-помог-гите…

Точно вкопанная Дориана замерла на месте.

– Ты слышал?

Джон неверяще остановился вместе с ней. Слышал. Не нуждаясь в сговоре, они одновременно бросились к источнику звука: за завесой огня, за сваленными в кучу балками в самом дальнем углу беседки слабо просвечивал силуэт прибившейся к столу Арадель – бледная, она прижимала к боку окровавленную руку, выставив перед собой плечо, в которое упирался внушительных размеров кусок металлоконструкции. На лбу и щеках ее отпечаталась зола, все в ней говорило об изнеможении. Шагнув ближе к разделяющему их пламени, Дориана изумленно распахнула глаза – своим неестественно развернутым телом Арадель прикрывала лежащую в изножье стола Мэйли.

– Джон! Джон, они здесь! Леди Инрис, постарайтесь не отключаться! Мы вас вытащим!

Перемахнув через перевернутую светоаппаратуру, Джон оказался между горящими обломками. То, что раньше было беседкой, оказалось самой настоящей ловушкой – искореженные прожекторы плавились, сгибаясь под собственным весом, а лопнувшие стекла и провода искрили пугающе-белым светом. Джон машинально зацепился взглядом за неудачно лежащий брус, вдоль которого обвалилась конструкция.

– Леди Инрис, держитесь, мы сейчас! – как можно более обнадеживающе крикнул он. – Дори, нужен какой-то рычаг – тогда мы сможем сдвинуть балку и…

– Нет, – Арадель с явным усилием повысила голос. – Тронете конструкцию, и все здесь обвалится. Мы уже попытались.

Дориана нервно сглотнула, живо представив, как именно эта часть металлоконструкции оказалась в руке Арадель.

– Если бы здесь были другие Носители, мы могли бы попытаться создать манифестацию…

– Но нас всего двое и это незаконно, – качнул головой Джон.

– Вообще-то трое.

Они оглянулись – Арадель, до этого находившаяся в предобморочном состоянии, смотрела на них из-за завесы огня с каким-то диковатым самообладанием. Ее брючный костюм разорван в нескольких местах, выжженные волосы всклокочены, но вопреки этому с каждой секундой в ней как будто бы прорастала решимость.

– Какое у вас устройство? – нетерпеливо спросила Дориана.

– Контролирующий Индентор, – утвердительно кивнула она. – Расстояние между нами достаточное, чтобы я смогла зацепиться за Преобразователь мистера Штейна.

Невыразимая надежда, подступающая к горлу, крепко осела в груди. Дориана и Джон уверенно переглянулись.

– Тогда говорите, что делать.

– Попробуем собрать всю влагу из воздуха и получить воду соединением кислорода и водорода, – начала Арадель. – А взрыв купировать вакуумом. Я рассчитываю на девяносто единиц Энергии.

– Должно получиться. – Джон, ощущая немыслимое воодушевление, решительно кивнул.

Он обернулся на сестру, но наткнулся только на ее страшный взгляд.

– Дориана?

– Не получится, – осевшим голосом почти прошептала она, – у меня всего тринадцать единиц.

Джон почувствовал, словно его ударили под дых. Мир пошатнулся, вывернувшись из-под ног, и надежда, начавшая обретать основу, с треском разбилась.

– Тринадцать единиц?

– Ну извини, не было времени заглянуть в Пункт сбора! – ощетинилась она, попавшись в лапы захлестывающей ее паники.

Арадель лихорадочно замотала головой. Ее спутанные, подпаленные волосы, от жара и ужаса, казалось, встали дыбом, и она поспешно зашевелила губами.

– Тринадцать единиц… Нам хватит только на один элемент.

С ужасом и с какой-то испуганной злостью Джон обернулся на Дориану.

– Почему ты сразу не сказала?!

– Да ты как-то не спрашивал!

– Замолчите оба, – сбитым, посаженным голосом осадила их Арадель. – Остановимся на сухом газе. Удалим кислород из области возгорания между нами и снизим огневую нагрузку, а потом разогретый газ пустим по металлу – ускорим химическую коррозию, а когда балка треснет – у нас будет будет около сорока секунд, пока держится Купол, чтобы выбраться, прежде чем все здесь рухнет.

Джон и Дориана пристыженно замерли, зверем глянув друг на друга.

– Это сработает? – неуверенно спросил Джон.

– Не попробуем – не узнаем, – слабо ответила Арадель, и из груди ее вырвался сиплый кашель.

Джон бросил хмурый взгляд на Дориану, и снова обратился к Арадель.

– Сколько?

– Трансформируй девять единиц на кислород, и четыре на усиление реакции окисления, – как можно тверже произнесла Арадель. – Все остальное я сделаю сама. Как только манифестация закончится – вы возьмете мисс Линь, а мисс… Дориана поможет мне.

– И уйдем через выход в центральное здание, – завершила Дориана, получив слабый кивок от Арадель.

– Вы готовы?

– Вроде того, – сухо буркнул Джон, и от предвкушения скорого «чародейства» весь страх, терзавший сердце, куда-то растворился.

Дориана хищно, предвкушающе-опасно оскалилась и вскинула руки.

– Тогда поехали.

Знакомый до дрожи в пальцах зуд всколыхнулся, электрическим разрядом пробежав от копчика до головы, и уколол адреналином в самое сердце. В груди что-то привычно ухнуло, ощутив разбежавшуюся по венам мощь, и Энергия, до этого мирно дремавшая внутри Накопителя, вспенилась, встала на дыбы, почувствовав команду к бою, и рванула вперед, преодолевая сопротивление магнитов Индентора. Незримый неуловимый поток выскользнул будто из самой груди Дорианы, перевернув все внутри, и оказался подхвачен одним движением Джона. Поток искривился, воспротивившись, зашипел, точно угодивший в капкан дикий зверь, с треском проходя через трансформирующий его природу Преобразователь, сопротивляясь ломающей его второй Вехе, чтобы потом, ласково завихрившись вокруг Джона, поднять в воздух осевшую сажу и золу и метнуться по зову влекущего его к себе Контроллера.

Поток мерцающей Энергии бросился через огонь, и Арадель, всего лишь раз задев его пальцем, позволила Энергии пройти через себя, свернуться пушистым клубком внутри Контроллера, а затем покинуть его огромной мерцающей сетью, накинутой на разошедшееся пламя. Пламенная стена, вздрогнув остатками синего огня, мягко расступилась более не подпитываемая кислородом, и затем вихрь раскаленных частиц, верно направляемый Арадель, застыл в ее руках, собравшись в крошечный раскаленный шар разогретого газа.

– Усиливай! – крикнула Арадель, и вторая волна Энергии покинула Накопитель.

Гораздо послушнее сжавшись в руках Джона, Энергия полетела через Преобразователь, обращаясь стремительным лучом, готовая зарядить сияющий шар в пальцах Арадель. Ощущение могущества подстегивало изнутри. Бьющая через край мощь играла безумным блеском в глазах. Дориана, наблюдая, как ревущий огонь постепенно утихает, растворяясь в отсутствии кислорода, лишь усилием воли подавляла рвущийся наружу маниакальный смех. Сила, разбередившая душу, разобравшая на части тело, делала ее неуязвимой. Всесильной.

До тех пор, пока острая электрическая боль не прострелила позвоночник.

– Твою мать!

Звезды высыпали перед глазами, в секунду уронив ее с вершины могущества на горячий пол террасы. Как подстреленная, Дориана рухнула на колени, взревев от сдавившей внутренности боли, ощущая оглушительную пульсацию в шее.

Перед глазами поплыло. Накопитель, потерявший последние крохи Энергии, теперь разрывался на части, пытаясь восполнить ее силами тела. Раскаленные слезы брызнули на щеки, не давая прийти в себя.

– Дориана! – окликнул ее Джон, оторвавшийся от трансформирования Энергии.

– Не отвлекайтесь, мистер Штейн, – грубо привела его в чувства Арадель, формируя тугую плеть, закрутившуюся вокруг металлической конструкции.

– Что с ней?!

– Еще две единицы, мистер Штейн.

Едва поднявшись на ноги, Дориана ослаблено махнула рукой. Ее крупно потряхивало, как будто через нее только пропустили больше сотни вольт, и губы ее искривились в подобии улыбки.

– Все нормально.

– Что это было?!

– Еще две единицы, – с нажимом повторила Арадель, и Джон, с усилием отведя взгляд от парализованной болью Дорианы, зло завернул новый луч Энергии.

Толстая балка, свисающая с потолка, со всех сторон охваченная мерцающим газом, неожиданно надсадно хрустнула, а затем, точно по волшебству, покрылась уродливыми коричневыми пятнами расползающейся эрозии, пока в один момент не разлетелась на миллиарды крошечных частей металлической пыли. Все устройство потолка пошатнулось. Джон метнулся вперед, подхватывая лежащую на земле Мэйли, когда едва пришедшая в себя Арадель, слабо оттолкнув придавившую ее балку, поднялась на ноги, перебираясь через потухший завал к Дориане. Подхватив ученую под руку, Дориана взвалила ее себе не плечо, борясь с окольцовывающей голову мигренью. Джон бережно прижал к себе бесчувственную Мэйли.

И ровно в то мгновение, когда последний блеск Энергии рассеялся в воздухе, картонные стены беседки надрывно треснули – увитая цветами кровля с непередаваемым вагонным грохотом обрушилась на землю. Искры и черные клубы дыма столбами поднялись в воздух, застлав глаза. Джон задушено закашлялся, кинувшись вперед не разбирая дороги. Расплывающиеся силуэты держащихся друг за друга Дорианы и Арадель показались где-то совсем рядом. Падающие со всех сторон огненные метеоры из огня и древесины сбивали с ног, и лишь когда впереди, наконец, показалась заветная мраморная стена, Джон почувствовал долгожданное облегчение. В несколько рывков перескочив через огненные преграды, он втащил себя на подоконник и как можно бережнее опустил на пол безвольную Мэйли.

Перевалиться через огромное мраморное окно самому – не сложно. Куда сложнее почти силком затащить в него едва волочающую ноги Арадель, которая лишь на вид была невесомой, и отползти вместе с ней и как можно дальше от вьющихся через проем дыма и искр в коридор, ведущий в следующий зал. Дориана, применив остатки ловкости, мешком кинулась через подоконник и с характерным звуком грохнулась на пол.

И все было кончено.

Джон прижался спиной к стене. Безвольно стекши вниз, не чувствуя собственного тела, он уперся затылком в холодный камень. Тяжесть и ломота в каждом дюйме перегруженных мышц нахлынули на него, раскачивая на волнах уходящего адреналина, и теперь убаюкивали нещадно кружащуюся голову. Где-то позади все еще безжалостно трещал огонь. Ломались несущие конструкции, запах гари и дыма выжигал остатки террасы, но здесь все это словно бы замерло. В тени, в звуках бьющей из камня воды ему чудилось, будто все случившееся было не более чем дурным сном.

Огромное помещение было наполнено живительной прохладой и полутьмой: в самом центре мраморного пола, словно небольшое озерцо, журчал крошечный фонтан хортемского образца. Арадель, едва вставшая на ноги, доковыляла до воды, без раздумий погрузила в нее голову, а затем, смочив подол в в фонтане, осторожно обтерла лицо все еще находящейся без сознания Мэйли. Из присутствующих дочь мистера Линя пострадала меньше всех: несколько тусклых гематом и, скорее всего, легкий испуг будут единственным, что она обнаружит, проснувшись в светлой больничной палате под накрахмаленными простынями.

Бросив взгляд на Арадель, Джон заметил, как та, зажав в зубах галстук, осматривала часть оголенного плеча – от покрывающихся пузырящимися ожогами гематом отваливались запекшиеся корки ихора и сажи, а из раны чуть выше локтя до сих пор сочилась кровь. От увиденного Джона передернуло, и он малодушно поспешил отвести взгляд. Честно говоря, в тот самый момент он предпочел думать, что ему уже не так уж и важно, как там обстоят дела у вытащенных из огня девушек.

К своему стыду на Дориану он сумел взглянуть только в самом конце. Она, прислонившись к противоположному краю стены, сидела, низко опустив голову – испачканными пальцами она грубо растирала затылок, врезаясь в местами опаленные волосы, а саму ее до сих пор била мелкая дрожь. Руки Дорианы подрагивали, а на шее проступили посиневшие вены, словно кто-то ударил по ним оголенным проводом.

При виде уродливо расползающегося кровоподтека, Джон, преодолев отвращение, поднялся и, волоча ноги, присел перед Дорианой.

– Ди, – он аккуратно дотронулся до ее плеча, – ты как?

Дориана подняла голову. Ее покрасневшие заплаканные глаза с полопавшимися капиллярами жутко глядели на Джона. Усталые, испуганные и совсем немного злые.

– Отвратительно, – без тени улыбки произнесла она.

Губы ее дрогнули, и она, оттолкнувшись от стены, уронила лицо в плечо Джона. Несколько горячих капель расползлись по ткани пиджака, когда она крепко обхватила его руками и почти до треска смяла ткань на спине. Позволив стиснуть себя, точно плюшевую игрушку, Джон аккуратно обнял ее в ответ, уткнувшись носом в чужие пахнущие гарью и дымом волосы.

– Слушай, Джо, я… – спустя время глухо зашептала Дориана, – я ведь только сейчас поняла… Проклятье. Мы ведь все могли там… мы.

– Могли, – тихо отозвался он куда-то в ее волосы, – но не остались.

– Прости меня.

Джон от удивления приподнялся. Дориана смотрела на него так, словно им снова десять и они умчались в лес без разрешения родителей, заблудившись между границей пшеничного поля и опушкой, а солнце уже зашло. И огни города слишком далеко, чтобы сквозь кисточки выросших до небес колосьев можно было их разглядеть.

– Проехали, – он осторожно стер следы размазанной сажи с ее лица, не зная, уместны ли здесь извинения, – вообще, это вроде я тебя должен благодарить.

– Серьезно? – недоверчиво отстранившись, спросила Дориана. – С чего это вдруг?

– Ну, я вроде как теперь национальный герой. Бросился в огонь ради двух девушек. И теперь честь, слава, наверное, даже сложат пару песен. – Он шутя пожал плечами, но на Дориану его бахвальство подействовало очень слабо.

– И ты правда ощущаешь себя героем?

Джон заметно помрачнел:

– Если честно… нет. Разве что полным идиотом.

Снова прислонившись к стене, Дориана вытянула ноги. От совершенного доброго дела внутри ничего не отзывалось. Не было радости, не было гордости. Наверное, просто страх выжег все то, что должно было прорасти на его месте, и теперь в груди зияла бездонная безучастная дыра.

– И я тоже.

Поднявшаяся от воды Арадель еще раз проверила пульс у бессознательной Мэйли и, убедившись, что все в порядке, подошла к ним. С ее мокрых волос стекала вода, а на руках уже не было следов крови – если не считать отпечатавшихся под глазами глубоких синяков и отвратительных гематом вдоль всего левого плеча, то ученая выглядела весьма и весьма сносно.

Поджав губы, Арадель присела рядом с Дорианой.

– Дориана, позвольте взглянуть.

Оторвавшись от Джона, Дориана непонимающе моргнула, но затем, догадавшись, услужливо подняла волосы наверх, позволяя Арадель осмотреть пораженную шею. Подавив болезненное шипение, когда холодные пальцы Арадель нажали на воспалившуюся зону, она крепко зажмурилась.

– Простите, – отпустив ее, Арадель отсела в сторону. – Вы истратили весь запас Энергии?

– Без остатка.

Арадель, задумавшись, тревожно закусила ноготь большого пальца.

– Я должна сказать, что ничего смертельного в этом нет. Такое случается, если работу Индентора прервать в самый разгар Инкантации. Например, в случае, если не отследить, когда Коммуникатор отдает последнюю Энергию. Тогда вся сила, направленная на работу с Энергией, уходит в мягкие ткани.

Дориана и Джон переглянулись. Вздохнув, Арадель развела руками.

– «Грубое заземление». Электрическому заряду нужно было куда-то деться, и он нашел выход. И так получилось, что в вас. Повезло, что Энергии почти не было. Настоятельно рекомендую обратиться к медикам, а после к инженерам – проверить, все ли в порядке. Инденторы очень чувствительны к таким вещам. Впрочем, что я вам объясняю.

Она нервно растерла руки, и сжала ладони между коленями, замолчав. Дориана вымученно улыбнулась.

– Принято, док.

За окнами завыли сирены въезжающих машин. Топот ног окружил их со всех сторон, и когда в их залу, разбрасывая вокруг себя комья противопожарной пены, ворвались пожарные, все трое облегченно выдохнули. Группы людей, сияя готовыми сорваться манифестациями, точно муравьи заполонили павильон. Парамедики во главе с крупным мужчиной средних лет возникли в проеме, что-то крикнув бегущим, и те, быстро расступившись, пропустили людей с носилками к кисло улыбающимся им горе-спасателям. Бессознательную Мэйли подобрали первой – мужчины и женщины в голубой форме осторожно накрыли бедную девушку пледом, надев на нее маску с кислородным баллоном, и оперативно подняли на носилки. Бледная, но живая, она выглядела ужасно. Джон невольно проводил ее беспокойным взглядом.

Старший парамедик, отделившись от остальных, присел перед Джоном и Дорианой. На забрале у него были видны следы сажи, и в нескольких местах огнеупорный костюм выглядел потрепанным, но лицо его, несмотря на профессиональную серьезность, казалось доброжелательным.

– Как себя чувствуем? – обрабатывая разодранные колени Дорианы, скорее для протокола, чем из необходимости, спросил он.

– Как драконьи наездники, – хмыкнула Дорана и закусила губу, когда шипучий раствор впитался в ткань бинтов.

– Скорее, их жертвы, – отозвался Джон, и парамедик коротко усмехнулся.

– Понятно. – Быстро осмотрев шею Дорианы, он поднялся на ноги. – Эрих, забирай этих. Пусть девушку осмотрят спецы по устройствам.

Дальнейшее Джон помнил смутно. Как именно их вывели из павильона, он не знал. Сознание начало проясняться только когда парамедики, осмотрев его с ног до головы, пихнули в руки плед и отправили к остальным. В голове отложилась только спутанная фотопленка из кадров пепелища, оставшегося от шатров террасы, и непрекращающийся поток людей в одинаковой безликой униформе. На улице творился хаос. Мистер Линь, держащийся за сердце, тяжело раскачивался, пока медики что-то упорно пытались ему разъяснить, и Элеонора, стоявшая рядом с мужем, только время от времени скупо кивала на их слова: судя по всему, Мэйли уже увезли в госпиталь и продержат до тех пор, пока она не придет в себя. Арадель сидела на уступках кареты скорой помощи в окружении медиков в одних брюках и с перевязанным стерильными бинтами торсом. Здесь же была полиция. Люди в погонах допрашивали немногочисленных очевидцев, а всех остальных, не успевших пострадать в пожаре, охрана давно вывела за пределы парка.

Дориану Джон нашел сидящей рядом с Эндли. Приложив к шее холодный компресс, она вяло чертила что-то мыском туфли и время от времени чесала заклеенную пластырем кровоточащую ладонь. Заметив Джона, Дориана махнула ему рукой.

Джон сел между ними на бордюр. Вытянув ноги, он с упоением подставил лицо идущему с реки свежему воздуху, приятно сощурившись на солнце. Приоткрыв один глаз, он глянул на Эндли.

– Ты чего здесь делаешь?

– Упросил охрану разрешить мне остаться и присмотреть за госпожой Хэльсеггер, – без обиняков пояснил он. – Не мог же я вас тут оставить.

Джон хмыкнул.

– Как давно здесь полиция?

– От кого-то поступил звонок, что здесь повеселились люди со спичками. Не знаю, кто им сказал, но пока вас не было, полицейские оббегали тут каждый дюйм с собаками, – Эндли сгорбился, – Но, сам понимаешь, ничего не нашли. Улик по нулям.

Он пнул неудачно попавшийся под пяткой камень, и тот, описав дугу, с коротким всплеском исчез в реке. Дориана по-птичьи прибилась к боку Джона. От исходившего от нее приятного тепла, он странно чувствовал себя лучше. И если прикрыть глаза, то как будто снова сумерки грузно повисли над маленькими хортемскими домиками, и слышно, как покачивается рожь. И родители, хорошенько отругав беглецов, выдали в наказание им полную корзину яблок, оставили Дориану и Джона на крыльце выковыривать зернышки, пока не покажется дно корзины. И ничего в мире в тот момент не страшно.

Вот только ни яблок, ни запаха подходящей в печи сдобы из распахнутой двери, ни стрекота громкоголосых цикад в поле – ничего этого не было.

Прозрачное видение пришло и со звуком чьего-то голоса растворилось в вернувшейся реальности.

– Мистер Штейн. Мисс Хэльсеггер.

Все трое обернулись. Перед ними стояла женщина в фуражке – на поясе у нее висело табельное оружие, а на груди краснела эмблема Контроллеров. Понять, что перед ними кто-то из офицеров полиции, было не так уж и сложно. Они поднялись, стряхнув с себя пыль.

– Чем могу быть полезен, мэм? – как можно спокойнее спросил Джон, внутренне осознавая, что ничего хорошего от этой встречи ждать не стоит.

Женщина оглядела троицу с каким-то сочувствующим выражением лица. На серую от пережитого ужаса Дориану она посмотрела с особенным состраданием, но, не давая повода для лишних эмоций, вернула себе профессиональную безучастность.

– Мистер Штейн, мне жаль, но вам придется пройти со мной.

Сердце Джона ухнуло в пятки, а затем застучало где-то в горле. Он бросил беспомощный взгляд на опешевшую Дориану. Единственный не потерявший голос Эндли тут же выступил вперед.

– Мэм, здесь какая-то ошибка, они не…

Она холодно покачала головой.

– На месте происшествия зафиксированы следы Энергии. И, к тому же, ее нелицензированное использование, – она бросила выразительный взгляд на уязвленную Дориану, – в нынешней ситуации мы не можем просто оставить это без внимания. Таков протокол, мистер Грифо.

Дориана поджала губы, нервно закусив внутреннюю сторону щеки. Эндли, бессильный перед законом, отступил.

– Но я скажу вам откровенно, – неожиданно произнесла офицер, – если вам нечего скрывать, то и бояться тоже нечего.

Дориана и Джон переглянулись. В голове ни у кого из них все это не спешило укладываться. Все это напоминало абсурд. И потому, наскоро распрощавшись с Эндли, они медленно потянулись за уже ожидающей их у машины полицейской. Цепким, недоверчивым взглядом их провожал каждый, кто еще не успел покинуть место неудачной свадьбы.

Над пепелищем от порыва ветра поднялось облако сажи.

***

Единственное окно со светом в пятиэтажном доме старого образца, выходившим на центральную площадь, исправно было задернуто синими бархатными шторами. Владелица квартиры не хотела лишнего внимания. Всем, кто по ночам слонялся по центральной площади, не следовало знать, какая за шторами происходила бурная деятельность. Мэри, сидя на стремянке, пыталась красить лепнину на потолке квартиры валиком, пока Владимир следил за ней с банкетки. Он держал в руке телефон с перемотанной изолентой ручкой.

– Мэри, у тебя краска на ковре.

– Да ладно, – Мэри обернулась. – Я его выкинуть хотела. Главное, чтобы не на паркете.

– На паркете места чистого давно не осталось. Ты бы постелила газету.

– У меня из газет только свои.

Владимир задумался, помолчал, однако молчание для Владимира – несвойственное состояние, потому он продолжил:

– Оставь ковер, мы в него труп Марафина завернем.

– Он нам здорово помог, между прочим, – сказала Мэри.

– Да? А мне показалось, что Амалиэль должна была позвонить полчаса назад, – Владимир приподнял трубку на вытянутой руке. – Оу, а в чем дело? Почему телефон молчит? Я начинаю вспоминать все те истории про Марафина, которые ты рассказывала, Мэри, и что-то мне не по себе.

Владимир говорил, очевидно, в шутку, но Мэри машинально сжалась на стремянке, словно стараясь занять как можно меньше места.

– Да, оставлять его одного с девушкой – не лучшее решение, – Мэри осторожно вытянула руку с валиком, указывая на Владимира. Тот поморщился.

Стоило Владимиру опустить трубку обратно на телефон, как раздался звонок. Мэри устало, но резво, спустилась, присела на нижнюю ступень и вытянула руку, прикрыв глаза в раздражении. Владимир поднялся с банкетки и без лишних слов передал трубку Мэри.

– Алло… – протянула она. Трубка, приложенная к уху и поддерживаемая плечом, утонула в рыжих волосах.

– Свадьба горит.

– Что? – Мэри выпрямилась, и поманила Владимира к трубке. Оба, наклонившись, многозначительно переглянулись.

– Свадьба горит, буквально. Типа, огонь. Пламя. Дым. Блин, Мэри, ты знаешь, что значит «гореть»?

– Держишь нас за идиотов?

– Оу, тот смешной дед тоже с тобой? Привет, Владимир!

Владимир, окаменевший, выдавил улыбку. Будь он в иной ситуации, положил бы в театральном жесте руку на сердце, начал бы громко возмущаться, и эти тухнущие потуги вернуть прежнего себя Мэри заметила сразу. Владимир вмешался в разговор:

– Да, и тебе тоже. Не хочешь ли щедро одарить нас преамбулой, вероятно, отрапортовать о положении дел, потому как, видишь ли, ты не можешь просто заорать «волки» и после множить недомолвки. Если ты кричишь «волки», Амалиэль, люди попросят тебя объяснить причину «какого хрена они вылезли», но я этого не получаю от тебя прямо сейчас.

– Пф! Ну, я стою тут у телефонной будки. Какая-то центральная улица, названная в честь какого-то знаменитого мужика, да? Я ходила по свадьбе, записывала чужие разговоры, побеседовала с тем смазливым блондинчиком, потеряла его из виду. Ну не знаю. Он такой грубый. Короче, поджог в центральном шатре. Никто не пострадал, все живы. Я скоро буду.

– Скоро будешь где? – Мери который раз пустила Владимиру вопрошающий взгляд.

– В редакции.

– Она закрыта.

– Откроешь. У меня есть идея, и седлать эту идею нужно прямо “ща”. Завтра утром, кажется, мир изменится.

– Я буду через полчаса, – уверенно сказала Мэри, отодвинув трубку от лица, она смачно выругалась и снова приложила телефон к уху. – И Владимир тоже.

– Как думаешь… – протянул потрескивающий голос. – Нет, скажу так: сколько времени ты дашь этому городу прежде, чем все посыпется?

Мэри задумалась. Владимир бесшумно, но прытко, метался по комнате с дипломатом, скидывая в него ручки с бумагой, собирал вещи, которые висели на сгибе его локтя и ждали хозяев.

– А ты?

– Месяц.

– Ты мне показалась оптимисткой, когда мы встретились, – горько усмехнулась Мэри.

– А я ей и остаюсь.


## Глава 3 – Благие дела

Ранним утром в доме Легкотов было светло. На первом этаже, где личный кабинет лечащего врача соединялся с большой просторной гостинной, находился приемный покой. Мадам Лукас, оставленная на время в одиночестве, с любопытством рассматривала лежащие в беспорядке медицинские книги – из интереса раскрыв испещренный цветными закладками том с замысловатым названием «О теле электрическом» на отмеченной красной бумажкой странице, она тут же скривилась. Детальное изображение разрезанного на идеальные половины мозга, похожего на сцепившихся между собой пауков и спрутов, выглядело не слишком привлекательно. Осторожно отодвинув от себя книгу, она откинулась на спинку кресла.

Дом Легкоготов она посещала не первый раз: уютное хортемское жилище, похожее по форме на сдобный черничный пирог, было наполнено душистым запахом дерева и специфическим флером стерильной медицинской палаты. Всюду на полках и тумбах стояли микстуры, яды и колбочки, шкатулки, доверху наполненные травами и мазями, и бесчисленное множество книг о растениях. Мадам Лукас могла сказать, что обитель Легкотов, в отличие от ее резиденции, в действительности напоминала дом.

Сверху послышались торопливые шаги – кто-то сбежал по лестнице, ведущей на второй этаж, и из проема, соединяющего приемный покой с гостинной, показался доктор Легкот.

– Мадам Лукас, прошу прощения, что заставил ждать.

В белом халате, безупречно отутюженном и сияющем чистотой, он быстро прошествовал к своему рабочему месту, на ходу застегивая запонки виднеющейся из-под халата зеленой рубашки. Его медные волосы, слегка вьющиеся от природы, на скорую руку были собраны в аккуратный пучок на затылке. Мадам Лукас поправила очки.

– Ничего, я не успела заскучать. А вот вам, Сигрис, кажется, стоит нормализовать график сна.

Доктор Легкот подтянул ближе небольшой пуф на колесиках и расположился на нем с пухлой папкой старых и не очень документов.

– Я работаю над этим, – уклончиво сказал он. – Итак. Есть изменения в самочувствии?

– Фантомные боли почти не тревожат меня. – Мадам Лукас по инерции растерла бедро, и тут же себя одернула, расправив брючину. – Лишь изредка: не чаще двух раз в неделю. Должно быть, новый препарат, что вы мне прописали, действительно помогает.

– К счастью, он показал себя даже лучше, чем я ожидал, – доктор Легкот удовлетворенно кивнул, явно довольный полученным результатом. – Из хороших новостей: судя по результатам анализов, чувствительность нервов находится в очень хорошем состоянии. Изменение курса лечения благоприятно сказалось на улучшении моторики и подвижности суставов, так что на данный момент нам удалось добиться значительного регресса большей части симптомов, – он бросил взгляд на внимательно слушающую его мадам Лукас, – поэтому будем придерживаться выбранной стратегии.

Мадам Лукас сосредоточенно сложила руки в замок, ожидая продолжения.

– Но есть и плохие, верно?

Доктор Легкот, перелистнув несколько страниц, вынул из папки сложенный в несколько раз рисунок – странные голубоватые линии, проходящие через график с неизвестным переменными, отображали какой-то однозначно сложный медицинский процесс. Она скептически глянула на врученные ей результаты обследования.

– К сожалению, несмотря на восстановление общей чувствительности, никакой положительной динамики нет. Паралитический синдром мышц таза и нижних конечностей остался прежним, – доктор Легкот указал на ровный зубчатый график: – с прошлого эксперимента ничего не изменилось. И, я боюсь, не стоит ожидать каких-либо изменений в ближайшем времени.

– Вы хотели сказать: «До конца жизни», – спокойно поправила его мадам Лукас, с абсолютно равнодушным выражением лица глядя на ровные полосы ее нервной активности.

Она сложила лист и протянула его обратно доктору Легкоту. В ее глубоких карих глазах не было и намека на печаль. Казалось, что мадам Лукас уже давно и со всей твердостью духа приняла свое положение. Доктор Легкот незаметно спрятал неутешительный график обратно в папку.

– Мне жаль, мадам Лукас, – искренне произнес он.

– Было бы о чем жалеть, друг мой. – Она покачала головой. – Не далее как месяц назад я смогла ощутить колкость травы под ногами. И, поверьте, то, что я не могу по ней бегать – волнует меня меньше всего. Не терзайте себя.

Она провела рукой по ободу колеса своего кресла-коляски и растерла между пальцами невидимую пыль, как если бы могла стереть ее со своих сапог. Сквозь зеленое стекло ее очков не было заметно следов сожалений в глазах. Доктор Легкот поднялся, бросил папку в верхний ящик стола и, задумчиво посмотрев несколько мгновений на раскрытую страницу с анатомическим изображением мозга, учтиво предложил:

– Чай?

Мадам Лукас улыбнулась уголком губ.

– Рада, что не выгоняете. И миндальное молоко.

Доктор Легкот, коротко кивнув, исчез в направлении кухни. В их взаимоотношениях, которые часто очень отличались от обычных отношений врача и его подопечной, было много нюансов. Мадам Лукас знала, что теплая душевная привязанность, возникшая между ними, какая обычно случается разве что между дальними родственниками, часто мешала ему с должным хладнокровием принимать тяжелое положение своей пациентки. Впрочем, наверное, именно из-за этого она много лет назад отказалась от ведущих столичных специалистов и предпочла молодого хирурга-инденторолога, зашивавшего ее однажды на столе второго полевого госпиталя.

Мадам Лукас толкнула колеса кресла-коляски и выехала в распахнутые двери, ведущие в каменный сад. Перед домом Легкотов были разбиты, как окрестила их сама мадам Лукас, «сухие воды и горы» – под тенью широкой акации, между кругов прореженных граблями полей из гравия и коротколиственной травы располагалась маленькая деревянная беседка. Под сенью плюща ее дощатой крыши стоял низкий столик с расшитыми на витражный манер подушками и несколькими тонкими коврами из овечьей шерсти. Жестом подозвав к себе стоящего поодаль телохранителя, мадам Лукас с помощью чужих рук аккуратно переместилась на одну из подушек.

Доктор Легкот появился не далее, чем через несколько минут. Без халата, только в зеленой рубашке и брюках, он поставил на стол поднос с заварником.

– Судя по вашему кислому виду, вы продолжаете думать об этом глупом графике. – Мадам Лукас приняла любезно наполненную чашку.

– Как и любой хороший врач.

– “Отличный” врач. Полно. Не всем так везет, как мне. К сожалению, состояние некоторых из нас оставляет желать лучшего.

Доктор Легкот вернул только что поднятую чашку обратно на блюдце.

– Хотите сказать, назначенная терапия ему не помогает?

Чаинки опустились на дно чашки. Мадам Лукас покачала собравшуюся на дне гущу.

– Только ему удается сделать шаг вперед, как за этим тут же следуют два шага назад. Конечно, он бодрится: где это видано, чтобы политический лидер показывался на людях немощным стариком. Но если судить по последним письмам, то хороших дней не было уже очень давно. И при всем этом – вы только подумайте, Сигрис! – продолжает набивать трубку.

– Он продолжает курить?

– Дымит как металлургический комбинат, – поправила его мадам Лукас. – Попробуйте отобрать у больного единственную радость и вы увидите, что будет.

Мадам Лукас замолчала, и доктор Легкот не решился возобновить разговор. Для такого серьезного человека, как она, разговоры о чужой халатности были сродни пытке.

Тяжелый звук перекатывающихся камней возник откуда-то издалека. Нарастая с каждой секундой, звеня, словно тысячи мелких пластин, с необъяснимым хрустом стирающихся друг о друга, он чередовался с тихими хлопками лопающегося воздуха. Сидящие в тени беседки синхронно подняли головы. С неба в сверкающем великолепии преломляющихся в крыльях лучей на землю обрушились драконы. Три ящероподобных существа самых разных форм один за другим приземлились на луг перед беседкой. Каждый – небольшой, размером разве что с дом – абсолютно прозрачный, словно сделанный из тончайшего стекла, припал к земле, и с их горбатых спин на траву спешилось трое в черной кожаной униформе.

– Мадам Лукас, прошу меня простить.

Не успела мадам Лукас вставить, что она и не собирается уходить, как доктор Легкот пулей слетел по ступеням. Трое членов драконьего отряда встретили его напряженными выражениями лиц – самый старший из них, Ригель, держал на спине чье-то тело. Иссохшие руки неизвестного плетьми свисали с широких плеч наездника, а лицо несчастного скрывал изорванный некогда белый капюшон.

– Что произошло? – Доктор Легкот автоматически нащупал слабый пульс незнакомца – кровеносная артерия, казалось, из последних сил билась в подушечки пальцев.

– Не знаем, – Улисса, летевшая на желтом рогатом драконе, заговорила первой, – мы патрулировали границы, когда заметили неизвестный объект со стороны океана. Сначала мы решили, что это чей-то дирижабль, но потом Бригитта узнала Жадеита. Он принес нам его уже таким.

– Несите его в смотровую. Нужна капельница. – Доктор Легкот отступил на шаг. Ригель вместе со своей ношей двинулся в сторону дома, доктор Легкот последовал на за ним. – Как давно вы его нашли?

– Около часа назад, – ответила идущая с ним Хвила, сияя эмблемой Преобразователей на груди, – в себя не он не приходил.

– Что насчет Жадеита?

– В Обители. Бригитта и остальные на пути в Резиденцию.

Доктор Легкот сосредоточенно кивнул. Он бросил короткий нечитаемый взгляд на безмолвного Ригеля, несущего бессознательное тело. Из-под грязного капюшона человека проглядывались соломенно-желтые волосы. Сам доктор Легкот мог сколько угодно отказываться и делать вид, что он понятия не имеет, кому они принадлежат, но все это было бы ложью. Он замер у распахнутых садовых дверей, когда Хвила и Ригель исчезли внутри дома, встревоженно заламывая пальцы.

– Сигрис?

Улисса остановилась рядом. Ее присутствие все это время было каким-то незримым – доктор Легкот почувствовал мягкое прикосновение к своему плечу, когда пальцы в коже перчаток крепко сжали его руку. Она смотрела на него с такой же осторожной тревогой, с какой до этого снимала бледное тело со спины своего дракона. Доктор Легкот против воли тряхнул головой.

– Я в порядке, – серьезно ответил он, – просто… не могу поверить, что это он.

Улисса поджала губы, глядя, как Ригель укладывает тело на кушетку, и Хвила разрезает рукава на одежде лежащего.

– Я тоже, милый. Я тоже.

***

Мадам Лукас пребывала в относительном одиночестве. Спустя по меньшей мере три чашки успевшего остыть чая с момента исчезновения небольшой делегации в стенах дома она не отрываясь наблюдала за свернувшимися на солнце драконами. Если вам когда-нибудь приходилось видеть, как три небольшие горы драгоценных камней, совершенно бесхозные, валяются, подставив прозрачные шипастые брюхи теплым летним лучам, то вас, скорее всего, не удивить уже ничем в этом мире.

С этой тройкой драконов мадам Лукас была хорошо знакома. Малахит, самый большой из них, благородного темно-зеленого цвета с испещренными круговыми прожилками крыльями, был спутником Ригеля – его покатая голова, мерцающая на солнце не хуже жемчужной пудры, покоилась на передних лапах, и сам он, казалось, дремал, не обращая внимания на своих товарищей. Рядом с ним, перевернувшись бугристым пузом кверху, пристроился Аметист – спутник Хвилы. Крайне похожий на свою спокойную наездницу, он одним приоткрытым стеклянным глазом наблюдал за Топазом, засунувшим морду в кусты каких-то красных ягод. Желтый прозрачный дракон с изогнутыми рогами на голове, который за последние несколько минут успел избродить все то маленькое пространство от дома до дороги, в которое он помещался, и несколько раз наступить на колючий хвост равнодушного Малахита, похоже, придерживался того же мнения относительно наблюдавшей за ним женщины. Все время поглядывая на сидящую в беседке мадам Лукас, он так и не решился к ней подойти.

Очарование, приходившее во время наблюдения за этими удивительными существами, часто разбивалось о мысли об их причудливом, несуразно-громадном строении – мадам Лукас давно отметила, что любоваться ими было куда приятнее издалека.

Спустя долгие полчаса из дома, наконец, показались люди. Первым вышел Ригель – плечистый русый парень со шрамом на лбу – грубой медвежьей походкой прошел через сад, лишь раз приветственно кивнув мадам Лукас, и громко свистнул. Малахит приоткрыл один глаз, услышав своего наездника, и грузно поднялся, гремя подвижными пластинками своей туши. Семенившая за Ригелем фарфоровая на его фоне Хвила, наездница с непропорционально большими глазами, о чем-то перебросилась с ним парой слов, а затем в несколько ловких движений взлетела на ожидающего ее Аметиста, и оба они, разойдясь на своих драконах на приличное друг от друга расстояние, все с тем же пугающим каменным грохотом поднялись в небо. Мадам Лукас вытащила застрявшие от поднявшегося ветра листья из волос. Догадаться, куда именно направлялись двое из трех членов драконьего отряда, не составляло труда. Единственной загадкой для нее оставалось тело появившегося незнакомца. Который, очевидно, не был незнакомцем для всех, кроме нее.

Послышался грохот. Мадам Лукас не заметила, как из распахнутых дверей к ней вышла Улисса, и Топаз, заметив свою наездницу, радостно затопал лапами и в один большой прыжок оказался рядом с ней, ткнув огромной мордой ей в живот. Улисса строго щелкнула его по носу. Топаз смиренно сел, поджав под себя лапы. Как и прочие драконы, он был похож на кусок скалы – до того его прозрачное, как будто слюдяное, тело было огромным. Мадам Лукас не раз ловила себя на мысли, что если бы ему взбрело в голову наступить на несчастную Улиссу, то он тотчас бы не оставил от нее и мокрого места. От этих мыслей ее невольно передернуло.

Улисса же, оставив дракона недовольно сидеть под солнцем, двинулась в сторону беседки.

– Доброе утро, мадам Лукас, – она почтительно склонила голову и, с ее позволения, опустилась на подушку. – Прошу прощения за этот инцидент. Сигрис говорил, что вам вредно волноваться.

– Ваш муж много что говорит, моя дорогая. Но если исключить из жизни все волнение, то она рискует потерять вкус, – она вежливо улыбнулась, – так что я жду, когда вы добавите в нее немного перца.

На мгновение серьезное лицо Улиссы подернулось тенью. Ее темные, будто непроницаемые глаза, источавшие мягкое, почти материнское тепло, сделались пугающими. Мадам Лукас знала, что Улисса так или иначе должна была ей разъяснить все, что только что произошло, но сделать она это, судя по всему, собиралась как можно туманнее. Посвящать посторонних в дела драконьего отряда явно не входило ни в чьи планы.

– Вы обязаны дать мне слово, что эта информация не покинет пределов этой беседки, – сурово произнесла Улисса после недолгого молчания. – В противном случае это может обернуться плохо для всех, кто об этом узнает.

Мадам Лукас незаметно усмехнулась уголком губ.

– Я знаю, что такое трибунал, моя дорогая. Не стоит беспокоиться об этом.

– Тогда вам стоит знать, что человека, которого вы только что видели, зовут Роузен Ирра, и уже долгое время он считается пропавшим без вести государственным преступником.

Мадам Лукас ощутила, как ее глаза округлились под стеклами очков. На секунду потеряв самообладание, она невольно подалась вперед.

– Вы шутите.

– Вовсе нет, – Улисса качнула головой, – долгое время мы не получали от него никаких вестей, с тех пор как он скрылся на драконьих землях. Но сейчас…

Она невольно бросила потерянный взгляд на дом. Прямая спина этой женщины лишь на мгновение ссутулилась, и острые эполеты на плечах печально поникли – всегда собранная, излучающая уверенную энергию Улисса Легкот выглядела беспомощно. Мадам Лукас вежливо отвела взгляд, сосредоточившись на развалившемся в петуниях Топазе.

– Вы не можете представить, что заставило его вернуться, – понимающе произнесла она, – и если причина его появления покажется военному суду недостаточно веской…

Улисса, не поднимая головы, коротко кивнула. Ее руки в кожаных перчатках сжались в крепкий замок.

– Для отряда потерять Роузена второй раз будет не так страшно. Однажды это уже произошло, и мы пережили это. Но Сигрис – не один из нас.

Улисса мрачно замолчала, и мадам Лукас не осмелилась прервать череду проносящихся в ее голове мыслей. Над перилами показался прозрачный драконий нос. Топаз, словно почувствовав сгустившиеся над своей наездницей тучи, щелкнул зубами, недовольно затоптался на месте и боднул Улиссу в плечо.

– Я, кажется, велела тебе сидеть на месте, – строго сказала она, поймав его за рог.

Топаз издал странный звенящий звук и с грохотом бухнулся на крестец – на столе вздрогнули чашки, и мадам Лукас поспешила придержать покачнувшийся чайник. Топаз положил свою огромную стеклянную голову на жалобно скрипнувшие перила.

– Бесстыдник. – Улисса похлопала его по носу, кажется, придя в себя, на что Топаз вновь клацнул кристаллами зубов.

– Вы так… непринужденно с ним обращаетесь, – поправив очки, подметила мадам Лукас.

– Иногда я думаю, что в прошлой жизни он был собакой. – Улисса коротко улыбнулась, почесав выемку под шипом, явно имитирующем ухо. – Хотите погладить?

– О нет, благодарю, – с опаской ответила мадам Лукас, с недоверием глядя на длинные, задевающие крышу беседки острые рога.

Отчего-то даже прикасаться к этому стеклянному созданию у нее не было никакого желания.

– Простите мое любопытство, но почему вы не доставили его сразу властям? – осторожно поинтересовалась мадам Лукас, возвращаясь к разговору о Роузене.

– Он был истощен и находился в отключке, – пояснила Улисса, перестав чесать драконье ухо. – Какой толк от допрашиваемого, если он упал в обморок раньше начала допроса?

– И то верно.

Она невольно вообразила стоящего над подключенным к капельнице Роузеном хмурого Сигриса. Будь она на его месте, то едва ли смогла бы отдать только очнувшегося друга под стражу в кандалы, зная, что его ожидает. Пугающе-мрачный вид Улиссы, вновь переставшей обращать внимание на недовольно ворчащего Топаза, говорил сам за себя. Прилетевшего Роузена не ждет ничего хорошего. Мадам Лукас опустила взгляд на осевшие на дно чаинки.

Чай остыл окончательно.

***

Марафин увидел две фигуры, немного размытые и обрамленные рассеянным светом хрустальной люстры. Он уснул на подлокотнике дивана, потерянный в своем ожидании неминуемой встречи с ними и немного взвинченный до того, как двое пришли, а когда дверь открылась, проснулся и понял, что потерял и запал, и интерес. Сейчас начнется стандартная процедура.

– Приветствую, – уверенно начала девушка. – Вы можете называть меня Эдди. Я – представитель госпожи Вернер, и сейчас мы проведем беседу. Госпожа присоединится к нам по междугородней связи.

«Междугородней? – подумал Марафин, резко выпрямившись. – А это значит, что она направилась в Вандельм. Центральный штаб Триумвирата».

Это в свою очередь, как понял для себя Марафин, значило одно из двух: либо пожар имеет явный политический окрас, либо же политический окрас пожару фиктивно добавляют сплетни. Во втором случае ситуация хуже – придется разубеждать граждан, цепляющихся за придуманные ими же выводы, которые к реальности не имеют отношения. Паршивый исход событий обеспечен и так, и так. Оргель Вернер редко оставляет подобные дела без должного внимания. И под «редко» Марафин имел в виду «никогда».

Марафин посмотрел на второго человека в комнате, мужчину, от которого Эдди неумышленно отодвигалась в сторону: правая ее рука, сопровождая поток речи, металась в воздухе, как будто Эдди пыталась сбить пламя с рукава блузки, а вот левая, на стороне мужчины, лишь дополняла ее жесты жалкой полумерой.

Молескиновое пальто стального цвета лежало на плечах мужчины, как пара панцирных крыльев. Он откровенно скучал, или искусно не выдавал возбуждения от предстоящего разговора с госпожой Вернер. Серый и плоский во всех смыслах, как небрежно проявленная фотопленка.

– При допросе будет присутствовать капитан Особого Отдела Вандельмского подразделения.

– Иона, – представился тот. – Надеюсь на плодотворное сотрудничество.

«Скучный».

Марафин отвернулся к окну и прикрыл глаза. Он пытался представить голос Ионы в радиоэфире, как он вьется ниточкой без единого узелка, как нанизанные бусины скользят по ней вниз и бьются о кафель, подпрыгивая, и звук их охотнее слушать, ведь так он переливается на контрасте; как этот голос, голос капитана, голос сотни таких «капитанов» белым шумом пролетает мимо, когда идешь по людному проспекту. Ничего властного и «капитанского», ничего цепляющего. Лишь скука.

– Погодите, при допросе? – Марафин вскинул брови. – Нет, это не допрос, Эдди, иначе со мной был бы мой адвокат. Меня допрашивать не стоит – это абсолютно бесплодная попытка выудить информацию из того, кто ей не то чтобы владеет.

– Беседе, – сказал капитан. – Если вам угодно, «при беседе».

– Характер нашего диалога определит госпожа Вернер, – отрезала Эдди, хозяйски присаживаясь на кресло с протертой спинкой – любимом кресле Марафина. Телефон на столе молчал. Марафин театрально-показательно посмотрел на запястье. Часов там не оказалось, и разыгранная Марафином сценка выставила его идиотом перед двумя незнакомцами.

Кресло, на котором восседала эта костлявая девица Эдди, имело биографию едва ли не более занимательную, чем у Марафина. Находясь на третьем этаже студии-отеля, оно умудрилось преодолеть все три этажа в свободном падении, приземлившись аккурат в метре от гидранта, потеряв всего лишь одну ножку, а после было реанимировано и доставлено Марафину домой им же.

Марафин от скуки проигрывал эту историю в голове, пока не зазвонил, наконец, телефон. Эдди выпрямилась, как будто заслышала аварийную тревогу.

– Так! – она с задором хлопнула в ладошки. – Еще раз! Господин Берг, вы будете говорить от и до, а капита-ан, – наманикюренный палец невпопад указал куда-то в сторону Ионы, второй рукой Эдди взяла со стола блокнот и помахала перед мужчинами, – запоминайте то, что вам нужно. Если что-то пойдет не так, я вам напишу на блокноте.

Марафин взял трубку. Телефон был оснащен устройством усиления звука – новое изобретение, еще не повсеместно используемое – и энкодер этого устройства можно было вращать и настраивать тем самым громкость.

– Госпожа Вернер? – наигранно-бодро протянул он, коснувшись почти невесомого колесика энкодера.

– Эдди? – все, что он услышал на той стороне провода, громкость показалась Марафину слишком сильной, однако подкручивать ее, ориентируясь на молчание, не имело смысла.

– Я здесь, госпожа Вернер. Мы готовы к беседе.

Наждачный вздох, смешанный с помехами.

– Приветствую. Меня более всего беспокоят листовки. Однако, не обладая способом разгадать напечатанный на них шифр, я смею предположить, что его не разгадали и вы.

– А значит, не разгадал никто, – сказал Марафин с надеждой: не с надеждой получить отрицательный ответ, но стать полезным в разговоре.

– Следите за ходом беседы внимательнее, Марафин, коллективный разум способен на большее, чем мы. Мои ресурсы сейчас ограничены. Вы ведь работаете на меня так давно, пора бы запомнить. Честное слово.

– Я разгадал, – отчетливо и громко сказал Иона. – Позволите объяснить?

Иона достал из кармана три сложенных в идеально ровные прямоугольники листа бумаги.

– Я предположил, что текст на листовках, которые раскидали сегодня ночью, написан отрывками специально, чтобы разжечь интерес людей. Вынудить искать остатки информации. Я был прав.

Иона развернул на стеклянном столике все три листка.

– Госпожа Вернер, простите, вы этого не видите, конечно… но сейчас мы зачитаем вам содержание послания.

– Вы уничтожили остальные листовки?

– Да. Не беспокойтесь. Я приложил к этому все усилия. Мы не использовали ресурсы особого отдела, чтобы не навлечь подозрений, потом…

– В вас не приходится сомневаться.

Иона, прерванный, почтительно промолчал. Марафин показательно зевнул.

– После я заметил, что каждая листовка содержит число в левом нижнем углу. Один, два или три. Перед нами сейчас три листа с разной нумерацией. Каждая листовка имеет невнятный набор слов. Отрывки, огрызки. Бумага тоньше, чем газетная. Недорогая. Такую выпускают на целлюлозном заводе на окраине Вандельма.

Марафин сполз по спинке и со свистом выпустил воздух. Иона посмотрел на него и с щелчком пальцев указал в его сторону.

– Замрите в этой позе. Точнее, залезьте под стол.

– Извините? – вскинулся Марафин, покривившись сквозящей в его голосе истеричной нотке. Он обратился к Эдди с немым вопросом, но та что-то сосредоточенно писала карандашом в блокноте. – Вы бы хоть коктейль мне сначала купили.

Иона проигнорировал Марафина с его посредственными бульварными подколами («Непростительно», – подумал тот), постучал гранями стопки по столу, выравнивая, и перевернул листовки текстом вниз. Он достал из кармана ручной фонарь, включил и поставил башней прямо на листы, линзой вниз.

– Смотрите.

Марафин нехотя сполз под стол, удобно устроившись на ворсистом ковре, и с нехарактерным для себя восторгом вздохнул, увидев, что Иона имеет в виду.

– Просвет? Нужно сложить три листа бумаги и просветить, и тогда весь текст цельной мозаикой появится перед глазами.

– Оригинально. Чтобы получить послание, владельцам листовок необходимо объединиться и читать вместе. Сфабрикованное единение. Что написано?

Марафин громко, нараспев, читал вслух содержание листовок. Конечно, политически окрашенные, броские и кричащие читателю в лицо лозунгами, никакой тонкой изобретательности – старая школа пропаганды со всей свойственной ей прямолинейностью и кипящей яростью. «Пожар – лишь начало, бла-бла-бла, посредственная метафора, связанная с огнем, бла-бла, Триумвират оказался неправ (Марафин чуть смягчил нападки, но Госпожа Вернер оставила пассажи о своей несостоятельности без комментариев), упоминание Линя, ни слова про Элеонору».

Рядом с листовками сквозь стекло столешницы Марафин увидел придавленный текстом вниз аккуратный блокнотик Эдди: «Упомянуть, что истинная причина пожара не ясна совершенно» и восемь кривых восклицательных знаков.

Марафин закончил говорить и под пристальными выжидающими взглядами Эдди и Ионы остался лежать на полу.

– Истинная причина пожара нам не ясна, конечно. Подтекст не кажется поли… – Эдди провела рукой по горлу и помотала головой в довесок, и Марафин продолжил куда увереннее:

– «Полимизированным», если такое слово существует, конечно, по мне так все однозначно. Пожар случился, людишки поистерили, потом кто-то покопошился и напечатал уродливые и косноязычные листовки, еще и придумал шифр, и этот человек, или группа людей, наказаны сейчас отсутствием сна. Одно официальное заявление, и все потухнет.

Эдди поджала губы, поджимание заняло у нее около трех секунд, так выразительно она это сделала, и потерла переносицу, спрятав лицо за рукой с нервно движущимися венами. Даже Иона напрягся, хотя куда уже – как будто перед лицом Марафина кусок стали стал еще «стальнее».

– Я хочу знать, что движет вами, когда вы даете мне непрошенные советы. Хочу, но воздержусь спрашивать, ведь за вопросом последует ваше неуверенное оправдание. Избавьте меня от этого, – сказала женщина на том конце провода. Она говорила даже мягко, спокойно, но с каждым ее словом кончики пальцев Марафина холодели все сильнее. – У вас появляется задание, в детали которого вас посвятит капитан Рошар. Эдди, вы знаете, что делать дальше, завтра жду в кабинете. На этом беседу предлагаю закончить.

Беседа оборвалась с той стороны. Марафин неуклюже вылез из-под стола и теперь все трое неуверенно мялись, как будто ожидая перестрелки.

– Хорошо, – Эдди изобразила жалкую пародию на тот задорный хлопок, с которым она начинала свою речь, когда пришла. – Все все поняли. Потому, надеюсь, увидимся мы в ближайшее время с хорошими новостями.

– Даже самая хорошая новость для одной из сторон окажется плохой, – бросил Марафин вслед уходящей девушке. – Ну и? – он посмотрел на Иону.

Иона помялся некоторое время. Видимо, думал, какую же позу и в каком месте занять для разговора, и тут неожиданно сел на ковер, скрестив ноги.

– Вы тоже были там. Ушли немного раньше. Либо были участником событий и умалчиваете.

– Ага, я убежал первый. Эвакуировался. Мэри Фримен попросила меня сопроводить свою подчиненную на свадебный прием, и я, купаясь в великодушии и нежась в своей мечте бескорыстно помогать людям, конечно, согласился. Зовут ее…

Марафин без усилий изобразил интригу, скрывая тот факт, что вообще-то имени ее он так и не переспросил. Мысленно он пнул себя за такое упущение. Мысленно он даже представил казнь себя, как самого бездарного шпиона и ненадежного информатора.

– Амелия Иннер!

– Как она выглядит?

– Как жертва биологического эксперимента.

– Исчерпывающе. Есть нюанс. Я проводил допросы в редакции не так давно, и нюанс заключается в том, что даже если некая «Амелия Иннер» существует, то точно не как официально трудоустроенная. Такого имени в картотеке я не заметил.

– Как вы можете быть уверены?

– «Иннер» похоже на «Иллен». Я бы наверняка удивился и посчитал бы это забавным. К тому же это напомнило мне одну занятную историю о семье фармацевтов с идентичной фамилией. Лет двадцать назад незаконно пробрались через границу на Драконьи Земли. Громкое было дело. Они провернули такую преступную схему, что ее до сих пор используют в методичках особого отдела. А в довесок… – Иона с самым незаинтересованным видом постучал по виску, – у меня эйдетическая память.

«Скучный, еще и стремный».

– На Дне Триединства мы будем нужны оба, раз в Хортеме не нашлось таких же доверенных людей. Для меня такой опыт в новинку…

Марафин покривился настолько заметно, что Иона притормозил и вопросительно посмотрел на него.

– А что, собственно, не так?

– Что не так? Хортем – это отсталый бесполезный младший брат нормальных городов. Он похож на пригороды больше, чем сами пригороды. Вы там вообще были хоть раз, капитан?

– Не имел радости.

– Однажды в детстве я там заблудился, упал в яму и переместился в опиумный притон. Почти что местная знаменитость. Единственная радость – если притворимся работягами, можно столько сведений откопать.

Иона схватил Марафина за руку, и даже резкий жест, с которым последний попытался ее выдернуть, не помог: «ловушка» сжалась только сильнее.

– Что это?

Марафин озадаченно смотрел в глаз напротив. Большой палец в кожаной перчатке давил на фаланги, и пальцы Марафина, прямые и аккуратные, были выставлены перед его носом.

– Что «это» что? Капитан, это мои пальцы.

– Да, кто-то мог заподозрить в вас представителя рабочего класса, кто-то не внимательный к деталям. Но я, например, не из таких. Настолько ухоженные ногти даже ни у каждой женщины встретишь, знаете ли, – что-то блеснуло в глазу Ионы, где-то на между словами «но» и «таких».

– Я имею право заботиться о своих ногтях. – Марафин выдернул руку, дерзко и в то же время неуверенно. – Это – мое второе лицо. Мои… вторые десять лиц, если быть точнее.

Иона смотрел на него с интересом. Как будто он получал удовольствие от самих оправданий, или искренне любил раздавать страх всем, кому не посчастливится.

– Я жму руки многим людям изо дня в день, и все они должны получать от контакта со мной удовольствие, – продолжил Марафин.

Из горла Ионы вырвалась очередь гортанных хрипов, неожиданным следствием чего стал его смех:

– Никогда не формулируйте предложения таким образом. Совет. На будущее. И, пожалуйста, тоже на будущее, вам я не капитан.

– Хорошо, Иона.

***

– Я смотрю и ищу что-то… синее.

– Ты смотришь и ищешь… фуражку. Которую я уже загадывала.

Дориана флегматично потянулась и прислонилась спиной к металлическим прутьям камеры. Ее ободранные коленки выглянули из-под испорченного подола. Бинты, наложенные со вчерашнего вечера, порядком растрепались и теперь нелепо топорщились в разные стороны – компульсивное желание содрать запекшиеся под ними корочки крови ощущалось под кожей рук нестерпимым зудом, который приходилось контролировать бессмысленным отколупыванием засохшей пузырями краски на бетонной стене.

Джон выглядел, откровенно, не лучше. Помятый, хуже неприбранной постели, с залегшими под глазами глубокими тенями, точно кто-то поделился с ним не слишком стойкой черной подводкой, он пребывал в хрупкой полудреме. Джон лишь время от времени прикрывал глаза, погружаясь в череду поверхностных сновидений, и через время резко просыпался, встревоженно оглядываясь по сторонам. Но находил только пристально разглядывающую потолок Дориану.

Отряхнув с пальцев скорлупки строительного лака, она глянула на взъерошенного Джона. Воображение того было порядком отравлено отсутствием сна и остатками свадебного стресса, поэтому, оглядев помещение еще раз, он только устало подобрался на скамье.

– Тогда загадывай ты.

Дориана оглянулась. За решеткой – Дориана тонко усмехнулась обнаруженному каламбуру – сидел важного вида полицейский. Не та приятная дама, которая забрала их с места происшествия и после вела «допрос с пристрастием». У этого физиономия была отталкивающее, слегка одутловатая, и сам он более походил на залежавшуюся тыкву. Он сидел, пожевывая кончик карандаша, склонившись над сканвордом с абсолютно глупым выражением лица.

Дориана вытянула голову, сощурившись на пустую строку, в маленьком окошечке над которой значилось: «прибор для измерения времени. 9 букв».

– Хм. Я смотрю и ищу что-то… оранжевое…

Из очевидных плюсов их пребывания в отделении полиции было только то, что ее, выражаясь мудреным научным языком, истерическая обсессия, наконец, исчезла. Джон был первым, кто заметил прекратившийся тремор, когда они очнулись под утро, прижавшись друг к другу как щенки в корзинке, но ничего, кроме ощущения личного внутреннего облегчения, им это не принесло. Жуткая гематома на шее Дорианы приобрела тухло-желтый цвет и лишь немного саднила, когда им принесли скромный «тюремный» завтрак.

Едва попав в комнату дознания, где их долго и основательно мариновали господа полицейские, Дориана и Джон сразу не рассчитывали покинуть это место быстро: пока шел допрос и составление ордера на блокировку Накопителя Дорианы, Джон кисло рассматривал их протокольные черно-белые лица с длинной выдержкой. Если для Дорианы стоять на краю закона было привычно, то Джон предпочитал не марать свое белое пальто пятнами на репутации.

– Он не считается.

– Ну и ладно, – Дориана пожала плечами, и полицейский с подозрением покосился на них, оторвавшись от сканворда.

– Снова твоя очередь.

Та приятная женщина, забравшая их из парка, появилась через некоторые время. Дориана и Джон уже успели грустно примоститься на лавочке напротив друг друга, когда она, наконец, сообщила, что им придется ждать своего освобождения до утра, так как их поручитель не сможет явиться прямо сейчас. Их друг – надо полагать, Эндли – позвонил на городской телефон и оставил залог за мисс Хэльсеггер. Джон на это только хмыкнул, прекрасно понимая, почему Эндли не пожелал явиться сам.

Джон сонно сощурился, всматриваясь в окружение.

– Я ищу и смотрю на что-то… серое.

Звякнул дверной колокольчик. В не очень просторное помещение участка влетел надрывный скрип колес мчащегося куда-то автомобиля, а следом раздались явно нецензурные гудки клаксонов. Послышался стук каблуков, и полицейский, до этого тупо пялившийся в сканворд, неожиданно поднялся, важно надувшись, точно воздушный шар, и быстро запихнув журнал под стопку документов.

– Мэм, чем могу быть полезен?

Дориана и Джон синхронно прильнули к решетке. На ногах незнакомки красовались черные лакированные туфли с алым подбоем каблуков, а под распахнутым бежевым плащом проглядывала ткань серой униформы. Ее завитые каштановые кудри подпрыгивали с каждым шагом, точно намагниченные, поблескивая убранными наверх солнцезащитными очками. Она перехватила вращающиеся на пальце ключи с пестрым брелком.

– Можете. Я пришла забрать своих друзей.

Ее голос звучал весело, но Дориана могла поклясться, что в глазах этой женщины не было и намека на смех. Она окинула помещением скучающим взглядом и подмигнула глазеющим на нее Дориане и Джону. Полицейский слегка нахмурился, пытаясь придать себе серьезный вид.

– Мэм, не могли бы вы предъявить документы.

– Ах, конечно-конечно. Сейчас.

Ее рука с разноцветными маникюром нырнула за пазуху, а следом она раскрыла перед мужчиной маленькое удостоверение.

– Этого достаточно? – Она любезно улыбнулась, наблюдая, как стремительно меняется выражение лица полицейского, и убрала «корочки» обратно во внутренний карман плаща.

– Д-да, конечно, мэм. Распишитесь здесь.

Вручив ей папку каких-то документов, он наскоро вытащил ключи и, выкатившись из-за стола, судорожным движением раскрыл дверь камеры. Дориана с Джоном опасливо вышли наружу, не зная, кого им опасаться больше.

– Ну привет, молодежь. – Отложив в сторону ручку, женщина лучезарно улыбнулась им. – Не думала познакомиться с вами при таких обстоятельствах, но все же рада встрече.

Молодежь. Слишком характерное, уверенно-знакомое – почти родное, такое, что мог бы подхватить (или чем бы мог поделиться) Эндли с кем-то давно известным, моментально сложилось в голове Дорианы.

– Мисс Уолт? – Дориана с некоторым недоверием пожала ее руку с дюжиной звенящих витражными стеклышками браслетов. – Мы не ожидали встретить вас.

– Можно просто Девис, – беззаботно отмахнулась она, – Эндли явно не предупредил вас, что я буду здесь.

– Эндли вообще не любит предупреждать, – с налетом раздражения ответил Джон. – И все же спасибо, что вытащили нас.

Она товарищески похлопала измученного Джона по плечу, выражая поддержку, и окинула их, откровенно потрепанных жизнью, оценивающим взглядом.

– Паршиво выглядите, друзья, – без обиняков вынесла вердикт Девис, и обратилась к полицейскому: – Нужно еще что-то заполнить?

– Никак нет, мэм, – подтянувшись, отрапортовал он, – только ордер мисс Хэльсеггер…

– О, не беспокойтесь об этом, – Девис легкомысленно отмахнулась. – Я обо всем позабочусь. Департаменты, кажется, уже уведомлены?

Полицейский, несколько растерявшись, коротко кивнул.

– Да, мэм. В хортемский отдел уже направлено извещение, и…

– Чудно. – Девис еще раз обезоруживающе улыбнулась, и полицейский едва не подавился собственной речью. – Приятно знать, что закон работает неукоснительно для всех. На этом все?

– Да, мэм. Хорошего дня, мэм.

– Надеюсь больше не увидеться. Всего хорошего.

Она в шутку отсалютовала полицейскому двумя пальцами от виска, на что тот едва всерьез не отдал честь, и направилась к выходу. Дориана и Джон удивленно переглянулись, но, без лишних вопросов распрощавшись с мужчиной, последовали за ней. Забирать им все равно было нечего – кроме часов и потрепанного клатча, личных вещей у них не наблюдалось.

Дэвис легко толкнула дверь. Дориана и Джон синхронно поморщились, когда шум и ослепляющий свет широкого проспекта набросился на них после тусклого полумрака камеры. Широкая проезжая часть Афсъихта, сияющего обилием витрин бутиков и высоток, сильно резко отличалась от привычной пестрой суеты Вандельма. Девис же, не обращая внимания на отставших спутников, вынула из пальто ключи и из всех возможных припаркованных невзрачных серых авто направилась к ярко красной, блестящей огромными глазницами фар машине без верха. Среди прочих она была похожа на леденец в ярмарочной упаковке. Нагнав Девис, Джон, определенно впечатленный, пригляделся к глянцевому капоту.

– Нравится? – с ноткой довольства поинтересовалась Девис, заметив восторженного Джона.

Тот коротко кивнул.

– Очень.

С хлопком двери она оказалась на водительском сидении и повернулась к неловко стоящей Дориане, топчущейся за спиной Джона.

– Ну, чего стоим? Садитесь уже.

Дориана с осторожностью опустилась на заднее сидение. Потесненная Джоном она вжалась в спинку кресла, обменявшись с ним недовольными взглядами. Девис поправила зеркало заднего вида, закинула в бардачок какие-то фантики из кармана (в этот момент Дориана успела заметить, что там уже валялась некоторая кучка разноцветной фольги) и перекинула руку через спинку сиденья, впишись в сидящих изучающим взглядом.

– А теперь я жду объяснений, как вы вляпались во все это.

Тон ее был далек от того воздушного веселья, которое она умело демонстрировала потеющему в ее присутствии полицейскому – даже в обилии цветных безделушек Девис выглядела непреклонно, и взгляд ее не сулил ничего хорошего. Джон, заметив смятение Дорианы, начал первым.

– Во время пожара мы и леди Инрис, – затараторил он, – создали небольшую манифестацию, чтобы.

– Это я знаю, – прервала его Девис, – меня больше интересует, как вы умудрились налететь на блокировку Устройства. Ничего не хочешь мне рассказать, милашка?

Девис пристально посмотрела на Дориану. Невольно съежившись, она уперлась в угол между дверью и краем сидушки, судорожно сжав в пальцах край оборванного подола.

– Это… долгая история, – уклончиво пробормотала Дориана, всячески избегая смотреть ей в глаза.

– Ну что же… тебе повезло, что до завтра я совершенно свободна, – звонко ответила Девис, изо всех сил изображая веселье. Но стоило ей опустить очки на нос и отвернуться к дороге, как весь блеск в мгновение ока слетел с нее. – Прости, душка, но тебе придется рассказать мне все, если ты хочешь выпутаться из этого без репутационных потерь.

Ключ повернулся в зажигании. Машина отозвалась довольным урчанием, и Дориана, закусив внутреннюю сторону щеки, отвернулась. Откровенно жалостливый взгляд Джона раздражал. Дориана знала, что она, мягко говоря, по уши в сложных жизненных обстоятельствах, но делиться этими обстоятельствами, пусть и с очень доброжелательными незнакомцами, она не собиралась.

Мимо с тревожным гудком промчался тонированный автомобиль с государственными номерами. Девис, выругавшись, вырулила на перекресток. Какое-то время они ехали молча.

– Перекантуетесь пару дней у меня, – неожиданно заговорила Девис, спустя несколько оставленных позади стеклянных высоток. – Эндли похлопочет за тебя перед Департаментами и, если получится, Устройство тебе не заблокируют. Арадель сказала, что у тебя с ним какие-то проблемы, так что я постараюсь найти специалистов по починке, когда уладим все разногласия с властями. Но до тех пор постараемся сделать все, чтобы ваша маленькая выходка не вышла вам боком.

В зеркале заднего вида блеснули черные линзы очков Девис, и Дориана коротко кивнула.

– Спасибо, мисс Уолт.

– Никаких проблем, милашка. Если завтра утром ваших протокольных мордашек не будет во всех газетах, считайте, что вы выиграли жизнь.

Джон невольно опустил взгляд на свои до сих пор перепачканные в саже руки. Они с Дорианой были похожи на извалявшихся в грязи поросят, которых мать вытащила из лужи, и теперь он испытывал легкое чувство вины перед спасшей их женщиной. Потому что, помогая им, Девис, как ни странно, рисковала подставиться сама. Он пересекся с ней взглядами в зеркале заднего вида и сухо поджал губы, не зная, как произнести слова благодарности. Но, кажется, Девис этого и не требовалось.

Но помимо всего прочего, Джон, очевидно, вместе с Дорианой, не мог отделаться от странного двойственного ощущения несовпадения вымысла с реальностью. Он никак не мог взять в толк, почему образ Девис из рассказов Эндли так не похож на то, что он видел сейчас. В этих крупных серьгах-кольцах, похожих на Юнионские золотые, в обилии разноцветного лака, надетых невпопад разномастных фенечек и блесток вдоль линии глаз он совершенно точно не мог разглядеть привычного ему образа ученой – Девис как будто упала в витрину конфетного магазина, ухватившись за все радужные карамельки, которые только могла достать, и теперь предпочитала делать вид, что все так и задумывалось. Со слов Эндли, Девис представлялась в его голове какой-то пугающей женщиной в сером ученом плаще, а не типажом «красотки с мозгами». Он подался вперед, взявшись за спинку ее кресла.

– Девис, – она чуть повернула голову на звук, показывая, что слушает его очень внимательно, – если не секрет, что вы такого показали полицейскому, что он так легко нас отпустил?

Девис, явно ожидавшая этого вопроса, коротко ухмыльнулась.

– Удостоверение Академии, – весело ответила она, – как оказалось, если ты ученая, то тебе полагается не только бесплатный кофе в парке перед Университетом.

Джон обменялся с Дорианой впечатленными взглядами. То, что ученые представляли из себя что-то вроде особой касты, находящейся вне иерархической системы Юниона, знали все, но то, насколько далеко распространяются их полномочия, всегда было секретом. Привилегий, которые давала работа в АГУ, явно было больше, чем могло показаться.

Небо над Афсъихтом наливалось розовым светом заходящего солнца. Между облаками пролегли косые золотые лучи. Джон, погрузившийся за эти несколько минут в неуверенную дрему, поднял глаза. Небо, пару минут назад бывшее нежнее самого спелого персика, принялось густо краснеть. Вытащенные из кармана часы на цепочке уверенно показывали двадцать минут второго. Джон постучал по стеклянному корпусу, но стрелки остались недвижимы.

– Что такое? – поинтересовалась Дориана, оторвавшись от созерцания урбанистического пейзажа.

– Часы встали, – кисло ответил Джон, поглядывая на замершие стрелки.

Он наклонился к сидящей впереди Девис.

– Девис, не подскажете, который сейчас час?

– Час? – Девис удивленно глянула на него через отражение в зеркале. – Где-то около двух. А что, куда-то опаздываешь, дорогуша?

Джон, собравшийся было ответить, заметил, как резко изменилось лицо Девис. Остановившись на загоревшемся светофоре в толпе гудящих машин, она медленно стянула с себя очки. Багровый закатный небосвод облил улицы в свой оранжево-коралловый цвет, и сумерки незаметно расползались между растущими тенями высотных зданий. Люди, стоявшие на тротуарах и высунушиеся из окон домов и автомобилей, – все как один смотрели в густеющее небо. Белоснежные дневные облака, налитые насыщенно-розовым цветов, выглядели до странного жутко.

– Девис? – позвала обомлевшую ученую Дориана, но ответа не последовало.

Девис хлопнула дверью. Выйдя на забитую испуганными людьми проезжую часть, она, приложив руку ко лбу, сощурилась на заходящее солнце. Всеобщее волнение подстегивало выпрыгнуть из машины вслед за безмолвной ученой, но Дориана вовремя схватила Джона за руку.

– Мисс Уолт?

Девис отмерла. Она быстрым движением вернулась на водительское сидение, не глядя на сбитых с толку Дориану и Джона. Она опустила голову, явно собираясь с мыслями в нарастающем гуле испуганных людей, когда кожа руля под ее сжатыми до белых костяшек пальцами жалобно скрипнула. Джон крепче сжал похолодевшую руку Дорианы.

– Девис, что происходит? – скрывая поднимающуюся панику, спросил Джон.

Но Девис не ответила. Провернув зажигание, она изменила передачу, и, ударив по газам, вырулила с забитого клокочущими машинами перекрестка. Она нервно закусила губу, слишком сосредоточенно глядя на дорогу, когда впереди мелькнул шпиль Университета.

– С твоими часами все в порядке.

Дориана с опаской оглянулась на краснеющее за ними солнечное небо. Даже без ответа мчащей по проспектам Девис все было очевидно. Она придвинулась ближе к Джону, стараясь не выдавать своего волнения.

Сегодня ночь наступала в полдень.


## Глава 4 – Хлебные крошки

Воспоминания ощущались тяжелыми. Отражались в сознании только крупными кривыми мазками, среди которых нельзя было различить, где заканчивался Великий океан и начиналось его пробуждение здесь. И что это, собственно, за такое «здесь»: где белые стены, белый потолок, решетка на распахнутом настежь окне, единственный стул и дверь с тремя массивными замками? Тюремный лазарет – догадался, точнее вспомнил – Роузен, откинувшись на холодную стену и выглянув в зарешеченное окно. Знакомые огоньки светлячков вблизи бумажных фонариков освещали шуршащие каменные дорожки, и ночь, которая среди черных волн и тяжелых облаков ощущалась пугающей и вездесущей, здесь всегда принимала самые приятные очертания. Хортем, разнеженный мерцанием далеких звезд, влажный и легкий от ночной прохлады со стрекотом сверчков в высокой траве, все такой же родной, как и прежде.

Роузен свесился с кушетки – босые ноги коснулись приятно-деревянного пола, согретые тут же найденными больничными тапочками – и впервые за последние несколько часов беспрерывной горизонтальной комы потянулся, разминая затекшие мышцы. Тело, спрятанное, укутанное в безразмерный больничный балахон нещадно болело. Пульсирующая боль в руке – где игла, соединяющая его с булькающей смесью Эфира и физраствора капельницы, была спрятана под слоем бинта, – казалась незначительной в сравнении с неистовой тяжестью в легких, как будто бы полных какой-то бурлящей жидкости. Роузен закашлялся, тяжело опершись о край тумбы, едва попытался встать на ноги и тяжело осел на постель. Колени со скрипом согнулись, явно не готовые к нагрузке.

Вытащить иглу не сложно – она легко поддалась, выскользнула из вены, и летучая жидкость из нее с шипением разошлась в воздухе. Роузен поскреб по колючему от щетины подбородку, глядя на исчезающую в крошечной ране каплю крови. Сколько именно он проспал?

Под веками мелькнул и растворился в запахе медикаментов дом Легкотов. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, почему он оказался здесь, а не в сыром подвале где-нибудь близ границы на цепи и с разбитым от пристрастного допроса лицом. Сигрис явно приложил свою руку.

Замочная скважина отозвалась звуком повернутого ключа – дверь бесшумно отворилась, и в ее проеме показалась тюремная медсестра с изображением змеиного глаза на ободе медицинской шляпки. Роузен слабо улыбнулся безликой женщине в зеленом врачебном комбинезоне с рукавами-колоколами – в них обычно было не разглядеть, в каком из них спрятан шприц с ударной дозой морфия для особо буйных – и получил только короткий осуждающий взгляд на выдернутую иглу и спину у холодной стены. Медсестра опустила на привинченный железный столик поднос с пресной больничной стряпней.

– Вернитесь под одеяло, мистер Ирра, – строго произнесла она и, едва Роузен забрался с ногами в постель, подоткнула пуховое покрывало. – Куда вас понесло, больного? Лежите смирно.

Она быстро проверила капельницу и, зыркнув на скорчившего виноватое лицо Роузена, вернула иглу на место в руке. От разошедшегося по вене Эфира, Роузен невольно поморщился.

– А это обязательно?

– Обязательно, – хмуро осадила его медсестра. – Или вы хотите проваляться в лазарете до осени?

Роузен отрицательно покачал головой. Эфир, трансформирующийся и текучий – нечто среднее между водой и самым неуловимым летучим газом – укротимый только силой инденторов, был способен восстанавливать организм в кратчайшие сроки, но приносил с собой катастрофическое количество побочных жестоких эффектов, среди которых неконтролируемая безостановочная мигрень была истинным благословением.

– Вы закончили?

– Да, мистер Рокар, погодите минутку.

Роузен изумленно поднял голову. В дверном проеме появилась чужая, слабо знакомая фигура. В чёрных кожаных доспехах, облепляющих его с ног до головы, будто собранных из мелких обсидиановых чешуек, он встретил Роузена напряженным взглядом слегка раскосых серых глаз.

– Оставьте нас ненадолго.

Медсестра бросила короткий взгляд на вошедшего и неуловимо кивнула. В последний раз проверив катетер, она оставила, наконец, капельницу в покое, и бесшумно покинула палату, плотно притворив за собой дверь.

Из незастекленного окна повеяло прохладой.

– Ну привет, Роуз. Я присяду?

И, не дожидаясь приглашения, подтащил к себе одинокий стул, развернув его спинкой вперед. Роузен коротко и нервно улыбнулся уголком рта.

– Эо. Рад тебя видеть.

– Извини, не могу сказать того же, – без попытки подсластить пилюлю вежливостью огорошил его Эостра, по-хозяйски навалившись на спинку. – На драконьих землях жизнь не сладкая, надо думать. Мне так, из любопытства, как ты там без цивилизации все это время торчал? Ни зеркала, ни винила, ни вина.

Как под прицелом, целиком захваченный вниманием Эостры, Роузен судорожно вздохнул. Внешне спокойный, как будто ни капельки не постаревший за восемь с лишним лет, Эостра ясно давал понять – шаг вправо, шаг влево и в твой голове, Роузен, образуется красивая револьверная дырка.

– Жаловаться не приходилось.

– Рад, – равнодушно бросил Эостра.

Оглядев постылую комнату лазарета, он недовольно покачал головой.

– Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой. Мы все очень заинтригованы, знаешь ли.

– Ты пришел один, – недоверчиво парировал Роузен.

– Рассчитывал увидеть кого-то еще? – Эостра скептически вскинул брови.

Роузен неопределенно пожал плечами. За все время пути до Юниона он не раз и не два представлял встречу со старой землей, но едва ли хоть одна из этих фантазий могла бы быть правдой – слишком многое успело перемениться за годы вдали от дома, и Эостра, кажется, вполне верно считавший смятение, отразившееся на осунувшемся болезненном лице Роузена, устало потер переносицу.

– Без предисловий, Роузен. Командор в ярости. Если бы не доктор Легкот, то тебя, наверное, уже бы тащили на эшафот. Не буквально, разумеется, – добавил Эостра, – но рассчитывать на милость я бы не стал. И, уж поверь, от твоих слов сейчас зависит твоя судьба. Буквально. Так что, – он позволил себе глубокий вздох, – если ты не хочешь сгнить где-нибудь в темнице, рассказывай все как есть.

Эостра устало облокотился на спинку металлического стула и уперся в Роузена нечитаемым до банального «говори как на духу» взглядом.

– Слушай, прежде чем я начну, – после недолгой паузы заговорил Роузен, – скажи честно, какие у меня вообще шансы выйти отсюда?

– А что, это как-то повлияет на содержание нашего разговора? – насмешливо поинтересовался Эостра, кажется, весьма позабавленный вопросом – Роузен коротко покачал головой. – Тогда не думай об этом. То, что тебя не расстреляли на границе – уже большая удача, разве нет?

– Удача, – тихо согласился Роузен. Он весь как-то сократился – дюжий воин с косматой шевелюрой – уменьшился на больничной постели, поникший духом. Значит, шансов никаких и не было. Впрочем, на многое он и не рассчитывал.

Снаружи послышался топот – кто-то явно взбежал по лестнице, гремя тяжелыми сапогами – и незнакомые приглушенные голоса вынудили Роузена прикрыть рот. Эостра кинул на него странный – мол, это к тебе? – взгляд, и Роузен отрицательно покачал головой.

– В какой палате?

– Прекратили балаган! К нему нельзя! Я доложу командору.

– Сестрица, пусти, ну! – раздался басистый голос за дверью. – Дай хоть глазком глянуть.

– Но командор запретила!

– А вы не говорите ей, и никто не узнает.

Эостра настороженно обернулся на звук.

– Какого…

Массивная дверь отворилась, и в проеме, совсем не расталкивая друг друга, показались четыре знакомых силуэта. Роузен обеспокоенно подобрался на постели, не до конца уверенный, почему лицо Эостры приобрело нездорово-багровый вид, и, когда первой в палату вошла – почти упала, протиснувшись мимо медсестры – Хвила, лишь облегченно выдохнул. Немного встрепанная, сверкающая безразмерными глазами она подмигнула Роузену, и позади нее, с осторожностью всматриваясь в невзрачное помещение больничной палаты, показались Ригель и Бригитта.

– Здорово, старина.

– Ребята? – не успел удивиться Роузен.

– Что вы здесь делаете?! – зашипел Эостра, когда Хвила, не размениваясь по мелочам, деловито забралась с ногами на больничную постель и нагло стянула с подноса одинокое яблоко.

– Отвянь, Эо, – отмахнулась она, закинув свои блестящие черные сапоги поверх ног охнувшего Роузена. – Ты думал, мы будем просто ждать, когда твое высочество соблаговолит нас впустить? Много чести.

– Это нарушение приказа.

– Мы все понимаем. – Бригитта, вошедшая куда более степенно, с должной грацией опустилась на тумбу в изголовье кровати – ее черный доспех, такой же как у всех прочих находящихся в комнате, невольно вызвал у Роузена укол зависти. Когда он служил в отряде, у них такой шикарной формы не было. – И в случае чего понесем за это ответственность. Но если бы на месте Роузена был ты, мы бы сделали тоже самое.

Собравшийся было взорваться очередным всплеском возмущения Эостра неохотно замолчал. Самым последним появился Ригель. Узкие проемы лазарета явно не предназначались для кого-то такого большого, поэтому он – с почти очевидным скрипом – втиснулся в проем, измазав форму белой штукатуркой, и печально оглядел испачканные плечи. За ним мелькнула недовольная медсестра и быстро прикрыла дверь.

Бригитта мягко положила ладонь Роузену на плечо, с досадой глядя на местами перебинтованные предплечье и часть запястья.

– Мы беспокоились о тебе. Как себя чувствуешь? – Около ее глаз проявились усталые добрые морщинки.

– Все в порядке, – сипло отозвался Роузен, – спасибо.

– Ага, рассказывай, – вклинилась Хвила. – Не слушай его, Бридж, это он перед тобой хорохорится. Он был в отключке двое суток, когда мы его притащили.

– И все-то тебе нужно было рассказать. – Ригель отобрал яблоко у не успевшей его укусить Хвилы и вынул из скрытого кармана доспеха нож, прислонившись к столу, принялся чистить кожуру. – Хоть раз бы прикусила свой длинный язык.

Хвила пожала плечами, мол, а как иначе.

– А как… остальные? Они знают? – осторожно поинтересовался Роузен.

– О, Гемма с Умидой рвут и мечут, – довольно протянула Хвила. – И, скорее всего, порвут тебя на лоскутки, если Алиф не поймает их за шкирку раньше. Твоя удача, что командор подрядила их сопровождать ее и госпожу Вернер на Совете.

– А Улисса?

– С Жадеитом в Обители, – ответила Бригитта. – Он сильно ослаб после вашего транзита Северный материк-Юнион, так что она занимается его адаптацией.

Роузен нахмурился. Последнее, что он помнил – это явно подправленные лихорадкой воспоминания о неудачном приземлении Жадеита на скалы близ Хортемских верфей, звук бьющегося стекла и грохот разрываемых о берег волн. Роузен непроизвольно сжал левую руку в кулак – крепко обвитая слоем марли, она явно носила следы недавних увечий.

– Насколько все плохо?

– Треснуто левое крыло и сбит один из когтевых шипов, – ответила Бригитта, – но в остальном все в порядке. Через пару недель будет как новенький.

Помрачнев, Роузен согласно кивнул.

– Это все, конечно, мило. Но все это мы можем обсудить позже, – Эостра, все это время уверенно терпевший разросшуюся беседу, наконец подал голос, – или вы забыли, зачем мы здесь?

Все трое согласно замолчали, мгновенно посерьезнев, и Роузен, подтянувшись на постели, подтащил к себе оставленные кем-то бумагу и самописное перо и озадаченно почесал подбородок.

– Чего сидишь? Протоколируй, умник. – Хвила задела Эостру мыском сапога.

– Ты сейчас договоришься, – предупреждающе ощерился Эостра, когда Бригитта подняла на них тяжелый взгляд.

Роузен же, после недолгих раздумий, быстро начеркал на листе очень абстрактную, кривоватую карту. На половине, подписанной Северным материком, были отчетливо видны крайне условные горы.

– Не далее как несколько дней назад что-то упало в Ветровую расселину, – начал он, изобразив на бумаге раскол в земле, – какой-то огромный объект сложной формы рухнул с неба прямиком в самую большую трещину на границе с неизведанными землями. Сначала я было подумал, что это кто-то из драконов, но после того, как мы добрались до места падения, я понял, что эта штука вообще не похожа ни на что из того, что я видел раньше. Она явно деформировалась во время падения, местами как будто бы даже обуглилась и оплавилась, но самое удивительное, что в месте ее приземления не было заметно никаких разрушений. Вообще. Она просто застряла в расселине, как будто была там всегда, и ничего вокруг не пострадало, слышен только звук удара, но в остальном… – Роузен покачал головой. – Вытащить у нас ее не получилось. Она засела слишком глубоко, и как бы мы не бились – все бесполезно. Поэтому я здесь.

– «Мы»? – изумилась Бригитта. – На драконьих землях есть еще люди?

– Что? Нет, конечно, – Роузен помотал головой, – на драконьих землях людей не жалуют. Я о Висмуте и Сапфире.

– Ты сказал, что она огромна. Насколько?

– Сложно сказать. – Роузен задумался, почесав колючий подбородок. – Огромна она скорее по человеческим меркам. Около трех ярдов в ширину или около того.

– И ради этого ты вернулся? – Хвила скептически хмыкнула. – Многовато риска для куска камня.

– Суть в том, что практически сразу после этого падения начались разные… мало объяснимые вещи. Нарушился сезонный цикл приливов и отливов, Бирюза трижды поднималась на поверхность, чтобы вытащить попавших под цунами, а все прочие драконы как один говорили о каких-то аномальных всплесках Энергии со стороны Океана. Я бы и не вернулся, если бы все было действительно так, но Алмаз сказал, что эта штуковина, как бы выразиться, – Роузен на мгновение замялся, неуверенный в собственных словах, – она вполне может быть элементом Механизма.

В палате поселилась незнакомая давящая тишина. Все четверо с крайне озадаченными выражениями лиц в упор смотрели на закончившего рассказ Роузена, как будто намертво приросли к своим местам.

– Не смешная шутка, Роуз. Механизма не существует, – первой нервно произнесла Хвила, – еще скажи, что Энтерро плоская. И лежит на драконьей спине.

– Знаю, звучит абсурдно. Я тоже так думал. Но если это действительно так…

– То это объясняет ночь, – закончила за него Бригитта, обменявшись с Эострой сложным взглядом.

– Полный бред. – Хвила с чувством заломила руки. – Это же просто выдумки старого маразматика, о чем вы вообще?

– Если эта штука является элементом Механизма, то это значит, что этот спонтанный всплеск Эфира в Ядре и ночь – части целого. И значит, что «старый маразматик» был прав, – сказал Эостра, и Хвила недовольно вздернула подбородок.

– Но мы не можем быть уверены, пока она находится в земле, – слабо подтвердил Роузен, – пока нет доказательств, от чего эта деталь, нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить эту теорию.

– А нет версии, что это просто, ну… Метеор? – попыталась было продавить свою линию Хвила. – Или как там называются эти космические камни.

Роузен заметно сник, кажется, вполне убежденный логикой в словах Хвилы. Бригитта нахмурилась:

– Кометы. Ложь – не очень-то драконья черта. Зачем им выдвигать столь опасное предположение и посылать кого-то на земли людей, если упавший объект – просто комета. К тому же, будь это действительно так, разве ее не зафиксировали бы в АГУ?

– Тогда о ней бы уже знал весь Юнион, – согласился Эостра.

– Хорошо! Ладно, пусть эта штука – действительно деталь Механизма, – снова заговорила Хвила, – и как мы об этом скажем? Хэй, Триумвират, у нас для вас потрясающие новости – помните того безумного деда, который говорил, что Солнце вращается вокруг Энтерро и небо на самом деле твердое, за что Академия лишила Хэльсеггера научных наград сразу после его смерти? Так вот, он был прав! Мы живем в гребанной музыкальной шкатулке, которая, судя по всему, вот-вот развалится! Да нас всех тогда на вилы подымут, а не только Роузена.

Она обернулась на Роузена

– Без обид, дружище.

Роузен согласно поднял ладони, мол, все так.

– И по какой это причине они сами не прибыли на земли людей? – продолжила Хвила. – Если бы я была на их месте – первым же делом направила бы кого-то из драконов. Для убедительности.

– С драконами у нас политика невмешательства, – ответила Бригитта, – мы не суемся на их территории, они – на наши. Все строго в рамка закона.

– В такой-то ситуации? – со скепсисом произнес Эостра. – Не хочется этого признавать, но я согласен с Хвилой. Какая-то мутная история получается.

– То-то же, – довольно кивнула Хвила.

– Но тогда откуда все эти аномалии? – Бригитта покачала головой. – Сначала комета, после всплеск Энергии, цунами, остановка часов, ночь. Много странностей для последних нескольких дней.

– Ночь? О какой ночи вы говорите? – Роузен приподнялся на подушках, с сомнением глядя на неожиданно помрачневшие лица отряда.

Поднявшись с тумбы, Бригитта подошла к зарешеченному окну. Сквозь прорезь в тюремной стене был виден мерцающий вдалеке город, над которым ночь возвышалась подобно куполу пагоды – она сложила руки на груди, явно истязаемая сомнениями.

– Через несколько часов после того, как Улисса, Ригель и Хвила нашли тебя на границе, начало стремительно темнеть. Первой мыслью было, что просто меняется погода, но буквально за каких-то полчаса весь Юнион погрузился в темноту. И самая большая проблема в том, что мы не знаем, сколько она уже длится. Все часы встали, – ответила Бригитта, встретившись взглядом с побелевшим Роузеном.

– Что? – голос, до этого не подводивший его, неожиданно осел. – И сколько времени прошло с момента моего прибытия?

– Наверное, больше трех дней. Или около того, – ответил Эостра. – А потом мы заметили, что часы стоят.

– Поступим так, – решительно сказала Бригитта, обернувшись к остальным, – мы все расскажем Триумвирату. Без обмана, всяких уловок и утайки. В конце концов, это не наша зона ответственности. Пусть с этим разбираются ученые и правительство. Если нужно будет защитить граждан Юниона – мы это сделаем, но до тех пор мы не имеем права ничего скрывать. Вся эта хиромантия явно не нашего ума дело.

Она обвела всех присутствующих тяжелым взглядом.

– Поэтому предлагаю следующий план. Мы с тобой, – она обратилась к Эостре, – полетим в Резиденцию и сделаем все, чтобы Командор не сгноила Роузена в застенках. Не кривись, я знаю, как ты умеешь убеждать. Хоть с бубном пляши, но сделай все, чтобы она не пристрелила его при встрече.

– Это сложнее чем кажется, – Эостра нахмурился, – я даже не уверен в том, что она захочет его видеть. Более того, Роузена вообще вряд ли выпустят отсюда.

– Значит, убеди. В первый раз как будто.

– Ладно. Сделаю все, что смогу. А ты?

– Свяжусь кое с кем из АГУ, – ответила Бригитта. – Нам понадобится поддержка ученых, если мы хотим убедить хотя бы одного из Триумвирата оставить Роузена на свободе. Заодно узнаем, есть ли хоть какие-то шансы, что эта теория жизнеспособна.

– Тогда мы с Ригелем останемся здесь, – сказала Хвила, обменявшись с молчаливым Ригелем согласными взглядами. – Если Улиссе удалось наладить контакт с Жадеитом, попробуем получить от него какую-нибудь информацию. Стоит предполагать, что драконы послали часть данных с ним. Ну и присмотрим за Роузеном, разумеется.

Хвила заговорщицки подмигнула Роузену.

– Тогда не будем терять времени, – уверенно подытожила Бригитта, – чем раньше мы начнем, тем больше шансов у нас будет.

Все четверо встали. Эостра забрал со стола намеченную Роузеном карту – явно в качестве вещдока – и грозно сопроводил все-таки умыкнувшую второе яблоко Хвилу взглядом. Бригитта ободряюще сжала плечо Роузена.

– Постарайся как можно быстрее восстановиться. Ты нам нужен.

Роузен слабо улыбнулся.

– Узнаю маму Бриджит, – из горла вырвался слабый смех, прервавшийся возникшим смятением, – только… Почему вы делаете все это? Помогая мне, вы сильно рискуете.

– Это по документам ты предатель родины. А у нас брат из мертвых вернулся, – коротко ответил за всех Ригель, и Бригитта только поджала губы. Ригель протянул Роузену очищенное яблоко.

Что-то странное разлилось в воздухе. Роузен глупо посмотрел на протянутое яблоко, чувствуя острый запах влажной хортемской ночи. Он физически ощущал пропасть шириною в восемь лет, разверзшуюся между ними, улыбчивые морщинки Бригитты, старательно закрашенную седину в пухе кольчужных волос Хвилы, шрам на лице Ригеля, которых не существовало тогда, задолго до его исчезновения на драконьих землях, и все-таки не верил, что эта пропасть преодолеваема. Роузен осторожно взял преподнесенное яблоко, не в силах поднять глаз на смотрящий на него отряд.

– Спасибо вам.

***

Дориана не могла подобрать происходящему точного определения. Эта ночь – тягучая дегтярная капля, хуже мазутного топлива, бродила за окнами жуткой седой старухой. Ее прожекторный лунный глаз, неестественный и пугающий, заглядывал в окна, ища спрятавшихся в домах людей: от его пристального света хотелось забиться в угол и надеяться, что он пройдет мимо.

Дориана отошла от окна. За тяжелыми портьерами, освещенными тусклым сиянием электроламп, горел Вандельм.

Она не могла сказать точно, сколько прошло времени с тех пор, как Девис передала их в руки встревоженному Эндли – мучительно долгие часы в ожидании вестей из Академии тогда казались вечностью. Последние несколько дней обращеннные в непрерывную ночь не разделялись даже на короткий сон и сбор вещей на первый же поезд, возобновивший движение между городами. В черноте за окном время как-то исказилось и текло непозволительно медленно, и лишь изредка прерывалось на резкие радиопомехи, на которые она с надеждой отрывалась от методичного перелистывания старых газет. Государственная волна радиовещания, держащая в курсе жителей Юниона о состоянии Ядра каждые несколько часов, молчала с самого «утра».

Сильнее закутавшись в шаль, Дориана подперла плечом угол дверного проема. В квартире Джона, где все было ровно таким, как она запомнила перед отъездом, гулял неприятно холодный сквозняк и густой вместе с ним запах подпаленного керосина.

– Что это у тебя тут? – Дориана скривилась – скопившийся под полоком флер химической гари с размаху ударил в нос, едва она заглянула в непросматриваемую темную комнату.

В мастерской царил электрический полумрак. Бледные лампы, не справляющиеся с колоссальным напряжением городской сети, время от времени загорались, неуверенно дрожа, и затухали, излучая мутный блекло-желтый свет. Затушив спичку, Джон с сомнением заглянул в разошедшуюся керосиновую лампу – радостный горячий луч осветил его нахмуренное лицо, и он обернулся на недовольную Дориану.

– Решаю проблему с освещением.

– Ты вообще знаешь, что они не предназначены для домашнего использования?

Джон, явно давно осознавший свой провал, согласно шмыгнул носом.

Дориана огляделась. Со «вчерашнего дня», едва они вывалились из по счастливой случайности нанятого дилижанса, она особенно не рассматривала эту часть квартиры. Ночь влияла на организм каким-то удивительно неприятным образом. Все время хотелось спать, но едва голова касалась подушки, как весь сон исчезал, будто его и не было. Дориана ощущала себя домашней мухой, бьющейся о стекло рядом с распахнутым настежь окном. По ощущениям, последних двух «дней» вовсе и не существовало – они растворились где-то далеко в прошлом, едва Дориана и Джон пересекли порог квартиры.

Она подвинула замершую стрелку снятых со стены часов. Обычно мастерская встречала приходящих в нее радостным стрекотом механизмов и мерным перезвоном сработавших колокольчиков в огромных напольных часах, но сейчас в ней было непростительно тихо. Все часы: большие, маленькие, настенные, наручные, настольные, каминные, карманные на цепочках и будильники, стоящие дальше всех по какой-то неизвестной, возможно, очень личной причине, – траурно молчали.

– Все остановились, да?

– Похоже на то, – ответил Джон и тяжело вздохнул, – остается надеяться, что сами механизмы в порядке. И не придется пересобирать каждый.

– Мне жаль. – Пройдя чуть внутрь, Дориана пристроилась на высоком стуле недалеко от огромного рабочего стола в середине.

Джон нервно повел плечом. Его изможденный, немного посеревший после всех событий вид отливал болезненной желтизной – свет в мастерской так неудачно подкрашивал его тяжелые круги под глазами, что Дориана начинала сомневаться, а Джон ли это вообще.

– Сколько ты спал сегодня?

– Час? Может, два, не знаю, – неуверенно ответил он, пододвинул к себе увеличительное стекло и требовательно протянул руку назад: – передай-ка отвертку. И плоскогубцы.

Соскоблив со стола инструменты, Дориана лениво слезла со стула, и, шурша домашними тапочками, прибилась к склонившемуся над разобранными часами Джоном.

– На.

– Благодарю, – не отрываясь от механизма ответил Джон. – И, будь добра, подвинься. Ты мешаешь.

– Грубиян, – беззлобно фыркнула Дориана, забравшись на любезно предоставленный табурет. – Я неуловима как тень.

– Ну-ну, – протянул он, за что тут же получил недовольный взгляд со стороны. – Лучше скажи, нет ли новостей от Эндли. Он что-нибудь писал?

– Едва ли. – Дориана подперла щеку рукой. – Но он точно не вернется в Вандельм раньше, чем все уляжется.

– Предсказуемо.

– Ага. – Дориана скучающе покрутила вынутые из механизма шестеренки и вернула их обратно в кучу, расплывшись по столу. – Повезло ему остаться в Афсъихте. Если бы у меня была девушка-ученая, я бы тоже ни за что не уехала. Вся жизнь сейчас там.

– Но у тебя нет девушки-ученой, и потому ты здесь, – пожал плечами Джон, – так что придется довольствоваться тем, что есть. Других новостей нет?

– Никакой почты, никаких утренних газет. Корреспонденция, похоже, в полной отключке, – тоскливо ответила Дориана, – радио тоже молчит. Внешний мир вообще безмолвствует.

– И, надо полагать, так будет, пока нам не «включат» Солнце.

Джон тяжело вздохнул. Часы на столе щелкнули, пружина механизма сжалась под давлением, и ходики мерно затикали. Отодвинув от себя линзу, Джон протянул Дориане налаженные часы.

– Будь добра, повесь их у окна. И сними следующие.

Дориана, пристроив часы на место, толкнула покачивающиеся гирьки и вернулась к Джону, положив перед ним здоровенный посеребренный циферблат.

– Знаешь, я думаю, Эндли ей не подходит, – вдруг произнесла она, вновь пристроившись рядом.

– Девис? – Джон нахмурился. – С чего бы это?

– Я просто подумала. Тебе не кажется, что у них какая-то “неравная” пара? Вот Девис. У нее место в Совете, шикарная квартира, научные исследования, – Дориана загнула несколько пальцев, – а Эндли?

– Владелец ювелирного дома. Ты серьезно хочешь это обсудить?

– Я готова обсуждать все что угодно, лишь бы не думать о том, что мы не видели света уже несколько дней, с каждым часом на улице становится все холоднее, а Ядро Энтеро что-то не спешит успокаиваться, – честно произнесла Дориана, – так что да, мне это интересно.

Джон притормозил, зависнув над раскрученным механизмом – Дориане даже показалось, что она слышала заскрипевшие заработавшие шестеренки в его голове – и, явно проглотив моральные принципы, ровно продолжил.

– А мне кажется, они отличная пара, – он коротко пожал плечами. – Я рассчитывал погулять на их свадьбе.

– Готова спорить, что не пройдет и года, как они расстанутся, – с видом знатока произнесла Дориана, вольготно откинувшись назад.

Джон осуждающе покосился на нее поверх линзы.

– Я не буду спорить на отношения своих друзей.

– Потому что знаешь, что я права?

– Потому что ты не права, – с нажимом произнес Джон. – И это неэтично.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Дориана. – Поживем – увидим.

– Увидим, – упрямо согласился Джон, вернувшись к часам.

– У тебя есть здесь что-нибудь из нормальных книг? Кроме твоей часовщической литературы. Умоляю, скажи, что да, а то я всерьез начну думать, что тебе в детстве ее читали вместо сказок на ночь.

– Есть история Юниона. Двенадцать томов. И полное собрание сочинений мемуаров Эрмеона Иллена – кажется, двадцать три тома. Подойдет?

– Ты ненормальный.

– Ну и твоя «запрещенка» от Владимира Левона из Хортема.

– О! Я искала ее, но не нашла. Куда ты его заныкал?

– В кладовке на втором этаже. За зимними вещами.

– Очень предусмотрительно, – оценив схрон, уважительно кивнула головой Дориана, и, соскользнув с табурета, растормошила напоследок Джона за плечо, добавив: – буду наверху. И открой окно, если не планируешь умереть от удушья. Вонь жуткая от этой твоей лампы.

Джон согласно гукнул, и Дориана выплыла из комнаты, предоставив его самому себе. Старое здание из государственного фонда имело в своем распоряжении неприлично высокие потолки – под лепниной наверху свисала грузная золотая люстра, в которой еще бился слабый газовый огонек. Вместе с ней резные плинтуса и мягкие шелковые обои, которых никогда не встретишь в Хортеме, где для таких изысков слишком влажно и жарко, вызывали у Дорианы чувство тихой зависти. Она бы хотела поклеить такие в своем скромном жилище, но, увы, климат не позволял разгуляться.

Дориана обошла просторный холодный холл и поднялась на лестницу – ступень под ней протяжно прохрустела, недовольная, и Дориана поспешно отступила назад. Обыкновенная изогнутая лестница на удивленный взгляд ответила скромным молчанием.

– Ты чего это?

Ступив пару раз на заскрипевшую ступень, Дориана задумчиво присела перед ней на корточки. Ступень как ступень – немного подавленная, истертая за столько лет домашней обувью, с присоединяющейся к ней фигурной балкой. Сломанной балкой. Дориана, нахмурившись, ткнула ее пальцем. Балясина ажурной лестницы, соединяющей между собой два этажа огромной квартиры, слегка накренилась, каким-то немыслимым образом явно готовая выпасть из ровного ряда деревянных колонн, и совершенно противоестественно замерла над полом – недостаточно, чтобы заметить с первого раза, но вполне ощутимо, если на несколько мгновений задержаться на ней взглядом.

Дориана, привстав, с усилием потянула ее назад, и та, легко поддавшись чужой воле, сдвинулась и с механическим скрежетом встала на место.

– Что за… – Дориана неверяще провела рукой по перилам, вернувшим свой первозданный вид, и внимательно осмотрела сохраняющую абсолютно невозмутимый вид деревянную балку. – Джон! Твоя лестница всегда делала, э… так?

Ответа, весьма предсказуемо, не последовало. Дориана недовольно цокнула – когда он нужен, вечно до него не дозовешься – и на пробу поскребла по потемневшей древесине, но щедро покрытая лаком витая конструкция ничем не выдала спрятанный где-то в глубине сложный потайной механизм. Дориана со всей осторожностью прощупала блестящую поверхность перил, продавила ближайшие скосы сучков и остановилась, задумчиво закусив губу. Что-то здесь было не то.

– Ну же, старик, не говори, что мы разгадали все твои тайны…

Взявшись на пробу за резную верхушку балясины, Дориана нервно глянула в сторону мастерской и – в конце концов, она ведь уже была сломана, верно? – резко толкнула балясину вперед. Со слышимым щелчком балка откинулась почти до абсолютно горизонтального положения, прошуршав слегка заевшими шестеренками где-то в глубине лестницы, и замерла, параллельная полу. Заинтригованная, Дориана перегнулась через перила. Но, вопреки ожиданиями, стены, пол и даже потолок остались абсолютно недвижимыми.

– Доломала.

Дориана тяжело опустилась на ступени. Выломанная лестничная балка издевательски блеснула идеальным слоем лака, мол, ну и чего ты хотела этим добиться, и осталась недвижимой.

Но в следующее мгновение что-то с оглушительным треском рухнуло прямо в соседней комнате.

– КАКОГО ХРЕНА?

Сработало – Дориана пулей слетела с лестницы, едва не прокатившись по ней кувырком, и замерла в проеме.

– Джон? Ты в порядке?

– В порядке?! – Джон, обсыпанный с ног до головы облетевшей штукатуркой, перепуганно обернулся на Дориану. В черных кудрях красовался здоровенный кусок отлетевшей краски, а на носу и щеке белел размазанный рукой серый пыльный след. Он нервным движением стряхнул с себя штукатурку, и та осыпалась с него снегом из стеклянного шара. – Что это было?!

Дориана несмело вошла в помещение, моментально уперевшись взглядом в здоровенную разбежавшуюся по потолку трещину, и осторожно вытащила из волос Джона мелкие белые кусочки.

– Понятия не имею, я просто… – Она сбила с чужих плеч остатки пыли и отстранилась, едва Джон встряхнул головой как собака. – Живой?

– Да вроде, – Джон неуверенно пожал плечами, – что произошло? Ты в порядке?

– Я? Да, все отлично. Честно. Там, в лестнице, был рычаг, и я, ну, решила нажать, – уклоничво ответила Дориана, соскоблив с рукава его рубашки остатки погрома.

Из разверзшейся трещины продолжала тоненькими струйками сыпаться штукатурка. Дориана растерла между пальцев белую пыль и обошла Джона, перешагнув через здоровенный кусок отвалившейся стены.

– Рычаг?

– Вроде того, – сосредоточенно оглядев пространство, ответила она.

– Ты делал здесь ремонт? – Дориана обернулась на стоящего чуть поодаль Джона.

– Что? Да? Когда заехал, – после недолгой паузы напряженно ответил он. – Эндли здорово мне помог. Пришлось местами ровнять стены, и мы тогда, видимо, переусердствовали с гипсом. А что?

– А эта штука всегда здесь была?

– Какая?

Дориана нелепо ткнула пальцем в пробившуюся из угла стены металлическую ручку. Между верстаком и рабочим столом, на котором взгромоздилась куча штукатурных обломков, от пола до металлической конструкции шло продолжение потолочной трещины. Большой пласт облицовочной штукатурки отвалился в месте появившейся ручки, обнажив старую кирпичную стену с вбитым в нее куском металлоконструкции. Дориана заинтересованно провела по холодной шарообразной ручке и на пробу дернула ее на себя. Но, как и в первый раз, никаких очевидных изменений не произошло.

– Дориана, на какой рычаг ты нажала? – предупреждающе начал Джон,

– Я не специально. Одна из лестничных балок выпала, и я попыталась вставить ее на место, но, похоже, что в лестнице спрятан какой-то открывающий механизм, – задумчиво ответила она, ни на секунду не оторвавшись от изучения ручки. – Ты говорил, что после смерти деда весь дом неоднократно обыскивали.

– Обыскивали, но ничего не нашли. Хватит юлить, Дори. На что ты намекаешь?

– А что если они просто не там искали? – Дориана обернулась. – Что если они проглядели что-то, и поэтому то дело так и не было закрыто? Я знаю, что ты терпеть не можешь об этом говорить, но неужели тебе никогда не хотелось узнать правду? Про твоих родителей, всех этих пропавших людей, про…

– Я понял, – прервал ее Джон и нервно сложил руки на груди, – можешь не продолжать.

– Ты боишься, – констатировала Дориана, позволив себе короткий прищур. – Боишься увидеть чужих скелетов в своем шкафу.

– Разумеется? – как будто это ясно как день, ответил Джон. – Слушай, если эта одна из тех штук, которые он оставил, то я бы бежал отсюда со всех ног. А лучше бы вызвал полицию.

– И мы обязательно так и поступим, – Дориана крепко сжала руками его плечи, доверительно заглянув в сверкающие сомнениями глаза. – Сразу же после того, как узнаем, что там внутри.

– Дориана, нет. Я не хочу опять попасть за решетку. Хватит с меня этих приключений. Если там есть хоть что-то, что может оказаться чем-то более жутким, чем просто вход в кладовку, то я предпочту никогда этого не знать.

– Джон, мы просто посмотрим, – уверила его Дориана, – ничего не будем там трогать. Я обещаю.

Джон обреченно покачал головой.

– Знаешь, за столько лет я бы хотел уже перестать тебе верить, – он угрюмо осмотрел слабоосвещенную мастерскую, – ладно. Хорошо. Но мы только посмотрим.

Дориана согласно кивнула и хлопнула его по плечам.

– Отлично.

Обойдя, наконец, Дориану, Джон, подхватив коптящую керосиновую лампу, двинулся к обрушившейся стене. Из слоя штукатурки торчал фрагмент железной арматуры с ажурным набалдашником наверху – Джон на пробу попытался сдвинуть появившийся рычаг, но тот, лишь жалобно скрипнув, остался недвижим.

– Нужен лом. Если там внутри механизм, то, думаю, стоит дать ему немного воздуха.

– У тебя есть лом?

– Мало ли кто захочет зайти в гости. – Джон равнодушно пожал плечами. – Под верстаком.

Помедлив всего секунду, Дориана осторожно нашарила завалявшийся под столом лом, взвесила его в руке – тяжеленный, гадина – и протянула его Джону.

Разменяв лом на фонарь в руки Дорианы, он жестом велел ей отойти назад, и, покрепче ухватившись влажными ладонями за выскальзывающий металл, со всего размаху ударил по стене. Штукатурка натужно хрустнула, разойдясь трещинами, и послушно осыпалась под ноги, вздыбившись в воздухе столпом белоснежной пыли. Джон тяжело закашлялся, глотнув ядовитой взвеси, и в очередной раз тряхнул осыпанной головой. Под послушным лучом керосиновой лампы стена, изрезанная, изрытая обломками былого ремонта, искривившись, проявилась фрагментом встроенного в стену рычага.

– А теперь? – прошептала Дориана, переступив через обломки, и, едва Джон отбросил в сторону прозвеневший по полу лом, налегла одной рукой верхушку рычага.

– Давай-ка помогу. – Пристроившись рядом, Джон крепко ухватился за плечо рычага. – На счет раз. И!

Окруженный давлением рычаг с сопротивлением проскрипел, надрывно щелкнув, и со стрекотом повернувшегося где-то в глубине стены барабана опустился вниз. Дориана и Джон отступили назад. Стены перед ними опасно вздрогнули, кусочки кирпичной кладки с шорохом покатились по полу, и угол, надрывно загудев, с почти оглушительным лязгом цепей, скрипящих будто бы повсюду, медленно погрузился в пол. Из открывшегося темного пространства, ведущего куда-то вниз, повеяло болезненной сыростью.

– Вот тебе и кладовая, – выдохнула Дориана. В остром фонарном свете выглянули несколько столов где-то в глубине огромной комнаты. – Ну и жуть.

– Местечко так себе, – хмуро согласился Джон.

– Почему они не обнаружили его сразу? Столько времени прошло.

– Думаю, вот почему. – Джон провел по стене рукой и что-то выцарапал из крошащегося бетона.

От открывшегося проема куда-то вглубь стены убегали тысячи маленьких проводов. Джон поддел один из них пальцем, приглядевшись к сечению, и протянул его Дориане.

– Смотри.

– Ну провод. Наверное, у этой штуки электрический привод, – предположила Дориана, с сомнением взяв кусочек проволоки.

– Не просто провод, – Джон впечатленно покачал головой, – эти штуки используются для подключения Инденторов и переноса Энергии до станции Сбора. Это кристаллическое волокно.

– И что это должно означать?

– Двухфакторная система аутентификации. Очевидно, что спрятать потайную комнату только одним рычагом – это слишком просто. Найти ее будет – раз плюнуть. И, видимо, на случай непредвиденных обстоятельств, он добавил еще один уровень защиты. Весь этот механизм работает на Энергии. И, похоже, что аномальное поведение Ядра – выброс колоссального количества Эфира – спровоцировал запуск этой системы.

Дориана, зависнув, пусто моргнула.

– Не въехала.

– Где-то здесь спрятаны Накопители, – ответил Джон, оглядевшись. – Много. Осталось только понять, где именно.

– Погоди, а разве это не запрещенная технология? Эндли говорил, что Девис со своей командой ждали почти полтора года, чтобы получить разрешение на эксперименты в это области.

Джон мрачно усмехнулся.

– Ну, Штерн никогда и не считался с законом. Да и механизмы на основе Энергии – не новая идея.

– Заходим? – осторожно спросила Дориана.

Поджав губы, будто набираясь смелости как перед прыжком в неизвестность, Джон коротко кивнул.

Подпространство мастерской встретило их неприветливо. Холодное, с удушающим запахом плесени, оно нехотя открылось, освещенное установленной посередине лампой. Дориана нашарила рукой старый подсвечник с оплавленной свечой и, чиркнув единственной спичкой в коробке по стене, зажгла крошечный огонек. Несколько заставленных коробками рабочих столов, погрязших в сантиметровом слое пыли и черной паутины, выхватились в неравномерном свете двух огней и отбросили на стены свои злобные тени. Похрустывающий вздувшийся от влаги паркет под ногами опасно прогнулся, стоило им войти внутрь, и Джон, по несчастливой случайности вошедший первым, собрал на себя часть свесившихся тенет.

– Здесь как будто смерч пролетел. Есть идеи, что это за место? – поинтересовалась Дориана, остановившись около одного из столов и смахнула с деревянного короба слой пыли.

– Понятия не имею, если честно. – Джон перелистнул несколько разбросанных в беспорядке на столе журналов. Перечень купленных деталей, бухгалтерия, сводка выделенного бюджета. Ничего примечательного. – Но на пыточную не похоже.

Дориана коротко усмехнулась. Поставив свечу на стол, она осторожно повернула короб. Внутри что-то задорно звякнуло, как звенят ярмарочные игрушки. Дориана осторожно подняла короб, – под ним обнаружился точно такой же, но с размашистой подписью «УТИЛЬ» – попыталась сковырнуть явно запертый на ключ хлипкий замок.

– Что у тебя тут? – прохрустел паркетом Джон и возник из-за плеча.

– Лом далеко? – Дориана встряхнула короб. Содержимое вновь звякнуло колокольцами.

– А еще спрашивала, зачем он мне. Сейчас будет.

Джон исчез в направлении своей мастерской и через несколько мгновений вернулся обратно, держа в руках многострадальную железку.

– Ну-ка, подержи. – Он кивнул на стол, и Дориана поставила короб, крепко обхватив с боков. Секундный хруст – и замок легко поддался, с корнем вырвавшись из иссохшей древесины. – Вот, совсем другое дело.

Джон довольно хмыкнул, отставив лом к ножке стола. Защелки синхронно открылись под пальцами Дорианы, и крышка короба откинулась назад.

– Ну, что там?

– Не понимаю, – отозвалась Дориана, в секунду нахмурившись. – Посвети, а.

Джон осторожно поднес свечу и невольно ощутил, как дрогнуло пламя в ослабевшей руке. Дориана, хладнокровно запустив руку в поблескивающее золотом содержимое короба, вынула из него полную горсть Инденторов. Крошечные, мерцающие в свете лампы и свечи, они золотыми монетами перекатились между пальцами и с веселым позвякиванием упали обратно в короб.

– Инденторы?

– Да, – хмуро ответила она, – похоже на то.

Поймав один из тех, что не успел выскользнуть из руки, Дориана перевернула крошечную капсулу. На обороте едва различимо был выгравирован производственный штамп – три цифры, первая из которых двойка, оканчивался комбинациями двух букв. Дориана еще раз глянула на надпись на коробке.

– Если я правильно понимаю, то это неиспользованная партия. Посмотри, они совсем новые. – Дориана протянула капсулу бледному Джону. – Ну, были новыми. Лет тридцать назад.

– Похожи на обычные болванки. Вот здесь, – Джон указал на кончики восьмигранной призмы, – нет волокон.

– Думаешь, бутафорские?

Джон пожал плечами и осторожно вернул капсулу в короб.

– Не могу исключать.

– Тогда посмотрим, что в остальных, – предложила Дориана.

В нескольких других ящиках, вскрытых упрямостью и ломом, обнаружилась целая гора списанных Инденторов – половина из них была разобрана до запчастей, сброшенных в одну коробку для упрощения поиска, – и несколько книг с перечнем серийных номеров разных годов выпуска. Из самого пыльного ящика Джон вытащил набор стареньких проржавевших часовых инструментов и, посмотрев на них несколько минут в тусклом свете свечи, быстро вернул на место. Перелистав очередной потрепанный журнал, Дориана нехотя отложила его к остальной стопке собранной макулатуры.

– Так много усилий, чтобы спрятать всего-навсего груду металлолома. – Она разочарованно пихнула пустой ящик и плюхнулась на него сверху, блаженно вытянув ноги. – Скука смертная, если честно.

– Не думал, что скажу это, но я тоже ожидал чего-то большего.

Джон отряхнул руки и устало пристроился на соседний ящик.

– Как-то простовато для Штерна. Шкаф есть, а скелетов в нем нет.

Дориана согласно цокнула.

– И все-таки что-то здесь не так. – Она подобралась на месте, подавшись к Джону. – Все по коробочкам, и в тоже время такой бедлам, все вверх ногами, но никаких следов жестоких преступлений. Как будто нарочно исключено все самое важное.

– Хочешь сказать, кто-то постарался замести следы? – Джон скептически вскинул брови.

– Либо он сам все здесь прибрал на случай обнаружения, либо кто-то ему помог. Будь я на его месте, то сделала бы все, чтобы никто ничего не узнал, – согласилась Дориана. – Вопрос только в том, что именно здесь находилось до того, как все улики были уничтожены.

– Все что угодно, но, может, оно и к лучшему. Не хотелось бы найти здесь чьи-нибудь останки, – Джон нервно усмехнулся и неловко потер запястья.

– Не могу не согласиться, – позволила себе короткую улыбку Дориана.

– А этот ты смотрела? – Джон кивнул на забившийся под стол небольшой, обхваченный металлическими запайками деревянный ящик.

Дориана пригнулась. Из темноты стола на нее блеснули герметичные цинковые заклепки.

– Да вроде нет. – Подцепив отогнутый край мыском туфли, она подтащила ящик к себе, и Джон, кряхтя перехватив лом, попытался было выдернуть замок, но тот, незапертый, легко отошел сам.

Крышка, проворчав ржавыми петлями, откинулась назад, испустила тошнотворный дух. Джон, отставил лом, тяжело закашлявшись. Со дна ящика на стол выкатилось с два десятка Инденторов, немного разных по форме, и все, каждый из них, с неясными темными пятнами на корпусе.

– Ох, ну и вонь. Фу, – недовольно произнесла Дориана, показательно скривившись, и собрала в руке несколько из них. Протерев парочку рукавом, она поднесла их к свету. – И снова инденторы. Как неожиданно. Но у этих серийные номера разные. Глянь, в чем это они. В каком-то масле, или…

– Дори, – осевшим голосом прервал ее Джон, – здесь дневник.

Руки Дорианы предательски дрогнули. Устройства рассыпались с денежным перезвоном, разлетевшись в разные стороны.

– Дневник Штерна? – изумилась Дориана, получив от Джона судорожный кивок. – Я думала, они все сгорели.

– Я тоже. – Джон поднес свечу к коробу, и Дорана заметила, как он, против воли задержав дыхание, кинул на нее несчастный взгляд. – Давай ты. Я не могу.

Дориана, натянув на руку кусок тряпки, брезгливо заглянула на дно короба, и, с усилием отодрав прилипшую обложку, вытащила его на поверхность.

На стол упала, едва не раскрывшись, старая потрепанная папка. В твердом кожаном переплете, относительно небольшая, на ее корешке тускнели выжженные паяльником буквы, и вся она была в каплях запекшейся, злобно почерневшей на обрезе крови. Дориана осторожно тронула местами потрескавшийся переплет.

– Что это? И чья это кровь?

– Не знаю, – мрачно ответил Джон. – Но похоже на архивные документы.

– Но почему здесь? – Дориана взвесила папку в руках – легкая и пухлая от исписанных страниц – стянула обвивающую ее бечевку и мягко перелистнула залитые кровью листы. Страницы с ветхим хрустом разошлись, едва она перевернула форзац, и некоторые из них с шелестом разлетелись.

Джон поднял улетевшие листы, отряхнул их от скопившейся на полу пыли и поднес их ближе к свету. Расплывшиеся строки дрожащего почерка растеклись по бумаге, местами потеряв очертания.

– Какая-то бессмыслица. Это даже не похоже на язык, – задумчиво произнес Джон, бегло рассмотрев текст, – как будто просто набор символов.

Перелистнув пару страниц, Джон вложил недостающие листы обратно в те места, откуда они выпали. Ряды формул вперемешку с безумным количеством незнакомого орнамента походили на бредовые, непоследовательные записки нездорового умом человека.

– Нет, это не бессмыслица. Смотри, – Дориана азартно ткнула пальцем в начерченный круг, – здесь символы трех Вех. Просто старые. Я видела такие на архивных лицензионных бланках. Их использовали лет сорок назад еще до реформы Департаментов.

Джон изумленно вскинул брови.

– На лицензионных бланках сорокалетней давности? Откуда ты вообще их взяла?

– О, эм, – тут же стушевалась Дориана, – долгая история. Просто нужно было. Для дела.

– Для какого? Для страхового мошенничества? – усмехнулся Джон, но заметив заметавшийся, как будто пойманный на горячем взгляд Дорианы, невольно подался вперед. – Да ты прикалываешься.

– Давай потом это обсудим, ладно? – отстранившись, нервно попросила Дориана. – Кажется, у нас есть дело поважнее.

Джон осуждающе покачал головой.

– Ящик был не заперт, – задумчиво протянул он, – как будто про него просто забыли. Как второпях забываешь ключи от дома.

– Или за ним собирались вернуться, но не успели, – добавила Дориана и отклеила налипшую на обороте стертую записку: – Смотри.

На потускневшем клочке бумаги забористым почерком было, явно наскоро, выведено: «Сожги и закопай. Жду там, где все закончится. Ш.»

– «Ш.» ? Надо полагать, Штерн, – догадался Джон, взяв записку из рук Дорианы. – Но для кого? Я не слышал, чтобы у него были пособники.

– Не представляю, – покачала головой Дориана. – И что за «там, где все закончится»?

– Может, какой-то шифр для «своих», – предположил Джон, взглянул, переложил в руках выпавшие листы, и крепко нахмурился, – покажи-ка еще раз.

Дориана развернула папку к Джону и подтащила лампу поближе.

– Это явно какая-то техническая документация. Слишком специфическая область.

– Нужен кто-то, кто разбирается в этом всем, – согласно ответила Дориана. – Девис?

– Наверное? – неуверенно согласился Джон.

– Если она сможет обратиться в архивы по делу Штерна, это облегчит нам задачу. Но это довольно большая услуга. А она уже и так сильно нам помогла.

– Может, это все и не имеет отношения к его амплуа маньяка? – несмело предположил Джон. – Мало ли над чем тут велась работа.

– И кровь тут тоже сама появилась. – Дориана скептически вскинула брови. – От сырости.

– Прошу, прекрати. Меня сейчас стошнит, – пробормотал Джон, отвернувшись. – Ты знаешь, что я все это не переношу.

– Прости, – повинилась Дориана. – Но мы не можем делать вид, будто здесь все нормально. Ты своими руками разворотил пол стены, вскрыл больше дюжины ящиков, и поворачивать назад уже поздно. И идти сейчас с этим в полицию…

– Нет, – строго ответил Джон. – Хватит с меня его безумия. Он давно умер, и я не хочу иметь дел с его призраками. Мне совершенно безразлично, чем он там занимался, кто ему помогал, и все это прочее. Пусть это разгребает следственный комитет, или кто там этим занимается. А втягивать в это посторонних я не хочу.

Джон замолчал. Он нервно сжал в руках окровавленную папку, крепко закусив щеку. Его опасения, вызванные многолетним страхом, были оправданы. Дориана аккуратно забрала из его ослабленных рук кровавые бумаги.

– Мы можем попросить ее расшифровать документы, – осторожно предложила Дориана. – Все эти инденторы, это же вроде как ее специфика? Если она просто посмотрит и скажет нам, что здесь написано, то это поможет нам понять, есть ли смысл копать дальше.

Джон устало опустил голову на переплетенные пальцы. Зарылся руками в растрепанные, перепачканные сажей и пылью волосы, глядя на Дориану потускневшими болотистыми глазами – в груди что-то с тоской сжалось, и Дориана поспешила сесть перед ним на корточки.

– Мне тоже страшно, – неожиданно призналась она, сложив руки у него на коленях. Джон заинтересованно поднял голову. – Не очень заметно, да?

Она понятливо хмыкнула, заметив чужой скепсис.

– Не за себя, разумеется. Я просто… не хочу, чтобы ты тащил на себе чужую жизнь. Штерн был безумцем, маньяком и одержимым психопатом. Это правда, – Дориана сжала пальцы. – Но ты не он. И не станешь им, если случайно узнаешь о нем больше.

– Почему ты так уверена? – Джон тяжело замер в лихорадочном свете одинокой свечи. – Или безумие перестало передаваться по наследству?

– Потому что пока ты помнишь об этом – ты в своем уме, – твердо ответила Дориана, честно глядя ему в глаза. – И, поверь, если ты начнешь сходить с ума – я замечу это первой.

Она похлопал его по коленям, но не успела Дориана подняться, как Джон, ожив, крепко стиснул ее в поистине удушающих объятиях. Оказаться обнятой, упав коленями на холодный пол, не слишком удобно – Дориана недовольно поерзала, переместившись на ящик рядом – особенно, если обнимающий в грязи и ошметках штукатурки, но выбирать в таких случаях не приходится. Дориана осторожно погладила Джона по голове, разрешая опереться на нее всем весом.

– Спасибо, – стоически произнес он.

Дориана коротко улыбнулась, стряхнула с него пыль, не собираясь принимать благодарности за такие пустяки.

– Только не реви, – попросила Дориана. – А то я тоже буду.

– Я и не собирался, – прошептал ей в плечо Джон.

***

Дориана бросила несколько монет в таксофон, тревожно прислонившись к запотевшему стеклу телефонной будки. Не слишком приветливый телефонист, разрешивший соединение с Афсъихтом, исчез в гуле тревожных гудков. Дориана одиноко оглянулась. Стоять посреди ночи на улице, полной мерцающих старых газовых фонарей, совершенно в одиночестве было не слишком уютно.

– Алло? – сквозь помехи голос Девис прозвучал незнакомо и как-то грубо, но вызвал вздох полный облегчения.

– Мисс Уолт? Это Дориана.

– Лапуля, рада тебя слышать, – улыбка пробежала по линиям телефонной связи. – И я же просила – просто Девис. Как жизнь?

– О, эм. Все хорошо. Спасибо. – Дориана нервно зажала трубку между плечом и ухом, принявшись терзать заусенец на пальце. – Как вы там? Как Эндли?

– Освоился в моей квартире как у себя дома, – рассмеялась Девис. – Все отлично, дорогая, не беспокойся. Ты хотела о чем-то поговорить?

– Да. То есть не совсем. Вы уже и так сильно помогли нам, и мне не хотелось напрягать вас снова, но… кое-что произошло.

Судя по шороху, Девис явно переместилась в кресле.

– Я слушаю.

– Вы же знаете о деле Штерна?

– Знаю, что его так и не раскрыли. Жуткая история.

– Да, все эти исчезновения и… – Дориана замешкалась, не зная, как начать. – Мы нашли архивные записи, скорее всего, принадлежавшие ему. Но это техническая документация сорокалетней давности, и часть из нее, вероятно, зашифрована.

– И чем я могу вам помочь?

Дориана тяжело прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Холод стекла приятно принял на себя разгоряченный лоб.

– Не могли бы вы посмотреть на них? Вы явно разбираетесь в этом лучше нас.

– Посмотреть? Милая, ты предлагаешь опасную авантюру. Даже мысль об этом – почти уголовная статья.

– Простите, – неловко повинилась Дориана. – Но Джон упрямый, вы же знаете. К тому же, к вам у полиции доверия явно куда больше, чем к кому-то из нас.

– Даже если и так, это все равно подсудное дело. – Дориана могла поклясться, что почти видела, как Девис живо покачала головой. – На вашем месте я бы как можно скорее сбыла с рук все, что вы нашли.

– Да вы правы, но… это не все. Есть еще кое-что.

– Не медли, дорогая.

– В мастерской Джона, – Дориана по привычке воровато оглянулась, – то место, где были спрятаны документы, открывалось с помощью такого механизма… Я в этом не очень-то разбираюсь, но Джон считает, что эта, как это сказать, “конструкция” работает при помощи Энергии, и…

– Погоди, – голос Девис механически дрогнул, будто где-то на линии разошлись контакты. – Механизм на энергии? Дорогая, ты уверена? Эта технология…

– Джон в этом уверен.

На линии возникли тихие помехи. Было ясно, что Девис, вероятнее всего, затихла, переживая какой-то свой глубоко ментальный кризис. Дориане даже показалось, что она слышала, как в размышлениях щелкают ее ноготки по столу.

– Если твой братец не ошибся и это действительно то, о чем ты говоришь, то вы крупно встряли, – хладнокровно подвела Девис. – И это не фигура речи. Штерн промышлял всякой дрянью, но откуда у часовщика доступ к информации о такой технологии?

– Разве этот механизм такой сложный?

– Чрезмерно, – мрачно ответила Девис. – Поступим так. Пусть Джон сделает электросхему той конструкции, которую вы нашли, и отправьте мне ее вместе с остальными документами. Я подумаю, что с этими можно будет сделать, и если из этого выйдет что-то дельное, то я сообщу вам. Но вне зависимости от результата, сразу после этого я передам все в руки полиции.

Вопреки крайне серьезному голосу Девис, из груди Дорианы пробилась несмелая надежда.

– Вы правда можете помочь?

– Сделаю все, что в моих силах. Отправите срочную посылку на мое имя сразу в Академию. Запиши индекс, чтобы не искать потом.

Взгляд Дорианы заметался. Заметив обветшалую телефонную книгу, она варварски оторвала от последней страницы уголочек, отыскав в кармане огрызок подводки для глаз.

– И, Дориана, – Девис, прерываемая хриплыми помехами, кажется, впервые позвала ее по имени. Дориана нетерпеливо приникла к трубке. – Даже если в документах ничего не найдется, не рассчитывайте, что это конец.

– Мы на это и не надеялись. – Дориана позволила себе тяжкий вдох. – Но все равно спасибо вам.

***

Девис положила трубку. Откинувшись на кресле, она с усилием растерла глаза. После бессонных ночей перед воспаленными, иссушенными чертежами глазами роились мушки.

– Дурные вести?

– Нет, – Девис скупо покачала головой. – Просто… странные совпадения.

– Не боитесь, что этот разговор дошел до моих ушей?

– Скрывать мне все равно нечего, – она пожала плечами. – Да и рано или поздно полиция об этом узнает. Так чем я могу вам помочь, лейтенант Солейл?

Девис тяжело подняла голову, стараясь придать себе профессиональный вид. Она неловко попыталась сковырнуть засохший под ногтями слой машинной грязи. В их крайнюю встречу Девис источала неуемную энергию и, кажется, была готова в любой момент взять на себя управление эскадрой, но сейчас от нее осталась сухая, блеклая тень. Даже ее привычные цветные безделушки как-то потухли, слившись с серостью лица. Слова Дорианы не шли из головы.

Девис лениво потянулась к баночке на краю стола, подцепила ее пальцами. С тихим “чпоньк” открылась крышка, на руку высыпались кругляши таблеток. Девис закинула их в рот, но запить было нечем, поэтому язык свело от горечи, и она скривилась, жестом приглашая гостью присесть.

– Мигрень? – Бригитта заняла любезно предложенный стул перед кафедрой, сложив перед собой руки.

– Нервы, – нехотя ответила Девис и закинула банку в ящик стола, чувствуя, как пересохло от таблеток горло.

– Что ж, они вам понадобятся, – понимающая улыбка на лице Бригитты ознаменовалась нежными ямочками на щеках. – Это будет долгий разговор, мисс Уолт. Полагаю, вы знакомы с доктором Хэльсеггером?

## Глава 5 – За день грядущий

Что Девис знала о докторе Хэльсеггере? В сущности – ничего. Он носил черный монокль, был слаб на левый глаз, имел под рукой трость, потому что левая нога всегда чуть волочилась позади него, и часто хмурил бесцветные седые брови. Девис знала, что в моменты глубокой задумчивости он принимался спорить сам с собой, расхаживал по аудитории, всегда безрезультатно постукивая железным наконечником трости, точно геодезист в поиске провала грунта, и предпочитал непереносимо-черный кофе. Его привычка обсессивно поправлять предметы в периоды крайнего раздражения преследовала Девис куда дольше, чем она хотела бы помнить – каждый винтик в ее лаборатории подчинялся какому-то необъяснимому математическому порядку, оставленному доктором Хэльсеггером на долгие годы после его смерти. Еще в его кабинете хранились звездные карты. Девис нравилось перелистывать бесконечные рукописные атласы, множество странных, недостроенных макетов причудливых машин, когда доктор исчезал в недрах башенного телескопа.

Но знала ли она, чего именно ей будет стоить знакомство с таким человеком в будущем? Разумеется, нет.

Девис шла по коридорам Резиденции в неправильно траурном молчании. За ней несколькими блеклыми тенями следовали представители особого отдела. Этот конвой – эскорт, неустанно поправляла себя Девис, когда на пороге ее квартиры обнаружились их серые тренчи – вел ее, точно обреченную на смертную казнь. В том, что за ней придут, не было никаких сомнений. Бригитта стала лишь вестником надвигающегося кошмара и своим приходом просто ускорила неизбежное.

Они свернули за угол. Тяжелые дубовые двери зала Советов расступились перед ними, точно по волшебству, стоило кому-то из членов их процессии бросить что-то выставленной охране. Зал выдохнул в лицо Девис свой каменный холод и разверзся перед ней жуткой драконьей пастью, приглашая вступить в неприветливый полумрак.

– Мисс Уолт, – советник, кажется, мистер Ортон, встретил ее крепким рукопожатием, – благодарим, что приняли наше приглашение. Вас уже ожидают.

Приглашение, разумеется, было слишком громким словом. Точно не для безмолвного появления наряда во главе с одноглазым капитаном под окнами ее дома, но иначе быть не могло. Если госпожа Вернер желает звать кого-то в гости, то едва ли она посылает письма с просьбой о чайном визите в удобное время. Девис позволила себе короткую улыбку в ответ на серьезное лицо советника.

– Разумеется.

Никто не стремился сообщать ей, по какой именно причине ее ожидают в зале Советов. Лейтенант Солейл – Бригитта, в очередной раз поправила себя Девис, – выложила перед ней все карты, пересказав события последних дней в мельчайших подробностях, но, едва получила ответ, исчезла, словно ее и не было. Девис не могла ее осуждать. Однако чувство, что ей не хватает деталей, чтобы пазл, врученный с чужой милости, наконец сложился, не покидало ее с момента злосчастного телефонного звонка.

Зал открылся перед ней сиянием электрических ламп. Голубоватый свет, разливающийся по каменный стенам, концентрировался в самом центре – на столе переговоров, который, даже при всем желании, нельзя было обойти за одну попытку. Их процессия остановилась. Одноглазый капитан жестом велел ей ждать, и Девис наконец увидела ожидающих ее людей. Во главе стола, где располагалось большое кресло, восседала госпожа Вернер.

– Госпожа Вернер, – одноглазый капитан, как же, энергия его раздери, его имя, почтенно склонил голову, – мисс Уолт здесь.

Рядом с ней, обратив все внимание госпожи Вернер на себя, стоял страж. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы окинуть замершую Девис взглядом, и безмолвно кивнуть, выражая почтение. Стражник что-то сказал госпоже Вернер, и та, наконец, обернулась.

С их последней встречи в Совете госпожа Вернер ничуть не изменилась. Она – алая брошь на бархате гранита – жестом велела Девис занять место за столом. За ее спиной неуловимо возник встретивший их советник.

– Рады встрече, мисс Уолт. – Девис опустилась на любезно отодвинутый для нее капитаном стул. – Надеюсь, мои друзья не слишком вас потревожили?

– Ни в коем случаем. – Девис подобралась на преступно большом кресле, вторя чужой сдержанной улыбке – капитан замер позади нее, нависнув точно коршун. – Капитан…

Девис замешкалась, не в силах вспомнить имя, и метнула на стоящего рядом с ней мужчину быстрый взгляд.

– Иона, – учтиво подсказала госпожа Вернер.

Девис не могла этого видеть, но у капитана за спиной от такой непозволительной фамильярности заметно дернулось веко.

– Да, разумеется. Капитан Рошар был предельно деликатен. – Девис скорее почувствовала, чем увидела, усмешку в глазах госпожи Вернер.

– Приятно знать, – все с той же улыбкой повторила госпожа Вернер.

На мгновение Девис стало не по себе. Подавшись вперед, она оперлась на преступно большой стол, позволив себе отодвинуться как можно дальше от тяжелой ауры Ионы за ее плечом, и, наконец, собранно выдохнула.

– Итак, – Девис нервно сцепила руки в замок перед собой, – чем я могу быть вам полезной, госпожа Вернер?

– Думаю, нет никакого смысла рассказывать вам все с самого начала, – госпожа Вернер сделала заметное усилие на последнем слове, – тем более, что с подачи лейтенанта Солейл о многом вы уже знаете, поэтому буду предельно откровенна. У вашего визита сюда есть весьма конкретная цель. Но прежде мне бы хотелось прояснить некоторые, как это сказать, – она театрально задумалась, нащупывая мысль, – нюансы.

Она взглянула на стража, оставшегося возле двери. Считав какой-то тайный сигнал, он коротко поклонился и растворился где-то в глубине коридора. Похоже, им предстоял крайне конфиденциальный разговор.

– Вам известно, что именно произошло на драконьих землях? – аккуратный, проверочный вопрос, попытка прощупать почву, прежде чем выбить ее из-под ног оппонента.

Девис согласно кивнула. Меж бровей госпожи Вернер появилась хмурая морщинка.

– И вы понимаете, что, если бы не ваши академические заслуги перед государством и место в Совете, этот разговор вполне мог бы считаться государственной изменой?

Девис стушевалась. По виду госпожи Вернер было очевидно, что о деталях их беседы она знает в малейших подробностях, и эта информация не приносит ей никакого удовольствия. Встреча в Академии пронеслась перед глазами, словно это было вчера.

– Разумеется. Бригитта, то есть, лейтенант Солейл, – поспешно поправилась Девис, поймав вопрос во взгляде госпожи Вернер, – спрашивала о проектах докторах Хэльсеггера и о теоретических обоснованиях существования Великого Механизма. Я рассказала все, что знала, и после лейтенант Солейл ушла. Лейтенант нуждалась в доказательствах теории, но более ни о чем не спрашивала. Об этом разговоре никто больше не знает, если вы об этом.

Советник что-то произнес – Девис показалось, что он говорил на чужом, незнакомом ей языке – кажется, не желая, чтобы предмет их обсуждения был понятен, и после, получив такой же неясный, тихий ответ от госпожи Вернер, вернулся в прежнее положение.

– Это не допрос, мисс Уолт, – пояснила госпожа Вернер, заметив замешательство на лице Девис. – Но вы должны понимать, что вещи, знаниями о которых вы располагаете, до некоторого времени вас не касались. И это, к сожалению, делает вас заложницей сложившихся обстоятельств. Нам необходима конкретика. О чем именно вы беседовали?

Госпожа Вернер мягко, точно змея, окольцовывающая добычу, обманчиво открыто посмотрела на Девис. Сидя на расстоянии нескольких метров, она излучала жуткую, подавляющую ауру, какую редко мог создать вокруг себя человек. Собравшись с силами, Девис понятливо кивнула.

– Да, конечно. – Она нахмурилась, сосредоточившись на почему-то обрывочных фрагментах воспоминания. – Лейтенант спрашивала о деятельности доктора Хэльсеггера во времена его работы в Академии. Вы, наверное, знаете, что много лет назад он работал над технологией механизма Мобили. Думаю, вам известно, кто это.

В глазах госпожи Вернер промелькнуло узнавание. Девис продолжила.

– Сестры Мобили были первыми, кто придумал использовать Энергию – Эфир – в качестве рабочего тела. Грубо говоря, их разработка предполагала создание машины, имеющей практически неисчерпаемый источник энергии, и которая бы могла самовосстанавливаться, если ее части износятся. Что-то вроде драконьей регенерации, но в десятки раз мощнее. Главная сложность заключалась в том, что контролировать Эфир без вмешательства человека ни тогда, ни сейчас, не представлялось возможным. Впервые придуманные ими теория Трех Вех и алгоритмы трансформации Эфира, которые позднее доработал доктор Индентор, имели массу ошибок, из-за которых обе сестры так и не дожили до старости. Они погибли во время опытов в собственной лаборатории. Но сама идея, что Эфир может являться рабочим телом для механизма, случайно породила гипотезу существования Великого Механизма. Что наше Ядро, источающее Эфир, Энергию, за счет которой живут драконы и работают наши Инденторы, может быть источником Эфира для Механизма, поддерживающего все процессы в Энтеро. Восход и закат, наступление времен года, дождь и созревание урожая. Были идеи, что Великий Механизм находится где-то в недрах Энтеро, но, увы, все эти домыслы были разбиты группой геологов, а потом про эту идею постепенно забыли. Она не нашла никаких подтверждений и превратилась в легенду. По крайней мере, для большинства. А доктор Хэльсеггер… – лицо Девис на несколько мгновений сделалось непроницаемым, – он был нашим ментором, когда я еще только училась в АГУ. Идея Механизма была для него почти откровением. Нам часто приходилось слушать его рассуждения о верности этой гипотезы, когда мы приходили к нему в лаборатории. Тогда его фанатичность казалась нам привлекательной. У каждого ученого ведь есть какая-то недостижимая мечта, верно?

Девис позволила себе паузу. Воспоминания то рождались, то затухали, исполненные приятного чувства ностальгии. Госпожа Вернер тактично сохранила молчание.

– Какое-то время мы тоже были заражены этой идеей. Это ведь так привлекательно – кто-то построил чудесный механизм, который приводит в движение Солнце и звезды, и все следует идеальному инженерному замыслу. – Улыбка на короткое мгновение отразилась на ее лице. – А когда доктора Хэльсеггера не стало, лаборатории закрыли. И о механизмах Мобили более никто не заикался. Через время их технология была признана слишком опасной, и все разработки в этой области запретили.

Брови госпожи Вернер выгнулись в изящном вопросе.

– И вы, следуя руке закона, перестали в него верить?

– Перестала ли я верить в Механизм? – Госпожа Вернер утвердительно кивнула на неожиданно вырвавшийся вопрос.

Девис нахмурилась. Мечта о чудесной машине, приводящей в действие каждую молекулу на планете, была непозволительно идеальной, безумной, однако объясняющей практически все.

– Сама концепция Механизма потрясает, – начала она. – Разумеется мне, как инженеру, она очень льстит – ее простота не может не подкупать. Но вы ведь имеете в виду, считаю ли я ее жизнеспособной, верно?

Ответа Девис не требовалось. Вопрос, очевидно, риторический, не нуждался в уточнении. Забыв об Ионе, она откинулась на спинку кресла, крепко задумавшись.

– Если позволите, я бы хотела предупредить, что многие ученые приравнивают Великий Механизм к теории «плоской земли», – Девис незаметно скривилась, явно выражая все, что она думает по этому поводу, – и меня неоднократно осуждали за мои «радикальные» высказывания. Но вам нужно мнение предельно откровенное, поэтому буду честна. Механизм может существовать. Но совершенно не такой, каким его рисуют сторонники этой теории.

– И каковы доказательства?

Девис позволила себе короткую паузу. Подавшись вперед, она заговорила чуть тише, как будто не желая, чтобы кто-то услышал их разговор.

– Госпожа Вернер, Совет может кормить сказкой об аномальной активности Ядра простых граждан и даже некоторых ученых сколько угодно. Однако истинное положение вещей совершенно иное. Сколько бы Ядро ни извергало Эфир, свойства Энергии таковы, что даже «колоссальное облако Энергии» не в состоянии «отражать солнечный свет», пока оно «не рассеется». Это безумие. Солнечный свет проходит, не задерживаясь, даже сквозь линию эвтектики, не говоря уже о простой, не преобразованной Энергии. А про «замедление вращения Энтеро» и говорить нечего – если бы наша планета так резко замедлила свое осевое вращение, нас бы уже всех разметало по космосу. Закон сохранения импульса не перестал существовать в одночасье.

Всего на мгновение госпожа Вернер бросила на советника сложный, будто бы насмешливый взгляд. Что-то ироничное, но вместе с тем снисходительное мелькнуло за темной радужкой, как будто фраза «я же говорила» вдруг стала невербальной и весьма осязаемой. Кажется, стало весьма очевидно, кто утверждал все материалы для радиовещания.

– И что же вы предполагаете? – вновь заговорила госпожа Вернер.

– Что работа Механизма нарушена, но не прекращена, – продолжила Девис. – Мы продолжаем вращаться с той же скоростью, а значит, проблема не в планете. А в небе.

– То есть?

– Гравитационное взаимодействие солнечной системы в норме, однако ход небесных тел отклонился от привычных орбит, – пояснила Девис. – Даже Луна ведет себя странно, не говоря уже о звездах. Они двигаются с катастрофически медленной скоростью. Моя гипотеза в том, что Великий Механизм существует и разделен на две части. Одна из них – его Ядро, находится внутри Энтеро. Вторая же находится в небе, однако, где именно, я пока не могу сказать.

– Как вы себе это представляете? – противостояла ей госпожа Вернер. – Если бы Механизм находился в небе, то его было бы видно, разве нет?

– В этом пока главная проблема, – нехотя согласилась Девис. – Но посудите сами. Гелиоцентрическая модель мира не выдерживает критики – ночь переломила ее напополам, просто случившись. Но если этого недостаточно – можно копнуть еще глубже. Например, температура на поверхности.

Не успела Девис договорить, как госпожа Вернер вскинула руку, призывая к молчанию.

– Достаточно, – кажется, упорство Девис начинало действовать ей на нервы, – ваших доводов достаточно, мисс Уолт. У нас нет причин сомневаться в ваших словах, хотя меня удивляют ваши обширные познания в области небесной механики.

Девис пожала плечами.

– Место в Совете предполагает наличие определенных знаний, – пояснила она. – К тому же, курс астрономии в АГУ един для всех факультетов.

– Это многое объясняет, – согласилась госпожа Вернер. – Но перейдем ближе к сути. Где же по-вашему находится сам Механизм?

– Чтобы объяснить все произошедшие аномалии, необходимо допустить невозможное. Энтеро и Механизм что-то разделяет, делает его незримым для человеческого глаза. И моим главным предположением является идея Твердого неба.

Госпожа Вернер с советником коротко переглянулись.

– Хотите сказать, мы живем под большим колпаком? – в ее голосе послышалось искреннее изумление.

– Скорее, внутри сферы, – пояснила Девис. – Для «колпака» Энтеро должна была быть плоской. А вот сфера вполне объясняет существование годичного параллакса звезд и даже причину вечного сияния Луны. И за ней находится сам Механизм. Предположу, что сфера вращается вокруг Энтеро, и с ней же двигаются все небесные тела.

– И, надо понимать, что Механизм – и есть то, что приводит «небесную твердь» в движение, – понятливо резюмировала госпожа Вернер. – В таком случае становится ясно, откуда появился этот метеорит.

Девис согласно кивнула. Какое-то время госпожа Вернер молчала, постукивая пальцами по столу, погрузившись в раздумья. Россыпь кристаллов на рукавах ее мундира призывно засверкала.

– Мисс Уолт, как думаете, вы способны создать макет того, о чем вы говорите? – спустя время поинтересовалась она, наконец, снова обратив все свое внимание к Девис.

– Вполне, – живо согласилась Девис, оторвавшись от созерцания блесток. – Я знаю, что доктор Хэльсеггер также дорабатывал эту идею, однако я никогда не видела его проектов на этот счет. Он ничего не показывал из того, что создавал. Возможно, некоторые модели сохранились до сих пор, и я могла бы попробовать восстановить их. Но если какие-то из них удастся найти…

Многое из того, что создавал доктор Хэльсеггер, давно кануло в небытие. Его чертежи и первые глобусы из папье-маше с проделанными в них дырками для флажков; множество рисунков, Луна, похожая на люк, звезды – на осколки зеркал; планета, вращающаяся волчком на сбитом подшипнике под кровлей небесного Механизма из ржавых гаек. Все это осталось в его лабораториях, где больше никто не заводит старенькие моторчики, чтобы увидеть, как лампа, с налепленными на нее звездами, отбрасывает на стены причудливые тени. Девис отрешенно подняла глаза к небу. Вращающиеся тысячетонные элементы небесной системы за голубым куполом неба неожиданно стали видны сквозь высокий каменный потолок. Она с усилием моргнула, но проявившееся видение не рассеялось. Их чудовищный гул пророкотал где-то в груди, грохая вместе с сердцем, и тяжело сдавил легкие. Лязг и гул надзвездной машины неожиданно обрушились на Девис со всей своей потенциальной силы – от их тяжести, точно занесенного над плахой лезвия, сделалось дурно. Голова закружилась. Небо неожиданно стало низким, а помещение с огромными панорамными окнами болезненно тесным. Казалось, вся звездная бездна в одночасье сжала ее в тиски, выдавив из Девис весь кислород.

– Мисс Уолт? – чей-то голос донесся откуда-то из глубины.

Девис почувствовала, что сидит недвижимо довольно долго, только когда кто-то вежливо тронул ее за плечо. Капитан Иона.

– Вы в порядке?

Тревожный морок нехотя рассеялся. Девис, поджав губы, нервно глянула на безразличный серый потолок и отстранилась от руки Ионы.

– Да, все хорошо, – задушено отозвалась она. – Прошу прощения. Можно воды?

Иона недоверчиво сверкнул единственным глазом, бросил на госпожу Вернер вопросительный взгляд – та коротко кивнула – и исчез где-то позади, через мгновение протянув стеклянную бутылку побелевшей Девис – она, проигнорировав приличия, жадно припала к воде. Мысли, остановленные чужим вмешательством, все еще лихорадочно бились в голове.

– Мисс Уолт, вы хорошо себя чувствуете?

Небрежно утерев рот, Девис согласно кивнула.

– Вполне. Извините, просто… – Ложь, Девис невольно прикусила щеку, тяжело зажмурившись. – Неожиданный приступ клаустрофобии.

Госпожа Вернер удивленно вскинула брови. Все трое – она, мистер Ортон и Иона – обменялись странными взглядами. Девис заставила себя глубоко вдохнуть.

– Когда я начинаю думать, что мы живем под твердым небом, за которым скрывается исполинская тысячетонная машина, приводящая в движение все на земле – становится не по себе, – тяжело призналась она. – Сама эта мысль угнетает, стоит о ней подумать дольше положенного.

– Что же, вас можно понять, – обманчиво-мягко ответила госпожа Вернер. – Кажется, будто до этого космос был бескрайним и полным воздуха, а теперь вы чувствуете себя запертой в каменной клетке, верно? – Девис коротко кивнула. – Это нормально. Но, боюсь, вам придется смириться с этой мыслью.

Девис непонимающе подняла глаза. На лице госпожи Вернер отразилось выражение какого-то мрачного удовольствия, словно бы удачно сделанная ставка сыграла в самый нужный момент, и она снисходительно, словно бы обращаясь вовсе не к члену Совета, а маленькому ребенку, великодушно пояснила:

– Вы возглавите экспедицию на драконьи земли.

Девис едва не подавилась только что проглоченной водой.

– Простите?

– Вы соберете команду и отправитесь на северный континент вместе с драконьим отрядом, – все с тем же терпением пояснила госпожа Вернер. – Исследуете «метеор» и заручитесь поддержкой драконов на случай непредвиденных обстоятельств. А после вернетесь домой и предоставите нам полученные материалы.

Мудро расставленная ловушка наконец выдернула землю из-под ног Девис. Госпожа Вернер коротко улыбнулась, и в следующее мгновение советник – проклятие, как он так быстро перемещается – опустил перед Девис папку с документами. Дипломатический протокол.

– Госпожа Вернер, погодите, – слабо произнесла Девис. – Я же просто ученая. Не экспедитор. Лабораторный сыч. Может показаться, что я знаю все на свете и как будто бы могу решить что угодно, но, позвольте, другой континент? Переплыть через Великий океан и договориться с драконами это точно не то, что должен делать кто-то вроде меня.

Улыбка на лице госпожи Вернер сделалась еще более пугающей.

– Боюсь, мы с вами не до конца поняли друг друга, мисс Уолт, – мягко произнесла она. – Это не просьба. Вы отправитесь на северный континент в ночь после дня Триединства. Забота драконьего отряда – доставить туда вас и вашу команду и обеспечить вашу безопасность. Надеюсь, мне не следует объяснять, почему я доверяю это задание именно вам?

Девис отрицательно покачала головой. Причина была очевидна. Госпожа Вернер удовлетворенно сложила руки в замок.

– Приятно работать с умным человеком, – Девис показалось, что медом в ее голосе можно отравиться. – Предоставьте мистеру Ортону полный список участников экспедиции и всего необходимого. Он будет ждать ваших распоряжений завтра в полдень.

Советник исполнительно кивнул в ответ на полный прострации взгляд Девис.

– И если вам понадобится помощь, вы всегда можете обратиться к лейтенанту Солейл, – продолжила госпожа Вернер. – Думаю, ее инициативность может быть вам полезной.

Фамилия Бригитты сработала как красный флаг. Девис неожиданно поняла, что у нее с самого начало не имелось никакого выбора. Жребий был брошен задолго до того, как ее вытащили из стен собственного дома.

– Я поняла, госпожа Вернер, – ровно произнесла Девис. Шок неожиданно вытеснил из нее весь страх. – Какие еще будут распоряжения?

– Распоряжения? О чем вы? – Госпожа Вернер медленно поднялась из-за стола, изобразив искреннее удивление. Девис автоматически встала вместе с ней – кресло с противным скрипом отъехало в сторону. – Разве мы о чем-то говорили?

Советник отодвинул кресло госпожи Вернер, помогая ей выйти – она небрежно поправила безупречные рукава, блеснула красными кристаллами на манжетах и вежливо склонила голову, улыбнувшись.

– Приятного вечера, мисс Уолт.

И, не обращая более внимания на оставшуюся в смятении Девис, покинула зал Советов. Каменная зала опустела – в ней больше не было удушающей энергии госпожи Вернер и молчаливого пугающего советника. Девис обессиленно рухнула в кресло.

– Мисс Уолт. Вам пора.

Капитан Иона. Как всегда, неукоснительно исполнительный, вежливо протянул ей руку, предлагая помощь. Девис отрицательно покачала головой и медленно встала сама. Отчего-то даже держаться ровно было тяжело. Словно бы слова госпожи Вернер размазали ее о пол, и теперь вся тяжесть земной гравитации обратилась против нее. Девис мягко отодвинула кресло. В голове было только две мысли. Где ей искать будущих экспедиторов, согласных на самоубийственное путешествие на другой конец планеты? И отрежут ли ей язык, если она проболтается об этом Эндли?

***

Колода шла тяжело. Тяжелее обычного. Карты осыпались на стол – прошли сквозь пальцы. Расклад извернулся, кривой, бестолковый. Дориана бездумно перебрала колоду. Проследила за пляшущим огоньком свечи. Колода, недовольная долгой разлукой, крутилась в руках, вертелась ужом, не желая давать ответы. Дориана вытянула карту, поджала губы. «Врата» недовольно посмотрели на нее в ответ, мол, чего тебе еще надо. Дориана вернула карту в колоду. С лицевой стороны на нее недобро нахмурился Сновидец. Следуйте интуитивным прозрениям. Как же. Дориана простучала колодой о стол, собрала карты в ладони. “Интуитивные прозрения” с каждым днем все страннее и страшнее. Они в узоре кофейной гущи, застывшем воске, приступах тревоги и неизменном желании уйти из дома и шататься по темному Вандельму, как ищейка, взяв носом след какого-то неизведанного нечто. Как тогда, перед свадьбой.

Дориана с тоской обернулась к окну. Ночь притягивала, будто звала к себе, чудесная и пугающая. Пойдем, Дориана, со мной, ко мне, в меня – или ты собралась, как Джон, искать ответы в дремучих книжках? Нужно выброситься в холодную улицу, упасть на землю, взрыть ее руками, исходить босой мостовые и парки, добрести до границы, тогда, может, все и откроется? Если бы. Магическое притяжение внешнего мира разбивалось о стремительно падающие значения термометра. От одной мысли о прогулке по улице начинали мерзнуть щиколотки. С каждым часом воздух становился острее, и даже растопленный камин не был в силах помочь – замерзающие пальцы приходилось греть дыханием и на который круг ставить чайник. Без солнечного света ртутный столб сегодняшним утром осел до критической отметки в минус два градуса. И с каждым часом холодало все сильнее.

Дориана встряхнула головой. Чай, горячий, душистый, затянулся пленочкой. Как же там было? Ночью время стоит – идут лишь часы? Часы тикают в соседней комнате, проветриваемой от керосинового смрада, и их тиканье в самом деле бесполезно. Кажется, день не настанет, пока Джон не похоронит себя в этой мастерской – под слоем пыли и неизвестности – а Дориана не рехнется, бесконечно расскладывая пасьянс.

– Ценю твою смелость заваривать чай. – Джон, как всегда, легок на помине, вплыл в кухню. Хмурый, прошаркал тапочками до плиты, вытащил пачку печенья, занял стул напротив. Дориана невесело скорчилась в подобии улыбки.

– Кофе кончился вчера. – Она пожала плечами, долила заварку в голый кипяток и пододвинула чашку Джону.

Он понятливо кивнул, подпер голову ладонью, сонный, растекся на стуле. Макнул печенье в чай, удостоившись полного брезгливости взгляда Дорианы, сжевал его с абсолютно равнодушным видом. Со вчерашнего дня совсем на себя непохожий, окопавшийся в мастерской, возвел там форт из кирпичей и остатков штукатурки, кажется, даже спал там и выполз только под «утро». Утро, отличающееся от ночи, разумеется, только зажженными свечами.

– Как себя чувствуешь? – неожиданно спросил он, отхлебнул чай, крепче закутался в махровый халат.

Дориана оторвалась от бездумного «заряжания» колоды, удивленно подняла брови.

– О чем это ты?

– Твой Накопитель, – Джон указал на ее шею. Дориана рефлекторно нащупала пальцами интервал между позвонками. – Гематома почти прошла. Не болит?

Уродливый синяк с технологичным узором вен сошел на нет, кажется, еще вчера. Эндли в первый же день выдал ей какую-то мазь с жутким запахом, буквально запихнув в карман ее платья, и вся синева растворилась как по волшебству через несколько дней.

– Да вроде нет, – покачала головой она. – Я почти и забыла о нем. Не коротит и ладно.

– А коротило? – обеспокоенно спросил Джон.

– Первые несколько часов, пока мы в изоляторе сидели, – небрежно отмахнулась Дориана. – Но потом прошло.

– Ты ничего не говорила об этом.

– Да, знаешь, было как-то не до этого, – усмехнулась Дориана. – То по допросам таскаемся, то день не наступает, то дом разрушается. Столько дел, столько дел. А ты?

Джон неуверенно пожал плечами. Вчера вечером, по примерным подсчетам Дорианы, – около двух часов, он едва ли мог разговаривать, опустошенный неожиданной находкой, а после, все то время, что Дориана потратила на путешествие до таксофона и обратно, пребывал в прострации. Отказался от ужина, заперся в мастерской и маниакально – Дориана, где твоя совесть – наводил порядок, разгребая завалы. На все попытки предложить помощь отвечал неизменным «я сам» и выбрался из своей берлоги лишь пару часов назад. Осуждать его Дориана не могла.

Какое-то время они сидели в тишине. Дориана перетасовывала карты, Джон планомерно завтракал, усталый и мрачный. На стол снова выпали Врата. Дориана прошипела проклятие.

– Не идет? – проформы ради поинтересовался Джон, отвлекшись от намазывания масла на тост.

– Да, – кисло ответила Дориана. – Четвертый раз.

Джон понимающе хмыкнул. Опять же, исключительно из вежливости. Сам он в этом разбирался крайне посредственно и верхом своих эзотерических способностей считал предсказывание погоды по ноющей пояснице. Дориана же зло запихнула карту в колоду и решительно отложила ее к прочей атрибутике на столе.

– Я вот о чем подумал, – понаблюдав за этой пантомимой, заговорил Джон. Дориана участливо обратилась к нему. – По поводу документов. Девис едва ли ответит нам раньше, чем через несколько дней, верно?

– Верно, – согласилась Дориана.

– У нее наверняка куча дел в Академии, да и почта – дело не быстрое, – продолжил Джон. – Так почему бы нам, ну, не попытаться ускорить процесс.

Дориана откинулась в кресле, сложила руки на груди.

– Кажется, еще вчера ты был против самостоятельного расследования, – скептически произнесла она.

– Я и сейчас против, – твердо ответил Джон, указав на нее ложкой. – Просто предлагаю кое-что проверить.

– И какой план?

– Съездим в Хортем, – сказал Джон. Дориана удивленно вскинула брови. – В записке сказано: «жду там, где все закончится». Дело Штерна закончилось в Хортеме. На этом шаге обрывается даже официальное расследование. На пожаре, где наш дом и…

Джон осекся. Его голос почти не дрогнул, едва он опустил глаза в тарелку с надкушенным тостом.

– Можешь не говорить, – мягко произнесла Дориана.

Джон благодарно кивнул, потускневший.

– Когда сгорел дом моих родителей, – Джон продолжил механически намазывать масло. – К тому же, почему «сожги и закопай»? Почему не просто «сожги»? Что именно нужно было закопать из всего его барахла? Короче, я просто хочу убедиться, что от его прошлого больше ничего не осталось, – устало пояснил он. – В этом ведь нет ничего странного?

Дориана покачала головой.

– Совсем нет. Это нормально.

– Я хочу проверить. На всякий случай, – как будто больше для себя, чем для Дорианы, проговорил он. – Может быть, там тоже что-то спрятано. Как было спрятано здесь.

– Это вполне логично, – согласилась Дориана, подавшись вперед и стащив кусочек сыра с чужой тарелки. Джон метнул в нее недовольный взгляд. – Я поддерживаю эту идею. Да и, думаю, мама будет рада тебя видеть.

Джон, в начале утвердительно кивнувший, неожиданно поинтересовался:

– Мама? Она знает о твоих проблемах с законом?

– Это у закона проблемы со мной, – без энтузиазма отшутилась Дориана, но, кажется, Джон был предельно серьезен. – Конечно, нет, что вообще за вопрос такой. И, предвосхищая дальнейшее, да, она знает, что я у тебя. Поэтому предлагаю остановиться у них. В моем змеином логове ловить нечего.

Дориана демонстративно запихнула в рот кусок сыра и принялась жевать, глядя в окно. На последней фразе Джон, немного развеселенный, улыбнулся.

– Хорошо. Тогда навестим твоих. Я, кажется, сто лет их не видел.

– Как и я, – поддакнула Дориана, принявшись за чай. – Им будет полезно время от времени смотреть на порядочного человека. Я все еще часть «подполья», – Дориана весьма выпукло изобразила пальцами кавычки. – А ты – честный человек без проблем с законом.

Джон фыркнул в чашку, едва не расплескав чай. Рядом забарахлило радио. Дориана перегнулась через стол, выкрутила тумблер, настраивая волну, стукнула кулаком по крышке. Радио прошкворчало помехами, и сквозь них пробились первые аккорды государственного гимна.

– Сделай-ка погромче, – попросил Джон, заинтересованно подобравшись на стуле.

Дориана подкрутила еще немного. Зазвучали фанфары, веселые, раскатистые, не такие, как были до восхождения Триумвирата. Она вернулась на свое место. В груди появилась слабая тревога напополам с надеждой – звук гимна всегда предвещал официальные заявления правительства.

«Граждане Юниона, – раздался глубокий, воодушевляющий голос Эрмеона Иллена, – Друзья. В это непростое время каждое маленькое доброе знамение становится большой радостью. Согласно данным Афсъихтского Государственного Университета, энергетичекая активность Ядра снизилась до нормальных значений. Плотные облака Энергии над Юнионом рассеиваются. День, наконец, близко. Сейчас как никогда важно не терять надежду и держаться друг друга. Мы всегда рядом с вами. Ваш Триумвират».

Вновь раздались фанфары, спокойные и уверенные. Объявление закончилось гулким звуком трубы, призывающей воспрянуть духом. Дориана коротко обменялась с Джоном серьезным взглядом.

– Ты в это веришь? – первая нарушила тишину она и получила в ответ отрицательное покачивание головы.

– Я верю только в то, что видел сам. И поверю, что день близко, только когда увижу рассвет своими глазами, – он хмыкнул, отставил чашку в сторону. – А до тех пор говорить можно все что угодно.

Дориана понимающе поджала губы. За окном стояла все такая же грубая, непреклонная ночь. Поверить в то, что когда-нибудь на ее место придет светлый, солнечный день было почти невозможно.

***

За несколько часов, что Мэри провела в подпольном баре, она усвоила две вещи. Первая: Амалиэль принципиально отказывается сидеть на тех предметах мебели, что для этого напрямую были предназначены. Вторая: она заражает этим своим детским «нонконформизмом» саму Мэри, и делает это неумышленно.

Поэтому Мэри, по указке Амалиэль, заняла место на продольной, от одного конца уборной до самого выхода, стойке для раковин, примостившись ровно между раковиной номер три и четыре. Левую поделила пополам идеальная, тонкая, как волос, трещина.

Уборная походила на стойло. Деревянные тревожно скрипящие дверцы, пятна непонятной природы на всех поверхностях, в одной из приоткрытых кабинок стыдливо скрывалась переполненная мусорная корзина. Сомнения наводил даже запах: по-больничному несло хлоркой и средствами для очистки стекол. Диссонанс с убранством. Как оборванец, который, надушившись, полагает, что тем самым решил свои проблемы с внешностью.

Мэри обернулась и поймала в зеркале свое отражение, потом вновь послушно позволила Амалиэль взять себя за подбородок.

– Мне не идет, – сказала Мэри. От щекочущей косметической кисточки хотелось почесать веки.

– Черная подводка создана для рыжих, – еле шевеля губами, протянула неудобно вытянувшая шею Амалиэль. – Ты не знала, что ли? Ее вообще изобрела одна вшивая танцовщица. Ну знаешь, из тех заведений с бархатными бордовыми портьерами и золотыми кисточками, там еще накурено постоянно. Так вот, она как-то взяла и подвела глаза чем-то черным типа гуаши или копоти. Но сама она была рыжей, и ее так и называли тогда, «Морковная голова». – Амалиэль оторвалась на мгновение от макияжа, только чтобы сделать выразительный жест рукой. – Глаза у нее стали такими жуткими, четкими, тигриными, и с тех пор «Морковная голова» превратилась в «Тигриный глаз». Она сразу примой стала. А раньше об нее у гримерки фактически ноги вытирали.

– Знаю ее, только имя не вспомнить. – Мэри закатила глаза. – Я видела ее на круизном лайнере однажды. Она три часа развлекала нас с отцом игрой в вист, пока капитан пытался войти в порт. – После Мэри как-бы извинительно добавила: – Какие-то бюрократические проволочки произошли, ничего серьезного.

Амалиэль, довольная, отошла на пару шагов.

– Да мне пофиг, если честно. А получилось неплохо.

– Как тебе Марафин? – осторожно спросила Мэри, почесывая зудящее веко. На кончике ногтя остался мазок туши.

– Обычный придурок. Тупой. Злобный. – Амалиэль легонько приоткрыла деревянную дверь одной из кабинок, как бы машинально проверяя, не подслушивает ли кто. – Причем только со мной. Потом он увидел какую-то красотку и извивался перед ней, как уж на сковороде. Все с ним ясно.

– Это плохо. Если бы ты установила с ним дружеские отношения, было бы выгоднее нам обеим.

– Да-а… но функцию свою он-то выполнил, так, а потом был сброшен в утиль. Все справедливо. Откуда ты его вообще вытащила? – скептически посмотрела на нее Амалиэль. – Если где-то есть дисконт-распродажа смазливых дебилов, у этого заведения проблемы с охватом аудитории, потому что я о таком не слыхала.

– Круизные лайнеры – особая экосистема, – пожала плечами Мэри. – К тому же он – сын лучшего друга и бизнес-партнера моего отца. Наши семьи много времени проводили в море. Вот так-то.

– Ты меня, конечно, извини, но это, блин, дико скучно.

Мэри промолчала, слегка задетая. В такой ситуации она не представляла, что для Амалиэль может быть «интересно» – пропасть между ними у́же становиться не собиралась.

– Тебе нужно познакомиться с Роттом, – неожиданно заявила Амалиэль.

– Кем?

– Ротт. Мой товарищ. Идею с тройными листовками он предложил. Спасибо ему не говори, он из зазнаек.

Странно было видеть Амалиэль «в объеме» – узкие и острые черты ее лица, которые на фотографии казались следами сепии, смягчились градиентными тенями, а живое экспрессивное лицо расплачивалось с владелицей за не самую удачную внешность. Амалиэль отвела густо подведенные глаза наверх, прикидывая что-то или в последний момент передумав их закатывать, смешно скривила рот и сдула сбежавшую из идеального ободка косичек прядь, а Мэри замерла, наблюдая. Может, у Амалиэль лицевых мышц больше, чем у обычных людей, но каждая ее эмоция казалась выкрученной на максимум.

Она по-джентльменски протянула Мэри руку. Та не спешила слезать с раковины, молча глядя на ладонь.

– Альбинизм не заразен. Ты не потеряешь алый цвет своих румяных щечек.

– Фу. – Мэри без помощи встала на ноги. – Говоришь, как Марафин.

– А вот идиотизм оказался заразен, и я – первый пациент, после Марафина-нулевого. Жаль, не внешность ловеласа. Эх. Все худшее в мире – заразно. – Амалиэль театрально вздохнула и слабо махнула рукой. – Пошли уже!

В подвале с, на удивление, высокими потолками Мэри первым делом заметила хитроумно сплетенные в арт-объект газосветные трубки под стрельчатыми сводами, которые как будто окутывали помещение светящимся туманом. Люди бродили как во сне, наполовину пьяные; появление Амалиэль отрезвило их на мгновение, и они, теперь уже наигранно-бодрые, поглядывали на нее с интересом. «И лучше тебе не знать, чем раньше было это помещение», – сказала Амалиэль, как только Мэри появилась, но за проведенные здесь десять минут желание спросить только усилилось.

Амалиэль вяло отмахнулась от взглядов и молча указала на мужчину в дальнем конце бара. Светло-русые волосы сальными прядями полосовали лицо, отбрасывая на острые скулы десятки тонких теней: он завис над барной стойкой, словно заснул сидя. Мэри помялась на месте, не решаясь подойти. Краем глаза она заметила, что Владимир как-то недобро поглядывает в его сторону.

– Это – Ротт. Он раньше работал в издательстве, а сейчас у него своя группа. И он мне помогает, ну, так, по мелочи.

Ротт откинулся на стуле так резко, что Мэри показалось – он вот-вот упадет назад.

– Ну привет! – хрипло прикрикнул он. – Тест. Для чего раньше использовалось это помещение?

– А я тут пыталась интригу держать, – вяло протянула Амалиэль.

– Хранение зерна?

– Расстрел заключенных. А потом как кортик для мини-гольфа. Пока мы его не отжали, – сказал Ротт и сложил пальцы в пистолетик, направленный Мери в голову.

– Отжали? – возникла развалившаяся на стойке Амалиэль. – Мы его все-таки отжали? А мне ты сказал, что тебе его «одолжили».

– У кого вы его отжали? – спросила Мэри.

– У Линя! Але?! Это же его вычурный мужицкий гольф-клуб! Как и дирижабль. Который мы, видимо, тоже отжали.

Амалиэль почему-то стала на миг серьезной, и Мэри решила к теме подойти ювелирнее: незаметно, как она думала, достала блокнот с ручкой, делая вид, что ее заинтересовали собственные шнурки.

– Даже не думай, – Амалиэль схватила ее за запястье. – Напишешь что-то в своем маленьком блокноте, и я тебе пальцы отогну в обратную сторону.

Мэри злобно глянула на руку Амалиэль, а затем на нее саму поверх очков.

– Шутка, – пошла на попятную Амаэль, изобразив извиняющийся оскал. – Ну, не совсем, конечно, я могу. Я так делала уже. Поговори с нами спокойно, без допросов, лады?

Мэри швырнула блокнот на стол, мол, ладно, будь по-твоему, и обратилась к ней.

– О каком дирижабле речь? – требовательно, скрывая смущение, Мэри спешно перевела тему.

– Дело вот в чем, – начала Амалиэль, запрыгнув на барный стул. – На Драконьих Землях растут, извини за тавтологию, растения, коих у нас, например, нет. А Линь занимается трансокеаническими перевозками…

– Нет такого слова, – возник Ротт. Скучающе, даже не пытаясь нарваться на спор.

– Заткнись, – отмахнулась Амалиэль. – Он кое-что доставляет по госзаказу, однако трав в ассортименте не указано, а значит… Короче, когда я говорю, что он получил на перевозки разрешение, я имею в виду: «он сам себе разрешил провозить контрабандой травы, которые запрещены». Я об этом узнала случайно, однако пообещала рот на замке держать.

– Замок хлипкий, видимо. – Ротт – одна щека приплющена столешницей – попытался в лежачем положении закурить. – Дирижабль всегда отчаливает строго по расписанию.

– Мы просто говорим, – сказала Амалиэль, растягивая, делая акцент на «о» («про-о-о-осто»). – Ну так, вдруг эта информация тебе пригодится. Или мне. А может, никому вовсе. Как сам Линь говорит: «Кинь косточку и посмотри, какая шавка ее схватит».

Ротт, хохотнув, выплюнул дым, согласно кивнул и добавил:

– Дирижабль отправится на Драконьи Земли в день Триединства.

– Когда драконий отряд будет на параде и не сможет охранять границу, – задумчиво произнесла Мэри. – Интересно.

Ротт свободной от сигареты рукой провел от одного уголка рта до другого, медленно, поглядывая на Мэри. Он выразительно ткнул ей за плечо, туда, куда свет газовых ламп просачивался лишь наполовину. Мэри заметила женщину, которая откровенно «пялилась» на них.

– И что? – одними губами спросила она, повысив голос для следующей же фразы. – Мне ведь вы доверяете такую информацию?

– Ты теперь моя подруга. – Амалиэль свойски приобняла ее за плечи. – И я за тебя отвечаю своей репутацией.

– То есть ты, по сути, ничем не рискуешь, – сказал Ротт, усмехнувшись.

– Ну так-то оно так. А эту женщину я вижу впервые.

Женщина, о которой шла речь, либо не знала меры, либо намеренно ее не соблюдала: Мэри, прищурившись, заметила сбившиеся в группу пустые пинты с белыми кольцевыми следами пивной пены. Женщине это, впрочем, не мешало озираться и что-то на скорую руку писать в блокноте. Вид у нее был мрачный, какой-то крайне уставший. Она выпрямилась, потянулась и, приоткрыв глаза, посмотрела в сторону Мэри. Скрылась на мгновение за широкой спиной плетущегося к бару мужчины и снова появилась – разминая кисти круговыми движениями и вместе с тем резко наклоняя голову влево-вправо.

– Я сейчас, – сказала Мэри.

Она ловко проплыла мимо сбившихся в стайки людей, получив все любопытные взгляды и позволив им остаться без внимания, но на полпути к женщине ее остановила рука, фамильярно оттянувшая ее за твидовый жакет. В голове Мэри промелькнул ценник, который она бегло просмотрела там, в бутике, прежде чем унести в элегантной упаковке и эту твидовую комбинацию, и туфли на прозрачной танкетке, и сапоги чуть выше колена, и даже серьги, одну из которых она по-ублюдски уронила в океан, излишне энергично перекинувшись через ограждение… Кажется, такие мысли сейчас не уместны.

– Мэри.

Амалиэль смотрела с прищуром, как будто готовясь сказать что-то как минимум забавное, но воздержалась. Она лишь подхватила Мэри за талию и потянула ее дальше, туда, куда Мэри сама прекрасно могла дойти и без посторонней помощи.

– Я читала книгу «Монолог в камере пыток», и это, конечно, помойка, однако кое-что в допросах я смыслю. Прямо сейчас мы эту женщину будем нещадно мучить! Ты же не хотела лишать меня своей компании?

– И в мыслях не было. Не будем же лишать и эту женщину теперь уже «нашей» компании.

– Не стоит меня мучить! – прикрикнула та, неожиданно улыбнувшись, как только девушки приблизились. – Я могу быть полезной.

– Чем вы занимались в восьмом году с момента создания Триумвирата, а? – Бескомпромиссно нарушившая чужое личное пространство Амалиэль навалилась на стол. – Шучу. А вы не из робких. Как вас зовут?

– Девис. Ваше имя я знаю, – она глянула на Амалиэль со странным выражением неприятного узнавания. – А вы – бессменная журналистка, не иначе, Фримен?

Девис. Мэри оценила ее внешний вид, вид скромной интеллигентной дамы, бедолаги, из рассеянности перепутавшей театр с баром: когда Мери ходила в школу, так одевались душеприказчицы ее отца или стареющие балерины; если не всматриваться, можно не заметить небольшой растяжки на колготках, ниток, торчащих как мишура из легкого кашемирового свитера, или прилипших к юбке редких волосков. В уголке ее губ чуть размазалась матовая, цвета запёкшейся крови помада. Девис это, видимо, не беспокоило.

– Мэри Фримен. Она самая. – Девис обменялась с ней не слишком крепким рукопожатием.

– Вы разбавляете пиво. – Девис переключила интерес на Амалиэль.

– Вы? Не надо проецировать на меня мещанские уловки скупердяев, которые владеют баром, – строго произнесла Амалиэль, в ответ получив лишь задорный смех Девис. – К тому же они точно не стали бы так делать. У них есть чувство стиля.

– Ах, это был не вопрос! – пояснила Девис, покачав головой. – Видите ли, я заказала у вас шесть пинт, а все еще могу внятно вести диалог и мыслю вполне трезво.

За их спинами раздался шум, и все трое, точнее двое – Девис-то уже смотрела в том направлении, оглянулись назад. У бара Владимир, размахивая руками, словно пытаясь взлететь, кричал на Ротта – момент, в который он сломался и решил из режима выжидания и наблюдения перейти к атаке, Мэри, к своему неудовольствию, пропустила.

– Ты меня кинул! – кричал Владимир. Мэри была уверена, что повторял он это раза три до этого, как заведенный.

– Эй-эй, чувак, давай успокоимся, – степенно произнес Ротт, защищаясь руками. – «Кинул» – это слово резкое, здесь такое не приемлемо. У нас тут комфортная хмельная атмосфера. Ты убиваешь нашу эстетику.

– Другие писатели тебе нравились больше, да? Да-да, я знаю, ты работал с другими писателями, пока я не видел!

– Конечно! А ты хотел, чтобы я крошки со стола всасывал? Это моя работа!

Мэри отмахнулась: жестом и в мыслях. Раньше она сказала бы, что скорее ночь станет бесконечной, чем Владимир избавится, наконец, от инфантильности, однако в свете последних событий (словосочетание «в свете», просочившееся в ход ее мыслей, заставило Мэри похихикать) стоило придумать другую недостижимую версту.

– Скорее снег пойдет летом, чем Владимир изменится, – пространно сказала Мэри.

– Да-да, Владимир, шутка про «Ротт на замке» охренеть смешная, у меня сейчас живот порвется! – орал Ротт, привлекая к себе все внимание.

– Старый психованный дед, – добавила Амалиэль, казавшаяся заинтересованной этим противостоянием, однако так же быстро она этот интерес потеряла, обратившись к Девис. – Возвращаемся к теме дрожжей! Никакое пиво никто не разбавлял. Книга жалоб и предложений отсутствует, свои пожелания можете выцеловать на моей заднице.

– Грубо, дорогуша. – Девис непринужденно поправила пышные волнистые волосы. – Однако вы все же не правы. Могу доказать.

Амалиэль требовательно скрестила руки; Мэри уже подумала было, что атмосфера конфликта, распространяемая Владимиром, передалась и Амалиэль, но та неожиданно улыбнулась.

– С помощью магии?

– Инкантации, – нотки учительского наставления просквозили в голосе Девис. – Верно. Вы ведь Накопитель? Видите ли, Накопители любят кичиться своей принадлежностью, а потому большинство из них носят зеленое. Как вы. Если я не права, разрешаю меня ущипнуть.

– Вас никто щипать не будет, – ехидно заверила ее Амалиэль. – Вам нужна энергия от меня?

– Я – Контроллер. – Девис приподняла руку, ее запястье в два кольца украшал сувенирный браслетик с символикой Контроллеров – плоским изображением в эпоксидном ромбе, по всей длине браслета свисали звездочки с местами потертой позолотой. Такие браслеты Мэри видела на пирсе, у торговцев дешевой детской бижутерией.

– Остался только Преобразователь. Как удачно, что это я, – Мэри деловым тоном надеялась свести предыдущие неприятные представления Девис об этом месте. Уж на нее-то, Мэри, здесь положиться можно.

– Отлично, – Девис звучно хлопнула в ладони. – А вы знаете инкантацию центрифугирования?

– Знаю. Вроде. Ни разу не использовала, – с энтузиазмом отозвалась Амалиэль. – Попробуем!

Девис молча указала на стакан, на дне – примерно дюйм выдохшегося пива в пенном кольце.

– Пиво надо раскрутить в стакане. Не сложно?

– Это надругательство над самим пивным естеством, – сказала Амалиэль, притворно скривившись. – Подберезовики, должно быть, так и пытали Владимира, раз Мэри пришлось его срочно вытаскивать.

– Дай мне энергию, Ами, – сказала Мэри, развеселившись. – Давай-давай.

– Сколько?

– Начнем с простого вопроса: сколько у тебя есть? – Девис развалилась на диване, кончиком ногтя нетерпеливо постукивая по краю пинты.

– Сто точно будет. Я не представляю, сколько энергии считается «нормальным».

– Хм… это максимум, доступный обычному накопителю. – Девис пожала плечами. – Ничего криминального. В любом случае, понадобится не более десяти единиц.

– Я готова. – Мэри неумышленно потянулась к Амалиэль. – Мне нужно просто преобразовать энергию, которую мне отдаст Амалиэль. Верно?

Девис снова посмеялась своим легким смехом, заставив Мэри почувствовать себя неуютно и как будто на лет десять младше.

– На то ты и Преобразователь, дорогая.

Амалиэль фыркнула. Мэри словно увидела, как энергия, бурлящая, кипящая в девушке каждую секунду жизни, спрятанная в Накопителе, вспенилась и довольно задрожала внутри, вырываясь наружу. Мэри зацепила энергию, исходящую от Амалиэль, притянула к себе. Энергия недовольно и зло затрещала, трансформируемая заработавшим преобразователем Мэри, и в следующую секунду вырвалась из рук. Девис легко поймала ее, играючи скрутила спиралью и выбросила эту невидимую змею в пинту. Амалиэль во все глаза уставилась на пиво, дрожащее и шипящее, приняло вид воронки, немного расплескавшись за край, и в следующую секунду все закончилось. Она нетерпеливо вскочила, заинтригованная, и подалась вперед.

– Получилось? – Амалиэль почти повисла на Мэри, с жадностью глядя на Девис.

Девис не ответила. Она накрыла ладонью стакан и посмотрела Мэри в глаза.

– А ты как думаешь?

Мэри скептически пожала плечами. Ее не особенно волновало, что там произошло с этим несчастным напитком. Девис усмехнулась и убрала ладонь. Пиво на те короткие мгновения, что оно провело, вращаясь в тайфуне, приобрело странный вид: как те свечи из цветного желе в стеклянных сосудах, оно разделилось по цвету: янтарная взвесь по стенкам стакана и прозрачная жидкость, предположительно, вода, ближе к центру. Вода в объеме гораздо большем, чем нужно.

– Как и ожидалось. – Девис посмотрела поочередно сначала на Мэри, потом на Амалиэль. – Сказала же – разбавлено.

Амалиэль что-то злобно процедила.

– Я разберусь, это уже ни в какие… – Она замолкла на мгновение, сокрушенно пожав плечами. – На такое разоблачение энергию не жалко тратить. Эй, Ротт, знаешь, что..?

Амалиэль быстрым шагом направилась к Ротту, одновременно довольная разоблачением и злая от полученных результатов. Девис и Мэри синхронно проводили ее странными взглядами.

– Да вы задолбали меня! – послышались возмущения Ротта. – Один только что наорал на меня, а теперь ты! Отстаньте и дайте побухать нормально!

– Девис, – вышедшая из прострации Мэри обратилась к женщине. – Если центрифугирование поделило жидкость… – Она потерла подбородок. – Можно ли разделить, например, коктейль и свести его к набору составляющих?

– Можно, – согласилась Девис. – Я делила тесто на воду и муку с яйцами. Однажды сделала газировку из сока – наоборот, соединила элементы. Это весело, но не стоит того, чтобы ставить производство этих товаров на рельсы инкантации.

Мэри понимающе кивнула. К своему стыду, даже не смотря на то, что она носила преобразователь в своей шее, пользовалась она им не слишком часто. Это была причуда ее отца – вставить ей индентор, когда Триумвират постановил разрешение использовать устройства всем, кто способен с ними управляться. Самой ей было как-то до лампочки. Она не была ни военной, ни пожарницей, чтобы ей приходилось постоянно им пользоваться.

– Эм, Девис, можно задать еще один вопрос? – осторожно поинтересовалась Мэри, глядя, как Девис отодвигает от себя пинту.

– Разумеется, лапуля, – произнесла она, откинувшись на спинку и снова приняв то странно-печальное выражение, с которым сидела до этого. Мэри заметила, что глаза ее, до этого смеющиеся, как-то потускнели.

Мэри почувствовала себя неловко.

– Простите. Можете посмеяться надо мной, но мне всегда было интересно, почему вехи разделены между людьми? – Она заняла освободившийся стул и чуть подалась вперед. – На курсах рассказывали, но я в этот момент не особо вникала.

Девис вскинула брови, явно удивленная ее вопросом.

– Разве было бы не проще соединить магическую цепь в одиночку? – продолжила Мэри, глядя на Девис с искренним интересом.

Неожиданно Девис расхохоталась. Не обидно, просто будто услышала хорошую шутку, и отрицательно покачала головой. Должно быть, дело было в слове «магический».

– Ты не сможешь соединить энергетическую цель в одиночку. Преобразованная и чистая энергия всегда находятся в конфликте, – Девис мягко, чуть снисходительно улыбнулась. – Если ты соединишь в себе все три элемента – энергетические потоки вступят в противостояние.

Она развела руками.

– Тебя порвет на куски, – спокойно завершила Девис, глядя на посеревшую Мэри.

Воображение живо нарисовало, как по лицу Девис разлетаются кровавые ошметки лопнувшего рядом с ней безумца, который осмелится поиграть во всемогущество, и Мэри невольно поежилась

– Что же, понятно, – пробормотала она. Гипотетические амбиции моментально рухнули, словно их и не было.

Владимир подкрался неожиданно. По его взъерошенным волосам можно было подумать, что он только что подрался или крайне приятно провел время; если бы Мэри не знала его привычку запускать в шевелюру пальцы и в приступе злости наворачивать круги по комнате, так бы и подумала.

– Ты выгружала уголь глазами? – первое, что сказал он, заметив ее.

– А? Нет. Это теперь мой новый имидж, – горделиво сказала Мэри. – Ами сказала, что мне идет.

– Ами? Один мой хороший товарищ говорил: «Не стоит давать уменьшительно-ласкательные прозвища тем, кому как минимум на пару часов не готов доверить своего первенца».

Мэри закатила глаза.

– Что она, по-твоему, такого может сделать с ребенком?

– Завербовать в шайку. Подсадить на травку. Съесть. Не знаю, – Владимир картинно всплеснул руками. – У тебя и правда лучшие кадры давно сидят. А это ведь шутка была.

– Прекрати меня позорить, – прошипела Мэри. – Это – Девис, наша новая…

Только, обернувшись, Мэри увидела – протертый диван пустовал, стаканы с мутными отпечатками слабо поблескивали в свете ламп. Теплый аромат сандала. Ни звука каблуков, ни простого «увидимся еще». Девис просто исчезла.

– Если за «наша новая» следовала «подруга», то тебя… опрокинули.

Мэри фыркнула и демонстративно отвернулась.

Владимир время, проведенное в подвале, не был намерен ни облегчить, ни позволить интересно и легко провести, потому следующие часы Мэри развлекала сама себя, играя с Амалиэль и Роттом в карточный игры. Владимир присоединился нехотя, что-то подвякивал под рукой Мэри, а все его вялые попытки мухлевать встречались всеобщим громким порицанием. Мэри могла сказать, что чувствовала для себя непозволительный покой. Если бы не Амалиэль – уставшая, согбенная за столом, обозлившаяся на Ротта за очередной фулхаус – не сдалась сразу на следующей раздаче.

– Хватит! Ротт – подлец и шулер. – Амалиэль швырнула карты на стол. – Мне скоро в Хортем ехать, так что я пойду посплю.

– Куда ехать? – Мэри потерялась в эмоциях. Либо Амалиэль знала что-то, чего не знала она, либо придуривалась. Всем известно, что сообщение между городами перекрыто.

– Погоди, – Владимир оживился, ехидно усмехнувшись. – Ты что, сидела в подвале все это время? Ты не знала, что случилось?

– А? Да! – сказала Амалиэль. – Я сидела здесь, вообще не втыкала, что происходит. А у нас что-то произошло?

Ротт со свистом втянул воздух, что заставило Мэри посмеяться: не беззаботно – ситуацию лёгкой для обсуждения и принятия она, как и, впрочем, все здесь, не находила – тем не менее какая-то горькая комичность заставила ее развеселиться.

– Ночь на улице, – сказала она.

Амалиэль показала на настенные часы.

– Не-а. Где ты ночь увидела?

– Я ее видела. Все ее видели. Только ты – нет! – с каким-то нервным смехом ответила Мэри, развеселенная ее выражением лица.

– Выйди на улицу, дура! – Ротт, прикрикнув, звучно ударил стаканом о столешницу. – Солнце не встает уже дня три. Транспорт перекрыли.

Амалиэль тут же ощерилась, вскочив со своего места.

– Я выйду на улицу! А потом, когда я, искупавшись в лучах солнца, вернусь сюда, у тебя на заднице живого места не будет!

Амалиэль рванула к выходу. Мэри последовала за ней с небольшой неуверенностью: ей показалось на мгновение, что она на сцене театра, с которой истеричная прима только что сбежала, так и не доведя реплику до конца, и теперь неясно: выкручиваться и переиначивать пьесу, или пойти успокаивать особу.

– Пойти успокаивать особу, – Мэри, шепотом оправдывая свои действия, поднялась по усыпанной штукатурной пылью каменной лестнице.

Неподвижно стоящая Амалиэль как будто защищалась от громкого звука: ее фигуру в виде буквы “Ф”, обведенную слабым лунным светом, Мэри трогать не решалась. Она некоторое время лишь наблюдала, как ветер гоняет по асфальту обрывок театральной афиши.

– Не звони санитарам, я в норме, – раздался хриплый голос.

– Ты не сошла с ума, если речь об этом. Ночь длится уже несколько дней. Оксюморон, конечно. Переварить его и осмыслить будет тяжело.

– Именно когда я траванулась? – Амалиэль через плечо глянула на Мэри словно с претензией лично ей. – Я пропустила такую феерию…

– Да.

– Проспала в своем подвале. Я и правда дура. Только Ротту этого не говори. Пусть он воображает, будто нипочем оскорбил несчастную девушку. Меня. Я про себя, конечно.

***

Девис добралась до Академии далеко заполночь. Хотя, наверное, это определение было не совсем верным. За последние несколько дней граница между «полднем» и «полночью» стерлась – они жили как будто бы вне времени, запертые в повторяющемся мгновении, где не было места разделению на «завтра» и «вчера». Существовало только бесконечное «сегодня». Девис, ощущая алкоголь в крови, села на подоконник. Несколько минут назад звонил Эндли. Трещал, взвинченный и беспокойный ее неожиданным исчезновением, и Девис, распластавшись на столе, нашла в себе силы только на «все хорошо» и «у меня много работы». На тревожное сопение в трубку – «целую» и «до связи». Проболтаться ему о госпоже Вернер не хватило смелости и уверенности, что линию не прослушивают – в том, что ее цепной пес Иона взял след, не было никаких сомнений.

Университет сверкал зажженным то там, то здесь лампочками окон. Девис оперлась на оконное стекло, стянула с рук звонкие безделушки, бросила их куда-то на пол – они со звоном закатились куда-то под ноги. На столе лежал сиротливо брошенный, совершенно пустой лист со списком материалов экспедиции. И одно неоткрытое почтовое отправление. «Срочный. Вандельм-Афсъихт. Для д-р. Д. Уолт».

Девис невесело улыбнулась. Госпожа Вернер – надо признать, не только она – подкинула ей задачку посложнее гипотетических рассуждений об искусственности Энтеро. Теоретическая перспектива внепланового путешествия ее не пугала – главный вопрос состоял в том, кто вообще в своем уме согласится лететь на драконьи земли без каких-либо гарантий на возвращение? Арадель? Увольте, эта дамочка давно пустила корни в своей подвальной лаборатории, выползая на солнечный свет только чтобы восполнить уровень кофеина в крови. К тому же, она скорее прыгнет с моста, чем проживет хотя бы ночь в походной палатке, а не в своей ортопедической постели. Девис растерла лицо ладонями. Из более-менее подходящих кандидатов на ум приходил разве что доктор Зокири. Старый знакомый и коллега в их последнем проекте. Девис подтянула к себе пустой лист. Если убедить его полететь на драконьи земли, то это здорово поможет им всем. В конце концов, госпожа Вернер ведь не сказала ей, что Девис должна взять с собой всю Академию разом, верно?

Девис скомкала лист, и он, описав дугу, приземлился аккурат в мусорное ведро. Вот именно. Не сказала. Она устало оперлась плечом на стекло, глядя в сумрачный, слабый рассвет – над городом, между редким слоями облаков, расплывались тонкие полоски блеклого, невесомого света. Девис тряхнула головой. Не сказала, не приказала – так, бросила кости, играючи распорядилась чужой жизнью. Как и всегда.

В глаза скользнул острый солнечный луч, и Девис зажмурилась. Отмахнулась от него как от мухи. Интересно, госпожа Вернер всегда так легка, когда дело касается чужой жизни. Или переворот окончательно выкорчевал из нее ростки сострадания? Алкоголь, все еще играющий в крови, каким-то немыслимым образом выветрился. Девис уставилась на расположившуюся на столе полоску света. Света? Отстранившись от стекла, Девис оглядела город – по крышам домов постепенно расползались длинные сонные тени. Девис, потеряв опору под ногами, распахнула окно – в лицо ударил холодный ночной воздух, изо рта вырвалось облачко белого пара, и голова закружилась от открывшейся под ней высоты.

Из окон ниже, то там, то тут высовывались головы студентов, из дверей Университета посыпались серые фигурки засидевшихся лаборантов. Разукрашенный, щедро облитый золотом Афсъихт сверкал стеклянными башнями, праздничный и светлый, торжественно-спокойный, как много часов до этого. Девис вытянула руку, поймав отскочившего от астрономического шпиля солнечного зайчика.

В груди закипела, забурлила странная, необъяснимая радость. За окном начинался день. Самый желанный, необъяснимо волнующий и сладкий из всех даров природы. Девис соскочила с подоконника, схватила висящее на спинке пальто и махом вылетела в коридор. Со всех сторон – люди в серых плащах, с усталыми после бесконечной ночи лицами, стремились по лестницам в гомоне счастливых голосов. Девис толкнулась в толпу, подхваченная пузырящейся радостью, и вместе со всеми вырвалась из дверей Академии в ласковое предрассветное утро.

Академгородок дышал и смеялся наполненным светом воздухом. Даже старые ивы, пожелтевшие и поникшие за эту нескончаемую ночь, словно почувствовав приближение Солнца, воспрянули, шумя ворвавшимся в город ветром. В груди ревностно билось сердце. Наконец начинался день.

## Глава 6 – Триединство. ЧАСТЬ 1.

Хортемские домики в основном представляли из себя что-то вроде игрушечных волчков – пестрые красно-бордовые черепичные крыши, покатые выступы водосточных труб, роняющих капли в наполненные золотыми рыбками пруды, высокие шпили диковинных флюгеров. Украшенные колокольчиками и тонкими жестяными пластинками, певшими на ветру, они походили на художественный вымысел автора-иллюстратора детского издания юнионского эпоса, чем на реальный город, вроде Афсъихта или Вандельма. Эдакая голубая мечта какого-нибудь старого, как мир, магната, никогда не знавшего провинциальной жизни.

Здесь все было диковинным, немного древним, как старый запылившийся алтарь с истрепанными ленточками, и вообще не имело свойства меняться. Время тут текло по каким-то своим правилам, люди здесь не молодели, но и не старели, если не слишком приглядываться, а дома и подавно будто застыли, словно их оградили музейными бархатными канатами, на каждый нацепив табличку “Не трогать”, и закрыли стеклом, чтобы ничто не выцвело и не разрушилось. Это Джон усвоил еще тогда, далеко в детстве, когда обнаружил, что мельница на отшибе за почти пять лет до его отъезда в Вандельм осталась нетронутой ни временем, ни человеком, а дом Хэльсеггеров, казалось, вообще выпал из общей картины, и менялись в нем разве что сандалии на самодельном коврике в прихожей и благовония на старом столике из змеевика.

– Джон, милый, как ты вырос! – Дориана почти услышала, как жалобно затрещали кости бедного Джона – хватка Гекаты Хэльсеггер, крепко сжавшей его в приветственных объятиях, была поистине чудовищной. Джон осторожно обнял ее в ответ, эту высокую, так похожую на Дориану женщину с улыбчивыми морщинками около глаз.

– Я тоже рад вас видеть, тетя.

Миссис Хэльсеггер отстранилась и прихватила Джона за плечи, рассматривая его во все глаза.

– Ну красавец! – довольно пропела она. – Дориана, почему ты не предупредила меня, что вы приедете вместе? – Дориана раскрыла было рот, но вопрос, очевидно, не требовал ответа. – Ты так повзрослел! Жизнь в Вандельме определенно пошла тебе на пользу, милый.

Джон слегка рассмеялся.

– Вы тоже превосходно выглядите. Кажется, с каждой нашей встречей все краше.

Дориана закатила глаза, миссис Хэльсеггер, польщенная, разулыбалась.

– Ну каков льстец! – протянула она, ужасно довольная. – Ни стыда, ни совести. Ну-ка признавайся, небось, нашел уже себе невесту в столице, а?

– Мам!

Дориана вспыхнула. Джон, кажется, тоже немного смущенный, перебросился с ней неоднозначным взглядом.

– Что? – Миссис Хэльсеггер с претензией обернулась на Дориану. – Это у тебя ни котенка, ни ребенка. А Джон, между прочим…

– Все, ладно, можешь не продолжать, – заворчала Дориана, не собираясь в очередной раз выслушивать комментарии на тему того, какая Джон завидная партия. – Ты смущаешь его.

Миссис Хэльсеггер беззлобно цокнула, но, наконец, отпустила несчастного Джона. Все равно он никуда не денется от нее в ближайшие несколько дней и возможностей помучать его у нее будет сколько угодно.

Дориана опустила свой саквояж на пол. Из распахнутого настежь окна в небольшой, наполненной сандаловым духом прихожей с множеством стеклянных колокольчиков тянулся сладкий запах леса. Около дома, где засеянное поле пшеницы еще только едва-едва набирало нежно-зеленый цвет, тихо гудели пчелы, и родной Хортем, колыбельная Юниона, дышал чистым запахом медоносных трав и морской соли.

Дориана любила это место. То место, где старый родительский дом со слегка выцветшей черепицей, похожей на осевший шатер крыше стоял недвижимо между волнами пшеничных просторов, где, казалось, навечно застыло лето, и возникал сладкий, томительный мираж детских воспоминаний. Она заставила себя сделать вдох полной грудью. Дома было хорошо.

– А где отец?

Миссис Хэльсеггер, наконец, оторвалась от разглядывания Джона – Дориане всегда казалось, что его она любит больше всех в этой семье – и на ее лице появилось сочувствующее выражение.

– Прости, дорогая. Его срочно вызвали в Медвежьи горы два дня назад. Не уверена, что он вернется к началу праздника.

Дориана поджала губы. Она поймала понимающий взгляд Джона.

– Ясно.

Миссис Хэльсеггер проводила их на второй этаж, на время предоставив самим себе, и спустилась вниз, кажется, заметив на улице кого-то из соседей – ее голос, веселый и звонкий, донесся из окна в спальне Дорианы.

– Здесь все как прежде.

Джон остановился в дверном проеме, толкнул висевшие над ним колокольчики. Те тихо запели, переливаясь на свету. Он оглядел комнату, словно видел ее впервые.

– Ничего не изменилось с тех пор, как ты уехал в Вандельм, – согласилась Дориана, перекладывая вещи на полку.

Она краем глаза проследила, как Джон прошел вглубь комнаты, оглядел полочки с разложенными на них камнями и книгами, запылившиеся стеклянные безделушки, покрутил стоявшую на столе подставку для украшений. Он остановился около подоконника. Между горшками с цветами и несколькими статуэтками драконов стояла фотография. Немного выцветшая, с затертыми пальцами уголками. Дориана отложила вещи, глядя, как погрустнело лицо Джона. Со старой, сделанной на жуткий трехногий фотоаппарат карточки, на них смотрели они сами. Маленькие, беззубо улыбающиеся, крепко обнявшиеся на пороге этого самого дома. А позади них – родители. Хэльсеггеры и Штерны.

Дориана мягко положила руку ему на плечо.

– Как себя чувствуешь?

Джон неопределенно пожал плечами. Его пальцы на фотографии немного сжались прежде, чем он вернул ее на место, прислонив к какому-то засохшему фикусу.

– Странно. Такое чувство, будто целая жизнь прошла. – Он обернулся на Дориану. – Но это не неприятное чувство.

– Исполнено ностальгии?

– Вроде того, – слабо согласился он. Дориана опустила руку, когда он отошел и устроился на краю кровати.

Дориана потерла друг о друга ладони и неуверенно скрестила их на груди.

– Итак… – медленно начала она. – Какой у нас план?

– Разобраться в том, что случилось. По возможности. Я хочу сходить к дому. – Он поднял на Дориану глаза, предупреждая ее слова. – Один.

Дориана кивнула и тоже устроилась рядом с ним на краю кровати. Она опустила голову, глядя на носки своих домашних тапочек.

– Это твой дом. Я не собираюсь навязываться.

На лице Джона появилась благодарная улыбка. Между ними на время возникла тишина – не неловкая, простая, комфортная тишина, какая обычно возникает поздним вечером в семейном кругу у камина.

– Ну а ты? – спустя время спросил Джон, словно пробудившись от каких-то своих мыслей.

– Я? – Дориана слегка нахмурилась. Ковер, который она ковыряла носками тапок, смешно вздыбился. – Не знаю, честно говоря. У меня есть одна мысль, но я не уверена, что она стоит того.

Она уклончиво пожала плечами.

– Навещу кое-кого, постараюсь узнать кое-что.

Джон усмехнулся ее ответу.

– Довольно абстрактно. – Дориана повторила его усмешку, едва он слегка толкнул ее плечо своим. – Но, я тоже не стану навязываться.

Дориана благодарно кивнула. На душе у нее было тяжело. Джон немного расслабился, спокойно оперся на руки, глядя в распахнутое окно. Прядь его челки смешно изогнулась, обдуваемая ветром, во все время хмурых, затемненных серьезностью зеленых глазах впервые за долгое время разлилось умиротворение. Не одной Дориане здесь становилось легче. Она подставила лицо свежему воздуху, опуская веки.

Что же, она постарается сделать все, чтобы это умиротворение не разрушилось.

***


Земля была твердой. Это место на кладбище родители Дорианы выбрали нарочно – дедушка всегда твердил, что земля должна быть тяжелой и рыхлой, чтобы ему сложнее было вернуться обратно. Дориана думала, что это шутка. Теперь шутка звучала слишком мрачно. Добраться до деда теперь было также сложно, как и ему выбраться к ним. Дориана положила несколько сорванных горицветов на крошечную могилку, зажгла благовония. С надгробного камня, освещенного лампадками, на нее сухо смотрели годы жизни и короткая запись имени: «Здесь покоится доктор Г. Хэльсеггер». Дориана слабо улыбнулась. Даже сейчас, лежа глубоко под землей, ему удавалось оставаться таким же немногословным. Повезло, что она здесь не ради него. Здесь, на этом клочке кладбища, могила Штерна располагалась всего в двух участках от могилы ее деда. Надгробный камень истерся со временем, в темноте буквы на нем оказались почти не различимы. За надгробием маньяка никто не ухаживал. Не было свежих цветов, все заросло травой. Дориана воткнула лопату в землю. Она присела на корточки, стерла грязь с надписи. «О. Штерн». Ни года, ни эпитафии. Только серый, грубо отесанный кусок камня.

На ее лице появилось мрачное выражение. Луч газового фонаря выхватил крошечный холмик земли, старый, местами покрытый лишайником камень и засохшие стебельки плюща.

– Я всегда знала, что глубоко внутри своего безумия вы на самом деле были умным человеком, мистер Штерн. Не могли им не быть. Что же с вами стало?

Дориана тяжело вздохнула, запрокинула голову, глядя черное звездное небо. Штерн, разумеется, молчал. Было бы странно, если бы он мог говорить.

– Для Джона вы в детстве были почти кумиром. Вы знали это? – Дориана слабо усмехнулась и покачала головой. – Конечно, нет – откуда вам было это знать? Вы были слишком заняты своими злодейскими планами. В них не осталось места для какого-то там маленького внука. Мне просто интересно, как это вообще пришло вам в голову? Это же просто безумие. Ах, ну, да, точно. И теперь из-за вас мне приходится врать своему лучшему другу. Вы даже не представляете, какой это мог бы быть скандал, узнай он, что я собираюсь делать. Но вы ведь ничего ему не расскажете? – Дориана заговорщицки подмигнула камню, ее губы изогнулись в хитрой ухмылке. Она поднялась, выдергивая лопату. – Пусть это будет наш с вами маленький секрет.

Острие лопаты врезалось в землю. Иссушенная долгим летом корочка хрустнула, грунт под ней с неохотой разошелся. Могила Штерна, старая, с покосившимся надгробным камнем, точно тяжело больная, выплюнула из себя землю. Дориана не знала, заразно ли безумие и каким путем оно передается, но по ее спине пробежал озноб, когда в ее голове, наконец, зажглась лампочка над мыслью, что раскопка могил – это далеко не то занятие, которым занимаются адекватные люди, но отступать было некуда. Если Штерн и спрятал свои секреты, то уж точно там, где их никто и никогда не достанет. А если и попытается достать, то так измучается, что, в конце концов, скорее сам упадет замертво.

Дориана не слишком любила это чувство. Грызущее, едкое, приходящее с бессонницей и откалывающее кусочек за кусочком от нормального восприятия реальности. Мама называла это интуицией, Дориана считала симптомами паранойи. Особенно тогда, когда эта самая «интуиция» говорила ей отринуть мораль и взяться за лопату, чтобы расхитить чью-нибудь могилу. В конце концов, если безумную теорию проверит она и облажается, то пострадает только ее, увы, уже испорченный моральный облик. Спасибо, мадам Лукас. Дориана обессиленно оперлась на черенок, стоя по колено в могиле. Со лба градом катился пот. Она подняла глаза, зло уставившись на могильный камень.

– Старый ты сукин сын! – Дориана остервенело пнула ногой несчастное надгробье и снова оперлась на лопату. Камень, наполовину выкопанный из слоя земли, нехотя накренился. – Ну, вот ты мне объясни, на кой хрен ты закопался так глубоко? Не мог припрятать свои секретики где-нибудь в другом месте, а? Знаешь, загадка с потайной комнатой понравилась мне больше. Правда, в мастерской теперь просто жуткий бардак. Но это мелочи.

Она продолжила копать, выкидывая землю из пустой могилы. Руки болели при каждом движении, лопата выскальзывала и тяжело зарывалась в землю, будто нарочно с каждым разом подчиняясь все хуже.

– Полная ерунда, по сравнению с этим твоим «сожги и закопай». Клянусь своей… эм, – Дориана замерла, задумавшись. В выкопанный «котлован» осыпалось немного земли. – Ну чем-нибудь, что не очень жалко.

Она выбросила еще кучку почвы и, вонзив лопату, уперлась во что-то твердое. Дориана шокировано уставилась себе под ноги. В воздухе стоял густой земляной запах вперемешку с тяжелым духом благовоний. В горле осела сухая могильная пыль. Дориана упала на колени, – лопата упала рядом – впилась пальцами в неизвестную поверхность. Под ее руками оказалась рыхлая деревяшка, с местами прогнившими досками и раскрошившимся слоем лака. Под пальцы попало несколько червей, Дориана с содроганием отшвырнула их склизкие, копошащиеся тельца в сторону. На крышке гроба, а это вне всяких сомнений была она, в свете фонаря показалась эмблема похоронного бюро.

– Проклятие, Штерн, – пробормотала она, – только не говорите, что вы действительно там.

Дориана решительно поднялась. Она схватила брошенную лопату, нервно вцепившись пальцами в черенок. Она снова глянула на могильный камень. Ее энтузиазм, подпитываемый флером легкого безумия, немного поубавился. Дориана воровато огляделась по сторонам, но на кладбище было пусто как… как на кладбище. Она резко выдохнула, собираясь с силами. Ладно. Была не была. Взялся за гуж – не говори, что не дюж, или как там было?

Острие лопаты с треском пробило гнилые доски – крышка гроба, на которой стояла Дориана, прогнулась. Дориана со вскриком рухнула на колени, провалившись в гроб. Кожа в локтях болезненно зазудела, пошла красными пятнами. Колени проехались по грунту. Она бросила в сторону доски, лопата упала рядом, зарылась руками в осыпавшуюся землю, шокировано пропуская комья грязь сквозь пальцы. Гроб оказался пуст. Никакой иссохшей от времени мумии, никого скелета серийного убийцы. Ни останков, ни костей, ни одежды. Она разворошила землю, добираясь до дна. Сердце в груди лихорадочно билось о ребра. Во рту пересохло, язык казался шершавой наждачкой. Пусто. Просторно. Полный голяк.

– Нет, нет, нет, так не пойдет. – Дориана остервенело сжала пальцами землю. Сердце упало в пятки, с неистовой силой забилось в горле. Нет, так быть не должно. Она же не могла просто так разрыть чужую могилу, не могла же ее параноидальная интуиция впервые подвести ее?

Дориана провела руками по дну гроба, и что-то холодное, твердое, с типично металлической текстурой наткнулось на ее пальцы. Дориана смахнула грунт, глядя, как оно заблестело на солнце. На дне гроба лежал здоровенного вида, странный, похожий на элемент какого-то диковинного механизма кусок металла.

– И что это за…?

Дориана выпрямилась. Она вытащила из земли этот напоминающий шкив (умное словечко, которым обычно щеголяет Джон) элемент и устало села прямо в гробу среди грязи и червей, и – ха, кое-то бы оценил каламбур – протянула ноги. Она тупо смотрела на грязную шестерню у нее в руках. Штуковина в ее руках была на удивление легкой. Не больше обычной головки сыра, она представлялась тяжеленной громадиной, но на самом деле весила не больше дюжины спелых груш. Дориана на пробу подняла ее, прикидывая, сможет ли эта штука уместиться у нее в подоле. Если притвориться, что в юбках у нее спрятана тыква, а не чья-то посмертная тайна, то вполне могло и поместиться. Хотя, разумеется, с таким же успехом можно было бы попытаться запихнуть в винную бочку дракона и убеждать всех, что это просто сорт такой – рупажный-ассамбляжный.

Дориана задрала голову кверху, прикрыв один глаз. Мрачное ночное небо глядело на нее сквозь прямоугольник могилы слабыми проблесками начинающегося рассвета. На ее лице промелькнула немного саркастическая ухмылка. Вот тебе и Врата, да, товарищ Сновидец? Кто бы знал, что имеются в виду эти.

Кряхтя и соскальзывая по рыхлой почве, Дориана выбралась из могилы. Платье и обувь были безнадежно испорчены. Модница, чтоб ее. Ты бы еще туфли и кринолин напялила, а то как-то скромно вырядилась на рандеву с мертвецом. Она быстро запихнула шестерню в юбки, обессилевшие руки подняли лопату. Желания, да и, в общем-то, сил закапывать бутафорскую могилу не было вообще. Поэтому Дориана, на скорую руку забросав яму землей, скорее для вида, чем из необходимости, устало подхватила завернутую в юбках шестерню и направилась прочь с кладбища с лопатой наперевес. Нужно было найти Джона.

***

Утро дня Триединства началось с прерванного сна. Джон недовольно перевернулся в постели, кутаясь в одеяло, искренне желая всех благ тем, кто сейчас кричал на улице, но стоило ему снова прикрыть глаза, как по ушам ударил знакомый голос.

– Джон! Хватит спать! – раздался окрик снизу. И он, удивленный возникшей из ниоткуда Дорианой, сполз с постели, прошлепал до распахнутого настежь окна и перегнулся через подоконник, недовольно зевая.

Она, как и ожидалось, показалась на пороге. Растрепанная, чумазая, как тысяча трубочистов, с лопатой через плечо, Дориана недовольно сдула с лица перечеркнувшую глаза прядь. Рядом с ней стояла погасшая газовая лампа. Лицо Джона исказило сонное удивление напополам с неприязнью. Дориана выглядела как бред его невыспавшегося сознания.

– Ты время видела?

– Нет? – сказала она и приставила лопату к порогу, глядя на него снизу-вверх. – Спуститься и помочь на хочешь? Есть новости.

Джон закатил глаза. Над полем за спиной Дорианы едва-едва занимался золотистый рассвет, было слышно только как тихо шуршит в колосьях ветер и где-то вдалеке скрипит мельница. Он невольно поежился, подслеповато щурясь.

– Жди.

Джон, не медля более ни секунды, накинув поверх пижамы халат, спустился на первый этаж и открыл входную дверь. Дориана, не будь дурой, тут же сунула ему в руки что-то замотанное в ткань ее верхней юбки и протиснулась в дом. Сонно моргнув, Джон взвесил в руках «подарочек». Она устало упала на стул, присосавшись к графину с водой, точно неделю провела в пустыне. Джон с долей любопытства и брезгливости осмотрел ее убитые в хлам туфли и сверток, который она вручила ему.

– Итак… еще нет девяти утра, а ты уже злодействуешь, – медленно начал он, глядя, как Дориана со стуком отставляет графин и быстрым движением утирает рот ладонью. Он опустился на стул рядом с ней. – Я внимательно тебя слушаю.

Дориана кивнула.

– Где мама?

– Спит.

– Отлично, – довольно выдохнула она, немного растекаясь на стуле. Джон скептически посмотрел на нее. – Отлично, потому что она точно будет не в восторге от этого.

Она немного подобралась, заставив себя принять подобающий вид. Хотя, разумеется, подобающий с поправкой на грязь и измученное лицо, и стащила со стола салфетку, принимаясь грубо оттирать грязь с ладоней.

– Помнишь ту записку? Ну, которая «сожги и закопай»? – Джон коротко кивнул, и Дориана продолжила: – Так вот я долго не могла понять, что же нужно закопать, если все остальное нужно сжечь. Еще и приписка эта: «Жду там, где все закончится». По-дурацки как-то звучит, согласись. Я сначала тоже решила, что искать нужно в доме твоих родителей. Но ты сам знаешь, искать там бессмысленно. Даже если там что-то и было – оно уже давно погребено под грудой пепла. И тогда я подумала, а что если мы смотрим не в ту сторону?

Дориана подалась вперед, зачем-то понизив голос, хотя они были в доме совершенно одни. Но Джон не мог осуждать ее за привычки – даже у фикуса на подоконнике могли быть уши.

– Мы рассуждали как простые люди, а рассуждать нужно было как безумцы. – Она вскинула испачканную салфетку в пальцах как знаменосец и чуть помахала ей у себя перед носом. Джон недовольно отстранился. – Помнишь похороны Штерна? Его гроб все время стоял закрытым. Обычно же перед погребением покойного разрешают посмотреть ему в лицо. Погребальные обряды и все такое. В тот раз я думала, гроб не открыли, потому что он маньяк и, ну, позор семьи, и поэтому церемония была такой быстрой. Но нет.

Она ткнула в сверток пальцем, скомкав платок.

– Вот в чем все было дело.

Джон посмотрел на кусок материи у него на коленях, затем снова – на Дориану. В ее глазах блестел азарт – Джон на мгновение задумался, не надышалась ли она полынью где-нибудь по дороге, потому что ответ, пришедший ему в голову, казался отвратительным, пугающим до дрожи в поджилках и в его парадигме совершенно невозможным.

– Да, нет, – протянул он, не зная, что чувствует: от осознания того, что лежит перед ним, этот самый сверток захотелось бросить в огонь и вымыть руки несколько раз. – Нет. Ты бы не стала…

– Открой и узнаешь, – хмыкнула она, и для шутки у нее было чересчур серьезное выражение лица.

Вся сонливость исчезла, будто ее и не было. Джон с нарастающей тревогой посмотрел на обернутую в кусок материи «находку». К горлу подступил ком – воображение ярко нарисовало раскопанную могилу, полуразложившиеся останки, с копошащимися в них червями и опарышами, лопату, занесенную над вскрытым гробом, – и желудок рефлекторно сжался. Все краски схлынули с лица Джона. Он как можно быстрее переставил сверток со своих колен на стол, отодвигаясь от него и глядя на Дориану не то с ужасом, не то с отвращением.

– Ты нормальная? – понизив голос до шипящего шепота, едва выдавил он. – Ты расхитила могилу? Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Это уголовно-преследуемое дело, тебя могут посадить за это. Успела забыть, каково это – сидеть за решеткой? Собираешься убить свою репутацию окончательно? Потому что если да…

Воздуха не хватило на злобную тираду – Джон резко втянул носом воздух, ладони рефлекторно сжались в кулаки, он откинулся на спинку стула, тревожно кусая щеку. Смотреть на Дориану было выше его сил, казалось, если он посмотрит на нее, то сойдет с ума. Как? Как это вообще пришло ей в голову – в ее умную, проницательную, бедовую голову? Дориана сложила руки на груди, ее лицо исказила скептическая гримаса.

– От моей репутации итак уже ничего не осталось. Невелика потеря.

Джон всплеснул руками.

– Ты подставила не только себя! Ты подставила нас обоих. А твоя мама? Что насчет нее и твоего отца?

– Это их не касается. А вот тебя приблизит к разгадке, – зло ответила она, и Джон едва сдержал желание бросить в нее чем-нибудь.

– Какой разгадке, Дори? О какой разгадке вообще может идти речь, если ты только что похерила нам все? Что мы будем делать, если тебя найдут?

– А на что ты рассчитывал, когда ехал сюда? – ощерилась она. – Что мы будем ходить по домам с блокнотом и спрашивать «извините, не помните ли вы что-нибудь о маньяке Штерне»? Давай говорить откровенно: ответа от Девис нет, в твоей мастерской пусто, следствие остановлено по причине «место преступления уничтожено», в архив нам не попасть. Все пути отрезаны. Мы в информационном вакууме. И если мы хотим что-то узнать – нужно действовать быстро и думать также, как те, кто все это сделал.

Поверить в это было решительно невозможно. Это напоминало бредовый, испорченный лихорадкой сон, как будто кто-то выкрутил помехи на максимум и картина мира стерлась, приняв чудовищные очертания. Джону казалось, что реальность отодвинулась, спряталась за толстым стеклом, словно он сидел на последнем ряду в кинотеатре, а пленку в проекторе зажевало на самом неприятном кадре. Дориана тряхнула головой, ее слипшиеся пряди вздыбились на голове.

Джон заставил себя посмотреть на нее, на ее испачканное могильной грязью лицо, на то, как она нервно ковыряет землю под ногтями. Он покачал головой.

– И в чем тогда разница между нами и Штерном? Сначала мы раскопаем могилу, а потом? Убьем кого-нибудь ради информации, будем пытать и шантажировать?

– Нет. Ты не будешь.

Дориана нахмурилась, ее взгляд приобрел мрачный, решительный блеск. Смысл ее слов, сказанных с таким упрямством, дошел до него будто через мутную воду, и, кажется, насквозь пробил грудную клетку. Джон уронил голову, сгорбившись, и потер переносицу пальцами, зажмурив глаза.

Нет, так быть не должно. Это все неправильно.

– Зря мы все это затеяли.

Джон поднял на Дориану тяжелый, мрачный взгляд. Молчание, повисшее между ними, можно было резать ножом и продавать на черном рынке по спекулятивной цене – до того оно было осязаемым. Даже прохладный утренний ветер, проходивший через окно, и лизавший босые пятки, не мог облегчить его. Дориана отвела глаза первая.

– Знаю.

Знает. Джон покачал головой. Всегда знает, и никогда не думает прежде, чем делать.

– Ладно, – спустя время выдохнул он и хлопнул себя по коленям. – Поздно разводить философию. Показывай.

Дориана заметно оживилась – отчаяние стерлось с ее лица, и на нем снова появилось это выражение, обещающее авантюру. Она развернула тряпицу (явно оторванная часть ее подола), в которую был завернут «подарок». Честно говоря, создавалось впечатление, будто кот принес хозяину дохлую мышь и по своей весьма естественной природе страшно гордился проделанной работой. Но вот самому хозяину эта дохлая мышь в постели была, что называется, не пришей козе баян. Внутри оказалась грязная, но по какой-то причине блестящая, точно новый медяк, странная металлическая штука.

– Самое интересное, что этой штуки просто несет Энергией за милю, – начала она, смахнув с нее грязь. – Мне кажется, у меня Накопитель от нее зарядился по полной, пока я ее несла.

– Ты не можешь этого знать наверняка.

– Будем считать, что это интуиция, – и пододвинула штуковину ближе к Джону.

Джон провел пальцами по поверхности, но нигде – ни спереди, ни сзади – не обнаружилось штампа или хотя бы гравировки. Даже сам металл, холодный и твердый на ощупь, не был похож ни на один другой металл, что Джону приходилось видеть раньше. Явно прочный, но не сталь. Инертный, но не золото или платина. Он удивленно поднял глаза на Дориану.

– Похоже на шкив, – пробормотал он, – только какой-то уродливый.

Дориана усмехнулась.

– Так и знала, что ты так скажешь.

***


Марафин мысленно вернулся в радиорубку, которую исправно занимал в Асфьихте: стены из теплого цвета кремовых деревянных панелей, обитый бархатом диван с кисточками, который каждый день служил местом для десятиминутного обеденного перерыва – он стоял в углу, там, куда свету из окна не достать, а еще – коллекция пластинок, перьевые ручки, каждая – стоимостью от десяти тысяч золотых, плотная шершавая бумага, на солнце блестящая золотом и по которой можно было водить пальцами, чтобы успокоиться. Все это в голове Марафина наслаивалось на интерьер комнаты гораздо меньшей, где он и находился. Если в углу и появлялось соблазнительное видение мягкого дивана, оно тут же рассеивалось, обнажая уродливую кожаную софу.

Единственной радостью были панорамные окна, где в тумане утопал Хортем: низкие домики, пагоды, базары и площади рвались вверх из тумана островерхими крышами. С какой-то из влажных покатых кровель вспорхнула стайка птиц. Если Афсъихт Марафина – город богемы, пентхаусов и огней – не спит никогда, то вот Хортем никогда не просыпается.

В рубке, справедливости ради, имелся рабочий телефон. Даже Марафин, который свои действия не продумывал далее двух шагов, заранее записал номер телефона и раздал некоторым людям: неделю назад прихвостни Оргель проводили ему, с Хортемом слабо знакомому человеку, здесь экскурсию: «Вам тут понравится, мистер Берг, ши-кар-ный вид на парад, а выйти и миновать пролет лестницы – вуаля! – бар прямо в шаговой доступности, там мешают о-бал-ден-ный «Космополитан»!»

Элеонора за спиной Марафина подпирала дверной проем, с бокалом в руке проверяя заявленную обалденность «Космополитана». На ее шее висело причудливое золотое украшение почти до колен, настолько массивное, что, будь она без платья, никто поначалу и не заметил бы наготы. Сама Элеонора не раз выругалась при Марафине. Ее кольцо с выступающим рубином или браслет при любом движении рук цепляли и тянули за собой золотые цепи на шее. Марафин говорил ей: «В Афсьихте так всегда: либо мода, либо комфорт, а сидя в шпагате между двумя стульями ты только порвешь свои дизайнерские брюки».

Марафин как будто зачаровывал трубку круговыми движениями рук. Он ждал звонка, звонок раздался, и Марафин в нетерпении схватил ее.

– Это мой друг. – Марафин глянул на Элеонору, та, хоть и заметила взгляд, явно предпочитала делать вид, что она тут не при делах. – Звонишь с таксофона? Честное слово, я куплю тебе нормальный телефон.

Заскрипели пружины – Элеонора упала на софу и прикрыла глаза старым выпуском газеты. На том конце провода Иона рассыпался в формальностях: «Как ты? Стоит ли тебя отвлекать?»

– Что? О, я в порядке. Мне тут немного скучно, а свою речь я выучил давно. Ты где?

– В Хортеме.

– Рановато. А я-то думал, ты все еще в Вандельме. Тайные дела?

– Это, очевидно, тайна.

– Я на репетиции театрального кружка в начальной школе? – проворчала Элеонора из-под газеты. – Тебе через пару часов вести праздничный эфир, но груза ответственности, который бы довлел над тобой, я не замечаю.

Марафин откинулся на спинку кресла – оно прокрутилось и остановилось как раз так, чтобы Элеонора могла целиком лицезреть сидящего – и уставился на нее с нетерпением:

– Элеонора, ты вносишь смуту в наш слаженный мужской коллектив. Пошла отсюда.

Вялая Элеонора расщедрилась на резкий неприличный жест. Марафин небрежно отзеркалил этот жест не глядя, все внимание вновь посвятив звонку.

– Иона. Есть загадка для тебя. В чем смысл тайной полиции, если о ней все знают? – спросил Марафин.

– Потому что мы не «тайная полиция», а Особый Отдел Государственной Безопасности. Тайной полицией нас называют только гражданские.

Марафин на его словах еле сдержал смех:

– Гражданские называют Особый Отдел «подберезовиками». Потому что издалека они похожи на грибы.

Элеонора вытаращилась на Марафина, как раз когда тот обернулся за ее реакцией. «Ну и бред» – читалось в ее глазах.

– У подберезовиков шляпка коричневая, а не черная, – строго сказал Иона.

– Эм… гнилые подберезовики? И я уверен, что существуют подберезовики с черными шляпками.

– Раньше они были «кротами», – громко сказала Элеонора. – «Кроты» как будто остроумнее, не думаете?

– Мне не платят за то, что я много думаю над изобретательностью народного юмора, – ответил Марафин, с такой силой вжимая трубку в плечо, что она, казалось, треснет. – Элеоноре явно пора. А вот с тобой мы увидимся примерно в семь.

Элеонора скрылась за дверью, напоследок лишь бросив что-то про то, как Линь желает видеть Марафина, как Марафина желают видеть все, в принципе, и как ему, Марафину, прямо сейчас надо оторваться от этого потрескавшегося от влаги лакированного столика с проводами, торчащими из просверленных в столешнице дырок, и спуститься в бар. Она не сказал это прямо, но Марафин чувствовал в ее скучающей интонации и хрипловатых оттенках голоса адресованные ей поднаторевшие просьбы их общих знакомых наконец-то привести его, Марафина, вниз, в болото социализации.

Марафин вышел из радиорубки и спустился на этаж ниже, заботливо расставленные по пути указатели «СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА» весьма доходчиво вели его по правильному пути: не справиться с подобными инструкциями было бы унизительно.

Марафин сказал себе, что времени у него достаточно и порой пренебрежение стоит перебороть во благо общественного имиджа. Он несколько секунд держал ручку двери вспотевшими ладонями прежде, чем открыть дверь на смотровую площадку.

– Посмотрите! Марафин вылез, наконец! Элеонора, ты случайно не служила парламентером?

Элеонора на словах мужа еле видимо сжалась, позвякивая украшением, и следующую минуту со смущением рассказывала что-то про «полевой оркестр» – Марафин эту историю слышал.

На смотровой площадке было прохладно. Белый ковер от одного конца комнаты до другого был истоптан, узор из черных полос удачно расступался, образуя дорогу аккурат до овального столика и плетеных кресел с зелеными сидушками. Все, кого Марафин отчаянно видеть не хотел, сидели там, выпрямившись, как будто в любой момент их может застать врасплох фотограф: четверо Фрименов, даже дорогой-обожаемый-талантливый Сигрис, Линь оригинальный, Линь помладше и мисс Линь новоиспеченная.

– Марафин, – Сигрис заметил его первым и учтиво склонил голову. – А ты не изменился совсем.

«Если ты когда-нибудь попадешь ко мне на хирургический стол, я продам твои органы хортемской мафии», – говорили его глаза.

– А что дальше, мистер Линь? – ехидно спросила Мэри.

– Добил его мистер Фримен, – сказал Линь. – Он подошел к Марафину, положил так по-отечески ему руку на плечо и сказал: «Фин, сынок, по радио твою внешность все равно не видно».

Мистер Фримен свое упоминание не оставил без смешка и короткого поднятия бокала с чем-то кислотно-зеленым. Он, наверное, мнил себя верхом остроумия. Его жена хохотала, приложив руку в кружевной перчатке к сердцу. Рядом с ними Мэри осматривала убранство смотровой площадки, очень выразительно упуская Марафина из виду.

– А вы еще не всем рассказали ту историю, не так ли? – как можно вежливее спросил Марафин.

– Отнюдь! Я все хочу показать вам, мой товарищ, что ваша внешность восхищает и что из-за нее, в принципе, переживать не стоит. – Линь широко улыбнулся и провел руками вверх-вниз – от макушки до торса. – На меня посмотрите. Мне не так повезло, как вам. Разве я жалуюсь?

– Если наша обворожительная Элеонора не жалуется, то, значит, не во внешности дело! – воскликнула мисс Фримен, большим и указательным пальцами легонько потрепав Элеонору за локоть.

– Мам… – Мэри в шутку закатила глаза. – Ты опять?

Цепкие ободряющие пальцы мисс Фримен тут же перекочевали Мэри на щеку и теперь игриво ее оттягивали. Мистер Фримен, глядя на Марафина, собирался что-то сказать, и тот понимал, о чем пойдет речь, но все же опередил мужчину:

– Где отец? – спросил Марафин.

– Разрывался между тобой и акционерами, – сказала Мэри, кончиком ложки указывая на Марафина.

– И выбрал последних, – как можно степеннее добавил Сигрис, хотя Марафин мог поклясться, что в этой фразе просквозила издевка.

– Фин, прости этих нахалов, они сегодня навеселе. У нас была дегустация пива в фойе, – тепло сказал мистер Фримен. – Твой отец просто вышел проветриться, сейчас вернется.

Марафин на секунду успокоился, если бы не нахальные переглядывания Мэри и Сигриса, он бы продолжил безмятежно слушать разговоры, только эти двое выводили его из себя. Пока люди беседовали, они, бывало, одновременно прыскали от смеха, прикрываясь руками, куда-то долго смотрели, улыбаясь, или даже внаглую прятали головы под стол, откуда доносился их разбавленный смешками шепот.

Молчала только Мейли. Через минут десять Марафин заметил, что смотрит она на него, смотрит насупившись, обиженно или же выжидающе, как будто Марафин должен ей денег или объяснений.

Он повторял речь, пока обрывки ее проносились в голове, не цепляясь и не наполняя голову информацией. Речь, напечатанная на шести листах сценария и дополнительно перепечатанная на карточки с фамильным оттиском, с подписанными красной ручкой шутками, так, на всякий случай. Марафин посмотрел на часы. Аккуратно поднялся, обрадовавшись тому, как тихо это сделал, и направился к выходу.

– Стой! – за спиной Марафина зазвучал чей-то неокрепший молодой голосок.

Мейли. Волосы теперь выбелены по Афсъистской моде. Она стояла, потирая запястья руками в белых перчатках. Неуверенно поправив беретик, она продолжила тише – запала ей хватило лишь на одно слово.

– Элеонора очень просила передать тебе это.

Мейли протянула, отвернувшись, конверт. Может, стыдилась, а может, не хотела верить своим же действиям. Марафин не шелохнулся, только лишь снисходительно приподнял брови:

– Твоя мачеха действует оперативно. Почему лично не передала?

– А мне почем… она тебя ненавидит… послушай. – Мейли оттянула Марафина за рукав, тот на столь фамильярный жест скривил гримасу. – Ой! Я очень хочу, чтобы ты помог. Ну, не знаю, как, приди и отговори его. Пожалуйста.

Конверт перекочевал-таки к Марафину. Девчонка нагло оттянула борт его пиджака, не успел Марафин среагировать, и, закинув конверт во внутренний карман, заозиралась.

– Ты же папин друг.

Голос Мейли то взвивался вверх, то опадал и был еле слышен. Она понурила голову, словно оставив надежду, только Марафин в этой мимике видел лишь беззубую подростковую манипуляцию – попытку надавить на чувство жалости.

– Папиному другу пора вести прямой эфир, – сказал он с намеренно неопределенной интонацией и вышел, наконец, вон.

***

Амалиэль шла, наступая на ломающийся, размокший гипсокартон, опилки в лужицах, деревянные поддоны – все, что было сложено в какую-то волшебную дорогу, змеящуюся между тянущимися вверх, в темноту купола, цилиндрами, похожими на гладкие стволы железных деревьев. Из тьмы над головой возникали и падали капли.

Пока в тишине, прерываемой приглушенными стуками капель, она не услышала такой знакомый щелчок. Раньше она бы мелко задрожала. Сейчас удивилась, что звук затвора не прозвучал раньше.

– О, даже не думай. – Амалиэль, вяло приподняв руки, развернулась на каблуках. – Ты ведь не знаешь, как выйти отсюда.

– Через дверь, – сказал Иона.

Амалиэль сцепила руки за спиной. Дуло медленно поворачивалось, следуя за ее головой, пока она, бодро выбрасывая ноги вперед, не подошла к приваренному к полу трансформатору и не села на него, закинув ногу на ногу. Теперь Амалиэль смотрела прямо в дуло револьвера, надеясь увидеть нутро. Возможно понять, что все это – блеф, и он не заряжен.

– Через дверь можно войти, но не выйти, – сказала она. – Это – ловушка для любопытных Варвар вроде тебя. Я здесь ошиваюсь давно. Попробуй открыть дверь теперь.

Иона аккуратными приставными шагами приблизился к двери, вытянул руку и на ощупь нашел ручку. Амалиэль это не могло не позабавить.

– У входа стоит динамо-машина, которая под твоим весом приводит в движение механизм двери, – продолжила Амалиэль, пока Иона под аккомпанемент ее голоса все более нервно дергал ручку. – Но, как ты понимаешь, динамо-машина стоит только с одной стороны.

– Я не собираюсь тратить на тебя больше времени, чем необходимо. Мои хортемские коллеги с тобой разберутся.

Иона замолчал и молчал продолжительно и злобно – Амалиэль могла поклясться, что он сейчас заорет.

– Упустили вы Хортем, – тем не менее сказала она. – Хотели бы вы нас подмять под себя, надо было перестрелять всех переселенцев еще семь лет назад. У меня на родине, например, крайне тяжело осесть и тем более получить ВНЖ. Мне говорили, что Юнион – страна-каталажка. Да у вас тут руководство дало дыму, если вы никого прижать не можете.

Амалиэль беспечно подперла рукой подбородок и выдержала необходимую для накала драмы паузу, продолжив вкрадчиво допрашивать Иону:

– Потому что выламывать двери у простых людей проще.

Амалиэль рискнула: с дерзким щелчком выразительно указала пальцем вниз, и Иона опустил, наконец, револьвер. Он и правда чуть-чуть напоминал собачку.

– Предлагаю временное сотрудничество.

– Если ты думаешь, что я сяду под козырек, ты ошибаешься. У нас не сотрудничество: мы всего-то побеседуем, я выпущу тебя отсюда, и мы разойдемся, как в море корабли.

Амалиэль изящно спрыгнула с трансформатора. Раскинув руки, закружилась, и в поле зрения все превратилось в мазню импрессиониста: черное, иссиня-серое, зеленое, серое и, по какой-то причине, что-то говорящее блеклым голосом. Амалиэль остановилась, пошатнулась, держась за голову и снова посмотрела на нескольких вращающихся вокруг друг друга полупрозрачных Ион.

– Ну ты и придурок!

Ионы скрестили руки и начали уверенное спирографическое движение к центру, соединившись в одного подспудно-кровожадного мужчину в сером плаще. Амалиэль шумно выдохнула, решив хотя бы попытаться изобразить серьезность:

– Я когда нашла это место, сначала подумала: «Ого, новая ветка метро, круто», – только вот на метро это не похоже, если глаза вылупить.

– Какое у этого места может быть предназначение? – спросил Иона.

– А ты типа не знаешь? В жизни не поверю, что твоим «хортемским коллегам» не давали каких-то инструкций на этот счет.

– Буду честен. Нет.

То, что Иона врет, Амалиэль видела, только ложь его как будто не была предписанием свыше, чем-то попахивающим «договором о неразглашении государственной тайны», она имела отчетливый дух случайно разделенной с Амалиэль, пошатывающей какие-то устои, тайны, с которой выдрессированный полицейский понять не мог, как теперь обращаться. Вроде как хочется пожаловаться, да некому.

Амалиэль через плечо Ионы указала на зияющий черный проход, где исчезала блестящая влагой проржавевшая труба.

– Эта машина огромная. Как видишь, сходство с метро мне в голову пришло не случайно.

Если, пригнувшись, пролезть под трубой, можно увидеть окольцованное толстыми кабелями устройство неизвестного назначения. Амалиэль, казалось, что частично оно похоже на приваренную к аккумулятору решетку радиатора. С другой стороны – на тостеры, сложенные зиккуратом. И если проявить упертость и изрядное любопытство, обходя механизм сзади – на нижнюю челюсть дракона, который безуспешно пытался проглотить стеклянный шар.

Амалиэль вытянула руки, пару раз приподняв кисти, мол, «иди-иди», и Иона действительно пошел, перешагивая кабели, которые обступали механизм, как жуткие гнилые годичные кольца. Амалиэль пошла следом.

– А что это?

Иона обернулся, и наконец в его голосе Амалиэль заметила хоть какой-то оттенок яркой эмоции. Неважно какой, пусть даже не наиболее уместного удивления: они вдвоем находились на правах шокированных посторонних, каждый из которых мечтает о двух вещах: выбраться отсюда, но прежде понять, а что они, собственно, нашли в подполах Триумвирата?

– Что-то важное. Отойди-ка!

Амалиэль вытянула руку (что, по правде говоря, бесполезное действие) и мысленно обратилась к накопителю в шейных позвонках.

Воображение рисовало: вот – юбилей Господина Янь, тот танцует в центре зала церемонии с самыми низкими потолками во всем Хортеме, ногами отшвыривая в стороны циновки, пока его дочь (подающая надежды наркобарыга), вольготно закинувшая на Амалиэль ноги на длиннющих каблуках, шепчет ей: «У моего накопителя всего-то пятьдесят единиц, и говорят, это вроде как ниже среднего. А у тебя, сколько раз мы не вылезали на миссии, энергия никогда не кончалась. Признавайся, Ами…» – она наклоняет лицо близко-близко, так, что два ее глаза расплываются, теряют контуры и сливаются в один, – … откуда у тебя такой мощный накопитель? Никому из наших такое устройство так просто не дадут. Это потому, что ты имя сменила на юнионское? Ну ты и хитрюга-а-а».

Энергия – вечная спутница Амалиэль. Она у нее и правда не кончалась никогда, стоило первому любопытствующему спросить, Амалиэль хватило ума промолчать, а после солгать: «Я постоянно пополняю ее, вот и весь секрет».

Она почувствовала энергию, которая струилась по коже и складкам кафтана нежным прохладным эфиром, иногда игриво отдавалась покалыванием в кончиках пальцев, но никогда не позволяла себе кусать хозяйку разрядами, как, по описаниям прочих Накопителей, она обычно делает.

«Мне просто повезло, – придумала Амалиэль объяснение. – Что я такая необычная и классная».

Она открыла глаза. Энергия с серебряными переливами, словно осевшая на ресницах, исказила итак неприятные черты лица Ионы, заострила и «сломала» ястребиный нос, а кривые розовые швы как будто, заново раскрывшиеся, наливались кровью. Брови то смешно смазывались, опускаясь к переносице, то порхали наверх в приступе удивления.

Конечно, Амалиэль при виде этого захохотала, подстегнутая появившейся из-за энергии нутряной щекоткой.

А потом где-то в темноте помещения, между стальными цилиндрами, замерцали, как сигнальные ракеты, красные и зеленые лампочки. Что-то под ногами затрещало. Иона подпрыгивал, переступая с места на место, как будто убивая невидимых тараканов. Под его ногами сверкали и щелкали маленькие электрические разряды. И тогда Амалиэль поняла, что она, вероятно, сильно облажалась.

– Я что-то включила, – просто сказала она, пожимая плечами.

Потом Амалиэль заметила, как Иона охлопал серое пальто от груди до пояса и обратно. Вытащила из-за пазухи револьвер и вытянула его, свисающего с пальца на скобе.

– Разумеется, я не идиотка. – Амалиэль приподняла брови, раскачивая револьвер, как маятник.

Взгляд Ионы – чистая животная агрессия, может, с легким оттенком досады – на секунду заставил Амалиэль замереть, почувствовав сбежавший по спине холодок.

– О, нет, это же табельное оружие! Верну-верну! Мне надо было убедиться, что ты не проделаешь во мне дыру.

– «Не идиотка» должна понимать, какие у ее действий будут последствия. – Кажется, Иона немного успокоился. – Я должен пристрелить тебя.

Между двумя прядями песочного цвета, которые знаком равенства упали на его повязку, пробежал разряд.

– Тебя надо заземлить, – сказала Амалиэль, бесцеремонно указывая пальцем на Иону.

– Я сделаю это с тобой быстрее.

– Это не метафора убийства. По тебе ток бежит. Буквально.

Иона удивил Амалиэль: встав на одну ногу, допрыгал до края круга, туда, где не трещали разряды, и уставился на нее холодным взглядом, выжидая.

– Не убивай меня! – прикрикнула Амалиэль, кидая револьвер Ионе. Он поймал его в хлопке, подпрыгнув, но смеяться в этот раз Амалиэль не решилась.

Ее передернуло – резкая боль прошлась от виска, словно втягивая его внутрь, и, уколов внутренности, отдалась в ноги. Задрожали пальцы, и Амалиэль поспешила спрятать руки в карманы.

– Я, кажется, знаю, что это за место, – Амалиэль перекатилась с пятки на носок, якобы прикидывая. Она, конечно, давно понимала, для чего эта машина предназначена, только подробности предстояло объяснять дрожащими, почти онемевшими от резкого потока энергии, губами. – Мы вместе придумаем, как эту информацию тебе передать, и я покажу наш выход.

## Глава 6 – Тр