# Напёрстки и перстни

Идэн Бонсё

После мирового апокалипсиса, случайно произошедшего, когда устранили верхушку влиятельных мировых кланов, на базе в Арктике оказались шестеро случайно выбранных незнакомцев. Один из них заметил странности в пространстве и гравитации. Смогут ли они найти решение которое позволит им выжить, а заодно сохранить жизнь человеческой расы на Земле.

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Это произведение художественный вымысел, оно может быть частично вдохновлено реальными событиями, которые могли быть изменены для большего драматизма и не имели цели представлять реальных людей или события, или вовсе были выдуманы согласно канонам жанра.

«И кто определит мне, что свобода, что деспотизм, что цивилизация, что варварство?»

Л.Н.Толстой


-Ну и как будем решать, что делать? – шестеро незнакомцев сидящих за белым столом в белой комнате с белым потолком, хмуро переглянулись.


-Что ж, продолжу, раз уж все мы здесь собрались, и я так понимаю, что никто из нас не знает зачем, то давайте осветим хотя бы: кто мы, как здесь оказались, и кто что помнит. Ещё предлагаю сократить траты бесценного времени, и сразу говорить правду, как она есть. Не знаю как у других, но у меня стойкое ощущение, что времени у нас не так много.

Дама с короткой стрижкой на секунду закрыла глаза и слегка наклонила голову.

– Из того, что я помню – меня зовут Марта. «Абсолютным знанием не обладает никто», как говорил Ксенофонт, я никогда не перестаю учиться, поскольку меня всегда интересовало многое. Последнее, что помню в прежнем мире – когда всё начало трещать по швам, разваливаться на куски и превращаться в хаос, буквально на глазах – был, словно какой-то коридор из летающих обломков, я пошла по нему и оказалась здесь.

Марта обвела глазами комнату, желающих продолжать не было.

–Видимо, будем как в школе, продолжим по часовой стрелке – и она выразительно уставилась на сидевшего рядом мужчину в свитере.

– Сазанов – буркнул мужик, так, что всем стало понятно, что на этом всё.

Остальные поступили так же, просто представились.

– Ваня, – сказал настороженный паренёк в каком-то графитовом балахоне (Ванятка, сразу почему-то решила Марта);

– Юсупова, можно Юся, – девчонка, в толстовке с изображением и надписью «Bubble tea with tapioca»;

– Половцев, – поджарый мужчина в очках;

– Карина – последнее, что я помню, – продолжила девушка в розовом худи с капибарой, – прочла про своё имя, что оно было придумано на пароходе «Челюскин» и означает, – родилась в Карском море.

– Поздравляем с возвращением на родину, – ухмыльнулся Половцев – есть подозрение, что мы где-то недалеко.

– Предлагаю разделиться и обследовать базу, если кому-то что-то покажется интересным, или просто заслуживающим внимания, (любая находка в данных условиях неизвестности, может внезапно пригодиться и оказаться ценной), встречаемся здесь же, через час, согласен с Мартой – таймера вроде нигде нет, но есть ощущение, что часики тикают – сказал Сазанов и первый вышел из комнаты.


– Ну и Арктика, вот так Арктика, – Сазанов беззастенчиво переиначил детскую песенку про Африку, – Не ходите дети в Арктику гулять. В Арктике акул и горилл не было, и мысль звеня висела в морозном воздухе, требуя вроде бы как продолжения и завершения. Но, видимо, нет – сам себе ответил Сазанов.


Он вышел из базы, напоминающей что-то среднее между полярными станциями, с рукавами переходами, или иглу с тоннелями, словно она была частью этой снежной горной пустоши.


Кручу-верчу запутать хочу, кажется так, в далеком прошлом говорили напёрсточники, меняя местами три скорлупки или, как их еще называли, большие колокольчики. Вот и он сидел, переставлял и двигал куски последовательностей, чтобы мысленный алгоритм в голове работал, подбирая команды, что – тогда, если – то, но было всё не если и не то.

Поэтому он и выбрался наружу проветриться, подышать; от белого снега и льда небо тоже казалось белым и сливалось где-то в одно без промежуточной полоски горизонта. Одиночество и тишина. Да, таких как здесь, их больше нигде не было. Холодно тоже не было, точнее было, но не обжигающе, как казалось должно бы. Он просто шёл и смотрел вокруг, как вдруг воздух словно начал уплотняться и гудеть. И тут он увидел, что то, что ещё несколько шагов назад казалось бесконечностью, на самом деле очень даже конечно. И он стоит буквально у границ пространственного шара с границами из уплотнённого чуть не до состояния плазмы воздуха. И он, и станция были внутри, с какой-то частью суши и даже вроде гор, но границы шара становились видны только при приближении, словно в игре, когда ты бежишь, и утыкаешься в конец карты. Сфера зависла как бы посередине в воздухе над пропастью между двумя разверзшимися гранями «нечта» что когда-то было ледяным миром и состояло изо льда, воды, скал и земли. Слова как-то не подбирались, когда ты вдруг воочию стоял и смотрел, что такое бездна и ты в сравнении с ней, стоящий на краю.


Он брёл по белому снегу и думал о том, что судя по увиденному они в Белой зоне. Табула раса, чистая доска, на которой можно написать всё заново. Которая в то же время по ощущению была серой, что-то произошло, и время словно остановилось и замерло. Как будто что-то сломалось в происходящем, и теперь в этой образовавшейся прорехе-петле, в которой возник шар, где время стояло на паузе, ещё остались какие-то спрятанные варианты и возможности, которые могли если не изменить, и повернуть вспять всё случившееся, и продолжающее где-то в остальном мире свой распад, до атомов и молекул, а может и того, из чего состоит ничего. То хотя бы возможность написать исходный код заново, чтобы оставить возможность на другой исход и результат цикла старого или ухитриться дать переход на новый виток спиралевидного цикла.


Количество фейков заменивших факты, отмен и забвений истории, размытые пиксели того, что кто-то считал, что видеть не надо, привели к тому, что мир разучился критически мыслить и переносить стресс, а следовательно и выходить на новый уровень развития, чем постепенно и уничтожил сам себя, а они вот оказались или застряли тут. Какая-то ошибка в каком-то витке развития событий выбросила их сюда. И теперь они словно дорога по дну между непонятно как разверзнувшимися водами океана, и надо было их обратно соединить, и при этом не быть уничтоженными, когда они схлопнутся. Библейские коммиты – ёптать.


Как же всё и правда начиналось. И когда именно? – Белая дорога бездорожной местности очень способствовала блужданию мыслей. А бабка-то была права, ну не то чтобы бабка, но. Обычно его настораживали такие женщины, которые ни с того, ни с сего, вдруг начинали что-то организовывать, или какие-то темы задвигать. Так и хотелось сразу задать один сам собой напрашивающийся вопрос – а кто собственно тебя главной назначил, женщина?

Но эта была вроде не такая, другая. Спрашивала, не давила. Посмотрим. Действовать он любил, имея хоть какое-то представление о том, что это. А сейчас он не понимал и не знал совершенно ничего. Как он тут оказался и зачем? И что вообще происходит. Здесь. И там. Остановилось там всё, или уже больше и нет никого и ничего.

Последнее, что он помнил, так же был хаотически разваливающийся на куски мир. Причём не теоретически, а буквально. Это начало происходить, наверное, задолго до. Но как-то разрозненно и необъединённо, что ли. По крайней мере, всегда кажется, что если начинает происходить что-то по-настоящему трешовое, то об этом сообщат, это заблаговременно увидят и поймут что делать, чтобы предотвратить неминуемый конец, найдут решение и объявят всем. И скажут: кому и что делать. Но всё было совсем не так. Были разрозненные сообщения, темы которых друг друга даже вроде и напрямую не касались. Вокруг этих тем собиралось какое-то сообщество единомышленников или сочувствующих, и они начинали говорить, продвигать или решать только эту проблему. Пытаясь сфокусировать внимание всех только на ней. Потом появлялись другие с другой проблемой, и другие. И каждая из них была, по мнению своей группы – угрозой всему человечеству, но как будто бы отдалённой, и из области фантастики, то есть, как бы могла произойти теоретически, но на практике казалось, воде бы, как и не могла. По крайней мере люди массово не верили. Не боялись. Тревожились привычно, но жили, как жили и ничего не предпринимали, чтобы что-то изменить. Вообще непонятно было как с большинством разговаривать и в чём-то убеждать. Коллапс анализа и синтеза. Зомби-апокалипсис в мозгах масс случился будто естественно, проявляясь внешне очень определённо. На любые попытки начать разговаривать на темы не из основной транслируемой медиа-тв-повестки, где было всё предсказуемо поделено на – «мы хорошие, они плохие». И все кто были не «мы», были «они». Большинство начинало буквально проявлять какие-то стайные реакции и эмоции. Люди перестали объединяться в каком-то более широком и разнообразном смысле этого слова, им словно больше нравилось разъединяться. Крайне популярно было находить кого винить. Решать проблемы никто не хотел, все хотели лишь об этом поговорить. Поэтому Сазанов уже давно начал несколько отстраняться от групп и группок людей. Он начал наблюдать. И пробовать обходить алгоритмы поиска подсовывания привычной тебе информации, которые призваны лишь для одного – подтверждать тебе то, что и ты и так думаешь и знаешь. Так чтобы ты преисполнялся в своем незнании и неведении ещё больше, как в своей абсолютной и несомненной правоте.

Так раз за разом, он находил сообщения о группе Рататоски.


Они поддерживали позицию Джейсона Мура, который в своём тексте про планетарный ад писал: «Мы живем в эпоху антропоцена, то есть в эпоху человека как геологической силы, так? Мой ответ: и да, и нет. Предположу, что слова «виноват человек» проясняют смысл настолько же, насколько и затеняют его. Между фразой «виноват человек» и фразой «виноваты некоторые люди» лежит политическая пропасть. Радикальные мыслители и активисты, борющиеся за справедливое решение климатических проблем, начали сомневаться в таком явно уравнительном размывании исторической ответственности за изменения климата в системе, заинтересованной в крайне неравноправном распределении богатства и власти. С этой точки зрения говорить об антропогенном изменении климата – примерно то же самое, что перекладывать ответственность с виновников на жертв эксплуатации, насилия и бедности. Есть ли другое, более точное определение? Да: мы живем в эпоху капиталогенного климатического кризиса. Капиталогенный значит «вызванный деятельностью капитала». На слух, наверное, звучит не очень, как и родственное слово капиталоцен. Дело, однако, не в словах, а в том, что в условиях гегемонии буржуазии нас учат с подозрением относиться к любым формулировкам, прямо называющим систему. Но социально-освободительные движения всегда называют своими именами и систему, и формы подавления, и логику эксплуатации».


Рататоски выражались проще: – Вы построили хреновую систему. И с 16-го века не даёте её менять. Смены власти и элит не происходит. Нас это не устраивает. И это нас достало.


Все эти тянущие ради продления своей жизни соки и силы из людей и планеты сверхбогатые старики. Что мертво умереть никак не может. Ваша старая жизнь не даёт жить нашей новой. И новая настолько отделилась от прошлого и потеряла с ним связь и уважение. Что молодость больше не хочет эту дряхлую рухлядь собой кормить. Вы не уважаете и не заботитесь о нас, мы не хотим и не будем больше делать то же самое в отношении вас. Ни долг, ни стыд, ни вина, ни пропаганда, ни потребление, ни доказывание кому-то чего-то, все ваши прежние схемы перестали быть убедительными и работать.

Группировок было шесть – Орлы, Змеи, Омелы, Чертополохи, Рататоски и Буяны. Буян не знал и не видел никто, долгое время думали, что они не существуют, а все разговоры это сплетни или приманка для отвода глаз. Пока не настал День конца и начала.


Начались неожиданные взрывы по всей планете. Взрывались ареалы обитания сверх-богатых и власть-имущих, причём взрывы словно образовывали кольца и цепочки из огня и пепла, модули над кольцом.


Омелы – создали новые полностью цифровые формы жизни, но они как и рататоски были параноиками в степени пи, так что даже конечные результаты до Дня конца и начала (Дэкаин), ни широкой, ни узкой публике представлено не было, тем более, того как и кем это было сделано.

Символ продолжения жизни, оберег от колдовских чар, ключ, отпирающий все замки – это все омела, считавшаяся символом жизни, бессмертия и возрождения. В древности существовал обычай срезать Омелу во время летнего и зимнего солнцестояний, соотносимых с жизнью и смертью. Кельтские жрецы-друиды считали, что Омела – это золотая ветвь Древа жизни, которая скрепляет союз божественного и земного. А рататоски были снующими по стволу Игдрассиля белками, передающими гадости от орлов к змеям и обратно.


Рататоски были взломщиками сущего. Они перемещались практически постоянно, всюду и везде, никогда долго не оседали и не задерживались в одном месте, и могли добраться и достать кого и что угодно.


Чертополохи имели отношение к древнему шотландскому ордену. Высшие, скрытно носили брошь лакенбут, девиз их был – «Никто не тронет меня безнаказанно» (лат. Nemo me impune lacessit), они тоже всегда были настороже, в основе образования ордена была легенда о ночном нападении датчан, один из которых наступил на чертополох и вскричал от боли, тем самым обнаружив себя и подняв по тревоге шотландских защитников.


Змеи и орлы отвечали за тактику и стратегию, и не особо ладили, и предпочитали общаться через рататосков, ну а если уж совсем было туго, то вмешивались буяны.


Вот собственно и всё, что он нарыл на просторах интернета. Не густо, чего уж там.


Юся бродила по станции и тоже вспоминала. Память была какая-то фрагментарная, всё словно покрывал туман, и в нём, то тут, то сям появлялись прорехи меж облаков.


Сначала была платная подписка, началась она со сферы развлечений, домашние кинотеатры, музыка, потом дальше и больше. Потом началась подмена реальности. Зрение и слух начинало вести себя как будто у тебя виаршлем на голове. Потом перенос в другую реальность. Без переключения на вип-тарифы, тебе начинали транслировать или переносить тебя в рекламу без твоего желания и ведома. Ведь никто и никогда не читает тома пользовательского соглашения. Реальность начала переписываться и расширяться. Начали снова киностудии, они владели колоссальным количеством фильмов, и начали формировать цифровые базы артистов и оформляя права на их цифровые копии, и чтобы владеть ими и продавать. С копиями можно было делать всё что угодно. Потом самые богатые начали внедрять это в реальную жизнь и делать с реальными людьми.

И жизнь уходила и перемешивалась с цифровой и виртуальной, все ресурсы и люди шли туда, в вирт. В реальности оставалось все меньше ресурсов и людей, и жить становилось всё невыносимее и тяжелее. Компании полезли туда где хайп, там где хайп там внимание и конечно же деньги. Разрастались всякие погружения в фото и киноленты, потом нейросети начали создавать персональные воспоминания и игры. Потом бизнес для которого время самый дорогой ресурс начал юзать цифровых клонов, потом самые успешные и богатые. Просто для себя.


Для создания цифровых двойников нанимали лучших, а лучшие были – омела – ключ от всех дверей.

Создающие код всегда оставляют в нём лазейку для себя. Сначала цифры вполне себе успешно и безопасно заменяли рилов на каких-то мероприятиях, когда надо было быть в нескольких местах одновременно.

Потом рилы привыкли и расслабились.

Когда варят лягушек, температуру поднимают медленно.

А тем временем, змеи внедряли цифр-дублей и цифр-клон-дублей работников жилищ: служанок, сантехников, инженеров, охранников, поваров, горничных, нянь, домов, резиденций, замков, королевств и вилл.

Любой дом обслуживает какое-то количество людей, даже самый умный и цифровой.

Любую параною можно перепараноить.

Устранение готовилось несколько лет.

Когда дубли дублей и клонов цифр, подменыши, заменили рилов многие даже не поняли.

И системе пришел конец.

Но было поздно.

Настали времена когда кто-то был беден, кто-то богат, но все были в отчаянии.

За мир, где шоу стало важнее чести и достоинства, не хотелось сражаться и бороться.

Да и кому.

Массы были настолько инфантизированы и оболванены что воистину почти наступило будущее показанное в «Идиократии» к чему еще могут приводить незадействованные мозги и критическое мышление как не к ней и не к Эпохе амбициозных дебилов.

Юся вспомнила как читала статью, которая так называлась, автор литератор Эло Вийдинг, вдохновлённая опубликованной в номере газеты Eesti Päevaleht от 9 сентября статьёй Фагиры Ди Морти о подверженности эстонцев синдрому самозванца. И вдруг обнаружила, что помнила её настолько хорошо, что многие места цитировала на память.

Впервые смысл этого синдрома 40 лет назад сформулировала американский психолог Паулине Клэнс. Синдром, т.е. разговоры о нём, добрались до Эстонии таким же образом, как и все остальные блага капитализма. Статья Морти призывала людей не сомневаться в своей значимости, чтобы не страдать из-за недостаточного ощущения ценности своей жизни. Те, кто склонны слишком много думать, т.е. сомневаться, что в условиях современной системы коллективных знаков будет означать отсутствие амбиций.

А, амбициозность вкупе с гипертрофированной самоуверенностью является мощнейшим сочетанием, отворяющим все двери. Двери, которые сразу дают по башке кому-то другому. Причём кого-то природа наделила этими качествами больше, чем остальных.

Первые склонны открывать все запертые двери, пускай даже ведущие к святыням. Если они открываются не сразу, это не даёт им покоя до тех пор, пока петли не будут сорваны и желаемое достигнуто. Вследствие фатальной деформации личности амбиции могут разрастись и расшириться вплоть до появления психопатии, из-за которой при необходимости идут даже по трупам. Ещё до эры клиентов и их слуг.

«Не испытывайте чувства вины, не сомневайтесь в собственной значимости, самым важным является личное благополучие, самое существенное – это твоя личная судьба, а не чужая!». Как возводить в культ самого себя быстро и эффективно, не беря в расчёт других, – это обязательная к прочтению литература духа времени под соусом Инстаграм-нарциссизма. И, говоря об образовании, можно использовать самые что ни на есть звонкие лозунги, однако многие преподаватели, испытав это на себе, уже знают о том, что ученик является клиентом с амбициозными правами, а педагог – обслуживающим персоналом, который выбрал эту профессию потому, что на большее его амбиций (самозванца) явно не хватило.

Ещё двадцать лет тому назад, в тогдашних условиях джунглей раннего капитализма, студент или школьник не был ещё клиентом, а преподаватель – обслугой, на лекциях которого можно было бы сидеть в наушниках. Знания могли также придавать некое чувство внутреннего превосходства, которое вызывало уважение у других.

Свою непросвещённость неизбежно приходилось скорее скрывать, нежели ею кичиться. Преподаватели, которые хоть и были прикольными личностями без комплексов, не стеснявшимися дать тебе прикурить, не были корешами, которым тыкали. Чтобы скорешиться с ними по-настоящему, приходилось прежде самой достигать одного с ними уровня, поскольку в чести было подтрунивать над философией Жака Деррида да и лингвистические шутки-анекдоты на японском языке тоже понимать приходилось.

Реальные масштабы непросвещённости проявлялись как раз в университетские годы, из какой бы хорошей школы ты не был. Одной специальности зачастую обучались долго и основательно. Потеря времени на чтение и раздумья была неизбежностью. Быстрым открыванием двери ногой и вытребованием предметных пунктов было ничего не добиться. Эта бессмысленная трата времени под названием «личностный рост», который более не классифицируется в обществе как успех и совершенно точно не является определяющим свойством человека, был возможен благодаря чьему-то чуткому и умелому руководству. Эло говорила о почившем в бозе Гуманитарном институте. Она была не пассеистка, но ценила то, что при тогдашнем неспешном ритме обучения, который конкуренты от образования считали «недостаточно эффективным», стало очевидным неимоверно важное в жизни обстоятельство – осознание своей непросвещённости как раз и стало отправной точкой личностного роста для немалого количества студентов. Таким образом у них и появилось умение определять, всё ли то золото, что блестит. Верь в себя, мультиталант! Напротив, амбициозный самообманщик, имеющий девять должностей при нулевом умении анализировать (себя), сейчас всё свободнее и амбициознее приходит к выводу, что он компетентен и на десятом поприще – нужно только чуть больше смелости и напора. Больше веры в себя, а также умения использовать других ради удовлетворения своих амбиций!

Он может за месяц написать как поваренную книгу (на основе чужих рецептов), учебник по строительству (позаимствовав знания многовековой давности), сборник критических статей (используя материалы, написанные другими с большим трудом), а также биографию чужого человека (по воспоминаниям третьих и четвёртых лиц).

Так сколько же в работах т.н. мультиталантов их самих? Какой отдачи они, такие амбициозные, ждут от своей продукции? Но в чём вопрос? Верь в себя! Сейчас же! Не сомневайся!

Так всё и происходит.

Часто так и получается, что амбициозный фуфломёт может подчинить себе большую аудиторию, чтобы заманить тысячи на какой-нибудь фестиваль т.н. мнений (скромно оттеснив неамбициозные умы в палатки, что подальше). В 2018 году литературой стала считаться не только публицистика, но и жанр под названием «жёлтая литература», за которым скрываются преимущественно совершенно неинтеллектуальные мемуары. Эло писала, что назвала воспоминания «бла-бла-бла-литературой» или «неизящной словестностью».

Во имя профессиональных амбиций можно, кланяясь медиаидолу или гоняясь за сенсационной правдой/справедливостью, вторгаться в чужие дома, личные жизни, а также интимную сферу. Внутренняя – ненарциссическая! – культура существования и неамбициозное умение оставаться в тени являются скучнейшими людскими недостатками.

Амбиции без какого-либо поддерживающего их стержня ложны по своей сути. Однако помочь распознать подобную фальшь в реальной жизни могут лишь только личности, без которых и образования-то быть не может. Но что является ложью для т.н. постправдивого, амбициозного и всамделишного самозванца? Да то, что на протяжении веков считалось унижающим достоинство человека, – наличие одной лишь жалкой социальной конструкции, от которой можно при необходимости избавиться раз и навсегда.

Эло Вийдинг была знакома с одним амбициозным человеком, не способным анализировать. Он на долгие годы занял ответственную должность только потому, что находящийся рядом с ним интеллектуал сомневался в своей способности блестящим образом управлять подотчётной ему сферой. Люди вокруг всем довольны, поскольку не знают как, даже не умеют хотеть большего. Интеллектуал без амбиций работает сейчас, разумеется, в какой-нибудь наполовину благотворительной гуманитарной области. Амбициозный же убеждает всех, что именно так в его сфере деятельности всё и происходит. Разница между содержательной работой и просто амбициозным управлением как раз в том и состоит, что занимающиеся содержательным трудом думают неустанно каждый день, без выходных.

Да и коррупционное поведение выражается в освещении далеко не одних только примеров (небескорыстного, конечно же) принудительного полоскания кого-либо в СМИ, а в наличии мафиозной системы негласных договорённостей в среде, которая наполовину или полностью состоит из амбициозных коллег-мошенников мужского и женского пола. С виду же всё выглядит весьма даже безупречно.

В качестве утешения тем, кто всё никак не могут впустить в себя эту ненасытную амбициозность и потому вынуждены страдать: растяжение и воспитание духа, а также закаливание характера путём преодоления трудностей и переживания потерь, является тренировкой на выносливость во имя внутреннего развития. По крайней мере, вы не будете обманывать самих себя. Перевёл статью Жан Прокошин, за что честь ему и хвала.

Юся сидела задумавшись и двигала бумажный стаканчик с кофе. Зачем она это вспомнила. Для чего?


Когда все вышли из центрального помещения, в котором первоначально обнаружили себя в сознании за круглым столом, в нём остались Марта и Ванятка. Глянув на завернувшегося в графитовую толстовку-мантию, усевшегося в кресло, и словно влипнувшего в него и в капюшон парня, Марта усмехнулась этой знакомой подростковой демонстрации – мне никто не нужен, отстаньте все от меня! И пошла изучать это помещение. В круглой гостиной стоял поднос с перевернутыми белыми одинаковыми стаканами, странно, ведь ещё никто из них ничего не пил сегодня. Она стала их поднимать и переворачивать, поднос словно был покрыт песчано-каменно-снежным песком. Материал был непонятен и незнаком, ей захотелось подвигать и попереставлять стаканы, затем, поочерёдно подняв все стаканы, и поставив их перевернув на столешницу у стены, она увидела на подносе вдавленные следы, которые словно образовывали фигуру из пересекающихся вдавленных в крошко-песок (она так решила это называть) кругов. Под её взглядом круги медленно выравнивались, пока поверхность крошко-песка снова не стала ровной и плавной.


– Смотри! – услышала она.

Обернувшись в сторону кресла, где только что сидел Ванятка, там его она не обнаружила, он уже стоял у белой стены, на которой проступало словно туманно акварельное видение какого-то судя по архитектуре города будущего и тут же прошлого. Оно уже словно таяло и покрывалось белым туманом снова превращаясь в белую стену зала.

– Надо рассказать остальным – сказала Марта.

Ванятка согласно кивнул.

– Дождёмся, когда все снова здесь соберутся. Пойду пока к себе. Мне надо подумать. – И Марта пошла по коридору к комнате. В которую пойду, та и моя – и так, по всей видимости, прозвучало в голове каждого из присутствующих.


Небольшая комната с окном была, судя по всему типовой, тупиком каждого коридора-луча, ведущего из центральной комнаты, как и все остальные. На кровати лежал плед с рисунком из переплетающихся змей. Марта присела на стул, стоящий у подоконника продолговатого окна. И почему-то вспомнила разговор с одним своим старым другом, Роми. Математик и кино-художник. Они любили говорить о разных сумасшестностях, разговаривая и рассматривая какие-то ненормальности, обнаруживать некую симметрию в казалось бы на первый взгляд хаосе, всегда был на самом деле в глубине скрыт какой-то новый неведомый узор.


Роми создавал свой собственный язык, свет, звук, ритм. Он говорил, что у него было предчувствие, что в текстах людей с психическими расстройствами присутствуют определенные узоры, и раскрытие свойств этих узоров способно дать новое представление о пространстве. Это не ритм текста, не пульс, это узоры со склейками-разрывами, которые можно разглядеть лишь при глубинном подходе. Бред должен быть качественно отличен от имитации бреда. Бред лежит на больной поверхности, а имитация лежит на здоровой, искусственно помятой. Бред должен растечься по сознанию узором, лишь тогда он начнет действовать и преобразовывать сознание, а сингулярные вспышки бреда ничего не несут. Бред становится бредом тогда, когда становится узором. Образование этого узора идет по общим природным принципам – как сложного естественного организма. Склейки-разрывы делаются природой, и это качественно те же склейки-разрывы, что и в других комнатах бытия, следы фундаментальных принципов.


Вот и сейчас ей нужен был ключ, чтобы раскодировать это пространство и его язык. И его не было, и узора ещё не было, они сами его создадут. По всей видимости. Возможно за этим они все и собраны здесь. Марта неосознанно наклонила голову к левому плечу, словно прислушивалась к чему-то, к какой-то точке в себе, потом выпрямила шею обратно и сложив ладони перекрестив пальцы, соединила указательный и большой уткнувшись в них, и так и замерла отстранённо, словно выключилась из этого мира уйдя в свой, другой.


Половцев смотрел в окно своей комнаты. В окне висела омела. В Арктике летом солнце почти не садится, долго вися над горизонтом. Даря вечный заход или вечный закат. Туман бежал по склонам, струился словно дым из под копыт табунов невидимых лошадей. Где-то вдалеке мерещился море-океан. Чёрная полоска вымытого волнами берега, в белой пене тёмно-синих волн, отделяла вкрапления белого снега, переходящего в сплошной белый длящийся до самых вершин гор.

Итак, они в Арктике. Как бы неправдоподобно это ни было. Последнее что помнил он, перед развалом всего, это то, как пытался договориться о консервировании самых старинных книг и библиотек. Утрата истории, вот чего он боялся всего больше. И когда на его глазах, каменные стены корпусов Оксфорда начали уходить под землю, а его завертело и отбросило куда-то в сторону, а потом он очнулся уже здесь. Он не знал что стало с тем миром, в котором жил он, его друзья, коллеги и знакомые, потерял он всё, как и всё человечество. Или не потерял. Исчезновение всего прежнего мира казалось чем-то невообразимым. Видимо, чтобы принять это и поверить, даже того ужаса, что он успел увидеть, оказалось мало.

И всё же и всё же – деньги отличные слуги и отвратные господа. Всё происходящее сводится в конечном итоге только к этому. Половцев никогда не демонизировал капитал, он любил деньги, но они были просто одним из ресурсов, с которыми можно было быстрее решить какие-то вопросы, без денег невозможно было открывать, исследовать, творить, создавать. Материальный мир, в котором мы все живём, даже при всей своей виртуальности не мог перестать быть материальным.

Кстати о материальном, надо пойди обследовать их новое жилище, проверить наличие еды и воды, осмотреть саму базу и окрестности. Окрестности ушёл исследовать, судя по всему, – Сазанов, Половцев видел его уходящую в белую даль фигуру.

Место где они оказались напоминало ему чем-то «Северный клевер», всё же больше его, чем «Джанг Бого», аэродинамический силуэт станции помогает отчасти избежать повреждений холодным ветром, только лучей было шесть, по числу постояльцев. Они очнулись в центральной комнате, из которой лучи коридоры вели к комнатам-каютам, а нижние этажи уходили тоннелями куда-то судя по всему в глубокие затерянные чёрт знает где полярные льды.


Карина гуляла по базе, под центральной комнатой, была почти такая же комната ниже, там были свалены куча подушек, свет был приглушён, и в целом она напоминала релакс-зону. Завалившись подудобнее, Карина начала думать и вспоминать, состояние в целом было немного оглушённым, мысли – несколько обрывочными, но в целом, выстраивать воспоминания в единую систему она могла. Цифр-клон-дубли были созданы для того, чтобы заменить перебросить максимум средств со счетов сверх-богатых на счета принадлежащие буянам, а затем в фонды и научные и культурные центры, и устранить худших из худших представителей семей и кланов, самых алчных и тех кто продлевал и продлевал себе жизнь ценой жизней других людей, не собираясь умирать, пренебрегая отпущенным ему сроком. Ведь всё можно по их мнению купить и продать. Итак, День начала и конца открыли переводы состояний, и смерти; не всех потомков, но самых влиятельных, тех, кто действительно был ответственен за принятие и исполнение решений ухудшающих жизнь людей и планеты, отъявленных состоятельных мерзавцев из семей и кланов: Ротшильдов после устранения накрыли красными щитами, там помогли отпрыски первых дочерей, они так и не простили отца, за это его – наследуют только сыновья, многие бутылки красного же пропали так и не найдясь; Рокфелеров утопили в нефти и закопали в угле Ладлоу; Барухов – измельчили и сделали из них табак сахар и виски; Морганов – электричеством; Дюпонов взорвали порохом; Марсов превратили в шоколадный батончик; Уолтонов зарыли под магазинами; Кохов в температурных камерах чтобы антропогенное глобальное потепление добралось до тех, кто спонсировал его, а потом замёл следы; Голдманов Саксов – «инвестировали» в его банк, как и многих кого было далеко или слишком хлопотно по тому, как нажито состояние их семей упокоить. Представителям мировых конгломератов из европейских и арабских, индийских, азиатских семей тоже досталось, но везде учитывались вложения не просто денег, а действительно времени и личного интереса в сохранении планеты, истории, науки и культуры. Так тех, кто восстановил Собор Парижской богоматери – не тронули, но самым отбитым мерзко ведущим себя наглецам дали понять, что будет, если их поведение не изменится, что они не всесильны и за всё придётся отвечать наравне со всеми, как и простым смертным.


Юся зайдя в свою комнату обнаружила, помимо простой но изысканной мебелировки ботанический постер на стене с изображением чертополоха. Красивый цветок ,хоть и с шипами.. На столике лежал перстень с чертополохом, Юся взяла и надела его на указательный палец. У окна был небольшой открытый шкаф с книгами, она достала особо не всматриваясь одну из них, это была книга Юрия Лотмана «Беседы о русской культуре».

«История плохо предсказывает будущее, но хорошо объясняет настоящее. Мы сейчас переживаем время увлечения историей. Это не случайно. Время революций антиисторично по своей природе. Время реформ всегда обращает людей к размышлениям о дорогах истории. Жан-Жак Руссо в «Трактате об общественном договоре» в предгрозовой атмосфере надвигающейся революции, приближение которой он зарегистрировал, как чуткий барометр, писал, что изучение истории полезно только тиранам. Вместо того, чтобы изучать как было, надо познать, как должно быть. Теоретические утопии в такой эпохе привлекают больше чем исторические документы. Когда общество проходит через эту критическую точку и дальнейшее развитие начинает рисоваться не как создание нового мира на развалинах старого, а в виде органического и непрерывного развития, история снова вступает в свои права. Но здесь происходит характерное смещение. Интерес к истории пробудился, а навыки исторического исследования порой утеряны, документы забыты, старые исторические концепции не удовлетворяют, а новых нет. И тут лукавую помощь предлагают привычные приёмы: выдумываются утопии, создаются условные конструкции, но уже не будущего, а прошлого, рождается квази-историческая литература, которая особо притягательна для массового сознания, потому что замещает трудную и непонятную, неподдающуюся единому истолкованию реальность легко усваиваемыми мифами.» – Мда уж, подумала Юся, вот так не в бровь, а в глаз. Она не особо удивлялась произошедшему, она давно привыкла, что норма в её мире работает именно так. Непредсказуемо. Ответ на вопрос редко давался как положено. Но и вопросы у неё обычно возникали не из серии тех, ответы на которые понятны, просты и бесхитростны.


Когда Марта и все ушли, Ванятка остался один сидеть в кресле в центральной комнате и по кругу слушал Паноптиком (Panopticom) Петера Габриэля.


In the air the smoke cloud takes its form

В воздухе облако дыма принимает свою форму,

Panopticom.

Let’s find out what’s going on

Давайте узнаем, что происходит.

Panopticom.

Let’s see where clues are leading

Давайте посмотрим, куда ведут улики

Panopticom.

Won't you show us what's going on?

Не покажете ли вы нам, что происходит?

Panopticom.

So how much is real?

Так сколько из этого реально?


And we pour the medicine down

И мы выливаем лекарство,

While we watch the world around us

Пока мы смотрим на мир вокруг нас.

We got witness on the ground

У нас есть свидетель на местах,

Takin' in the evidence

Собирающий улики.

And we reach across the globe

И мы охватываем весь земной шар,

We got all the information flowing

Мы получаем всю информацию.


You face the mother lode

Ты имеешь дело с золотой жилой:

Tentacles around you

Щупальца вокруг тебя,

Around you

Вокруг тебя.


From above and deep below the ground

Сверху и глубоко под землей,

It was in Berlin

Дело было в Берлине,

That all the evidence was found

Именно там обнаружили все доказательства.

Look from the street

Рассматриваем с улицы,

And we look down from the skies

И мы разглядываем с небес,

See through the barriers

Видим сквозь барьеры,

We can see through all those lies

Мы можем видеть сквозь всю эту ложь.

…

Panopticom.

Won't you show us what's going on?

Не покажете ли вы нам, что происходит?

Panopticom.

So how much is real?

Так сколько из этого реально?

Tentacles around you

Щупальца вокруг тебя,

Around you

Вокруг тебя.


Песня была навеяна идеей одноименного проекта "бесконечно расширяемого доступного глобуса данных", инициатором которого являлся Габриэль. Текст песни также частично вдохновлен работой трех организаций – Forensic Architecture, Bellingcat и основанной Габриэлем новаторской правозащитной организации WITNESS. Ванятка вспоминал, как смотался в своё время на выставку "Судебная архитектура: свидетели" которая была пятой из серии "Студия архитектора" в Музее современного искусства Луизианы. Вместо того чтобы превращать архитектуру как таковую в объект анализа с помощью моделей и изображений, Forensic Architecture создавала модели и виртуальные пространства, позволяющие по-новому взглянуть на конкретные события. Смысл был в том, что криминалистическая архитектура придавала голос материалам, сооружениям и людям, переводя и распространяя свидетельства преступлений, совершенных против них, рассказывая их истории в виде изображений и звука. Когда инцидент насилия и его свидетели подвергаются пространственному анализу, они приобретают визуальную форму. Соответственно, судебная архитектура – это еще и эстетическая практика, изучающая, как пространство воспринимает события, которые в нем происходят. Расследование и представление свидетельских показаний зависит от того, как событие воспринимается, документируется и преподносится. В отличие от устоявшихся форм расследования преступлений и конфликтов, криминалистическая архитектура использовала ряд нетрадиционных и уникальных методов, чтобы пролить свет на события, основываясь на пространствах, где они происходили. Свидетельские показания, которые занимают центральное место в дискуссиях о правах человека, могут быть чем-то большим, чем просто устные показания в суде. Свидетельствовать может любой материал, такой как листья, пыль и кирпичи.


Forensic Architecture исследует вещественные доказательства и озвучивает их, используя данные из открытых источников, проанализированные с использованием передовых методов, частично разработанных ими самими. Используя 3D-модели, они помогают восстановить воспоминания свидетелей, переживших травмирующие события. Цель состоит в том, чтобы воссоздать "пространство", в котором произошел данный инцидент, а затем воспроизвести соответствующие события в рамках этой сконструированной модели. Наиболее важными источниками, как правило, являются общедоступные: социальные сети, блоги, правительственные веб-сайты, источники спутниковых данных, новостные сайты и так далее. Работая с изображениями, данными и свидетельскими показаниями и предоставляя доступ к их результатам онлайн, а также демонстрируя избранные дела в галереях и музеях, Forensic Architecture переносит свои расследования в зал суда нового типа.

Ванятка сидел и кодил. Не было клавиатуры под руками, не было экрана, но пространство в этом зале всё было компьютером. Как он это увидел и понял, он не собирался разбираться. Ему нужно было сделать дело. Написать сверхкод. Алгебра над полем в векторном пространстве, естественные преобразования и конструкции, функторы и морфизмы, биквантернионы, свободные модули и групповые кольца – всё это проносилось в его голове, но пока не складывалось в единую систему. Не складывалось, но должно сложиться. Пока всё не самоустранилось.


Карина – всегда видела аномалии. Она ничего для этого скила специально не делала, просто взгляд цеплялся – что-то не то. И всё. Оставалось только найти, разобраться и выяснить – что именно. Багами она занималась ещё в школе, а потом, написала прогу «Золушка», которая отделяла факты от фейков, зёрна от плевел. Система видела аномалию в какой-то части потока, оцифровывала ее и по цифрам сверяла, закидывала в бустинговую модель, которая собирала воедино все проверки, и потом отсеивала, перемешивала, совмещала, сравнивала, и снова отсеивала, одновременно над- и под- уровнево плюсом к основному потоку. Надо осмотреть базу потщательнее,но сначала пойду найду свою комнату, решила она.


Половцев бродил по снежинке (про себя он так назвал их базу), верхний лучевой уровень надлёдный и правда был на неё похож, внизу были различные инженерные сети и системы, многочисленные коридоры и тоннели, а под гостиной-трапезной-столовой и заодно центром всеобщего наверху, внизу, рядом с лаунж-зоной с подушками, была компьютерно-бумажная библиотека. Часть книг стояла на стеллажах в своем первозданном бумажном виде, часть в электронном виде располагалась в виде каталогов – планшетах Вестниках, где ты так же листал страницы, только цифровые.


Половцев открыл наугад электронный планшетный Вестник лежащий на столе, и даже не удивился, что там оказалась та самая статья Евгения Черешнева, о которой он недавно думал, про глобалистов и антиглобалистов. Половцеву был близок подход – бери что есть, смотри на факты, анализируй и делай выводы, время покажет, верные они ли. Сейчас он сидел и сравнивал теоретические рассуждения, и как оно могло повернуться, и как в результате повернулось. Судя по тому, как действовали Буяны, они тоже читали и Мура и Черешнева, или кого-то ещё, кого читали или возможно цитировали и Мур и Черешнев, эпоха постмодерна, что вы хотите. Все заимствуют всё у всех.

Глобалистам были интересны единые культурные и исторические “скрепы” – условно, выравнивание триггеров радости, грусти, хорошо-плохо, важных праздников (что начала в своё время делать ещё христианская церковь, просто подменяя своими святыми или праздниками, праздники и идолов язычества, а так же строя храмы на местах капищ, ибо если место, что называется «намолено», то народ уже привык тогда и туда ходить, а значит и будет продолжать это делать по привычке дальше). В первую очередь цель удобно реализовывать средствами массового кинопроката, музыки, поп-культуры, блогосферы, глобализм требует массовых мировых информационных каналов и социальных сетей, которые постоянно смотрят, читают, слушают люди из разных стран, религий, политических и социальных систем, дабы их интересы постепенно выравнивались и, хорошо бы, чтобы постепенно начинали расходиться с интересами национальных правительств.

«Управление плотностью заселения и инфраструктурой не в формате страны, а в формате планеты – когда, используя определённые административные и финансовые инструменты, можно переселять статистически значимое количество людей с целью обескровить генофонд одного региона, но решить демографический кризис другого. Или, например, уничтожить индустрию кораблестроения в Греции в пользу Франции и Великобритании».