# Вестник погибели

Сергей Остапенко

Минуло 23 года с тех пор, как пограничник Алексей Кононов нашёл в лесу под Вяйняпогой инкубатор с человеческими эмбрионами. Спасённые им дети стали взрослыми и выбрали свой путь в жизни.

Нунция Кононова – единственная, кого ему позволили удочерить. После загадочной смерти отца Нунция находит в урне с его прахом послание. Оно предупреждает, что вскоре человечеству придётся противостоять самому серьёзному вызову в его истории.

В это время на орбите Марса учёные проводят рискованный эксперимент, который выходит из-под контроля. Чтобы противостоять угрозе, учёные объединяются с Нунцией и её семьёй. Вместе им предстоит выяснить, кого пророчество называет "Вестником погибели" и найти способ остановить катастрофу.

## Послание

Вода, пахнущая арбузом, солёная-пресолёная, по щиколотку, можно дойти почти до горизонта. Ветер, горячий, пыльный, с ароматом высохших степных трав. Берег крутой, обрывистый, видна в разрезе вся геологическая история, вплоть до миоцена: в осыпях и беспорядочно торчащих кустиках, под ним пористая галька, сухие стебли и глыбы известняка, причудливо обточенные приливами. Всё дикое, нетронутое и настоящее. Здесь всё осталось таким, каким он застал, таким, каким он любил.

Пока они его не достали.

Нунция смахнула слезу, поставила сумку и осторожно извлекла округлый предмет, укутанный в тёмный бархатный плат. Сдвинув ткань, она осмотрелась – кажется, никто за ней не следит – и только потом, полностью освободив урну, пошла прочь от берега, погружая стопы в тёплое сентябрьское море.

Чувство безопасности было обманчиво, и Нунция это знала. Смерть могла прийти в любом, самом неожиданном обличии, в самое неподходящее время, маскируясь под личиной случайного прохожего, невинного ребёнка или милой старушки, человека в форме или безобидного на первый взгляд автоматического уличного уборщика. Она приходила множество раз, но так и не смогла её забрать. А вот отца, всё же, сумела.

Но сейчас Нунцию не беспокоило, что за ней могли шпионить. Пусть катятся в ад.

Вода дошла до колен. «Достаточно», – решила Нунция, остановилась, сняла плотно сидящую глиняную крышку и, мерно погружая кисть в сосуд, стала, как сеятель, разбрасывать прах.

– Прощай, милосердный спаситель, – сказала она. – Прощай, защитник.

Она закусила губу. Сегодня она здесь одна, как и должно быть. В конце концов, её позволили удочерить официально – единственную из всех. Её братья и сёстры, из числа выживших, сделали бы всё, чтобы сейчас быть рядом. Но существует негласный кодекс, который не разрешает им собираться большими группами. Нельзя впутывать других в свои дела, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание. Всё, что может навредить им, считается «некононичным» и пресекается.

Даже если речь идёт о церемонии прощания с прахом.

Нунция запустила руку на дно и выскребла остатки кончиками пальцев. В горстке пепла был какой-то маленький предмет. Она вынула его и сдула в море всё, что осталось от майора погранслужбы, государственного советника Алексея Кононова, её приемного отца. На ладони остался крохотный цилиндр со штекером, похожий на донельзя сточенный огрызок карандаша.

Это послание от него – что же ещё! Нунция впивалась в предмет взглядом, пока не услышала, что на холме, над обрывом, приземлился аэромобиль. Спрятав находку в массивном поясе, придерживающем на бедрах тунику, она рванула к берегу. Неужели хоть в такой день судьба не могла избавить её от непрошеного внимания!

Нунция наклонилась над спрятанной в траве сумкой и положила в неё опустевшую урну.

– Вы обронили.

Молодой человек протягивал ей тёмный бархатный плат, мокрый и запачканный глиной.

Какой подозрительно резвый незнакомец. Только прибыл – и уже внизу. Как будто не по сыпучей тропинке спускался, а сиганул с парашютом.

– Оставьте добычу себе, если нравится.

– Я и правда не прочь получить от вас что-нибудь на память. Но без такого мрачного флёра. Может, айди коммуникатора?

Нунция быстро собирала вещи.

– У вас красивые волосы, – продолжил молодой человек. – Необычный такой оттенок, как будто в чашку с какао бросили щепоть пепельно-розовой пудры. Но это, уверен, ваш настоящий цвет… Серьёзно! И глаза редкие. Тёмно-фиалковые…

Если он один из них, возможно, они предполагали, что в урне её ждёт сюрприз, и искали удобного момента. Тогда вероятно, что сейчас всё кончится, и она даже не успеет предупредить своих. А если непрошеный гость просто случайный наглец… нужно действовать быстро, пока он не опомнился.

Нунция сделала быстрый шаг к незнакомцу, мягко обхватила его локти и прижалась к туловищу. Он судорожно дёрнулся и понял, что освободиться не получается.

Парень был на полголовы ниже, худощавый и смазливенький, в летнем костюме, с модной небритостью на щеках и скрывающими уши тёмными локонами. Забавный, и даже милый. Кто знает, если бы она была нормальной, вернее, если бы могла позволить себе близкие отношения, у него мог бы быть шанс. Но нет.

– Прости. Мы с тобой не пара. Мне пора.

Нунция произнесла это максимально внушительно, чувствуя, как синтезировалась под кожей и ушла через поры порция едкого отталкивающего запаха, который сделает её абсолютно непривлекательной для любого мужчины. Она сжимала локти ещё несколько секунд, чтобы в его ноздри гарантированно попал защитный химический агент. Когда он наморщился и отвернул лицо в сторону, она ослабила хватку и сделала шаг назад. Сработало. С бедняги хватит.

Но он оказался не робкого десятка. Поморщился, но взял себя в руки и посмотрел ей в глаза, показывая, что такими приёмами его не проймёшь.

– Ты ведь одна из этих… Из подкидышей? – спросил он.

Она уже накинула сумку на плечо и двигалась к тропе на обрыве.

– Одна из этих кукушат, чужачка?

– У меня что, надпись на лбу… – пробормотала она себе под нос. Пусть кричит что пожелает, лишь бы оставил её в покое. У неё наметились дела поважнее, чем защищать семейную честь.

– Ну и вали!

Нунция, подобрав тунику, уже взбиралась вверх по склону, оцарапав лодыжку сухими колючками. Бросив беглый взгляд вниз, она увидела, что парень стоит, отвернувшись, и смотрит на утопающее закатное солнце. Тёмный бархатный плат трепали волны. Кажется, его грудь сотрясается. Рыдание или смех?

Нунция юркнула в квартиру, припаркованную у чахлой рощицы над обрывом, неподалёку от бутафорского маяка на окраине законсервированного посёлка. Здесь, на берегу залива, впадающего в Азовское море, они с отцом прожили последние годы. Она проверила окна и, убедившись, что рядом никто не ошивается, погрузилась в раздумья.

Найденный в урне предмет она протёрла салфеткой и положила на стол, разглядывая с разных ракурсов. Кажется, ей не помешал бы совет. Очень конфиденциальный совет.

Нунция знала, к кому она может обратиться, не опасаясь, что разговор подслушают. Щелчком пальцев она привычно разверстала в комнате экран коммуникатора и отправила вызов сестре. Пользоваться старой моделью было неудобно, но интегрировать в себя интерфейс смарт-взора Нунции было не по карману. Контакт замерцал красным – заблокировано. Чёрт, точно, она же сейчас на работе… Кого же тогда вызвать, Крона? Клио? Аримана?

Она не успела ни на кого переключиться, – в окне диалога возникло обеспокоенное женское лицо. Лет двадцати с небольшим, в белом лабораторном комбинезоне, под которым темнеет подчёркивающая её стройность водолазка. На Нунцию глядела её копия – может, чуть бледнее, и с волосами, спрятанными под косынкой, а не рассыпанными по плечам. Сестра Рея.

– Прости, – сказала Нунция.

– Ничего, я могу уделить тебе немного времени. Сделаю перерыв. Я понимаю, тебе трудно. Как и всем нам. Уверена, что ты всё сделала идеально, как он завещал.

– Свою скорбь я ношу в себе, сестра. Можешь быть уверена, его последнее желание исполнено. Я тебе звоню не потому, что хочу поплакаться.

– Что случилось? У тебя новая теория, переворачивающая взгляд на мироздание?

Нунция нахмурилась было от шпильки сестры, но не стала язвить в ответ. Вместо этого метнулась к окну и молниеносно осмотрелась.

– За мной увязался какой-то тип. То ли спонтанный ухажёр, то ли… Не знаю как, но он сразу узнал, кто я. Наверное, следил.

– Отшей его, – бросила Рея.

– Я попыталась, но он не отстал. Кажется, теперь он бродит вокруг дома.

Рея закатила глаза:

– Не понимаю, в чём проблема.

– Забудь. Я беспокою тебя не поэтому. Смотри, – Нунция кивком указала на предмет, лежащий на столе.

– Где ты нашла это ископаемое? Эти устройства лет двадцать как исчезли из обихода.

– В урне с прахом отца.

– В урне? Кто её туда положил?

– Не представляю. Может, нотариус, или как там называют душеприказчика? Если не он, остаётся кто-то из наших.

– Исключено. Бывшая жена отца? Вряд ли, в таком состоянии она вряд ли стала бы заниматься подобным. Или…

– Ты имеешь в виду моего сводного братика? Вряд ли таким экзотическим способом он решил подбросить ещё один жучок в мой дом. Зная папу, я скорее предположу, что он сам положил это в урну, когда понял, что его жизнь в опасности. Причем, сделал это давно, раз модель флешки такая древняя. Клерк из церемониального бюро просто вынул урну из депозитария и высыпал в неё прах после кремации. Сомневаюсь, что перед этим он шарил в ней рукой.

– Разумно.

– Интересно, что там.

– У тебя есть пэ-ка или «записочная книга»?

– Что?

– Персональный компьютер или его портативная версия. Это такие громоздкие штуковины, которые использовались до появления облачных коммуникаторов.

– Я антикварный хлам не коллекционирую.

– Ожидаемо. Тогда вот что я тебе скажу, Нунция. Вызывай аэротягач, цепляй свою конуру и тащись ко мне.

– Посреди ночи? В Питер? Где я там припаркуюсь?

– Где-где, на территории «Заслона», конечно. Я проверю стыковочную штангу. Может, свободна пара гостевых мест. В крайнем случае, нырнёшь в подземный ангар, там точно есть резерв.

– К чему такая спешка?

– К тому, что если этот «ухажёр» – вовсе не ухажёр, а их нюхач или чистильщик, то тебе лучше перебраться к нам под крыло. На территории компании ты будешь в безопасности. Давай, вызывай тягач. Срочно. И пока будешь ждать, не выходи и никому не открывай. Жду.

Нунция помахала рукой исчезнувшему силуэту, пошла в ванную и шумно очистила ноздри от степной пыли. Когда же кончатся эти гонки с препятствиями? Сколько они с отцом пережили покушений и грязи в СМИ, сколько раз приходилось срываться с места, чтобы скрыться от назойливого внимания, сколько раз она начинала всё сначала и пыталась заново строить отношения на новом месте с новыми людьми. Но каждый раз их с отцом ждало одно и то же: непонимание и отчуждение. И это ещё в лучшем случае.

Стоило ли вообще менять «инкубатор» на интернат, если она так и не сумела нормально встроиться в обычную человеческую жизнь, как большинство её братьев и сестёр, спасённых двадцать три года назад? Как Рея и Сабазий, ведущие инженеры в отделе космических разработок корпорации «Заслон». Как Тефнут, руководитель направления глобальных погодных трансформаций в институте управления климатом. Как Клио, конструктор установок для подавления сейсмических толчков.

А профиль Нунции остался не востребован. Формально она получила высшее образование, хотя тема её диплома смутила членов комиссии, один из которых даже ляпнул, что к физике её писанина не имеет никакого отношения. Быть может, поэтому Нунция и не стала пытаться делать карьеру в науке. А может, когда она жила с отцом, ей просто было не до того. Она несколько раз отправляла в научные издания свои статьи, посвящённые философии физики, но получала отказ. Поэтому всё, что ей оставалось – анонимно делиться своими идеями на форумах, где сидят разные альтернативщики. Каждый раз, когда в общении с реальными людьми она набиралась смелости и представлялась: «Нунция, интуитивный физик-теоретик», – на устах собеседника начинала играть недоверчивая улыбка. Для них это был бессмысленный набор слов, абракадабра, недоразумение. Для неё – призвание. Но без применения на практике на нём много не заработаешь. Теперь, когда отца не стало, ей придётся научиться выживать самой, без его невесомой опёки.

Она ещё раз фыркнула в раковину и вызвала аэротягач.

## Первая фаза

Час икс приближался.

Вся команда лунного центра управления замерла в напряжённом ожидании начала эксперимента. Волнение переполняло всех – научных ассистентов, инженеров, служебный персонал и даже, кажется, алгоритмы в их стационарных коммуникаторах. Майкл Коэн, руководитель проекта «Гроздь», самый молодой и именитый профессор планеты, психовал. Он ждал звонка от человека, чьи энергия и капитал создали условия, чтобы наиболее масштабный и одновременно засекреченный научный опыт в истории человечества мог состояться.

Среди коллег Коэн слыл безродным эксцентричным выскочкой, незаслуженно получившим учёное звание, однако члены команды, которых он подобрал, буквально смотрели ему в рот, ловя каждое слово. Первых он презирал, вторых терпел. Единственный человек, на которого он смотрел, как на равного – владелец компании «Горгона» Эрнандо Фобос, амбиции и возможности которого были соразмерны гению Коэна. Сегодняшний триумф – а Майкл в нём не сомневался – стал возможен только благодаря баснословным финансовым вливаниям, на которые согласился миллиардер.

Цепочка оборудования, задействованного в проекте, работала штатно. Центр управления, размещённый на лунной поверхности, чтобы избежать атмосферных помех, сеть приёмников лазерной связи, обеспечивающая надёжную отправку и приём сигналов почти в реальном времени, наконец, сам экспериментальный комплекс на орбите между Марсом и поясом астероидов – всё работало как единое целое.

Астероиды, богатые металлами, и дали материал для постройки этого громадного сложного устройства. Проекту «Гроздь» предшествовала настоящая эпопея, растянувшаяся на несколько десятилетий. Сначала международная миссия доставила на Марс группу беспилотных аппаратов, смонтировавших небольшую автоматическую станцию, самый дальний опорный пункт человечества. Постепенно на её базе создали добывающий и обогатительный комплекс, который использовал марсианские породы для производства материалов, из которых возвели защитный купол и производственные помещения. Однако поверхность Марса оказалась слишком бедной химическими элементами, чтобы обеспечить миссию всем необходимым.

Спустя некоторое время, базу выкупила «Горгона» – частная космическая компания миллиардера и филантропа Эрнандо Фобоса. У владельца «Горгоны» были далеко идущие планы: создать космический двигатель на новых физических принципах и отправиться к планетам в других звёздных системах. Для этого ему нужно было в практической плоскости преодолеть несколько ограничений, накладываемых теорией – и решение проблемы предложил именно Майкл Коэн.

На базе миссии компания запустила сборку агрегатов для промышленного освоения малых планет и стартовую площадку для отправки этих аппаратов в пояс астероидов. Когда из космического тела под названием Психея добыли первые килограммы нужного сырья, зонды-манипуляторы методом объёмной печати стали превращать обогащённую руду в узлы и детали необходимого для проекта «Гроздь» экспериментального комплекса. Постепенно наладили выпуск всего, что требовалось: сверхмощных магнитов, резервуаров с охладителем, элементов атомного реактора для энергетической установки. Малая гравитация Психеи позволила «Горгоне» транспортировать на нужную орбиту и смонтировать в открытом космосе грандиозное по масштабу сооружение – размещённый за пределами Земли секретный научный полигон для изучения вакуума. Истинного вакуума.

О, сколько копий было сломано вокруг этой амбициозной идеи! Когда в ХХ веке родилось предположение, что всю вселенную на фундаментальном уровне пронизывает поле Хиггса, теоретики пришли к выводу, что природа таки совершенно нетерпима к пустоте, и даже там, где нет ни материи, ни полей, уровень энергии всё же отличен от нуля. Из дальнейших математических преобразований выходило, что при определённых условиях энергетическое состояние поля Хиггса может стать более низким, чем сейчас. А из этого, в свою очередь, следовало, что в точке, где это произойдёт, может образоваться «пузырь» вакуума с иными свойствами, который станет расширяться, форматируя обычный вакуум, пока не перестроит его по своему образу и подобию.

Исследователи десятки лет спорили, насколько безопасно вести реальные эксперименты в этой области физики. Считалось, что привычный вакуум нестабилен, и потому его назвали «ложным». Возникла страшилка, что если где-то возникнет пузырь истинного вакуума, то под его воздействием ложный вакуум начнёт распадаться. Сбудься такой сценарий на самом деле, это имело бы катастрофические последствия для существующей Вселенной. В итоге, проведение на Земле опытов с истинным вакуумом было запрещено особым международным соглашением. Меморандум подписали все видные научные авторитеты своего времени.

Аналогичного решения, распространяющего запрет на космическое пространство, не последовало. По понятным причинам: необходимых для этого технологических возможностей просто не существовало. Беспокоиться было не о чём, пока Майкл Коэн не получил у чёрта на куличках свою секретную лабораторию. На частном, никому не подотчётном полигоне, функционирующем даже без непосредственного человеческого участия, можно было без долгих бюрократических проволочек опробовать самые передовые технологии.

Таким образом, чисто юридически, то, над чем работала команда Майкла Коэна, не было противозаконным. И всё же, настоящее предназначение экспериментальной установки скрывалось. Формально, для отвода глаз, комплекс выглядел как исполинского размера центрифуга, предназначенная для имитации искусственной гравитации. На самом деле, внутри исполинского кольца был упакован пучок мощных ускорителей частиц, каждый из которых обеспечивал энергию столкновения, близкую к двумстам тераэлектронвольтам. Назначение вспомогательных модулей, обеспечивающих его работу и энергоснабжение, в инженерной среде почти не обсуждалось. Все приняли объяснение компании, что это основа для будущего космического посёлка: бытовые помещения, танки с запасами топлива и даже ангары для возвратных челноков. Якобы здесь, в десятках миллионов километров от Земли, миллиардер намеревался создать полноценную человеческую колонию. Никаких инспекций для подтверждения этой версии земная бюрократия провести так и не сподобилась.

Позже, в строжайшей тайне, в ядре «центрифуги» установили самое важное и совершенно секретное устройство: «замедлитель» микрочастиц, компактную полую камеру, в которой не было ни атома газа, а в стенках поддерживалась температура, близкая к 0°К. Благодаря новой технологии, камера была надёжно экранирована от внешних воздействий, проникновения частиц и электромагнитных полей. Такое название запатентованная технология и получила – экранит.

Теоретические выкладки, касающиеся создания экранита, принесли Коэну Нобелевскую премию. Как-то объясняя журналистам физические принципы, благодаря которым экранит демонстрирует свои уникальные свойства, Майкл Коэн высказался так: «Это как будто с чёрной дыры содрали шкурку, выделали её и растянули на невидимых силовых шестах. Вы не сможете получить информацию о том, что находится за экраном из этого материала, законы классической физики здесь неприменимы. Поверхность из этого материала даёт возможность создать совершенно изолированную систему, непроницаемую для любых воздействий и измерений. В сейфе из экранита можно прятать хоть самого бога – и никто не заметит».

После публикации описания новой технологии в сообществе ученых и инженеров нашлось немало скептиков, которые отказывались верить в то, что изобретение Коэна реально работает. В распоряжении учёных не было испытательных комплексов, где можно было бы экспериментально проверить работоспособность экранита в реальных условиях.

Согласно презентации, подготовленной коллективом исследователей под руководством Майкла Коэна, экранитовая защита похожа на фазированную решётку, выполненную в форме замкнутого короба. Решётка напичкана наноловушками Пеннинга, в которых «упакованы» частицы, двигающиеся с околосветовой скоростью по замкнутым магнитооптическим петлям. Чтобы экранит проявил свои свойства, требовалось замкнуть на эти ловушки концевые выходы построенного по проекту Коэна распределённого коллайдера. Пучки его исполинских щупалец впивались в поверхность экранита, чтобы с определённой частотой бомбардировать заключённые в этих ловушках частицы другими разогнанными корпускулами. Столкновения должны происходить с такой высокой энергией, чтобы сила гравитации сжимала сшибающиеся частицы до размеров меньше радиуса Шварцшильда и создавала на поверхности экранита бесчисленное множество микроскопических короткоживущих чёрных дыр. Предполагалось, что время жизни каждой из них не больше, чем 10-26 секунд. Но их непрерывное «кипение» на поверхности экранита, тем не менее, создаст непроницаемую «стену» из локальных горизонтов событий, достаточную, чтобы поддерживать полную изоляцию вакуума внутри камеры. Щели между эфемерными горизонтами событий будут слишком малы для того, чтобы сквозь них могло что-то проскользнуть, но при этом расположены так, чтобы быстроживущие чёрные дыры не успевали сливаться.

Понадобились гигантские инвестиции и три года напряжённой работы, чтобы получить рабочий образец замедлителя. Путь к проведению экспериментальных исследований энергии вакуума был открыт.

Специалисты, вошедшие в команду проекта, подписали многомиллионные контракты, по условиям которых обязывались не разглашать информацию о целях исследований и истинном назначении комплекса. Желающих рискнуть научной карьерой и репутацией было немного, но большой коллектив для проекта и не предусматривался. Основное математическое и технологически-инженерное обоснование проекта подготовил сам Майкл Коэн, и его научным ассистентам требовалось только доработать конкретные детали проекта, по большей части основанные на уже существующих разработках.

Что касается принципа работы будущего двигателя, то Коэн мало распространялся об этом даже среди учёных, работающих над проектом. Сделанные им вычисления предсказывали, что в экспериментальной камере можно «взломать» вакуум и использовать энергию, которая заключена в его квантовых флуктуациях. Или, как говорили шёпотом, энергию, которая высвободится при контролируемом переходе ложного вакуума в истинный.

Такие идеи витали в научной среде и раньше, но отношение к ним было примерно как к «вечному» двигателю. Поэтому Коэн хотел на практике проверить своё экстравагантное изобретение, с помощью эксперимента добраться до заключённой в вакууме дармовой энергии и просто приделать к «дыре» в нём маленький краник. Учёный считал, что, если научиться управлять этим процессом и преобразовать полученную энергию, можно построить двигатель нового типа. Изолированный экранитом вакуум послужит для такого двигателя аналогом камеры сгорания.

Конвертировать полученную энергию в тягу космического двигателя Коэн считал более тривиальной задачей. Он убедил команду, что межзвёздному кораблю потребуется только атомный реактор, который обеспечит энергию для работы ускорителя и экранитовых щитов во время манёвров разгона и торможения. В остальное время останется только следить за тем, как в изолированном вакууме природа «чиркает» невидимым кремнём, и пользоваться искрами, которые она высекает.

Затея была рискованной. Миллиардер Эрнандо Фобос колебался, и Майкл Коэн предложил построить испытательный комплекс на орбите Марса. Были выделены доселе невиданные, колоссальные средства, и команда Коэна справилась в сжатые сроки. Но до сего дня красивый и амбициозный проект оставался лишь расчётной моделью. Сегодня станет ясно, сработает ли эта идея на практике, или останется просто бесплодной фантазией, основанной на математических абстракциях. Эксперимент должен подтвердить, что проект двигался в правильном направлении все пять лет, прошедших с момента, когда на симпозиуме физиков-экспериментаторов Майкл Коэн предложил миллиардеру свои услуги.

Но Эрнандо Фобос не звонил.

Руки, скрещенные на груди, затекли. Коэн попытался отвлечься от ползущего по нервам раздражения. Полупрозрачное бельмо смарт-взора, маячившее на периферии зрения, бесило, но он не хотел возвращать его в спящий режим, чтобы не пропустить звонок.

Не похоже на миллиардера. Неужели в нём победило малодушие?

Коэн жестом подманил информационную панель, вызвал на обзорное поле интересующие его данные, вгляделся в столбики цифр. Все важные показатели находились в диапазоне, оптимальном для проведения эксперимента. Интенсивность космического излучения держалась на минимальном уровне: солнце было спокойно, значимых всплесков из-за пределов гелиосферы не фиксировалось. Сам замедлитель частиц уже вывели на стартовую готовность. Реакторы работали в полную силу. Создавая имитацию силы тяжести, энергия атомного распада разогнала центрифугу до четырёх оборотов в минуту, одновременно питая ускоритель, готовящийся к бомбардировке экранитовой камеры. Излишки энергии через мощные антенны сбрасывались на микроволновые приёмники, расположенные возле марсианской базы. Системы работали стабильно, условия для эксперимента вышли на заданные параметры и поддерживались в нужном режиме.

Нужна отмашка от Фобоса. Почему он молчит?

– До расчётного старта – пять минут. Полная готовность. Обратный отсчёт, – проинформировала автоматическая система управления экспериментом.

Коэн спохватился, когда запахло плавящимся пластиком. Коллеги удивлённо стали принюхиваться, пытаясь понять, в чём дело. Всё же утратил контроль! С некоторых пор, после одного неприятного случая, он обнаружил в себе странную особенность – от сильного стресса его тело начинало выделять сильный жар. Выяснилось, дело в аномальной работе клеточных митохондрий, которые в буквальном смысле начинали пылать, окисляя топливо так интенсивно, что ткани разогревались, как сковорода. Самому Коэну это не причиняло никакого дискомфорта, но окружающие люди или приборы могли пострадать. Он взял себя в руки и привёл терморегуляцию тела в порядок.

А вот и Фобос. Тянул до последней минуты, как в низкопробных триллерах. Коэн двойным миганием века перевёл видимый только ему сигнал с линзы своего смарт-взора на панель общего коммуникатора, чтобы видеть и слышать миллиардера могла вся команда проекта.

– Друзья, прошу, не сердитесь, что я так долго не звонил, – промолвили тонкие губы миллиардера, шевелясь под вздёрнутыми вверх усиками. – Моя душа боролась с нахлынувшими сомнениями.

– Сомнения – это нормально, господин Фобос. Даже для такого великого визионера, как вы.

– Я много думал об ответственности. Уверен, вы тоже не раз всё переосмыслили. Мне придаёт уверенности мысль, что ничего дурного не может случиться. Потому что там, где природа повесила табличку «не влезай, убьёт», должен висеть и щиток с предохранителем «от дурака». Как считаете?

Коэн следил за цифрами обратного отсчёта.

– Я думаю, такого предохранителя нет, – усмехнулся он. – Но когда это останавливало человечество на пороге невероятных открытий?

– Вы правы, – сказал Фобос. – Начинайте.

Его изображение свернулось в угол визуальной панели. Система управления вывела на экраны цифру десять, сопроводив её звуковым сигналом. Потекли последние секунды.

– А если бы он не позвонил? – поинтересовался первый ассистент Коэна, Макс Горинов.

– Вы плохо знаете Эрнандо Фобоса.

– И всё же.

– Тогда мы начали бы без него, – процедил Майкл Коэн. Горинов отшатнулся: в глазах коллеги ему почудились отблески адских огней.

Старт!

Сигнал преодолел расстояние до Марса и дальше, запустив протокол эксперимента. Там, в спиралеобразных недрах ускорителя, разгорячённые скоростью протоны, наконец, вырвались из загона подобно стаду мустангов и устремились к цели. С неистовой энергией они атаковали экранитовые щиты. Частицы врывались на позиции противника, запертого в окопах магнитооптических петель, и соединялись с ним в теснейших объятиях.

Чувствительные детекторы, словно вратари, приготовились ловить микроскопические мячи, проходящие сквозь экранитовые щиты. Однако всё, что попадало на чувствительные поверхности измерительных приборов, было лишь помехами снаружи – пучками солнечной плазмы, либо нейтрино и гамма-лучами из-за пределов Солнечной системы. Впрочем, пройти насквозь препятствие в виде экранитовой камеры не получалось даже у этой тяжёлой артиллерии: войдя в её толщу, они пропадали за горизонтом событий и для приборов переставали существовать.

Сосредоточенная тишина, царящая в центре управления экспериментом, взорвалась аплодисментами и одобрительными возгласами. Коллеги оставили рабочие места и обступили Коэна полукругом, продолжая аплодировать. Он по очереди пожимал им руки и смущённо улыбался. Где-то в микрофон с облегчением вздохнул Эрнандо Фобос. Коэн с удовлетворением услышал сильные размеренные хлопки его ладоней.

Первая стадия плана завершилась удачно.

## «Ясли»

В палате был разлит нежный цветочный аромат, от которого щемило сердце. В открытые панорамные окна открывался вид на горную цепь с припудренными льдом пиками. Между стабилизариями гулял лёгкий ветерок, иногда бесшумно прокрадывались по полу сервисные устройства. Клим Кононов стоял, уткнувшись лицом в стекло, и смотрел на безмятежное восковое лицо матери.

– Когда я смогу с ней поговорить?

Заведующий напустил на лицо уверенности, но пальцы рук, спрятанных за спиной, выдавали смятение.

– Мы делаем все возможное. Недуг необычный и коварный. Фактически, мы каждые несколько дней подбираем новый профиль лечения, но её клеточные структуры находят новый способ деградировать. Однозначный долгосрочный прогноз я вам дать не могу. Сегодня я удовлетворён хотя бы тем, что она стабильна.

Клим Кононов вернулся к созерцанию родного лица. Потом, не оборачиваясь к заведующему центром выздоровления, произнёс:

– Обещайте, что я смогу с ней хоть раз поговорить перед тем… – он осёкся.

– Моя цель найти способ вернуть её к нормальной жизни. Надеюсь, мы сможем подобрать формулу белка или химический агент, который остановит распад. Так что, думаю, вы ещё будете вместе пить чай, как ни в чём не бывало.

– Спасибо, – сказал Кононов, понимая, что заведующий не найдёт в себе силы сказать правду. – Можно я побуду с ней наедине?

– Конечно. Всего доброго.

Кононов долго стоял над прозрачной оболочкой стабилизария, с каждым выдохом оставляя на нем пятно конденсата, которое успевало испариться, пока он делал вдох. Спина затекла, начинало темнеть, но он всё тасовал мысли и воспоминания, пока его не вывел из оцепенения щекочущий сигнал вызова на смарт-взоре. О нет, не сегодня! Клим не стал переводить разговор на панель внешней визуализации, чтобы оставить разговор конфиденциальным.

– Клим Алексеевич, вам нужно срочно прибыть.

– Почему такая срочность? Я сейчас не в столице. Проведывал мать.

– Простите, что потревожил в выходной. Мне жаль, но вам нужно приехать. Я не могу обсуждать причину по коммуникатору.

Клим сверился с циферблатом на стабилизарии.

– Я смогу быть на месте через час.

– Хорошо. Как раз и остальные участники совещания подтянутся. Из смежных ведомств.

– Остальные? Так что, всё-таки, происходит?

– Клим Алексеевич, как говорится, кто умножает познания, умножает скорбь. У вас есть час, чтобы оставаться в неведении. Наслаждайтесь им.

– Шутник вы, Глеб Никанорович. Для человека вашего звания это редкость.

– Не опаздывайте.

Клим нервно сжал губы. Кажется, последняя фраза была лишней.

Совещание со «смежными ведомствами» – это что-то новенькое. Прежде вся работа агентства, которое возглавлял Клим Кононов, велась без лишней публичности.

Покинув палату, Кононов спустился на парковку и выбрал понравившийся капсульный байк. Веретенообразная тушка приветливо открылась, и он устроился внутри на ложе, как космонавт прошлого перед стартом ракеты. Пользуясь подсказками, запрограммировал маршрут, подключил коммуникатор, чтобы по дороге поработать, и разрешил старт. Капсула мягко начала движение. Рывок почувствовался только однажды, когда она перемещалась с сателлитной дороги на скоростную магистраль. На трассе вид за окном превратился в мелькание смазанных пятен.

Несмотря на то, что движение в скоростном капсульном транспорте считалось совершенно безопасным, полностью привыкнуть к тому, что ты движешься на колёсах со скоростью самолёта, у Клима не получалось. Он долго не мог погрузиться в работу, настороженно следил, как перед совершением манёвра датчик перестроения его байка, движущегося в потоке, обменивается информацией с другими участниками движения. Потом, наконец, напряжение ушло, и он перестал думать о том, с какой немыслимой скоростью синее полотно гелевой трассы проносится под брюхом байка.

Клим не был уверен, что знает, почему его вызывают. Сфера, которой он занимался, была довольно специфической. Последний отчёт, который он предоставил наверх, всё ещё был не полным. Исчерпывающее досье ему так и не удалось собрать. В его данных зияло непростительно много пробелов. Возможно, в этом и причина вызова. Что ж, оправдать столь низкую эффективность работы будет трудно. Тем более, когда между ним и предметом его исследования есть особая связь. Клим невесело усмехнулся: все люди, которых контролировало его ведомство, обязаны жизнью его отцу, Алексею Кононову.

«Не люди, а существа», – поправил себя Клим Кононов. Хоть своим спасением они обязаны крови его отца, вряд ли это в полной мере их очеловечило.

Двадцать три года назад пограничник Алексей Кононов обнаружил в лесу под Вяйняпогой объект, который впоследствии окрестили человеческой фермой. На ферме кто-то массово выращивал человеческих зародышей. Бункер, в котором находилась ферма, пытались уничтожить неизвестные. Благодаря самоотверженности, изобретательности и героизму отца, часть маленьких человечков удалось спасти. Выжили сто тридцать младенцев на разных стадиях созревания. После инцидента было начато секретное расследование, но, невзирая на частные успехи, не удалось исчерпывающе установить ни лиц, стоявших за созданием фермы, ни цель, которую они преследовали.

Несмотря на анатомическое и генетическое сходство, спасённые младенцы оказались не вполне идентичны людям. Тщательное медицинское обследование показало наличие у многих из них физиологических аномалий, проявлявшихся различными экзотическими способами. После знакомства с выводами правительственной комиссии, некоторые аномалии были признаны потенциально опасными для общества.

В детстве Клим практически не контактировал с выжившими детьми с фермы. Их поместили в специализированный интернат, где персонал занимался больше исследованиями, чем социализацией маленьких обитателей. К слову сказать, дети из инкубатора взрослели не по дням, а по часам. Через год они выглядели уже как подростки, а через два – как юноши и девушки. В этом состоянии большинство из них и застыло, как будто на этом программа их возрастных изменений была исчерпана.

Ребёнком Климу довелось близко общаться только с одним, а вернее, с одной из выживших детей. Всем им в интернате дали экзотические имена, в основном в честь мифологических персонажей разных эпох и народов. Для этой же, почему-то, божественного имени не нашлось, её назвали Нунцией. Её Клим ненавидел больше всех.

Отец официально удочерил её вскоре после инцидента с человеческой фермой, когда Климу стукнуло семь. Он помнил момент, когда отец привёл Нунцию домой, знакомить. Клим возился на полу с игрушечным, похожим на разноцветного угря маглевом, пытаясь приладить продолговатую вереницу автовагонов к магнитной направляющей. Мать что-то стряпала на кухне. Вслед за отцом, оставаясь за его спиной, в комнату стеснительно вошла девушка, с виду старшеклассница, в жёлтом интернатском комбинезоне. Мама выронила пластиковый половник, и он смешно заскакал по плитке. Направляющая в руках Клима сломалась, и маглев стал хаотично ездить по полу, пока не уткнулся незнакомке в ступню.

Согласно свидетельству о рождении, Нунции исполнилось всего полтора года.

Конечно, было много пересудов. Что только не придумывали про отца с Нунцией. Клим в это не верил, конечно. Он плохо знал отца, потому что пока был маленьким, тот всё время отсутствовал на службе или в командировках. Но Клим никогда не сомневался, что папа любит и его, Клима, и маму, и вообще он человек чести, который не способен не то, что на плохие поступки, но даже на грязные мысли. Когда он увидел его, серого и обескровленного, в бинтах, на койке в госпитале МЧС, он понял, что его папа – герой. Поэтому когда о героическом поступке отца стали трезвонить из всех утюгов, Клим принимал это спокойно, как должное. Казалось, всё наладилось. Воссоединение семьи виделось Климу надёжным и непоколебимым.

Увы, появление Нунции всё разрушило. Мама решила развестись. Её чувства были понятны Климу, он простил её и, естественно, выбрал остаться с ней. Он был не готов принять непостижимое: что его названой сестре, дылде, которой на улице, когда она шла из парка, кто-то сделал предложение, всего два года.

Тем более что она не была вполне ребёнком. Она была взрослой, сформировавшейся личностью. Без посещения занятий она самостоятельно освоила не только всю начальную учебную программу, но и университетские дисциплины. Её разглагольствования по поводу физических явлений сводили его с ума. Она защитила диплом, когда ему было всего одиннадцать. Из чувства протеста он вообще забил на учёбу и только ближе к выпуску взялся за ум.

Почему отец выбрал именно её? Сам он говорил, что когда посещал интернат, узнал в этой девушке то сморщенное личико, которое в инкубаторе первым открыло глаза и улыбнулось из своей колбы беззубым ртом. Бред, конечно. Как можно узнать в выросшем человеке младенца, они ведь все одинаковы, как клоны… Все братья и сёстры Нунции по инкубатору и верно выглядели сродни клонам. После выпуска из интерната они и отчества, и фамилии себе взяли одинаковые – Алексеевичи и Алексеевны Кононовы. Собирая досье, Клим отмечал, насколько сходными выглядели их черты поначалу; это потом, с годами, они стали приобретать всё большую индивидуальность.

Правда была в том, что отец хотел усыновить и удочерить всех спасённых, а если не всех, то многих. После инцидента на человеческой ферме и событий, которые за этим последовали, он явно переживал личностный кризис. В памяти Клима блуждали смутные воспоминания о том, что отец, Алексей Кононов, не раз делился с женой признанием, что мучим чувством вины, бредил что-то о предназначении детей, которых он не смог спасти. Он не раз обращался к руководству интерната с ходатайством о том, чтобы стать приёмным отцом или хотя бы опекуном для тех обитателей интерната, которых поместили туда после спасения с фермы. Но после того как специфические способности этих детей стали вызывать всё большую обеспокоенность исследователей, неизменно получал отказы. Ему позволили удочерить только Нунцию. Учёным и военным – конечно же, а как без них – она показалась самой безобидной. Клим, которому довелось узнать её ближе, чем другим, чувствовал, что это не так. Нунция была опасна, как и все они. Но больше других он ненавидел её не за то, что она могла бы причинить вред семье или обществу. А за то, каким ничтожным в сравнении с её потенциалом он чувствовал себя, когда был ребёнком. И за то, что из-за неё их семья разрушилась.

Рана, нанесённая «кукушатами» его детской душе, так и не затянулась. Боль и гнев привели Клима Кононова сначала в Академию непубличных расследований, потом в Бюро по борьбе с атипичными угрозами, и наконец, в организацию с пугающим и громоздким названием, которая занималась исключительно выжившими питомцами с человеческой фермы – Агентство по мониторингу за экзогоминидными инвазивными носителями разума.

Насколько оправданно было присваивать им такой статус, Клим предпочитал не размышлять. Но потенциальные способности искусственно выращенных детей вызывали серьёзный интерес, и не только у отечественных учёных. Многие разведки мира хотели бы заполучить кого-то из них, желательно с ярко выраженными аномальными особенностями. Кроме того, было много тех, кто испытывал ненависть и неприятие к этим необычным детям. Агентство создали после того, как с выпускниками интерната стали происходить чрезвычайные инциденты. Некоторые из них закончились гибелью детей из того таинственного инкубатора, а другие – странной смертью тех, кто желал их уничтожить. После последней чудовищной резни, когда погибло несколько десятков воспитанников интерната, большинство выживших стали жить уединённой непубличной жизнью. Череда трагических происшествий на долгий период прекратилась. Но в последнее время экзогоминиды снова стали предметом пристального внимания – в первую очередь со стороны агентства, которое возглавлял Клим.

Личные мотивы были причиной того, что Клим Кононов проявлял почти болезненное рвение и энтузиазм в работе. Его служебные обязанности заключались в том, чтобы отслеживать всё, что касается контактов, перемещений, деятельности и даже личной жизни всех, кого Нунция считала своими братьями и сёстрами. В последний раз он видел сестру сегодня. Они встретились в крематории. Он сказал, что однажды доберётся до неё. Она ответила, что сегодня, из-за траура, прощает его. Когда огласили завещание, выяснилось, что распорядиться прахом отец доверил не родному сыну, а приёмной дочери. Клим, взбешённый его последней волей, уехал проведать мать.

Он не должен был давать волю эмоциям. Он выпустил её из внимания. Это ошибка.

По дороге в Нижнюю Москву Клим Кононов ещё раз тщательно просмотрел все досье, которые были в его распоряжении. Все фото и упоминания, которые когда-то всплывали на просторах сети, все документы, которые он смог аккумулировать из архивов пограничной и таможенной служб, все дипломы из учебных заведений, где субъекты когда-то учились, и все справки с мест, куда они трудоустраивались.

Сейчас в тенетах его мониторингового проекта оставалось сорок два субъекта наблюдения. Остальных спасённых детей, по разным причинам, уже не было в живых. Или же они хотели, чтобы окружающие так думали, а сами где-то прятались под чужими именами и лицами.

Клим недобро ухмыльнулся. Ничего, со временем он найдёт всех.

Размазанное пятно в смотровом окне распалось на осмысленные фрагменты – деревья, стыковочные штанги жилых и офисных зданий, опоры мостов. Капсула байка замедлилась и в нужный момент перестроилась на сателлитную дорогу. Он узнал аллею исполинских голубых елей, высаженных в правительственном кластере у командно-коммуникационного центра. Он на месте.

Пока Клим Кононов разминал затёкшие члены, байк пополз было на стоянку, но его перехватил новый пассажир. Клим предъявил на входе айди, последовательно преодолел все стадии досмотра, на лифте опустился на нужный этаж. Совещание координационной группы, куда приглашались по мере необходимости представители разных специфических служб и особых ведомств, уже шло. Глеб Никанорович, куратор Клима из Бюро по борьбе с атипичными угрозами, восседал рядом с пустующим креслом Главного. Слева от него скучал представитель МИДа. В барышне рядом он узнал чиновницу из Роспромкосмоса. На неё с интересом поглядывал глава депутатской комиссии с неясными полномочиями. Ещё двоих Кононов не узнал – видимо, очень непубличные представители каких-то спецслужб.

Что-то определённо неладно.

– А вот и Кононов, – проронил Глеб Никанорович. – Присоединяйтесь, Клим Алексеевич, мы вас ждали. Коллеги хотят услышать лично от вас информацию по поводу некоторых лиц, за мониторинговое сопровождение которых отвечает ваше агентство.

Клим сначала даже не понял, что куратор обращается к нему: лицо шефа не выражало никаких эмоций, только взгляд был неподвижно хищным, как у гадюки перед броском. Видимо, кто-то его знатно накрутил перед совещанием.

– Готов дать необходимые пояснения.

– Это радует. Что ж, давайте без прелюдий. Субъект… хм, Мелькарт Алексеевич Кононов… в вашем отчете представлен, как погибший в результате несчастного случая десять лет назад.

– Так точно, особо опекаемое лицо, Мелькарт Кононов утонул во время круиза на теплоходе в октябре две тысячи семьдесят шестого года. Выжить он не мог, температура воды за бортом была чуть выше нуля. Тело не было найдено, поиски прекращены из-за плохих погодных условий… – Клим запнулся, глядя, как от его слов присутствующие неловко прячут взгляды в стол.

– Вы что, не информируете подчинённых перед совещанием? – нахмурился один из непубличных незнакомцев. – Мы не намерены тратить время…

– Не самое удачное место для взаимных претензий, – проговорил куратор, и снова обратился к Кононову: – Мышей не ловите, Клим Алексеевич. Источник из другой службы предоставил данные, что ваш подопечный может быть жив и здоров. Если это подтвердится… Его нынешняя деятельность может представлять критическую угрозу для безопасности страны.

– В распоряжении агентства нет такой информации. Виноват. Принял к сведению, готов продолжать работу.

Куратор скорбно поджал губы:

– Виноват… Толку от ваших покаяний. Интересно, сколько ещё представителей инвазивной популяции экзогоминидов водят нас за нос? Ведут двойную игру, спрятавшись под личиной тихих добропорядочных граждан? А потом раз – и всплыли за рубежом. Помогают, сами понимаете, кому.

Непубличные гости из спецслужб сдержанно закивали, выражая хмурую озабоченность.

Какой позор! Чутьё подсказало Климу, что сейчас лучше промолчать.

– Отставить рефлексию, – подытожил Глеб Никанорович. – Я крайне недоволен работой агентства. Хватит благодушно почивать, как будто для страны все уязвимости и риски в сфере безопасности уже сняты. Представители инвазивной экзогоминидной общности сегодня внедрены в самые чувствительные сферы нашего научного сообщества, промышленности, обороны. Но можем ли мы им полностью доверять? Последние события заставляют в этом усомниться. Единственный способ убедиться в их лояльности – вернуть их под постоянный специализированный надзор. Это не является чем-то новым. Так уже было в начале их появления. И, кстати, это было безопаснее для них самих. Вы согласны, Кононов?

– Так точно.

– Отлично. Признаюсь, у этого решения могут быть серьёзные оппоненты, в том числе на самом высоком уровне. Поэтому, коллеги, хочу акцентировать: речь не идёт о нарушении прав или свобод экзогоминидов. Только о возвращении предсказуемости и доверия в сферу взаимоотношений, э-э-э… наших видов. Мы не ставим вопрос о коллективной ответственности, но с их стороны незаметно какой-то готовности пойти нам навстречу, каких-то шагов доброй воли. Поэтому, раз уж некоторые представители их вида могут быть замешаны в деятельности, представляющей критическую угрозу нашей обороноспособности, неплохо бы нам получить действенные рычаги контроля над этой популяцией. Объявляю о подготовке к операции «Ясли». Пора надеть на этих кукушат смирительные пелёнки.

## Сюрприз

Из соображений безопасности Рея настояла, чтобы Нунция ночевала не в своей квартире, а в гостевом номере. В тени старых производственных корпусов «Заслона» отель для командировочных казался совсем крошечным. Несмотря на размеры, он обладал рядом неоспоримых достоинств: в нём подавали вкуснейшие завтраки, а матрацы в номерах можно было регулировать под предпочтения постояльцев. А ещё он находился под защитным зонтиком корпорации, так что если бы даже на Петербург упал метеорит или какой-то маньяк сбросил ядерную бомбу, в номерах можно было бы по-прежнему сносно существовать.

Нунция проснулась затемно и ощупала грудь в поисках коммуникатора. На шее ничего не было.

– Бесполезно. Не найдёшь.

Нунция рывком села на кровати, готовясь защищаться, нападать или бежать – смотря, что понадобится.

В углу зажглась лампа. На стуле, поджав под себя ноги, сидел скалящий зубы парень. По лицу и сложению она сразу определила в нём своего, но борода с пепельным отливом, скрывавшая губы и подбородок, сбила Нунцию с толку.

– Он состоял только из прослушек и следилок, так что пришлось от него избавиться. Не переживай, твои контакты я клонировал в облако.

– Ариман! Как ты мог! Ты знаешь, сколько он стоил? Напоминаю, что у меня нет постоянной работы, и я живу на соцпособие.

Брат развёл руками:

– Прости. Я забыл. Не ропщи, купим тебе вскладчину новый. Как ты, после вчерашнего?

Нунция стекла с кровати и обняла Аримана, с которым не виделась так давно, что даже была не в курсе, что он отпустил бороду:

– Внутри как будто что-то трепещет. Не могу смириться, но держусь. А ты как? Такой красавчик в этом образе. Где ты сейчас?

– Да так по мелочи. Консультирую пару бизнесменов и организаций, – уклончиво сказал Ариман. – Квантовая криптография, поиски уязвимостей, всё в таком духе. На жизнь хватает.

– Почему ты оказался здесь?

– Рея вызвала, конечно.

В санузле раздался звук водной струи, а потом схлопнувшегося вакуумного контейнера, унёсшего в небытие отходы жизнедеятельности. Свет погас, и в комнату вошла сестра Тефнут – хотя все привыкли звать её Тэф или Тэфи. По семейному преданию считалось, что в «кладке» она была самой младшей, хотя кто и когда это выяснил, история умалчивала.

– Господи, Тэф! Ты-то какими судьбами!

– Взяла отпуск. Как всякая смертная, имею право.

Нунция сжала сестру в объятиях и почувствовала подушечки её пальцев на затылке. Накопившееся напряжение и стресс мгновенно улетучились, как и не бывало. Тэф такая Тэф, здорово у неё это получается. Она объясняла когда-то работу своего метаболизма, благотворно воздействующего на окружающих, но Нунция забыла, в чём суть.

– Как я рада вас видеть, если б вы знали, – всхлипнула она.

– Жаль, что мы так редко встречаемся без повода, – сказала Тэф. – Каждый раз, когда кто-то трубит сбор, это означает, что у нас горе или проблема.

– Ты слишком категорична, – заметил Ариман меланхоличным тоном. – Я частенько пью кофе вместе с Клио, в забегаловке рядом с её институтом. Или катаюсь с Ишкуром на лошадях в парке Павловска.

– Частные встречи – это другое, – возразила Тефнут. – Я про более глобальные мероприятия.

– Ты же знаешь, чем это чревато, – вздохнула Нунция. – Это некононично.

– Знаю. Но всё равно горько.

«Конон» – кодекс поведения, которого придерживались инкубаторские Кононовы, был принят не просто так. Он в буквальном смысле был написан кровью. На что способны страх и ненависть фанатиков, они узнали рано. Слишком рано.

Нунция вспомнила, как им позволили – под негласным надзором, конечно – отметить за городом что-то вроде школьного выпускного. Выпускным это мероприятие можно было назвать очень условно, ведь находясь в интернате, они никогда не ходили в обычную школу. Позже, когда их уже признали дееспособными, «биологически совершеннолетними» гражданами, они точно также редко появлялись и в вузах – лишь для галочки, сдать тесты и получить новый учебный план. Тем не менее, им очень хотелось, чтобы было как у всех, как у нормальных людей, чтобы весело и неформально. Им пошли навстречу. В тот вечер на территорию развлекательного комплекса, где они танцевали и радовались жизни, проникли несколько радикально настроенных активистов. Если верить материалам следствия, они были членами экстремистской секты, исповедовавшими веру в то, что спасённые с человеческой фермы дети были «выводком от семени антихриста». Непрошеные гости были вооружены.

В тот вечер семья потеряла двадцать восемь братьев и сестёр. Ещё часть была ранена, но выжила. Увы, не у всех регенерация работала так же хорошо, как, например, у Клио, которая смогла за месяц отрастить себе вместо отстреленной новую кисть. Большинству пострадавших потребовалось долгое лечение и реабилитация. Как обычным людям. Погибших похоронили в сквере за стеной инкубатора. На обычном кладбище не решились из опасений, что могилы будут осквернены.

Второй раз это произошло, когда они решили порадовать отца, сделать ему сюрприз. С бывшей женой и сыном Алексей Кононов жил раздельно. Вскоре после эпопеи с расследованием дела о «человеческой ферме» он уволился с погранслужбы и получил статус государственного советника; координационная группа из разных непубличных служб и ведомств занималась расследованием чрезвычайных угроз в технологической сфере. Ему дали квартиру нового типа, мобильную, её стало можно таскать туда-сюда, пристыковывая к исполинским штангам жизнеобеспечения, которые стали массово устанавливать по всей стране. Теперь на службу он уходил реже, в основном, если случалась командировка или вызывали в столицу. Но дома ему не сиделось, он часто пропадал где-то, не отчитываясь перед Нунцией, хотя иногда и брал её с собой, «мир посмотреть». После нескольких неудачных переездов, вместе с Нунцией они выбрали, наконец, побережье Азовского моря. Жили уединённо, сначала на Тамани, неподалёку от древней Германассы и домика, где останавливался Лермонтов по пути на Кавказ, а потом, разочаровавшись в «башенном» стиле жизни, переселились под Мержаново, просто припарковав жилище на берегу. С электричеством проблем не было – солнечных батарей и ветрогенератора хватало. А вот пополнять запасы питьевой воды приходилось в опустевшем посёлке, расположенном неподалёку. Он был законсервирован ещё во времена оптимизации расселения и покрылся зарослями. В нём функционировала только артезианская скважина, площадка для посадки аэромобилей и терминал для складирования доставленных дронами грузов.

Нунция помнила тот день отчётливо, до тошноты и содрогания. Общий сбор назначили на полдень, чуть в стороне от посадочной площадки, чтобы сюрприз не был раскрыт, пока все не прибудут. Солнце палило так, что даже воробьи попрятались в тень. Многие братья и сестры уже прибыли, и маялись от жары, дожидаясь остальных. Нунция готовилась: заранее сварила огромную кастрюлю компота. Наполнив им несколько термосов побольше, она прицепила их на коромысло и почти бежала, предвкушая, с каким наслаждением они станут пить её угощение, и как здорово все они потом проведут время с отцом.

Когда она добралась, на месте сбора были мертвы уже все, кто успел прибыть, кроме сестры Бастет. Нунция вызвала отца, и до прилёта скорой сдавливала разорванную грудь сестры, стараясь остановить кровь. Пока длились эти десять минут, ей было страшно оглядываться. Там, в чахлой посадке, раздавался хруст и какая-то возня. Возможно, те, кто устроил побоище, были ещё рядом и наблюдали, но по неясной причине, не стали довершать начатое.

Бастет выжила. Отец полетел в госпиталь вместе с ней и был рядом, пока шла операция. С тех пор сестра Баст не произнесла ни слова. Когда её проведываешь, она молчит, задумчиво глядя на мир из инвалидного кресла. Иногда она одаряет посетителя грустной улыбкой. Врачи не знают, в чём дело – её речевой центр в мозге не пострадал, голосовой аппарат тоже. Возможно, после того, что произошло, ей просто нечего больше сказать этому миру. Отец, и до этого впадавший в периоды меланхолии, после того случая окончательно замкнулся, и порою Нунция стала замечать, что он пьян. Спиртное не продавалось, так что, вероятно, он тайно гнал дистиллят сам, стесняясь своей слабости.

Нападения и похищения случались и позже, но уже не массовые. Большая часть последующих покушений провалилась. Уцелевшие Кононовы, спасённые из «инкубатора», осознали, что шанс на жизнь им выпал не навсегда, и научились защищаться.

– Я захватил с собой кое-что, – сказал Ариман.

Он вынул из рюкзака небольшой серый прямоугольник, толщиной в палец, погладил его и поднял крышку, оказавшуюся старым жидкокристаллическим экраном со стеклянным покрытием.

– Раритет, – заметил он. – Мощная была штука. Можно было хоть чёрта лысого на ней сварганить. Давай флешку.

– Стоп, – сказала Нунция. – Разве мы не должны дождаться остальных?

– Я думаю, нас уже достаточно, – произнёс визуализировавшийся в коммуникаторе Аримана силуэт Реи. За её плечом маячил брат Сабазий. Он наклонился, чтобы его было лучше видно, и приветственно помахал собравшимся в номере. – Мы не можем рисковать. Это большая ответственность. Проинформировать остальных о том, что содержится в послании отца, мы сможем позже.

– Это не может быть ловушка? – уточнил Сабазий. – Может, разберём её у нас в лаборатории?

– Я справлюсь своими средствами, – сказал Ариман. – Не волнуйтесь, всё под контролем. Рея, тут наши разговоры точно никто не перехватит?

– Исключено. Режимный объект, ни один пучок волн сюда не проникнет извне и не ускользнёт наружу.

Ариман вставил находку Нунции в разъём и выполнил какие-то манипуляции, чтобы убедиться в безопасности носителя. Потом обвёл присутствующих многозначительным взглядом и включил воспроизведение видео. Оказалось, что демонстрация ролика возможна только на экранчике этого старого устройства, которое и оказалось той самой «записочной книгой». Чтобы было видно и Рее с Сабазием, наблюдавшим удалённо, он сел к ним спиной и развернул допотопный раритет.

– Запись идёт.

Надтреснувший глуховатый голос за кадром принадлежал отцу. Его самого в кадре не было видно. Камера на гибкой подвижной опоре, подчиняясь съёмочному алгоритму, плавно двигалась по дуге, показывая лицо их сестры Бастет. В зависимости от положения камеры тени по-разному ложились на её посеревшую после кровопотери кожу, поэтому создавалось впечатление, что на лице происходит борьба эмоций. Однако это была иллюзия: лицо оставалось невозмутимым. Нунция подумала, что съёмка происходит в палате интенсивной терапии, куда поместили Баст после операции. Сестра парила в кресле для передвижения малоподвижных пациентов. Было заметно, что держаться прямо ей стоит серьёзных усилий.

– Мои дорогие братики и сестрички, – произнесла Баст умиротворённым, почти бесстрастным тоном. – Осознав себя живыми в этом мире, каждый из вас наверняка задумывался, для чего мы сюда пришли. Кто нас создал. И главное, зачем.

– Она говорит! – ахнула Тефнут.

– Не перебивай, – сказал Ариман. Я не хочу упустить ни одной детали.

Невидимый в кадре отец прокашлялся.

– Потом пришло время для новых вопросов, – продолжила Баст. – Почему нас хотят уничтожить? Чем мы это заслужили? Разве мы кому-то причинили вред? Может, мы дышим серой или пьём кровь? Нет. Мы всеми силами стараемся стать частью человеческого мира. Его полезной частью. И уж, по крайней мере, мы не намерены кому бы то ни было причинять зло. Да, мы появились необычным способом, и наше взросление выглядело слишком экзотичным, но разве это такое уж большое препятствие для того, чтобы принять нас, как есть? Я знаю, что каждого из вас это гложет. Знаю и другое, несмотря на потери и скорбь по нашим ушедшим близким, мы не ожесточились и не отчаялись.

Нунция ждала, что годами молчавшая сестра произнесёт дальше. Откровения пугали её не меньше, чем неизвестность. От волнения она даже неловко всхлипнула, но никто не обратил на неё внимания.

– У многих из нас со временем проявились аномалии в физиологии, анатомии, метаболизме или работе мозга. Некоторым они помогают, другим мешают жить. У меня до недавнего времени не было ничего такого. После того, как я пережила резню на побережье, рядом с домом отца… После того как посмотрела в лицо нашим губителям… Если это свершили те же, кто едва не покончил с нами, когда мы были ещё зародышами, то почему они делают с нами это? Кто стоял за теми ослеплёнными фанатиками тогда, во время первого массового убийства на выпускном? Кто учинил расправу на берегу? Может, раз отец помешал им тогда, теперь они вернулись, чтобы довершить начатое? Я отвлеклась, простите. Так вот, когда я лежала там, на песке… Чувствуя, как под пальцами Нунции пульсирует моя кровь, и жизнь покидает меня… Я поняла, что мне нужно делать. Я увидела путь, который должна пройти, чтобы узнать, в чём наше предназначение. Погрузить сознание туда, где можно найти все ответы. Для нас знание – это единственная возможность спастись. Иначе они не оставят нас в покое. Не требуйте объяснений, пока я не готова. Для этого ещё будет время. Сейчас я начинаю своё путешествие с верой, что ничто не помешает мне достичь цели и вернуться, сохранить трезвость и не расплескать суть. Мне понадобится такая степень сосредоточенности, на которую обычные люди не способны. Здесь, в палате, я обрела этот дар, и теперь не имею права отступить.

Ариман поставил воспроизведение на паузу:

– Так вот почему она всё это время молчит! Она в буквальном смысле не здесь, а в какой-то медитации!

– Брат, быстро включи!

– Ладно, ладно…

Бастет на записи продолжила:

– Возможно, моё поведение и состояние покажется вам странным. Уверена, вы сможете с этим справиться. Рассчитываю, что некоторая отстранённость, которая будет проявляться внешне, обратима. Жизненно важно, чтобы меня воспринимали, как овощ. Только так они могут решить, что я не представляю угрозы, и, возможно, оставят попытки меня устранить. А папа не проболтается. Правда же, пап?

– Обещаю, доченька. Хоть мне и будет трудно.

– Вот и славно. Во мне родилось некоторое предчувствие – интуиция или квантовый расчёт, если угодно – что моя миссия закончится тогда, когда случится следующий большой кризис. Гораздо серьёзнее, чем те, через которые мы проходили раньше. Надеюсь, когда это произойдёт, я, как птичка в клювике, доставлю ответ, как нам справиться. До встречи, дорогие.

Освещение и обстановка в кадре поменялись. На этот раз в кадре был отец, который снимал сам себя. Он выглядел лет на десять моложе, чем когда она видела его в последний раз перед убийством, ещё без тёмных морщинистых кругов под глазами, седой лишь на четверть, а не на две трети. Он был в форме и шагал по ровному скалистому плато, покрытому правильной, словно искусственная кладка, сеткой трещин. За его спиной виднелись причудливо искорёженные силуэты низких деревьев на фоне серого неба. Сердце Нунции ёкнуло – она бывала в тех краях, где нашли человеческую ферму, и мгновенно узнала этот тревожный северный ландшафт. Отец навещал колыбель их рождения.

– Я решил, что неплохо бы подстраховаться, – сказал он. – Я вам не говорил, но… На меня было уже несколько покушений. Нас, пограничников, так просто не возьмёшь, ха! Но мне будет везти не всегда. Возможно, меня не станет раньше, чем Бастюша закончит. Тогда вам придётся присматривать за ней вместо меня.

Отец спрыгнул с возвышенности вниз и перевёл камеру на упакованный консервирующим гелем остов бункера, в котором располагалась когда-то их колыбель. Вход был разворочен.

– Они закончили начатое, – вздохнул он с горечью. – Уничтожили здесь всё, что о вас напоминало. А никому и дела нет, все забыли уже.

Он снова перевёл камеру на своё лицо.

– Однажды вы всё узнаете и поймёте. Но я вряд ли застану этот день. Если вы смотрите это, значит, вы стали сиротами. Будьте бдительны и защищайте друг друга. Что бы там ни говорили ваши ненавистники, я знаю, что вы нужны этому миру. Мне кажется, что кризис, о котором говорила Бастюша, не за горами. Люблю вас и верю, что вы будете счастливы. Прощайте, дети.

На этом послание закончилось. Больше никаких файлов на носителе не оказалось.

– Пришли мне копию, – попросила Рея. – Прошу прощения, мы пока будем офф. Тут внезапный визит одной шишки из правительства. Требуют срочно продемонстрировать работоспособность прототипа, над которым работал отдел, так что мы на время выпадем из суеты. Относительно того, что мы увидели… Как всегда, сработала эта вредная родительская фишка: ради мнимой безопасности семьи – скрывать от членов семьи как раз то, что нужно для их безопасности. Но это уже не поправить. План такой. Вас отвезёт в столицу моё служебное аэротакси. По-моему, пора навестить сестрицу Бастет, а то, как бы её «путешествие» не прервалось так же странно, как и жизнь отца. Действуйте, а я позже позабочусь о том, чтобы аккуратно проинформировать остальных.

– Мы не можем утверждать, что его убили, – бросила Тефнут вслед исчезающему силуэту Реи. – Доказательств так и не предъявлено.

– Тэф, его убили, это очевидно, – сказал Ариман. – Ты просто ещё слишком молода, чтобы это понимать.

– Ну хватит уже! – попросила Тэфи. – Ты сам недалеко от меня ушёл. Когда отец нашёл нас, ты в колбе больше напоминал головастика, чем человека.

Нунция так умилилась их шутливой перебранке, что снова накинулась на них с обнимашками.

– Как я соскучилась! Как я вас люблю!

Ариман чмокнул её в щёку и сдержанно отстранился:

– Повремени с эмоциями. Ты была в курсе покушений на отца?

Нунция на миг замешкалась с ответом. Постоянно находясь рядом с отцом, она, естественно, о многом была информирована лучше других. И не всеми своими знаниями она делилась с остальными – по разным причинам.

– Нет. Но иногда, по косвенным признакам, догадывалась, что что-то случилось. Однажды он уехал в гости, в парадной форме. А вернулся уже в новом костюме, на день позже обещанного.

– Может, у него были отношения, и он просто переоделся у…

– Вряд ли. Я бы о таком знала. И ещё, потом я нашла в ванной средство от ожогов.

– И ты молчала?

– Когда вернулся, он на меня так посмотрел, что я всё поняла. Отец не хотел, чтобы вы лишний раз беспокоились.

– Беспокойство никогда не бывает лишним.

– Он часто навещал Бастюню? – поинтересовалась Тэфи.

– Стабильно, несколько раз в год.

– Они виделись чаще, чем с кем-либо из нас!

– Мне это не казалось странным, с учётом того, в каком она состоянии.

– Понятно. Рея права. Давайте проведаем сестру Бастет.

– Я совершенно свободна. Давайте.

– Что, всей толпой?

– Нас всего трое. С учётом того, что нас, возможно, готовятся убить, я не отказался бы позвать на помощь ещё кого-то, кто сможет прикрыть нас, если понадобится.

– Давайте позвоним старшему. Кронос демобилизовался в звании полковника, как я слышала.

– Тогда уж и Аресу.

– Арес занят. Я хотела с ним пересечься на днях, но он сейчас в какой-то зарубежной миссии, и вернётся не скоро.

– Ладно. Тогда, может, Ишкура, раз он постоянно в Питере?

– Хорошо. Я позову Ишкура, а ты – Кроноса. Нунция, у тебя есть предложения?

– Я против того, чтобы собираться большой группой, – проговорила Нунция, хмурясь. – Это никогда ничем хорошим не заканчивалось.

– Принято. Тогда остановимся на том составе, что был озвучен.

Ариман вызвал айди Ишкура. Тот работал инструктором по конному спорту и почти всегда был на связи. Но на этот раз брат долго не отвечал. Наконец, в комнате стал слышен приглушённый уличный шум, но видеосвязь Ишкур почему-то не включал.

– Ты на громкой, мастер конницы. Включайся, поздороваешься с сёстрами.

Ответа не последовало. Слышен был только невнятный шум и какая-то возня.

– Алё, Ишкур, у тебя всё хорошо?

Прошло несколько томительных секунд, потом изображение на коммуникаторе внезапно включилось. В окне визуализации проявилась дёргающаяся голова запыхавшегося Ишкура. Он, видимо, бежал по лесу или парку.

– Что происходит? Ты цел?

– Я – да, – сказал он, восстановив дыхание. – Но, кажется, меня только что хотели похитить или задержать. Одному я сломал руку, а второго оглушил. И отнял у них поражатели. Похоже, это какие-то спецназовцы в штатском.

– Где ты сейчас?

– В парке возле ипподрома. Вы не против созвониться попозже? Мне кажется, за мной погоня. Сколько ж их…

Вызов прервался.

– Происходит что-то нездоровое! Мне срочно нужно отлучиться, – сказал Ариман. – Я выйду на связь, как только выясню, в чём дело.

– Будь осторожен и держи нас в курсе, – попросила Тефнут. – Кошмар какой-то.

Когда Ариман скрылся за дверью, она послала вызов Кроносу.

Послышались щелчки, лязг, ругань, потом рык Кроноса:

– Дай сюда!

Окно вызова совершило несколько пируэтов, подстраиваясь под положение абонента. Наконец, стало видно, что происходит с той стороны. Кронос сидел на куче тел, одетых в форму полицейской охраны, и пытался зафиксировать их, чтобы ответить на вызов.

– Ты не вовремя, Тэф, – выдохнул он. – Что нужно?

В общих чертах, лицо Кроноса было таким же, как и у остальных, но его туловище казалось раза в три объёмнее, а мышцы рук напоминали скрученные в косу древесные корни.

– Что у тебя происходит, брат? – спросила Тефнут.

– Меня задержали. Взяли дома, отобрали коммуникатор и привезли сюда. Якобы для доверительной беседы. Я вёл себя мирно, будучи уверен, что это недоразумение. Но тут позвонила ты. По доброй воле дать мне ответить они не соизволили, пришлось попросить настойчивее.

– У тебя проблемы с законом?

– Если и были, я о них не знал. Хотя, теперь, после оказания сопротивления, проблемы точно будут. Что-то случилось?

Тефнут поколебалась секунду, наблюдая за попытками охраны освободиться.

– Крон, прости, но с учётом того, что тебя, возможно, будут допрашивать, я не стану сообщать тебе информацию, которую собиралась. Позже всё узнаешь.

– Если всё обойдётся, – сказал Кронос. – Кстати, вдруг вам интересно, тут кукует уже дюжина наших. На Кононовых кто-то открыл облаву. Подозреваю, Нунция, что за этим стоит твой сводный брат. Ладно, я отключаюсь, пока меня не подстрелили. Надеюсь, всё разрешится и нас отпустят. А если нет – постарайтесь сюда не попадать. Я готов посидеть в камере и без свиданий… Да, да, ребята, спокойно, я поднимаю руки и иду к стене!

Когда контакт с Кроносом оборвался, в номере воцарилась мёртвая тишина.

– Будем пробовать связаться с кем-нибудь ещё? – спросила Нунция.

– Кажется, я уже знаю результат. Бессмысленно.

– Думаешь, придут даже за Реей, Сабазием и Клио?

– Возможно. Только манера визита будет помягче. Всё-таки с именитыми учёными и незаменимыми инженерами нельзя обращаться так, как с обычным воякой.

– Кронос – тебе не обычный солдафон!

– Кронос – бессмертный, да. Не придирайся к словам. Но его аномальная живучесть всё же представляет собой не такую ценность, как сейсмический демпфер или рабочая модель пилотируемого космического аппарата, способного выйти за пределы Солнечной системы. Это другое.

– Надеюсь, Рея всех вытащит, как обычно.

– Сама – вряд ли. Но у неё адекватное руководство, которое сможет уладить проблему. Если, конечно, это инициатива Клима Кононова, а не кого-то иного.

– Хочешь сказать, их влияние могло проникнуть так высоко?

– Хочу сказать, что к Бастет нам придётся наведаться без силовой поддержки. Надеюсь, мы навестим её до того, как сотрудники Агентства по мониторингу за экзогоминидными инвазивными носителями разума – то есть смотрящие за нами – навестят её в пансионате.

– Я боюсь не Клима, – сказала Нунция, вспоминая сопли сводного брата, которые тот размазывал от бессильной обиды, когда не мог выиграть у неё в шахматы. – Я боюсь, что его могут использовать против нас они.

## Пауза

Майклу Коэну потребовалось не более пары часов, чтобы адаптироваться к земным условиям. Несколько обязательных рекреационных процедур, медицинский осмотр и следом за тем – посадка на рейс до штаб-квартиры «Горгоны». Успех первой фазы эксперимента окрылил владельца компании, и он попросил руководителя проекта «Гроздь» вернуться из лунного центра управления на Землю. Предстояли переговоры: Фобосу не терпелось как можно скорее приступить к реализации очередного этапа проекта. Коэна эта спешка раздражала, он не хотел торопить события. К тому же, до того как запустить финальную часть эксперимента, Коэн намеревался закончить одно дельце, не связанное с проектом «Гроздь».

Внизу, у трапа самолёта, ликовала толпа встречающих. Миллиардер был среди них.

– Вы прямо с корабля на бал! – улыбнулся Эрнандо Фобос, заключая учёного в объятиях. – Намечается грандиозный банкет.

– Если быть точным – с лунного челнока. Я тронут. Меня встречают как римского триумфатора.

– Коим вы, по сути, и являетесь.

– Благодаря вам. Так что в церемониальной колеснице моё место рядом с вами.

– Интересная мысль, насчёт колесницы. Надо будет позаимствовать в Голливуде. Пригодится, когда будем праздновать успешные испытания двигателя.

– Тогда можете уже озадачить их, потому что установка прошла финальное тестирование и готова к испытаниям. Если вторая фаза эксперимента пройдёт успешно, то в качестве первого межзвёздного лайнера можно будет использовать сам комплекс. Немного громоздкий для столь дальнего перелёта, но функционально – не будет никаких препятствий.

– Да, всё идёт чётко по графику. Только знаете… Чего тянуть? Давайте сделаем это завтра, Майкл.

– Эрнандо, разве не вас ещё недавно посещали сомнения? Может быть, они были небезосновательны?

– Грешен, признаю. Но теперь это позади. Все ваши прогнозы сбываются безукоризненно. Даже декоративные чёрные дыры надуваются и схлопываются в точном соответствии с расчетами. Убедившись в вашем гении, я не вижу причин дальше медлить и перестраховываться. Майкл, не упрямьтесь. Мне не терпится протрубить на весь мир о том, что у нас в руках прототип звёздного паруса.

– Дайте мне немного времени, – сказал Коэн, устраиваясь в роскошном авто, направившемся к резиденции миллиардера – в отличие от большинства людей своего калибра, Фобос предпочитал передвигаться не по воздуху, а по земле.

– Вы говорили, что для второго этапа проекта всё готово. Выходит, вам нужно что-то перепроверить?

– Можно сказать и так. Иное прозвучало бы слишком метафизично для научного мировоззрения.

– Вот как! Прошу рассказать подробнее.

На лице Коэна мелькнула тень раздражения, но затем он совладал с собой. Теперь, раз уж чёрт дёрнул за язык, нельзя оставлять недосказанность в отношениях с таким партнёром, как Фобос.

– Вам может показаться странным… что я капризничаю. Тем не менее, признаюсь, что интуиция подсказывает мне немного выждать, а я привык прислушиваться к внутреннему чутью. Простите, это глупо.

– Отчего же, мне это близко. В бизнесе часто действуешь точно так же, – заметил Фобос. – Если я не знаю, какое принять решение, мне достаточно переспать со своими сомнениями. Так что подождём до утра, да? Что скажете, для вас такой паузы будет достаточно?

Майкл Коэн почувствовал, что сыт по горло пресмыкательством перед этим человеком. Ради высшей цели он терпел уже слишком долго. Что ж, потерпит ещё. Нельзя допустить, чтобы на пороге подлинного триумфа всё сорвалось из-за такого пустяка, как личная неприязнь.

## Действовать по протоколу

Клим Кононов устало откинулся в кресле. Ему казалось, что регулятор климата вместо прохлады источает духоту, а подчинённые работают спустя рукава, шепчутся за спиной и крутят дули в кармане. Хотелось забраться под холодную струю горного водопада и не выходить, пока ощущение какого-то липкого и противного налёта на теле не исчезнет.

– Никаких изменений в вашем гражданском статусе нет. Всё остаётся по-прежнему, кроме этой небольшой условности. Повторю ещё раз: установка имплантов для специализированного мониторинга – временная мера. Как только угрозы для вашей безопасности будут устранены, импланты можно будет, по вашему желанию, снять. Хотя я бы не рекомендовал. Так спокойнее.

– Может, вам и спокойнее. Но я буду чувствовать, что кто-то постоянно подсматривает в щель моей туалетной кабинки. Это унизительно.

Клим Кононов помнил этого парня. Его звали Адонис, он приходил навещать Нунцию, когда она ещё не настропалила отца жить отдельно. С тех пор он, казалось, не изменился – в отличие от самого Клима, который обзавёлся небольшим животиком и ранними морщинами.

– К тому же, Клим Алексеевич, у нас, как известно, не бывает ничего более постоянного, чем временное. Вы не хуже моего знаете, что импланты не снимут.

– Для вашей безопасности…

– Я вполне и сам могу о себе позаботиться.

– Понимаю вашу горячность. Чувство уверенности нельзя подменять беспечностью. Многие воспитанники интерната, с которыми вы вместе росли, также были уверены, что им ничего не угрожает. До того, как стали жертвами чудовищного насилия.

Клим понял, что надавил на нужную точку. Адонис поперхнулся тирадой, которая готова была сорваться с его губ, и спросил:

– Вы хотите сказать, это снова началось?

– У меня есть данные, что может начаться в любой момент. Те прискорбные эпизоды, которые имели место в прошлом, могут стать не последними. Сегодня вы и ваши однокашники обладаете куда большими возможностями, чем в тот период, когда вы были детьми… в социальном смысле. У многих это вызывает зависть. Или страх.

– У вас, например, первое или второе?

Клим Кононов изменился в лице. Адонис Кононов встал.

– Я не позволю вставить в меня имплант. Это исключено.

Клим Кононов развёл руками.

– Принято. Это ваш выбор. Но я должен действовать по протоколу. Из него следует, что в случае отказа вы будете помещены в пункт временного размещения, где о вашей безопасности позаботятся профессионалы.

Адонис продолжал стоять по струнке, выдерживая взгляд Клима. Дёрнулась лишь одна жилка на скуле. Клим расстегнул воротник, но это не помогло. Пот градом катился ему за ворот, в ноздрях возник затхлый запах сырости, как будто кабинет находился в тропических зарослях после ливня.

– Кончай свои штучки, – глухо, как будто в сторону, сказал Клим. – Они здесь неуместны.

Адонис вышел, нарочито не притворив дверь. В помещение проникла волна свежего воздуха, и Клим судорожно вдохнул. Сколько ни работай с этим контингентом, к таким сюрпризам нельзя привыкнуть. Ничего, теперь пусть этот душнила творит свои фокусы в ПВР.

– Следующий, – скомандовал Клим Кононов, сверяясь с именем в ячейке базы данных.

## Побег

Вход не охранялся, только камеры наблюдения деловито шевелились на тонких ножках, всматриваясь в лица явившихся сюда к полудню Нунции и Тефнут. Пансионат был памятником архитектуры XIX века. Он не всегда служил местом для ухода за сложными пациентами. Вначале, давным-давно, его построили как дом призрения, потом он был какой-то конторой, наконец, его переоборудовали под интернат для детей-сирот. Когда под Вяйняпогой нашли ферму с младенцами, комплекс отдали для того, чтобы разместить спасённых детишек. После того, как их признали биологически совершеннолетними гражданами и позволили покинуть его стены, здание пару лет пустовало, пока ему не нашли новое применение.

Штукатурка на двухметровых кирпичных опорах кое-где облупилась, но ажурная кованая ограда, увенчанная пиками, всё так же чернела из-под листьев декоративного плюща. Эта винтажная преграда первой вставала для каждого из них на пути к свободе – и с лёгкостью преодолевалась, несмотря на запреты. Нунция вспомнила, как Танит, убегая от охранника, зацепилась краем пальто, и, напоровшись на одну из острых пик, разорвала бедро от колена до таза. Ей наложили ужасающе много швов, которые потом долго не заживали, а она даже не пикнула, несмотря на то, что ей не кололи обезболивающее. Это была её маленькая аномальная способность. Спи спокойно, сестрёнка. Ты ушла одной из первых, ещё до того, как случилась первая массовая расправа. Кто-то не смог смириться с тем, что теперь ему придётся сосуществовать с такими, как ты.

Само двухэтажное здание, построенное в стиле модерн, пряталось в глубине двора. Фасад был из тёмно-красного кирпича, окна тоже были выкрашены красным. Резные деревянные двери парадного входа довольно сильно рассохлись и не использовались, действующий вход был с торца. Над пансионатом, утопавшим в тусклой сентябрьской зелени, довлела тень исполинской штанги жизнеобеспечения, рассчитанной, наверное, на десятки тысяч мобильных квартир. Нунция подняла ладонь козырьком и присмотрелась. Аэротягач как раз уносил отстыковавшееся от штанги жилище. Кто-то переезжал.

Бывший интернат был для Нунции первым домом, первым безопасным местом, местом, где она второй раз в жизни встретилась с отцом. Алексей Кононов не сразу решился посетить интернат, в котором содержали спасённых им детей. Но после того как пришел впервые, стал постоянным гостем. Писал ходатайства, обивал пороги, конфликтовал.

Нунция помнила, как он впервые обратил на неё внимание. Ей было скучно, она буднично листала монографию Джона Уилера «Геоны», делая на полях заметки. Он подошёл к ней, взглянул на обложку, одобрительно кивнул и показал большой палец.

– Впервые вижу девочку, которая предпочитает физику какому-нибудь языкознанию. Тебе правда нравится? Я думал, этим предметом больше интересуются мальчики.

– Дядя Алексей, у вас же есть сын, правильно?

– Да. Его зовут Клим.

– И как, ему больше нравится физика или языкознание?

– Подловила ты меня! – рассмеялся отец. – Да он у меня вообще не большой любитель учиться. Уроки из-под палки делает.

– Это грустно. Если бы я могла, я бы попробовала с ним позаниматься. Вдруг получится его увлечь.

Отец растерялся и ушёл, неуверенно помахав рукой на прощанье. А вскоре, в один из таких же прекрасных сентябрьских дней в её комнату вместе с заведующим вошли несколько незнакомцев. Они спросили, согласна ли Нунция стать приёмной дочерью Алексея Кононова. Тогда они жили вместе с Реей, Бастет, Ашерой и Танит. «Да, хочу, больше всего на свете! Мы все хотим!» – хотелось ей кричать. Но она сдержалась. Она встретилась взглядом с каждой сестрой и прочитала там одобрение и согласие, пусть с ноткой грусти, пусть с перчинкой зависти – и всё же, раз повезло только ей, они желали ей добра. В тот день она навсегда покинула свою комнату, взяв отца под руку, хоть он поначалу и стеснялся идти так с девицей, ростом с него. Ашеру она больше никогда не видела. Она погибла вечером выпускного, на который Нунция опоздала, так как ждала отца из командировки. Могила Ашеры была слева от входа, у самой ограды, так что первый взгляд падал на табличку с её фото. Красавица, как и все они. Здесь, за оградой интерната, покоились все жертвы фанатиков, кроме одной. Танит была первой погибшей из их группы и потому единственной, похороненной на обычном кладбище. Тогда ещё не было понятно, что нападение на неё станет только первой ласточкой, и не знали, что место её упокоения ждут непрекращающиеся выходки вандалов и попытки осквернения. Потом-то поставили усиленную ограду, камеры. Но то, что она похоронена не рядом с остальными, неправильно. Нужно бы перенести её прах сюда, к своим.