# Песня, зашитая нитками

Кальмия Н

Тук.

Тихий стук капель по подоконнику. Или, может, это чьи-то шаги – те самые, что когда-то звучали рядом, а теперь стали чужими?

Мир, где у каждого есть родственная душа, но не каждый осмелится её искать. Где перерождение – не миф, а лотерея, в которой проигрыш хуже смерти. Где можно уснуть одним человеком, а проснуться другим – с новым лицом, новым нравом, новой тьмой в сердце.

Она уснула. Проснулась. И теперь в её глазах – не детская нежность, а холод, который не растопить ни песней, ни цветами.

А он? Он всё ещё ждёт.

Но ждать – опасно. В этом мире даже любовь может быть проклятием.

## Пролог

Qui nisi sunt veri, ratio quoque falsa sit omnis

(лат. Если чувства не будут истинны, то и весь наш разум окажется ложным).

***

Тук.

Глухой стук дверок шкафа.

Тук, тук

Или это стучат капли воды, прокачивать из-под проржавевшего крана ванной?

Тук, тук, тук

Что-то отдалённое, непонятное. Но одновременно такое же знакомое.

Тук-тук, тук

Стук ускоряется. Да, теперь становиться понятно, что это не капли воды. И это не озорной ветер, заставляющий шуметь неожиданные объекты интерьера.

Тук-тук-тук

Потолок ванной покрыт плесенью, черными узорами, напоминающими карту забытых мест. Вода из крана – не просто ржавая, она пахнет железом и чем-то гнилым, будто течет не по трубам, а по венам самого дома. На стене – трещина. Она появилась неделю назад, но уже успела разрастись, как живая. Интересно, сколько еще нужно времени, чтобы она расколола стену пополам? И что тогда вывалится из этой темноты?

Оборачиваюсь. Вижу отражение. Через отражение на меня взирает бледная версия меня.

Длинные светлые волосы, совсем потерявшие цвет, карие глаза, в которых раньше неотъемлемо прослеживалась воля к жизни, совсем потухли. Бледная, почти прозрачная кожа. Такое тело больше напоминает бракованную фарфоровую куклу.

В углу комнаты стоит кресло. Когда-то оно было мягким, но теперь его обивка истлела, и из дыр торчат пружины, похожие на сломанные ребра. На спинке – пятно. Не просто грязь, а очертание руки, будто кто-то вцепился в него в последний момент перед падением. Или перед тем, как его утащили. Кто оставил этот след? Я? Или тот, кто смотрит на меня из зеркала?

Улыбаюсь. Но вместо улыбки, на лице возникает лишь слабое подобие оскала.

Будущее. Что я могу знать о будущем, если мне известно лишь настоящее? А что могут знать люди? Кто может точно знать о том, что его ждёт в ближайшем будущем? А кто сможет этого избежать?

Верно, я могу рассказать лишь о настоящем. И немного о прошлом.

Настоящее. Сейчас я в мнимом настоящем. Я совершенно уверенно могу утверждать, что я здесь. По бедному лицу, разбитой улыбке, потухшим глазам.

Прошлое. Оно в памяти, и также как ядовитый клинок, отравляет хуже настоящего.

Или же нет?

Что я знаю о настоящем? Что такое это «настоящее»? И что из себя представляет тот, кто смотрит на меня по той стороны зеркала?

Отражение преподносит руку к гладкой ледяной глади. Улыбается.

Я не двигаюсь с места. Не делаю ни шага. Замираю.

Отражение тоже замирает, изучающе оглядывая меня с ног до головы. Останавливается на глазах.

Слышу стук.

Тук, тук, тук

Чувствую, как по моей спине будто взбираются сотни маленьких ножек.

Всё ещё не двигаюсь. По щеке отражения скатывается слеза. Чёрная слеза.

Пол под ногами холодный, липкий. Не просто мокрый – он будто покрыт тонкой пленкой чего-то живого. Если приглядеться, можно увидеть, как в щелях между плитками шевелятся тени. Они не просто двигаются – они повторяют мои движения с опозданием в секунду. Как будто я – кукла, а кто-то дергает за нитки, но делает это небрежно, с усмешкой.

Тук-тук-тук

В мои уши что-то пробирается, глаза болят, чувствую чей-то скрежет у своих губ. Не могу отвести взгляда от отражения.

Тук-тук-тук-тук

Ноги немеют, руки теряют чувствительность, будто бы их набили ватой. Глаза предательски чешутся, слезятся. Я всё нечётче вижу фигуру перед собой.

Поднимаю руку, протираю глаза, на миг зажмурившись.

Треск

Хрустальный звон разбитого зеркала разрывает тишину, будто кто-то провел лезвием по нервам. Звук пахнет сталью и мокрым пеплом – как будто в воздухе растворяются обгоревшие фотографии. Осколки падают не вниз, а в меня – острые, как бритвы, они впиваются в кожу, оставляя после себя не царапины, а черные трещины, из которых сочится что-то густое и липкое. В ноздри забивается запах меда и тухлятины. Сладковатый, но с гнилостной нотой, будто под кожей уже кишит личинка.

За мгновение до того, как тьма окончательно поглотит зрение, я успеваю увидеть их.

Белые руки – не просто бледные, а трупные, с синеватыми прожилками под полупрозрачной кожей. От них веет сыростью подвала и формалином – консервантом для тел, которые не должны разлагаться. Пальцы слишком длинные, суставы вывернуты под неестественным углом, будто их ломали и собирали заново, не глядя. Но хуже всего – когти.

Черные, закрученные, как ржавые гвозди, они медленно приближаются к моим глазам. Кажется, я чувствую их запах – ржавчину и что-то химическое, как будто кто-то пытался стерилизовать гниение и только усилил его.Они не просто касаются – входят в плоть, будто стекло не разбилось, а растворилось, пропуская сквозь себя эту тварь.

Боль.

Не просто вспышка – мозг взрывается от нее, будто кто-то влил в череп кипящее масло. Теперь я вижу цвета боли: алый, как свежая рана, переходящий в фиолетовый, как синяк, а затем в черный – цвет пустоты, которая ждет. Я пытаюсь закричать, но горло уже не мое. Внутри – шевелящаяся масса: жуки с панцирями, покрытыми шипами, многоножки с липкими лапками, что-то мягкое и скользкое, наползающее на язык. Они не просто заполнили глотку – они поют.

Тонкий, противный писк, сливающийся в хор, звучащий изнутри моего же тела. Их голоса пахнут горелым сахаром – приторно-сладким удушьем, от которого хочется рвать.

И тогда раздается крик.

Не мой – потому что я уже не могу. Это она кричит. Та, что смотрела на меня из зеркала. Та, у которой мое лицо, но глаза… Боже, глаза пустые, как у куклы, из которых вытекают черные слезы. Эти слезы пахнут медью и йодом – как будто кто-то пытался остановить кровотечение, но только размазал его по лицу. Она кричит моим голосом, но в нем нет ничего человеческого – только визг, от которого кровь сворачивается в жилах.

Я чувствую, как твари внутри начинают есть.

Не просто ползать – они впиваются в стенки желудка, прогрызают путь к сердцу, их лапки царапают кости изнутри. Теперь я чувствую их вкус: горький, как желчь, с металлическим привкусом крови. Они оставляют за собой следы – липкие, как смола, пахнущие разложением и чем-то чужим, что не должно быть внутри человека. Больше всего жжет там, в животе – будто кто-то развел там костер и теперь медленно перемешивает угли ножом.

Последнее, что я успеваю почувствовать – холод.

Не просто темнота, а вода. Густая, как смола, она заливает легкие, и я понимаю: это не конец. Она пахнет мокрым камнем и чем-то древним – как будто я вдыхаю воздух из склепа, запечатанного веками.

Это начало.

Тьма смыкается над головой, но я уже знаю – когда проснусь, онибудут ждать.

И зеркало снова будет целым.

***

Ах, этот бренный, но такой прекрасный и чудесный мир!

Любящих созданий своих щадящий, а ненавидящих подвергающих в пучину отчаяния.

Сильного делающий сильнее, слабого же безжалостно ломающий на части.

Взращивающий любовь и безразличие, сильнейшую ненависть и всевоспламеняющую любовь в одном хрупком тельце.

Хотя иногда терпящий в ином случае погрешности. Так называемые «систематические грубые ошибки».

В одно великое время, золотой для человечества век, люди познали истину – им были даны силы добыть себе счастье своими руками.

Так называемая «родственная душа» уже не была красивой, но бесполезной метафорой – почти у каждого живущего на земле появилась своя, личная истинная пара.

И стоило лишь истинному запеть, как у его или её пары по всему иелу начинали цвести цветы. Прямо как в сказках.

Не так ли?

Стоило лишь родственной душе запеть, как её пара начинала покрывать цветами. Цветение могло начаться с рук, ног, или даже с сердца. И оно не прекращалось вплоть до той поры, пока душа не останавливала своё пение, тем самым убрав для волшебных созданий подпитку.

Чем больше возлюбленный или возлюбленная слышала пение своей родственной души, тем больше цветы испещряли его или её тело.

Чем дольше длилась песнь, тем ближе подбиралась смерть.

Пение было злом, проклятием нового человечества. И чем больше времени проходило, тем сильнее крепла эта вера.

Какое же противоядие от красивых, но болезненных телесных паразитов?

Любовь, любовь, лишь истинная, чистая и невинная, лишенная фальши любовь могла спасти от зла – стоило лишь истинным поцеловаться, как чары спадали, а вместе с этим и опадали лепестки цветов, несущих гибель.

Как великолепно! Искусно! Красиво! Трагично! Ха-ха, да как же комично, в конце концов!

Ведь, после всего, что оно натворило, человечество заслужило только такой конец: истребить само себя из-за внутренней гнили, которая продвинулась уже так далеко, что избавление от неё уже не представлялось возможным.

И благословение, которое было дано людям ради их спасения, обернулось проклятием, посланным по их души.

Как же иронично. Так, стоит ли им верить?

Иронию разделяли не все. Были люди, которые просто закрывали на это свой взор.

Были и те, кто не признавал родственных душ чудом. Они считали сие явление ничем иным, как проделками дьявола, а самих «истинных» дьявольскими отребьями.

Таких людей было немного, и, хоть со временем их стало заметно меньше, их практики не исчезли до конца.

Родители, чаще всего состоящие в той или иной секте, привирающей природу и общественные порядки, запрещали своим детям петь, и сами также строго придерживались этого права. А в случае непослушания своих чад, матери или отцы зашивали детям рты.

В худшем случае, бывали и семьи, в которых детям уже почти сразу после рождения проделывали ту же процедуру. В других семьях – стоило чадам чуть подрасти. Таких детей называли «замками».

В обществе к таким… относились лояльно.

Не было судов, и это вовсе не каралось никакими правилами и законами. А со стороны морали у всех были разные взгляды:

Некоторые прилюдно их жалели, громко причитая за бедных деток.

Некоторые смеялись. Унижали. Обсмеивали их невежество.

Некоторые жалели тихо, страшась за свою судьбу.

Некоторые злились на их глупость.

Некоторые грустили, удаляясь в свои размышления.

Но среди этого всего была одна общая деталь – в конце концов все их забывали.

Совсем не оставляющие в памяти след, замки были похожи на бледное серое пятно. Неприятное, почти как бельмо на глазу, но не такое уж заметное.

И вот, словно насмешка судьбы, человечеству был дарован ещё один шанс. Любой, абсолютно любой, будь то даже очередной «забытый» мог найти своё спасение. Путь к спасению лежал через перерождение, которое же пролегало через смерть.

Но могли ли «замки» питать надежду на перерождение? Ведь большинство из них было слабо. Большинство из них и за людей и не считалось, так – лишь бледная версия человека.

Да, они не умирали от жестокой любви, в большинстве своём будучи отшельниками, они никогда не находили своих родственных душ. Как и сил к пробуждению после смерти.

Но, нет. На самом деле, исключения всё же существовали. Хоть и крайне редко.

Ведь как иначе, чем не чудом, модно назвать то, что он нашёл своего ангела среди им подобным?

О, она была прекрасна:

Полуприкрытые светло-карие глаза и мягкая улыбка на губах маленькой девочки делали её больше похожей на ангела, чем человека.

Её рот был зашит.

Да, хоть её рот был зашит, девочка немного ослабила шнур. И выбравшись в лесную безлюдную чащу, где её не достали бы никакие монстры из внешнего мира, ангел тихо напевала.

Лес вокруг нее не просто молчал – он затаился. Даже ветер не шевелил листья, будто боялся нарушить этот хрупкий момент. Солнце пробивалось сквозь кроны не лучами, а тонкими иглами, которые впивались в землю, оставляя после себя маленькие черные точки. Как будто кто-то протыкал небо, пытаясь слить оттуда всю светлую краску.

Нет, она была не просто прекрасной. В тот момент наблюдающему мальчику показалось, что она была совершенной.

Но вот, хрустнула ветка: мелкий разбойник слишком поздно обнаружил, что древесина под его ногами была не такой уж слишком надёжной, как показалось в начале.

В зелёных глазах промелькнул весь ужас осознания ситуации, а ветка, будто только дожидавшаяся окончания мыслей мальчика о внеплановом падении, обломилась и полетела в тот же миг. Со страшной руганью, которую разбойник не раз и не два слышал у взрослых в деревне, рухнул на землю – слава, его ожидала относительно мягкая земля и зелёная трава, а не те же кусты крапивы, которые росли, буквально, на соседнем лугу.

– Дьявол бы попрал это тупое дерево! – поморщившись, мальчик потер ушибленный затылок.

В деревне его считали дьявольским отродьем, и относились тоже соответственно. Вот и пришлось учиться приземляться не головой, и относительно безопасно. Для жизни, но не для здоровья.

Рядом зашуршали кусты. Скорее всего, это та девочка, увидев его, побежала прочь.

В эту секунду мальчику стало очень грустно и противно от своей бестолковости.

Друзей у него не было, да и заводить он их не хотел, по крайней мере не с теми зазнайками из деревни, которые, повторяя за родителями, смешивали его с грязью.

Но эта девочка была другой. Всегда одна, она молчала и часто гуляла вот в таких вот чащах и лесах, видимо, прятавшись от своей чёкнутой мамашки.

Сначала мальчику было просто интересно. Потом, сам того не заметив, он отчаянно начал хотеть с ней дружить. Но подойти к ней он не мог – боялся.

И вот что странно: разбойник не боялся своих ровесников, кидающих в него камни, не страшился взрослых, которые могли сделать хуже, если остаться с ними наедине (Ха! Путь сначала поймают!), не боялся кричать им в лицо ругань похуже той, которую ему говорили вслед. А подойти и заговорить с этой маленькой девочкой он боялся.

А потом…потом, она запела. Это пение было столь чувственно и изящно, что мальчик впервые за долгое время забылся. Расслабился. Позволил ошибке случиться.

Первая его оплошность заключалась в том, что он не имел смелости заговорить с ней. Вторая – то, что наблюдал за ней, прячась от её внимания. Третья же – самая роковая – он не только напугал её, но и раскрыл свои предыдущие косяки.

Зелёные глаза заслезились от обиды. Мальчик злобно хмыкнул.

Теперь и последний человек в деревне, с которым разбойник правда хотел подружиться, отвернётся от него. Что, как он считал, было заслужено.

Зашуршала трава. Совсем рядом. Солнце заслонила тень.

В недоумении разбойник поднял голову и увидел протягиваемую ему маленькую ручонку. Это была девочка.

На её лице прослеживалась странная буря эмоций: ангел явно боялась, но вместе с тем, волновалась за другого, хотела помочь.

«Но ведь если её поймают, то ей явно не поздоровиться, – неверяще подумал в тот момент мальчик. – Почему она ещё не убежала?»

– Ты в порядке? – из раздумий вывел тихий голосок малышки. Прикрывая рот, она всё ещё не убирала свою руку.

– Да, – в груди защекотало какое-то незнакомое чувство. Мальчик осторожно сжал протягиваемую ладошку. – Да, спасибо тебе большое.

Наступила тишина. Как незнакомцы(?) они разглядывали друг друга: девочка с некоторой боязнью и интересом, а мальчик, подмечая новые детали в знакомой, которые было не увидеть с прошлого расстояния. Мальчик первым отвёл взгляд. Но не от отвращения, как это было раньше – почти всю его жизнь. В этот раз, почему-то, страха и отвращения от столь пристального внимания мальчик не ощутил. Лишь мимолётное смущение, и странное чувство в душе.

– Как… тебя зовут? – невольно вырвавшиеся слова заставили мальчика покраснеть ещё сильнее. Замолкнув, он зажмурился. Он опять всё испортил!

Тишина. Мальчик боялся поднять взгляд, а девочка молчала.

■■■■■, – раздалось робкое, и мальчик, удивленный, перевёл взгляд на девочку. Темно-зеленые глаза пересеклись с светло-карими. Девочка улыбнулась. – Рада, что с тобой всё хорошо.

Между ними повисло молчание, но не неловкое, а теплое, как старое одеяло. В воздухе пахло хвоей и чем-то сладким – может, ягодами, а может, самой надеждой, которая вдруг показалась такой осязаемой. Где-то далеко кричала птица, но этот звук только подчеркивал тишину, а не нарушал ее.

***

– Пропустите! Живо пропустите меня, ублюдки полоумные!

Яростный крик слышался будто через толщу воды. Разум плыл, будто издалека виделись красные, синие и белые сверкающие огни.

– Прекратите, молодой человек.

Шум. За стеной, где-то там, в другом мире творилось что-то странное.

– Ты не можешь оставить меня одного! Слышишь? Мы ведь обещали!

Голос. Совсем рядом. Через распадающийся разум, она понимает, что этот голос ей знаком. Но кто..?

– Да он буйный! Вызывайте полицию!

– Ты ведь обещала, что всегда будешь со мной!

Да, определённо, она знала его. С усилием попытавшись ухватиться за осколки воспоминаний, она поняла, что падает вниз. Последним, что услышало её затухающее сознание был полный отчаяния шёпот.

Где-то вдали горел свет. Не яркий, а тусклый, будто свеча, которую вот-вот задует. Но он был. И в этом свете мелькали тени – может, люди, может, просто обрывки воспоминаний. Они тянулись к ней, шептали что-то, но слова растворялись в воздухе, не долетая. Осталось только ощущение – кто-то зовет. Кто-то ждет.


Ты ведь обещала…

## ГЛАВА I. Пробуждение

Красный. Ядовито-алый, как свежая рана. Цвет, который раньше дарил спокойствие, теперь служил лишь сигналом к пробуждению – резким, неумолимым, как удар по нервам.

Девушка резко разлепила веки, и сразу же поморщилась. Утренний свет, проникающий сквозь полупрозрачные шторы, резал глаза, будто тысячи крошечных лезвий. Воздух пах стерильностью и чем-то металлическим – знакомый, но от этого не менее отталкивающий запах больничной палаты.

Зельда не знала, сколько пробыла в этом искусственном сне. Но кожей чувствовала – не неделя, не месяц. Гораздо дольше. Время здесь текло иначе, словно густой мёд сквозь пальцы.

Руки сковывало что-то холодное и чужое. Опустив взгляд, она увидела провода – бледные, как трупные пальцы, впившиеся в её запястья. И ещё несколько тонких белых трубочек, тянущихся от локтевых сгибов к капельнице. Пластиковые щупальца, питающиеся её кровью.

Губы Зельды искривились в усмешке. Одним резким движением – рывком, от которого заныли давно не работавшие мышцы – она вырвала все эти мерзкие шланги. Из ран, оставленных неосторожным движением, брызнула густая кровь, горячая и живая. Но уже через мгновение кожа стянулась, будто и не было этих ран – лишь капли, медленно скатывающиеся по предплечьям, оставляя за собой липкие дорожки.

Она сжала тонкое больничное покрывало – материал шуршал, как сухие листья. Воздух здесь был другим. Густым. Наэлектризованным. Как перед грозой.

Когда она ступила на жёсткий пол, холод кафеля будто бы обжог кожу. Но девушка даже не поморщилась. Лишь слабо улыбнулась, наслаждаясь тактильными ощущениями. Встала, сдёрнув покрывало на пол.

В этой комнате была только одна кровать. И очевидно только одна живая душа. Хотя насчёт «живой», она бы теперь поспорила.

И ничего лишнего: тумба возле кровати, куча аппаратов жизнеобеспечения, окно, да дверь, ведущая в уборную. Интересно, зачем в комнате человека, находящегося в коме, нужна была уборная?

Однако, думать об этом не хотелось.

Тишина. Почти плотная, как застоявшийся воздух на болоте, заполняющая каждый уголок комнаты. Зельда прислушалась – ни шагов за дверью, ни приглушенных голосов медсестер. Только мерцание ламп дневного света, издающее едва уловимый высокий писк. Эта изоляция странным образом успокаивала.

Она двинулась вдоль стены, пальцы скользили по шершавой поверхности, пока взгляд не зацепился за электронные часы.

Красные цифры, резкие, как порезы на белом фоне:


[11 июня 2011 года, воскресенье]


Горькая усмешка сорвалась с губ. Ровно 95 месяцев. Почти восемь лет искусственного сна. Время, которое украли у неё капля за каплей, словно лекарство из той самой капельницы.

Она подошла к умывальнику. Вода хлынула ледяными иглами, заставляя кожу покрыться мурашками. Девушка впилась пальцами в керамическую раковину – поверхность была на удивление теплой по сравнению с водой.

Зачесав мокрые волосы назад, Зельда встретилась взглядом со своим отражением.

Лицо… но не совсем её лицо. Те же черты, но словно выточенные заново – резче, бледнее. Губы, которые когда-то были полными, теперь потрескались и поблекли, будто иссушились. Ненавистное зеркало показывало ей чужую девушку с глазами…

Она резко наклонилась ближе.

Раньше её глаза были светло-карими, с теми самыми зеленоватыми искорками, которые мать называла «дьявольским светом». Теперь же – глубокий изумруд, почти фосфоресцирующий в полумраке. Как у хищного зверя ночью.

«Мать…» – мысль обожгла сильнее ледяной воды. Та женщина никогда бы не допустила, чтобы её дочь оказалась в такой больнице. По крайней мере, в нормальной.

Зельда огляделась. Чистые стены, современное оборудование – определённо не подпольная клиника. Но ближайшая больница была в соседней деревне, в тридцати километрах…

Внезапно глаз будто зачесался изнутри. Она резко моргнула, ощущая, как что-то смещается под веком. Ощущение новое, но знакомое – похожее на то, что она испытывала «там», по ту сторону сна. Только теперь боль была острее, будто кто-то водил иглой прямо по глазному нерву.

Горькая усмешка скользнула по её губам – странное ощущение, будто мышцы лица забыли, как это делать. Вспомнился тот мальчишка. Единственный, кто не боялся приблизиться к ведьминому отребью. Такое же отверженное существо, как и она сама. Деревенские шептались за их спинами: «Прокажённые».

Но именно он, этот «отброс», оказался единственным, кто догадался позвать врачей, когда она начала погружаться в тот странный сон.

Внезапно перед глазами всплыл образ: она и тот мальчик сидят на старом деревянном мосту, болтая ногами над рекой. Его смех – хриплый, но искренний. Её собственные истории, которые никто, кроме него, не слушал.

Интересно, что с ним сейчас? Жив ли вообще?

Она резко встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время для сентиментальностей.

Где-то в области грудной клетки что-то зашевелилось – паразиты. Неприятное, но знакомое ощущение, напоминающее, что восемь лет – не сон, а реальность.

«Ха…» – хриплый звук вырвался из её горла. Пальцы невольно потянулись ко рту. Швы. Грубые, неровные, будто её зашивал не врач, а мясник. Кто мог так изуродовать её лицо?

Ледяные пальцы, в отличие от того, как это было несколько лет назад, касаясь грубых швов, уже вовсе не дрожали.

«Неужели мать так безжалостно орудовала иглой?» – мелькнула отстраненная мысль в голове. Но нет, вспомнила – это она сама, в припадке ужаса, вырвала несколько стежков зубами, пока мать пыталась зашить рваную рану. Слёзы, слюна и кровь превратили тот «ремонт» в настоящее мучение.

Губы растянулись в неестественно широкой улыбке. Старая рана снова разошлась – алые капли застучали по белоснежному кафелю, как первые капли летнего дождя по подоконнику. Хриплый смех вырвался из горла.

Боль. Острая, чистая, живая. Она отрезвляла и одновременно дарила наслаждение лучше любого наркотика. Каждый нервный узелок кричал: «Ты существуешь!»

Пальцы впились в нить. Ещё один рывок – кожа расходилась, как старая ткань, но шов держался. Вторая попытка – и вот уже окровавленная нить, эта проклятая белая льняная змейка лежала на полу.

Кровь. Много крови. И не только она – ошмётки плоти, что так раздражающе болтались на нити, девушка тоже беспощадно сдирала. Уродливые куски с глухим шлепком приземлились на кафель.

Кровь стекала по подбородку, капала на грудь, рисовала абстракции на светлых стенах.

Ладонь прикрыла глаза. Кровавой рукой она провела по лицу, волосам, стирая с себя кровь, раны, и прошлое, как грязь. Ран и следов как не бывало.

Так-то лучше. Милые дети поработали на славу.

В зеркале отражался совершенно другой человек: не девятилетняя хрупкая светленькая девочка, с, тем не менее, мягкими чертами и пухлыми губами, и сияющими глазками.

Сейчас с той стороны на неё смотрела незнакомка, с заострёнными чертами лица и потускневшими тёмными глазами, в которых иногда прослеживался рубиновый отблеск.

Волосы – не светлые, присущие ангелам, коих так любила её мать, а идеально чёрные, длинные, густые. Вьющиеся на концах. Улыбка циничная, ядовитая, как и её милые дети, которые сейчас наполняли каждую частичку тела.

Пальцы дрогнули, коснувшись губ. Никаких швов. Ничего, что сковывало бы её восемь лет.

Воспоминания нахлынули волной. Мальчик… Его слёзы в тот последний вечер. Его шёпот: «Ты же умрёшь».

Она засмеялась.

– Да, мальчик, – прошептала она, разглядывая в зеркале чужое отражение. – Зельда действительно тогда умерла.

Кровь на кафеле рисовала причудливые узоры, словно ритуальные символы. В этом хаосе алых пятен родилось новое имя:

Амартия

Оно звучало как удар кинжала по стеклу, или как шорох крыльев ночной птицы. Настоящее обещание новой жизни, выкованное в горниле страданий.

## ГЛАВА II. Цветы гортензии

Зенон никогда не верил в эту чепуху о родственных душах. Смеялся, крутил пальцем у виска, когда кто-то заводил разговоры о судьбоносных встречах.

«Выдумки,» – думал он до того дня, когда на его коже расцвели первые бутоны.

Он не сразу заметил их. Сначала было лишь пение – голос, который прорезал тишину, как лезвие по шёлку. Зельда. Её имя вспыхнуло в сознании, будто уголь, раздутый ветром. И тогда, уже после, когда восторг встречи немного улёгся, он почувствовал странное сжатие в груди, будто кто-то запустил пальцы под рёбра и осторожно сжимал сердце.

Когда он задрал майку, пальцы наткнулись на нечто мягкое, чуть влажное от пота.

«Что за…?»

В полумраке под тканью белели крошечные соцветия, нежные, как шёпот. Гортензия. Их лепестки дрожали при каждом его вдохе, будто живые. Он дёрнул один цветок – и боль пронзила его, острая, как удар ножом.

Благо, вокруг никого не было. Мальчик знал эти тропинки, знал, где можно скрыться от чужих глаз. Но сейчас его волновало лишь одно: почему они не отрываются?

Он провёл пальцем по стеблю, и цветок ответил лёгким трепетом, будто вздрогнул. Кожа вокруг него была горячей, пульсировала в такт его сердцу. Эти крошечные белые звёздочки казались частью его – как шрамы, как родинки, как что-то, что всегда было с ним, просто он не замечал.

И тогда, глядя на них, он вспомнил. Не ясно, не сразу, но что-то в их форме, в их дрожании напомнило ему… Зельду.

Зенон застыл, словно громом поражённый. Его глаза, обычно такие скептически прищуренные, теперь распахнулись широко, впитывая реальность, которая ещё минуту назад казалась невозможной. Нет, это… это не могло быть правдой.

«Или могло?»

Если это не были пустые выдумки суеверных деревенских старух, если ангельский голос, заставивший его сердце биться чаще, действительно принадлежал родственной душе… Значит, вся эта «дьявольщина» существовала на самом деле. И он, Зенон, действительно был её отражением – тёмным, несовершенным, но… желанным.

Уголки его губ дрогнули, затем растянулись в редкой искренней улыбке. Он почти не улыбался, по-настоящему – только кривые усмешки, и некий защитный механизм, чтобы его никто не мог ужалить, ранить или достать. Но сейчас, с тех пор как он услышал её – Зельду, его ангела, – что-то тёплое и лёгкое поселилось у него в груди. Если быть её проклятием означало слышать этот голос снова и снова… Он соглашался. Охотно.

Когда в следующий раз их пальцы случайно соприкоснулись, он почувствовал, как под майкой что-то изменилось. Цветы… они опали. Их лепестки, ещё вчера такие живые, теперь сморщились и отвалились, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на коже.

Зенон не знал, что делать с этим знанием. Рассказать ей? Его Зельде, его спасительнице? Но слова будто застревали в горле. А вдруг она отпрянет? Вдруг, узнав, что её второй половиной является это существо, которое все деревенские клеймят отребьем, она посмотрит на него с отвращением?

Зенон сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони. А если она возненавидит его из-за этого?

Он видел, как мать Зельды – эта женщина с лицом, застывшим в вечной гримасе благочестия – хватала дочь за запястья, оставляя синяки в форме пальцев.

«Ты – грех, от которого не отмыться!» – шипела она, и Зельда… Зельда верила. Верила, опуская глаза, будто и правда несла в себе что-то гнилое.

Зенон знал: её мать лгала. Лгала, как и вся деревня, прикрывая страх перед необъяснимым показной святостью. Им всем просто нужен был один жалкий козел отпущения. А маленькая девочка являлась превосходным кандидатом: мать помешанная умалишенная, а дочь настолько слабая и хрупкая, что не осмелиться даже взгляда поднять на обидчиков. Зельда, его свет, его ангел, дрожала под этими взглядами…

Рассказать?

Гортензии под его кожей шевельнулись, будто в ответ. Нет, не сейчас. Он подождёт. Дождётся момента, когда её пальцы перестанут дрожать при слове «родственная душа». Когда она перестанет вздрагивать от собственной тени.

А пока… Пока он будет стоять между ней и этим миром, как щит. Даже если для этого придётся снова стать тем самым «дьявольским отродьем», в которого так охотно верили все вокруг.

Но в тот день мать Зельды была более зла, чем обычно. Дети играли неподалёку, когда услышали яростный крик женщины, зовущий дочь домой.

Мальчик с тревогой посмотрел на своего ангела, на что она, лишь улыбнувшись, сказала ему, что ей пора идти. Хотя он прекрасно видел, что её руки на тот момент дрожали.

И тем не менее, он её отпустил. Но тайно пошёл за ней. Чтобы пронаблюдать. Уверить самого себя, что всё обойдётся. Но увидев картинку во дворе Зельды, мальчик в ужасе замер.

Зенон чувствовал, как его кровь буквально закипает в жилах. Каждый удар этой женщины по Зельде отзывался в его теле физической болью – будто раскалённые иглы вонзались под кожу. Он должен был терпеть. Её просьба звучала в его голове навязчивым эхом: «Не вмешивайся… Иначе мы больше не увидимся…».

Но когда деревянная палка со громким треском разломилась пополам о спину Зельды, а девочка рухнула на колени, выплёвывая кровавую слюну, – что-то в нём щёлкнуло.

Мать (если эту тварь вообще можно было так назвать) уже тянулась к ржавому штырю, торчащему из забора. Её голос, напоминающий скрип несмазанных колёс телеги, визжал:

– Как могла моя утроба выносить такую мерзость?! Ты – грязь! Грязь, которую нужно соскоблить!

Зенон увидел, как Зельда поднимает голову. В её глазах не было страха – только пустота. Та самая пустота, которая бывает перед тем, как сдаёшься навсегда.

Женщина замерла, сжимая в дрожащих пальцах ржавый штырь. Её голос внезапно стал сладким, как прогорклый мёд:

– Не бойся, доченька… Мамочка сделает всё без боли. Ты же хочешь быть чистой?

Зенон, притаившийся в тени, буквально физически почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он отчаянно махал Зельде, мысленно крича: «Беги! Хоть сейчас, хоть куда-то!» Если она сорвётся с места – он отвлечёт старуху. У них будет шанс…

Но когда он встретился с ней взглядом, у него перехватило дыхание.

Она улыбалась.

Эта истерзанная девочка смотрела на свою палача-мать с тёплой, почти нежной улыбкой – будто перед ней не безумная старуха с оружием, а капризный ребёнок.

И тогда Зенон перестал думать.

Гортензии под его кожей взорвались яростным цветением. Шрамы-стебли превратились в живые плети, с хрустом ломая заборные доски. Воздух наполнился терпким запахом сока и железа.

– НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! – его рёв разорвал воздух, как гром.

Он рванул вперёд, и замерзшая земля хрустнула под босыми ногами. Удар был настолько силён, что женщина отлетела куда-то в сторону, как тряпичная кукла. Штырь с глухим «чвяк» увяз в грязи. Где-то послышался то ли всхлип, то ли хруст и хрип. Но ему было все равно. Зенон уже тянулся к Зельде, его голос дрожал:

– Где болит? Я… я знаю травницы за болотом. Они помогут…

Но его ангел не ответила.

Тишина. Мальчик почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Зельда смотрела сквозь него – её взгляд был устремлён куда-то в пространство за его спиной.

– Зель…да?

Он обернулся. Эту картину он запомнил навсегда.

Да, точно. Тогда было раннее утро.

Воздух пах мокрым железом и прелой травой. Капли росы на стеблях отражали багровые блики.

Женщина лежала неестественно неподвижно. Её когда-то белое платье теперь дышало алым – будто распустившийся мак. Трава вокруг блестела не от росы, а от чего-то более вязкого…

И тогда он увидел.

Из её шеи торчала та самая железная балка. Солнце играло на ржавых гранях, превращая их в зловещую бронзу.

## ГЛАВА III. Тень колдуньи

Смерть не пришла одна. Она принесла с собой что-то другое – не освобождение, а новую цепь, звенья которой впивались в кожу, оставляя рваные следы.

Добрые сказки врут.

Они врут, когда говорят, что после смерти злодея наступает рассвет. Рассвет не наступил. Наступило что-то другое – серое, тягучее, как дёготь.

Дочь сумасшедшей не получила ни капли жалости. Ей досталось только проклятие, смех и камни. Камни – особенно. Они летели первыми, всегда первыми.

Раньше ведьма держала деревню в страхе – но и в неком порядке. Теперь порядок рассыпался, как гнилая верёвка.

Взрослые переступили черту. Сначала – шёпотом. Потом – громко. Потом – руками.

Дети научились быстрее. Они не шептались. Они бросали камни. Топтали сапогами. Смеялись, когда дочь колдуньи падала в пыль, и смех этот был страшнее любого проклятия.

Зельда больше не выходила из дома.

Её рот до сих пор был зашит. Даже после смерти матери.

Последние слова матери звучали у него в голове, как колокольный звон:

«Ты – грязь! Грязь, которую нужно соскоблить!»

Девочка сжималась в комок, не в силах даже всхлипнуть.

«Ты – грех, от которого не отмыться!»

С силой сжимала волосы на голове. Глаза обжигало горячими слезами.

«Как могла моя утроба выносить такую мерзость?!»

А за спиной ее преследовали фантомные крики:

– И это ещё полбеды! Пока эта мерзость живёт в деревне – всем нам конец!

И изо всех сил пытаясь успокоить своего ангела, Зенон аккуратно гладил ее по спине, плечам. Что-то ласково напевал. И, хоть через довольно долгое время, но Зельда немного успокаивалась.

В один из таких дней мальчик понял. В сказках всё просто: один злодей. Один герой. Хэппи-энд. Но в их мире злодеев было много. А героев – двое.

Жители деревни называли себя добрыми людьми. А его и Зельду – чудовищами. Но…

Зельда не нуждалась в их спасении. Она сделала больше, чем он мог вообразить. Он был готов сразить тысячу врагов ради неё. Но она не дождалась.