Павел Гросс
ПРОЕКТ "ЗОМБИ"

Посвящается нашим детям Василию и Дмитрию…

Авторы

Мы на краю села с тобой давно живем,

Нечистая родня нас хочет съесть живьем!

Смотри, в окно глядит твой умерший отец,

Еще немного ждать и нам придет… конец…

«Сектор Газа», Зловещие мертвецы

Пролог. Большие деньги

Нижний Тагил, 10 марта 200… года

Собрание было чистейшей воды профанацией. Это отчетливо осознавали все участники аукциона по продаже «Нижнеречточа». Огромный подземный завод точных технологий, некогда гордость советской оборонки, теперь уходил за кругленькую сумму в полмиллиарда «зеленых», и ни у кого из присутствовавших не было таких денег, чтобы выкупить его. А рассчитывали на стартовую цену в пятьдесят миллионов, ну, пускай, на семьдесят.

Сергей Петрович Мохов (широко известный в головных кругах под кличкой Мох) сотоварищи вообще питал слабую надежду, что удастся внести деньги виртуальные, в виде дутых акций, выкупленных за взаимозачеты… А тут такое… Оставалось лишь сжимать кулаки в бессильной ярости.

Когда появились члены президиума, никто в зале даже не поднялся. Председательствующий стукнул молоточком в гонг, объявил:

– Прошу садиться… – запнулся, увидев, что все и так сидят, и добавил: – Я имею в виду, что прошу внимания. Заседание аукционной комиссии, назначенное в соответствии с решением комиссии по банкротству Нижнереченского завода точных технологий, объявляется открытым.

И на тебе теперь – участвуй в торгах на общих основаниях, как залетный нувориш с тугим карманом – где же справедливость? А ведь это он, Мохов, обанкротил комбинат: где обманом, а где и угрозой скупил у работяг ваучеры, влез в соучредители, самолично сорвал поставки, старательно подвел завод под гигантские штрафы, подставил под увольнение десять тысяч человек – и все для того, чтобы урвать этот жирный кусок. А тут – вот мерзавцы, уводят прямо из-под носа! Мохов впервые почувствовал себя на месте человека, которого собираются ограбить – обычно он выступал в прямо противоположной роли.

Этот крепко сбитый коренастый мужчина с сильной проседью в рыжих волосах когда-то фигурировал в милицейских оперативках и розыскных листах под грифом «разыскивается особо опасный преступник», а затем, когда отсидел последний срок, стал править на родине, в уральском городке Нижнереченске в качестве «смотрящего». Быстро попал в поле зрения РУБОП. Однако когда с легкостью выиграл выборы и стал исполняющим обязанности главы администрации города (результаты выборов Центризбирком не утвердил, но больше никто не решился выставить свою кандидатуру, ибо все знали, что связываться с Мохом себе дороже), – Центр сделал вид, что не замечает этого маленького конфуза. Но удар по репутации, который сейчас грозил Мохову, был хуже всех наездов столичных властей, хуже хлестких репортажей заезжих журналюг, хуже любых разборок с братанами.

– На продажу выставлен лот номер один… – Председательствующий сделал эффектную паузу, словно ожидалось еще с десяток лотов. Он обвел присутствующих долгим взором из-под дымчатых очков и завершил: – Нижнереченский завод точных технологий!

Дешевый цирк, подумал Мохов, результат-то прекрасно известен. В дело вмешались какие-то могучие силы, колоссальные взятки были розданы столичным чиновникам, и куда уж тут тягаться местным магнатишкам. Всё спектакль, и они, то ли зрители, то ли участники бесстыдного действа, покорно играют свои роли.

– Начальная цена лота составляет… – еще одна приличествующая случаю пауза, – четыреста девяносто девять миллионов… девятьсот девяносто девять тысяч… – девяносто девять условных единиц. За условную единицу решением комиссии была принята валюта Соединенных Штатов Америки – один американский доллар, а точнее его эквивалент в пересчете по курсу Центробанка на сегодняшний день. Есть ли желающие приобрести лот?

– Есть, – сказал хилый юноша в первом ряду. – ЗАО «Трында консалтинг». Предлагаю к этой сумме добавить один доллар.

Ублюдок! Мохов смерил его ненавидящим взглядом. Конечно же, едва пронесся слушок о возможном конкуренте, на фирмушку эту тихую наведались братки со стволами под мышкой, но юноша встретил их лучезарной улыбкой.

«Ребята, в моей фирме уставный капитал пять тыщ рублей, всего имущества – факс да компьютер, а я сам – студент Плешки, подрабатываю на каникулах. Чисто подставное лицо и делаю то, что мне велят. И кто велит, не знаю, все указания он передает по факсу и Интернету. Кстати, в вашем городе есть еще штук пять таких вот «трындов», так что даже в случае моей безвременной смерти кто-то по-любому примет участие в аукционе. Убьете ли вы меня – в живых ли оставите, аукцион состоится, и первоначальная цена определена правительством нашей необъятной родины. Пятьсот миллионов баксов будет первоначальной ценой завода – это каждой московской вороне известно».

– Итак, пятьсот миллионов условных единиц, – подвел итог председательствующий. – Нет ли у кого желания добавить еще доллар-другой к этой сумме? Завод точных технологий – прекрасное предприятие, еще недавно режимное и совершенно закрытое, обладает превосходной материально-технической базой, крепким, спаянным коллективом, грамотными специалистами. В годы холодной войны на этом заводе разрабатывались новые системы вооружений…

Мохову от такого глумления стало и вовсе нехорошо; рванув тугой узел галстука, он выбрался из зала. Охранники, широкоплечий Фазер и длинношеий Баклан, неотступно следовали за ним. Еще двое ждали снаружи. Забравшись в серый «Лендкрузер», хозяин жестко бросил:

– На десятый километр, к Бачиле.

Сергей Петрович Мохов много повидал в своей жизни, он был из тех людей, про которых, американец сказал бы «Self made man». Правда, в Америке он бы уже давно остудил свои амбиции и до конца жизни коптил бы потолок тюремной камеры. Однако Россия, как известно, страна поистине невиданных возможностей, и те, у кого есть хоть малейшее понятие, что, как и у кого можно украсть, очень неплохо себя здесь чувствуют. Мохов, человек, обладающий цельным характером, крепкой хваткой и здравым умом, в силу этих качеств пользовался немалым авторитетом во всех колониях, где ему довелось побывать, и потому легко вошел в фавор у главарей уральской мафии, в просторечии именуемой «братвой». И в начале 90-х годов получил в управление горнодобывающий комбинат. Комбинат дышал на ладан, директор был унылым пугливым типчиком, вечно хныкал о недостатке финансирования и о том, что «Москва нас позабыла». Доходы от комбината были жиденькие, воровская казна-общак с них никак не пополнялась. И тогда Мохов сам стал вникать в премудрости управленческой работы. На директорском месте он вдруг обнаружил в себе ценные качества руководителя, и руководителя жесткого, каковых здесь не помнили с военных лет, когда по цехам прохаживались надзиратели из НКВД, за опоздание можно было лишиться зарплаты, а за запоротую деталь пойти в тюрьму. Начальники отстающих цехов получили сутки на то, чтобы исправиться или уволиться. «Настучавший» на него в прокуратуру начальник ОТК вскоре был найден на дне котлована с размозженной, очевидно в результате самоубийственного падения, головой.

Наладив производство, Мохов сложил с себя директорские полномочия: получил от братвы в полное владение родной городок и солидный пакет акций поднятого им комбината. Многие изумлялись тому, что он предпочел захолустье перспективному комбинату. Однако Мохов прекрасно знал, что делал, когда шел в политику. Из мэра в депутаты, из депутатов – в губернаторы, оттуда – чем черт не шутит – в президенты…

Однако сейчас он оказался в сложном положении. Оставалось одно – прибегнуть к мудрому совету. И его мог дать только старый, умудренный жизнью вор, «смотрящий» по всему Уралу, Афанасий Бачила.

Несмотря на феноменальный свой авторитет, Бачила жил в старой покосившейся хате, на хуторке. Круг общения – два цепных пса редкой злобности и унылая, замордованная баба. Она быстро накрыла на стол – вареная картошка, соленые огурцы, бутыль с самогоном – и серой мышкой исчезла из комнаты.

– А хоть кто купил-то, знаешь? – осведомился старик Бачила, с тоской поглядывая на стакан с мутной жидкостью в руке у собеседника.

С крепким он завязал уже давно – врачи запретили.

– Да ну, как не знать! – вскинулся Мохов. – Американу продали, гады. У людей ни стыда нет, ни совести, распродают Россию за гроши… эх! Американец из Нью-Орлеана Джоди Форстер, гад. Директор Национального Банка и мэр города в одном лице! Через три дня деньги должны быть на счету в Центробанке.

– Ну а нашим ребятам там можно сказать, чтобы они его… приструнили или похитили? – предложил Бачила.

– Не имеет смысла, – возразил Мохов. – Он представитель группы компаний. Деньги пойдут в любом случае, стоит ему подписать чек. Он даже застраховал, подлец, сделку.

– Это как это? – удивился Бачила.

– А вот так! Вон, гляди, ребята из агентства мне его страховой договор скопировали. – Мохов вынул из портфеля бумажку. – Глянь, что пишут. От всего на свете застраховался: от пожара, бури, наводнения, землетрясения, революции, даже собственной гибели в любом виде транспорта или от пули, ножа, удавки… Что бы ни случилось с ним самим, деньги пойдут от страховщиков.

Бачила ухмыльнулся:

– Ну, от всего на свете не застрахуешься. Собственного самоубийства он-то не предусмотрел! Если он на себя руки наложит, страховка будет недействительной. Ну и… думай!

– Страховка недействительна… деньги не поступают… мои люди в Москве поднимают шум, объявляют аукцион проведенным с нарушениями, мы тем временем готовим новый аукцион, меняем всю комиссию… Слушай, старина, друже, а ведь это выход! Но… – Мохов погрустнел. – Но только как же мы обстряпаем самоубийство? Просто повесить его в комнате на подтяжках?.. Не поверят.

– А вот по этому вопросу у меня есть такой специалист, – усмехнулся Бачила. – Золотой парень, хоть и нерусский. О деньгах с ним сам договоришься. Хотя дорогое это удовольствие – миллиардеров убивать.

Бахтияр Ханларов принял заказ Мохова по Интернету. Однако его не интересовали деньги. Он хотел только одного, какую-то статуэтку, которая хранилась в коллекции какого-то нью-орлеанского банкира. Он, конечно, с удовольствием слетает в Америку и даже аванса не потребует, но… лишь затем, чтобы заполучить драгоценную для него деревянную вещицу, какую-то старинную поделку.

– Сколько это дерьмо может стоить? – спросил Мохов, и компьютерщик быстро набил вопрос.

На окошечке программы ICQ появилась ответная надпись: «Столько, сколько захочет банкир. Предупреждаю, он очень богат и влиятелен, у него дочь на выданье…»

– А, ну тогда порешаем, – усмехнулся Мохов. – Пусть собирается, и чтобы к утру был в этом самом Новом Орлеане.

Глава 1. Луизианский ястреб

Нью-Орлеан, Луизиана, США, 13 марта 200… года

Лейтенант Рикардо Кво, темнокожий мулат с непременной сигарой в зубах, выпустил струю дыма и утомленно откинулся на спинку кресла. По всему видать, не получится вежливого разговора с пройдохой Сантерсом. Скользкий, как уж!

– Джо, меня начинает тошнить от этого недоноска. Сколько можно?

– А чего с ним церемониться? Выведем на пустырь и дело с концом! – Джо Донелли наклонился к посетителю и похлопал его рукой по плечу. – Дорогуша, как насчет прогуляться до ближайшего пустыря?

Сантерс нервно заерзал на стуле.

«Не удивительно, – подумал Рикардо, – парень занимается контрабандой, подделкой документов, скупкой и продажей краденого. Полиции Нового Орлеана о делишках Мориона Сантерса давно все известно, но… парень был полицейским осведомителем. Причем не каким-нибудь вшивым наркоманом, готовым работать за пару доз кокаина, а довольно ценным информатором. Однако… сейчас он что-то скрывает, и выжать из него – что именно, будет непросто».

– Что скажешь?!

– Намечается стрелка…

– Интересно! – Донелли нахмурился. – Коза-Ностра, Триады или…

– Точно сказать не могу. Но разборка намечается нехилая.

– Круто!

Гроза луизианских бандитов лейтенант Кво щелкнул пальцами и улыбнулся, будто только что услышал нечто веселое.

– Больше у меня нет никакой информации! – Сантерс несколько раз перекрестился и приложил большой палец к губам, что означало одно – он клянется.

«Как же они меня задолбали! – тоскливо думал он. – Донельзя задолбали, копы вонючие! Бе-жа-ть…»

– Гм-м, странно, такой человек, как ты, должен больше знать. Тебе так не кажется? – Джо включил настольную лампу.

Лицо Сантерса покрылось капельками пота.

– Красков… русский…

– Дря-с-ков?!.

– Да, да, точно, он – собственной персоной… Дрясков. Костоломы могут его в любой момент отправить на тот свет.

Джо подмигнул лейтенанту.

– Его могут… – Сантерса трясло, как наркомана во время ломки. – Могут…

Кво закурил сигару.

– Напряги свои извилины! Может быть, вспомнишь какие-нибудь детали? Мне кажется, ты рассказал не все.

«Откуда этот дьявол все знает? – мелькнуло в голове у стукача. – Он что, на самом деле может читать мысли? Неужели слухи о способностях Кво правдивы?»

– Н-нет…

– Свободен, – резко сказал лейтенант, – только пропуск не забудь. Иначе ребята внизу тут же определят тебя, куда следует. Ты ведь известная личность. А завтра мы вызовем тебя относительно твоей посылочки, помнишь о ней?

Сантерс замер, опустив руки.

«Нет, тебе бы работать не в полицейском участке, а где-нибудь в офисе гадалки. Больше, наверное, смог бы заколачивать», – подумал информатор.

– Ты уж не обессудь, мне и здесь неплохо работается. Вот когда стану немощным стариканом, обязательно пойду работать предсказателем.

Сантерс судорожно дернул кадыком, в глазах мелькнул ужас.

– Сантерс! – рявкнул Кво, сжимая кулаки. – Хватит придуриваться! Колись. У тебя ведь жена болеет…

– А п-при чем здесь жена? – начал заикаться незадачливый осведомитель.

– Жена? Да так, совершенно ни при чем! Рассказывай все с самого начала.

– Нет, господа, только не с начала! М-м-м… э-э-э… Из России прилетает какой-то хрен…

– Упс… Цель прибытия? Кто он? – жизнерадостно поинтересовался лейтенант.

– «Чйудо» – это его погоняло по-русски. По-нашему – Монстр. Его боятся даже «китайские мальчики»…

– «Китайские мальчики»? Ха, а я, по-твоему, что, китайская девочка-трусиха, прячущаяся ночью под одеялом? Кто он, мать твою?!

– Киллер. Самый опасный, о каких я когда-либо слышал… Убивает… Не поверите!

– Говори!

– При помощи колдовства…

– Да-а? Ну-ну…

– Чтоб мне сквозь землю провалиться!

– Сантерс, перестань водить нас за нос! Это же сущие бредни!

– Не бредни! – прошептал Сантерс. – О нем говорил Дядьков, а этот русский папик просто так языком никогда не мелет!

– Дядьков?

– Да, Дядьков, приятель Сицилийчика. Ну, вы же знаете Сицилийчика?

– Угу, знаем. Рассказывай, не тяни кота за коки.

– Киллера-колдуна зовут Бахтияр Ханларов. Возраст – пятьдесят лет или около того.

– И?

– Что «и»? Больше о нем ничего не известно.

– Когда он прибывает в Луизиану?

– Монстр прилетает сегодня полуденным рейсом.

– Итак, он прилетает в Луизиану полуденным рейсом. Хорошо! Цель?

– Господин полицейский, какая, по-вашему, может быть цель у киллера?

– Ну-у, цели бывают разные. Я хотя и не киллер, но, к примеру, могу тебя прямо сейчас застрелить. За что угодно. А могу сводить в ресторанчик. Понимаешь?

– Да. Монстр должен кого-то убить…

– Кого? – Кво стукнул кулаком по столу. – Мэра, начальника Полицейского Департамента… кого, черт подери?

– Не могу знать, господа. Не знаю!

– Снова виляешь?

– Клянусь Святой Девой Новоорлеанской, клянусь Матерью Всех Матерей! – обиженно воскликнул Сантерс.

– Повторяю вопрос, – произнес Кво, – кого именно должен прихлопнуть этот русский киллер?

– Директора Национального Банка… Мэра Нового Орлеана.

– Кого-кого? – Лейтенант уронил ручку на пол. – Он что, совсем…

– Господин полицейский, мишенью выбран именно мэр. Про этого киллера ходят самые невероятные слухи. Он колду-ун!

Кво и Донелли переглянулись…

Полдень…

Лейтенант вошел в свой небольшой домик на Бурбон-стрит, но прежде пришлось немного повозиться с замком входной двери.

– Вот идиотская шпана, – пробормотал он себе под нос, шагнув, наконец, в длинный, вытянутый колбасой коридор. – Они, что, пытаются проверить услышанное обо мне от своих пап и мам? Ну, да и хрен с ними…

Лейтенант криво улыбнулся и добавил:

– …Эшу Да Капа Прето, будь снисходителен к глупым мальчуганам… Ведь я и сам некогда был таким… Пока… Слава Дамбалла Ведо! Благодарю вас, духи Лоа, благодарю и миротворю вам, живущим в сакральном мире!

Кво подошел к серой дверце и тихонечко приоткрыл ее…

В комнате царил полумрак, колеблемый огоньками десятков горевших у маленького алтаря свечей. Он осторожно присел подле алтаря и, положив правую руку на керамический череп, прошептал, еле шевеля губами:

Ибараку моллумба,

Эшу ибако моюмба,

Омоте конику ибако,

Омоте ако!

Лейтенант потянулся к маленькой, темного цвета бутылочке и, приоткрыв крышку, тут же продолжил шептать странные слова:

Эшу Да Капа Прето,

Ком Эле, нигем поди!

Тем шифес, Кому капета,

А Барбиша, комо Боди!!!

– Эшу Да Капа Прето, – говорил коп, – благодарю тебя за то, что ты охраняешь и оберегаешь меня от всего зла, которое ходит за мной по пятам. Благодарю духов Лоа и тебя, Барон Самеди, благодарю Легбу и Дамбалла Ведо. Примите это мое жертвоприношение! Примите этот дар. – Он побрызгал на череп красноватой жидкостью из бутылочки. – Духи Лоа, помогите мне разобраться в этом деле…

Внезапно послышался телефонный звонок. Лейтенант, чертыхнувшись, дотянулся до телефонной трубки.

– Алло, какого чер…

– Лейтенант?!. Это вы? – прозвучало на другом конце провода.

«А-а-а… Донелли!» – подумал коп.

По голосу напарника было не трудно догадаться, что тот сильно взволнован.

– Лейтенант, кажется, случилась настоящее недоразумение… Нет, просто беда! Чума какая-то…

– Что… что такое произошло, дьявол тебе в селезенку?!. Не мучай, говори же, идиот такой-растакой! Ну?

– В аэропорту погиб сержант Дональдсон. Он со своими ребятами собирался встречать Монстра, я опоздал на встречу. А тут такое…

– Как такое могло произойти? – резко бросил взбешенный Кво. – Ничего не понимаю.

– Дональдсон дежурил на втором этаже, – запинаясь, говорил Джо. – В это время прибыл рейс, на котором прилетел Ханларов, а Дональдсон… Он погиб…

– Дьявол воскрес, что ли?!. Или… – взревел Кво.

– Он… Он… В общем… Когда Дональдсон спускался вниз по эскалатору, внезапно с потолка прямо на него упала громадная люстра. Знаешь, с такими здоровенными стальными стрелами. Одна стрела вонзилась в голову Дональдсону. Но это не единственная смерть…

– Как? – Лейтенант что есть силы ударил кулаком по стене. – Там у вас что, эпидемия прокатилась?

– В аэропорту скончался директор Национального Банка Джоди Форстер.

– Кто-кто? – Лейтенант не поверил словам Джо. Неужели стукач прав?

– Джоди Форстер!

– Причина смерти установлена?

– Да. Острая сердечная недостаточность.

– У мэра с сердцем было все в порядке.

– Знаю-знаю, но причина смерти именно острая сердечная недостаточность. Черт ее подери!

Лоб Кво покрылся капельками пота. Монстр-киллер-колдун… Такое может случиться только в Луизиане.

– Совсем плохо, раз такие дела…

– Это Ханларов, режьте меня на части, – кричал Джо, – без него тут не обошлось!

– Кажется, теперь и я в этом уверен. Вам удалось выяснить местонахождение этого русского киллера? Куда он делся из аэропорта?

– Увы, мы его потеряли.

Кво попрощался с Донелли и отправился спать…

Монстр не спеша прошел в ворота центрального кладбища Нового Орлеана. Вскоре он оказался у старинной гробницы, воздвигнутой пару веков назад. Он остановился у стены, исчерченной вдоль и поперек тройными крестами, и возложил у ее подножия роскошный букет алых роз и небольшую коробочку леденцов. Медная табличка, прикрепленная над заколоченным входом в гробницу, гласила: «Здесь покоится любимая и единственная королева Нового Орлеана – Мария Лаво. 13 мая 1794 – 15 июня 1881. Да упокоится ее душа». Жертвоприношение после ответственного дела было принесено – впереди только вечность, только хаос и смерть. Монстр поклонился и смиренно пошел к выходу из некрополя…

Глава 2. В одном уральском городке

Нижнереченск, 15 октября 200… года

Стоял тоскливый, промозглый октябрь, не радующий ни проблеском солнца, ни багряным цветом листвы, которая как-то враз опала. К вечеру пятнадцатого числа погода вконец испортилась – истошно воющий ветер с силой бросал в окна брызги холодного дождя. Сергей Болюхин – бывший инженер, бывший молодой специалист, «бывший интеллигентный человек», а нынче образцовый сдатчик стеклотары и вторсырья, ежась, потоптался на лестничной клетке, а потом, приподняв воротник ватника, решительным шагом двинулся на улицы родного Нижнереченска.

Он вышел из загаженного и до омерзения изрисованного подъезда, который, впрочем, был хорош уж тем, что давал ему, Болюхину, приют, и, выбирая наиболее безопасный для его прохудившихся башмаков маршрут среди лабиринта луж, запрыгал к видневшемуся вдалеке магазину.

– Чего, не ндравятся наши погоды? – спросил его околачивавшийся поблизости Липан, замызганного вида мужчина с испитым лицом. Лоб его после недавней драки был заштопан черными нитками. – Осень, она, блин, и в Африке осень. Добавишь на чекушку?

Чекушка – это мало, совсем ничего. Лучше взять хлеба. А кроме того, Липан вовсе не та компания, с которой стоит водиться интеллигентному человеку, пусть и бывшему. Да и что он может знать про Африку? Там нет осени в нашем понимании слова, там есть сезон дождей, когда вода льет стеной, реки переполняются, крокодилы хозяйничают в поймах рек, а зверье обильно нагуливает жирок.

– Не-а… нету денег… – буркнул Сергей Викторович и прибавил шаг.

Однако Липан увязался следом.

Магазин «Продуктовый рай» был единственным ярко освещенным местом во всем микрорайоне, именуемом поселком Ильича. Он кокетливо выделялся из общей массы унылых строений и бараков ярко-красной черепичной крышей и тонированными стеклами. Командовала им бывшая отличница советской торговли Майя Евгеньевна, торговка божьей милостью, пользовавшаяся на поселке непререкаемым авторитетом. К Болюхину она относилась с некоторой долей уважения, все же когда-то подтягивал ее сына по химии и физике.

Но это было давно и далеко, в той, другой жизни, когда Нижнереченск был закрытым городом-заводом, поесть в столовой или кафе стоило копейки, а в магазинах для передовиков ежемесячно комплектовались наборы продуктов. Закончив столичный вуз, Сергей Викторович с молодой женой, тоже выпускницей того же института, получили распределение на завод, где им тут же, как молодым специалистам, дали квартиру в доме, в подъезде которого он сейчас жил. Вся эта жизнь для Болюхина окончилась, когда его вызвали в партком завода и предложили поехать в молодую африканскую страну, которая собралась строить социализм, но ее руководители не знали, что делать с залежами урановой руды, занимавшими там половину недр. Возникла мысль построить добывающий комбинат, а вкупе с ним и завод по производству обогащенного урана. Для этого надо было произвести разведку местности и составить техническое обоснование проекта. Это ответственное задание партия поручила молодому, но весьма перспективному специалисту Болюхину. Конечно, учитывая, что у него беременная жена, он может и отказаться… Хотя кто же в здравом уме и твердой памяти откажется от счастливой для любого советского человека возможности пожить с полгодика за границей, получить удесятеренную зарплату сертификатами (бесполосными, это значит самыми лучшими), а потом отоварить их в «Березке»? Как можно отказаться от машины, которую ему разрешат купить за валюту? От чешских сервизов и румынской мебели, которые он сможет получить без очереди, просто по записи?

И все же он отказался. Просто потому, что был безумно влюблен в Лариску и не мыслил оставить ее одну дома. Тем более беременную. Прошла неделя, и однажды его вызвали из цеха в отдел кадров, и там начальник первого отдела, матерый гэбист, сочувственно глядя в глаза, сообщил, что Болюхину надо срочно ехать в больницу «по семейным делам». Вначале Болюхин не понял, по каким еще делам: родители жили в другом городе. Потом вдруг внезапно понял…

Это был грузовик. Сбил переходившую дорогу в неположенном месте женщину и скрылся… Мало ли самосвалов мотаются ежедневно с карьера на строительство и обратно?

Потом он согласился на командировку. Он и не знал, что эта командировка затянется на долгих двадцать лет. Впрочем, даже если бы и знал…

В свои пятьдесят лет Болюхин выглядел на все семьдесят. Кутаясь в ватник, он подошел к задней двери магазина и заглянул внутрь. Он почти сразу же услышал резкий голос Майи Евгеньевны. Она явно была не в духе.

– Мы тут вкалываем как лошади, а эти уроды раскатывают на джипах и деньги из нас вымогают! Нет, ну почему я обязана им деньги раздавать? У нас что тут, нет ни милиции, ни ОМОНа?..

Взвизгнули тормоза. Болюхин шарахнулся за дверь и затаился. Из подъехавшего к черному ходу джипа неторопливо выгрузились двое парней с автоматами и так же неторопливо вошли в магазин. Болюхина не заметили, благо, никакой лампы над дверью не висело.

Раздался истошный женский крик, тут же прерванный резкими, частыми хлопками. Спустя минуту парни вышли наружу.

– Слышь, Саш, – сказал один, коренастый и в кожанке, – а я перчатки надеть забыл. Как ствол – бросать?

– А я свой и не собирался бросать, – ответил второй; этот был в куртке с капюшоном. – Ствол – он денег стоит.

Они сели в машину и уехали.

Болюхин, не мешкая, нырнул в магазин, вошел в подсобку и свернул к кабинету заведующей, откуда пробивалась полоса света. Наверное, в магазине никто не слышал выстрелов: в зале всегда шумно, а в очереди у водочного отдела вечно скандал.

Володя – старший продавец и заместитель Майи Евгеньевны, обмякнув, сидел в кресле с отверстием во лбу. Сама же Хозяйка, как часто называли Майю Евгеньевну, неподъемной полутораста килограммовой грудой лежала под столом и слабо хрипела. По ковролину расплывалась кровавая лужа.

В это мгновение на глаза Сергею Викторовичу попалась полуоткрытая дверца сейфа. В замочной скважине торчали ключи. Бывший молодой специалист мизинцем потянул дверцу за уголок и вытаращил глаза на стопку купюр, высившуюся внутри. В мгновение ока они перекочевали в карман его ватника. Болюхин опрометью бросился из кабинета и в коридоре столкнулся с Липаном. Тот проницательно взглянул на него и спросил:

– Никак жаркое дело было? Замочил кого?

– Ты… ты чего болтаешь! – закричал Сергей Викторович. – Я там хлеба просил, а они…

– А в юшку ненароком вляпался? – хитро сощурился Липан.

– Чего? Какую еще?.. – Сергей Викторович взглянул себе под ноги и убедился, что от следов его ботинок оставались отчетливые кровавые разводы. «Черт, видно, и вправду ненароком вляпался».

– Ну да ладно, я тебя не сдам, – усмехнулся Липан. – Да я и сам видел, как отсюда моховские со стволами выходили.

– Это… моховские?

– Ну да, кто сейчас наш хозяин? Мохов. Видно, он что-то с нашей хозяйкой не поделил. – Липан сунул голову в дверь кабинета, быстрым, хищным взглядом окинул тела, задержался на открытом сейфе. – Ладно, дуем отседова, пока не замели.

К тому моменту, как в магазине началось столпотворение, обоих бомжей уже и след простыл. Половину украденных денег Липан у Болюхина безжалостно отобрал, бесцеремонно обшарив его карманы. Сказал, что это будет по-товарищески. Однако наверняка положил глаз и на вторую половину, потому что самолично купил выпивку – четыре бутылки водки, хлеб и колбасу и пригласил Болюхина отметить удачный день в Марфо-Мариинской часовне. Спорить смысла не имело – Липан лет на двадцать моложе, да и нож у него имеется. Наверное, стоило бы отдать ему все, ну, почти все оставшиеся деньги, а самому слинять подобру-поздорову. Однако Болюхин уже шел навстречу судьбе и свернуть с назначенного пути был не в силах.

– Первый свой срок я начал мотать еще в восемьдесят первом, тогда пошел по малолетке. Грошовое дело было, палатку грабанули с пацанами… – рассказывал, развалившись на топчане, Липан.

– А я в восемьдесят первом в Африку поехал, – пробормотал Болюхин.

Он впервые оказался в таком странном месте. Полуразрушенная часовня стояла в аккурат на том месте, где по генеральному плану застройки города должны были возвести монумент покорителям Сибири. Да и часовенка по заверениям местных краеведов не представляла собой никакой исторической или культурной ценности. Строили ее в конце восемнадцать века местные умельцы-сидельцы, отправленные в ссылку за бунты да вольномыслие. Разве что Колчак в ней однажды молебен выслушал, когда драпал со своей армией. Однако сложенное из местного кирпича здание оказалось неподвластным имеющейся технике. Наполовину его развалили, потом попробовали взорвать, но тут обвалился потолок в одном из строившихся цехов подземного завода – и на стройку нагрянули дяди с усталыми, но добрыми глазами. В одну ночь посадили и подрядчика, и субподрядчика, и начальника строительства, и инженера по технике безопасности, а для верности еще и архитектора с собой прихватили. И, самое интересное, все арестованные тут же дружно признались, что получили задание взорвать завод прямиком от японо-британо-германско-американской разведки.

С той поры это место у городских чиновников стало считаться нечистым, и все здания стали возводиться поодаль от часовни, большей частью вокруг нее. И поскольку подземный завод все расширялся и расширялся вглубь, то и город строился, и к концу двадцатого века уже весь теснился вокруг часовни, чей не доломанный семигранный шатер можно было видеть почти с любой точки Нижнереченска.

Сама часовня только с виду казалась незначительной. Очевидно, традиции подземного строительства были в этих местах весьма давние, поэтому ниже первого этажа имелся подвал, а на самом деле – обширный зал, где и развел костерок предприимчивый Липан. Впрочем, в зале и без того было достаточно тепло; как смутно припоминал Болюхин географию бывшего ему некогда родным завода, где-то неподалеку, под землей были проложены трубы, отводившие тепло от атомного реактора.

– Ты чего, и впрямь в Африке был? – изумился Липан. – То-то мне говорили, а я не верил. А что ты там делал?

– В плену сидел.

– Тю! И долго?

– Почти двадцать лет.

– Ни фига себе! – только и смог выдохнуть Липан.

Центральная Африка, январь 1982 года

На самом деле страна, в которую они попали, вовсе не собиралась строить социализм. И капитализм тоже. Не претендовали населявшие ее племена и на феодальное землевладение. Им всем было вполне комфортно и уютно при своем первобытнообщинном, с элементами рабовладельческого, строе. Тем более что в нем появились такие любопытные и во всех отношениях приятные вещи, как шотландское виски, американские автомобили и автоматы Калашникова. И лукавила советская пресса, рассказывая, что в этой стране войска народно-освободительного фронта героически сражаются против наемников империализма. Как стало понятно Болюхину уже через пару недель, там одно свирепое дикарское племя воевало против другого, не менее дикого и не менее свирепого союза племен, и вся разница между ними была в том, что дети одних вождей учились в Сорбонне и Оксфорде, а дети других – в университете имени Патриса Лумумбы.

Однако англичане и французы, хоть и помогали «своим» племенам, поскольку также слышали о залежах руды, но нисколько не обольщались на их счет, и поэтому когда «их» племена с боями подошли к столице уже на расстояние полета стрелы, все зарубежные миссии получили строжайший приказ немедленно эвакуировать сотрудников. Советским же специалистам в их посольстве про это сказать как-то забыли, поскольку были заняты эвакуацией посла и его жены, прозванной «Послицей», и поэтому семнадцать русских специалистов (как военных, так и гражданских, как мужчин, так и женщин) оказались поутру в руках захвативших столицу головорезов. Их увели в леса в качестве «живых консервов» и раз в несколько дней убивали по одному. Благо никому в мире и в голову не приходило их искать, а благоразумные советские газеты ни словечком не обмолвились об этом инциденте.

Положение пленников осложнялось еще и тем, что в те дни установилась страшная жара. Настоящее пекло низвергалось с неба с солнечными лучами. Тучи мошкары облепляли пленников в тропических чащах. В таких условиях связанные веревкой за шеи и вереницей бредущие сквозь леса измученные, голодные люди постепенно превращались в бессловесный скот. Вскоре все они (кто не был съеден) умерли от болезней и крайнего истощения. Болюхину повезло, в одной из деревень его купили. Произошло это так.

Партизаны кочевали по дружественно настроенным деревням, не задерживаясь в каждой более суток. Однако в какой-то момент они оказались совершенно без воды. Все запасы подошли к концу. Деревня, к которой они шли полдня, оказалась вымершей, поскольку днем ранее подверглась нападению правительственных войск. К следующей деревне добрались только к вечеру, но и там отряду удалось разжиться только парой фляг затхлой воды – не помогла даже угроза оружием: это была большая деревня охотников, и в ответ на огонь двух десятков «калашей» последовала бы туча копий и дождь стрел. Однако вождь сказал, что на завтра они пригласили Ньянгу, колдуна – вызвать долгожданный дождь. Командир отряда, который учился вначале в христианской миссии, а затем три года в колледже в Марселе (кстати, это же слово он избрал своим боевым прозвищем), больше привык доверять спутниковым метеопрогнозам, однако не показал своего скепсиса, чтобы не восстановить против себя вождя.

Назавтра к полудню прибыл Ньянга: мужчина в львиной маске с длинным шестом в руках, он был разукрашен белыми полосами, которые на его темной коже образовывали рисунок костей скелета. Навстречу высыпало все селение. Колдуна плотно покормили и отвели на возделанное поле, которому больше всего требовался дождь. На край поля вышли несколько человек, вынесли тамтамы. Колдун встал посреди поля и, поглядев в небо, воздел вверх руки.

Вся деревня замерла. Затем колдун взмахнул копьем и тамтамы издали глухой совместный звук. Колдун воздел копье наконечником вниз и сделал движение, словно бы он поражал какое-то наземное существо, вроде змеи или крокодила. Так начался его танец, ритму которого послушно следовали частые удары палок о тамтамы.

Неожиданно Болюхину показалось, что небо над головой колдуна потемнело. Со всех сторон потянули порывы ветра. Затем с наконечника копья словно сорвалась молния и ударила вниз и в сторону. Население деревни разразилось приветственными воплями. С того времени, как колдун начал свой танец, и до того, как на землю упали первые капли дождя, прошло вряд ли более четверти часа: и вот уже стар и млад понеслись выставлять на землю сосуды: бочки, банки, плошки, половинки кокосовых орехов – все, во что можно было набрать хоть каплю воды. А дождь полил сильный – настоящий тропический ливень.

Затем Болюхин видел, как колдун медленно, усталым шагом, покачиваясь, побрел с поля, не обращая внимания на ликующих людей, прыгающих и катающихся в грязи детей, славословящих его стариков и женщин. Он снял маску, струи дождя смыли с него краску, и оказался самым заурядным чернокожим дедом с редкой бороденкой и морщинистым тощим лицом, на котором умом и силой светились большие темные, глубоко запавшие глаза. Эти глаза внимательно и цепко обшаривали проходивших мимо людей, словно впивались в них на мгновение и вновь отпускали. Во всяком случае, Болюхину показалось, что старик не просто посмотрел на него, он как будто внимательно изучал его – редко у кого хватало сил выдержать этот взгляд, не опустив головы. У Болюхина хватило на это сил, хватило и на то, чтобы обменяться с колдуном жестами: Болюхин указал на небо, потом одобрительным жестом выставил большой палец: мол, уважаю, хорошая работа, мастер. Колдун был сначала удивлен этим жестом, внимательно осмотрел его руку, потом сам ее сложил в том же жесте – и вопросительно посмотрел на Болюхина.

– Все мы, – инженер попытался импровизированно объяснить этот жест, – это как вот эти четыре пальца – мы вокруг тебя. Ты же – один-единственный, вот как этот большой палец. Без других пальцев человек сможет пользоваться рукой, а без большого – не сможет. Компране ву?

– Уи, уи, – засмеявшись, чирикнул колдун и показал Болюхину левую руку, у которой не хватало трех пальцев, остались только большой и мизинец.

Затем колдун отправился в «мужской дом», где для него уже было приготовлено угощение. Дождь к тому времени прекратился, и земля тяжело дышала паром.

После этой короткой беседы Болюхин моментально почувствовал еле заметную, но уже ощутимую перемену в обращении к нему. Ему принесли плошку мерзкой бурды, которая здесь именовалась пальмовым вином, и дали три банана.

Подкрепившись, колдун стал собираться в обратный путь. В подарок ему выставили свиней – он прошел мимо, даже не взглянув. Перед ним выстроили всех незамужних девушек племени, у которых только начала намечаться грудь, он и тех игнорировал. Не позарился он также и на юношей. Вождь со стоном вынес из хижины самую ценную вещь, на которую с алчностью взирало все племя: доставшийся ему от деда граммофон с роскошной сверкающей трубой – увы, и этот дар не вызвал интереса у колдуна. Он прошел мимо гостей деревни: отряда партизан, и командир с тоской подумал о том, что если он выберет пулемет или базуку, то это будет слишком большой платой за пару цистерн воды. Однако колдун прошел мимо бойцов и, приблизившись к кучке замученных пленников, знаком велел подниматься Болюхину.

Командир отряда товарищ Марсель возмутился: в конце концов, этот пленник – его законная добыча. Кроме того, позавчера ему удалось связаться с генералом, и тот велел поберечь пленников: у них там начались переговоры, так что еще неизвестно, на сколько ящиков «калашей» или патронов их удастся обменять. Колдун делал вид, что не слышит его, и жестами требовал, чтобы Сергей Викторович поднялся и следовал за ним. Однако Болюхин продолжал прилежно сидеть на земле, прекрасно памятуя, какой властный характер у командира отряда: он даже своему заместителю и закадычному другу всадил пулю в живот, когда тот слишком уж горячо с ним заспорил, какой дорогой вести отряд. Авторитет товарища Марселя в отряде был непререкаемым.

Между тем подоспевший к месту спора вождь деревни приставил свой ассагай к горлу товарища Марселя и в двух словах объяснил, что раз уж тот решил пользоваться гостеприимством племени, пусть будет добр уважать его законы. А закон у племени несложный: боги дали людям все, значит, все в этом мире и принадлежит богам. Колдун говорит с богами, значит все, что он захочет, принадлежит ему. Захоти он заполучить любимую жену вождя, или сына, или любую принадлежащую ему или любому другому члену племени вещь – это он и получит. Но в единственном экземпляре. И только тогда, когда он сделает то, о чем его просили: исцелит болезнь, отведет мор, вызовет дождь… К чести его следует сказать, что лишнего он никогда не просил и авансов не брал. И другу Марселю стоит трижды подумать, прежде чем отказывать такому могущественному колдуну. Видишь, как за него просит все племя, от мала до велика?

Товарищ Марсель и сам видел, как против его маленького отряда мигом вооружилось все население деревни: всё больше луками, стрелами, копьями. Но обнаружилась и пара английских кремневых ружей системы «Браун-Бесс», стрелявших еще при Ватерлоо, а на шее у сына вождя повисла на ремне как бы случайно повернутая в сторону товарища Марселя изготовленная к стрельбе американская винтовка М-16. С другой стороны, эти русские все равно мрут как мухи, того и гляди, пока их доведешь до штаба, все передохнут. И он махнул рукой, разрешая Болюхину подняться и следовать за колдуном…

Он вспомнил. Он все-все вспомнил. Казалось, после смерти колдуна Уомбо на его мозг опустилась завеса тумана. А ведь так и было, Уомбо предупреждал: «Я уйду, и ты потеряешь все, что узнал от меня, но это тебе только покажется, на самом же деле ты должен будешь снова найти себя и восстановить свои силы». И только сейчас, спустя три года после возвращения на родину завеса рассеялась.

Очередной отряд военных, это были правительственные войска, но на этот раз в отряде оказались американские инструкторы, наткнулся на него аж в 1997 году. Тогда об этом много писали газеты всего мира; надо же «европеец-отшельник в сердце дикой Африки». Вскоре его по портретам опознали и свои, и он оказался на родине спустя двадцать лет после того, как его там уже похоронили. И кому он там оказался нужным? Его квартира была давным-давно продана и приватизирована, завод, от которого он был послан, разорился и пошел с молотка, работникам вот уже почти три года как не платили зарплату. Он некоторое время пытался судиться с заводом, чтобы отвоевать хоть какую-то комнату для жилья, но любые метры сейчас стоят денег, и без длительной тяжбы, за просто так, никто ему их не отдаст.

«Запомни: семь пальцев у меня на руках, семь планет в небе… (да, я знаю, сейчас ты начнешь спорить, что их больше, но на самом деле настоящих только семь) и семь углов тебе вернут полученную от меня силу…» – завещал ему Уомбо перед смертью.

Оказавшись внутри семиугольного зала, Болюхин ощущал себя человеком, перенесшего тяжелую операцию на глазах, и он впервые после долгой тьмы снимает повязку. Боже, какая вокруг прекрасная тьма – он видит ее, он физически ощущает ее, она густа и осязаема. Вместе с тем, как аквалангист сквозь маску видит все краски дня, в то время как простому ныряльщику они видны как бы сквозь туман, так же и Болюхин прекрасно ориентировался в этой тьме. Вон приблудный кот разлегся в проходе, с интересом, но без страха наблюдая за странным человеком: в нем есть что-то от кошки, он же видит в темноте! И у него глаза светятся. А вот забредшая в подвал крыса от такого открытия в ужасе шмыгнула обратно, в еще более глубокие подземелья.

Болюхин расправил плечи и снял очки. Теперь они ему не нужны – он видит этот мир, слышит его и ощущает в той же полноте и яркости, какие открылись ему тогда, когда Уомбо учил его видеть окружающее, понимать его законы, жить по ним в гармонии со всем сущим. Однако что-то в этом мире очевидно пошло не так… Подобное бывает, хоть и нечасто. И кровное дело колдуна – чуть подправить этот тонкий и сложный механизм, который без его вмешательства будет работать неправильно и причинит много бедствий.

– Н-да, братэлло, интересная у тебя была жизнь, – покрутил головой Липан. – А кстати, слышь, ты не отдашь ли мне свои деньги на сохранение?

Сомневаясь, что столь очевидно наглое предложение будет принято, он уже раскрыл и приготовил к удару нож, поскольку, как доблестные африканские партизаны, видел в Болюхине не человека, а лишь только вещь, ходячий кошелек с деньгами. А кроме того еще и болтливый кошелек. Еще начнет болтать, кому ни попадя, где был, что видел, где деньги взял… Кому охота связываться с Моховым и его «моховиками», которые крепко держат весь город в руках.

Неожиданно раздался сильный треск, и сиреневая молния сверкнула посреди семиугольного подвала. Липан мог бы поклясться, что видел своими глазами, как этот малахольный задрал руки, и что молния проскочила в аккурат между ними. В воздухе сильно запахло озоном.

– Мы неправильно делаем! – громко сказал Болюхин.

– Что, что неправильно? – почти так же громко выкрикнул Липан. Его поразили новые, уверенные нотки в голосе этого, как он считал, недочеловека.

– Костер должен гореть здесь! – произнес Болюхин и указал на центр подвала. – Давай-ка, мы его переложим.

И с неожиданной энергичностью стал разыскивать старые ящики, доски, рейки и сооружать из них кострище в центре подвала. Затем откопал откуда-то кусок штукатурки, очертил круг вокруг кострища, а потом стал расписывать поверхность пола какими-то непонятными символами. Этот процесс на время заворожил Липана, он стоял и ждал. Наконец, ему все это порядком надоело. Он шагнул к Болюхину и занес нож над его спиной. В это мгновение костер словно бы сам по себе загорелся («не может быть, чтобы сам по себе, наверное, этот малахольный угольков заранее подбросил»), и Болюхин уперся взглядом в лицо собеседника.

– Вот чего нам не хватало! – воскликнул он. – Колдовского ножа – атхэма.

Его руки совершили неуловимо быстрое движение, указательные пальцы легонько стукнули за ушами Липана, и тот моментально застыл, не в состоянии сделать ни единого движения. Однако он все видел и слышал, и понимал все до последнего слова. Болюхин положил его в нарисованную на полу пятиконечную звезду, причем руки и ноги раскинул так, чтобы они соответствовали лучам звезды.

– Прости меня, дружок, – буквально пропел Болюхин, укладывая Липана поудобнее. – Но все это не имеет ни силы, ни смысла без одной, последней вещи. Знаешь, что это за вещь? Это – жертва. Я принесу ее темным духам стихий, и они поймут и примут меня в свой круг. Наверное, лучше твоей черной души мне никого не найти. Как ты думаешь? Возможно, ты предложишь мне взамен кота или собаку… Конечно, честный и порядочный пес или кот – вполне достойная жертва демонам тьмы, но куда их жалким бессловесным душам до души человеческой, которая так аппетитно хрустит на зубах у демонов. Впрочем, меня твое мнение нисколько не интересует…

С этого момента Леопольд Мазурин, известный в мире местных бичей под кличкой Липан, алчный и пронырливый типчик, стал тихим и зачарованным зрителем на сцене своей судьбы. Он безмолвно смотрел, как его визави раздевается догола, чем-то натирается, раскрашивается, начинает петь, раскачиваться в одному ему известном ритме, затем пускается в пляс, выделывая такие па, которым позавидует любой брейкер на дискотеке. И, наконец, встает перед ним на колени и просит прощения.

И умиротворенный Липан, не двинув ни единым мускулом, простил его. Правда, буйная жизненная сила его воспротивилась было против грядущего, но не смогла превозмочь паралича, и острый финский нож, теперь покрытый угольными узорами и названный атхэмом, погрузился в грудь Липана, образовал прорезь между ребер, в которую адский колдун с силой запустил руку и вырвал трепещущее сердце воришки. Только тогда тот перестал цепляться за жизнь, поняв, что теперь она принадлежит не ему и даже не колдуну, а совсем иным силам… Он видел, как колдун пьет кровь прямо из аорты его, еще бьющегося, сердца, и с тоской сознавал, что с каждым глотком из него истекает жизнь… Но не умирал.

Глава 3. Пир победителей

Село Окуровка, окрестности Нижнереченска, в ночь на 16 октября 200… года

– Ну, блин, живем! Вот как жить надо, Сашок! – загорланил Ванчура, прыгнув в высокое кожаное кресло самого Мохова. – Погоди, в люди выбьемся, тоже себе такие домины отгрохаем…

Загородная резиденция Мохова, если и могла поразить воображение столичного жителя, то, в основном, размерами. Казалось, что каким-то исполинским насосом накачали простую крестьянскую курную избу, так что она раздулась до размеров самолетного ангара, потом аккуратно обложили сверху кирпичом, покрыли крышу финской металлочерепицей и установили чуть поодаль от деревни, подавлять окрестные избушки своим величием. Внутри же дома царил тот стиль, что господствует сейчас в комиссионных ларьках и на вещевых рынках. Неистово блестели здоровенные гонконговские часы с боем, в углу мягко рокотала живая китайская картина с катящимся водопадом, на ковре висели самурайские мечи и дуэльные пистолеты из пластика. Ну и бар… чего только в этом баре не было! Однако сам пахан, отправив ребяток отсидеться на его даче, строго-настрого велел к заграничным вискарям и ликерам не притрагиваться, хватит с них и двух бутылок финской водки. Впрочем, кого и чего бояться в этом заштатном городишке, когда они входят в личную охрану самого Моха? Босса ведь почитают не только здесь, его уважают не последние люди в самой столице и сейчас вовсю двигают его наверх, в правительство, не зря казначей раз в две недели туда деньги чемоданами возит.

– Слушай, а на хрена шефу вообще докладывать, что мы стволы зажали? – спросил Ванчура. – Мне сдается, что перчатки… черт, мать их… Да я там вроде ни за что кроме ствола-то и не держался…

Напарник, положив свой пистолет на пластиковый подоконник, мрачно посмотрел на Ванчуру. Конечно, приказ был однозначный: сделали дело, стволы бросай там же, и в отсидку. Ну, так это еще фигня, что стволы не бросили, они ж к магазину внаглую, на джипе подкатили, совсем позабыв про специально для этих целей обезличенную «шестерку», ожидавшую их на стоянке. Это будет прокол похлеще…

– Слышь, ты что, нашенских ментов не знаешь?!. Они тупые. – Сашок постучал кулаком по лбу. – Словно, блин, ну даже не знаю кто. Они только в киношках такие крутые все, как Дукалис, а в натуре… Да и Мох им отмашку не даст, коли что, – убеждал он больше себя, чем приятеля. – Давай-ка лучше перекинемся в буру, что ли. Тебе как, Мох бабки заранее отвалил или снова будем загорать до получки?

Ванчура плюхнулся в кресло, широко растопырившееся ручками, оканчивающимися умело вырезанными львиными головами. Денег-то дали, но немного, так чтобы «не разжирел», основной гонорар будет позже. Если будет. Хотя, конечно, будет. Мокряк – это тебе не хухры-мухры. Не каждый вор в киллеры идет. Киллер… слово-то какое. Красивое слово. Это раньше был «убивец» или там «мокрушник», а теперь – в натуре, киллер! Он вспомнил толстое, исказившееся ужасом лицо этой жирной гусыни, ее здоровенные, как арбузы, подскочившие под пулями груди, и рот его скривился в хищном оскале…

– Ну, давай, скидывай картишки, что ли, – настаивал Сашок.

Но образ жирногрудой бабы, медленно падающей под стол, все стоял перед глазами Ванчуры.

– Ха-а-а… А девок сейчас не к месту? – полуспросил-полупредложил он.

– Ты что? – Сашка так и передернуло при одной мысли о столь кощунственном нарушении субординации. Притащить девок, устроить бордель прямо на даче у шефа! Тут и за джип, и за перчатки – за все разом достанется!

– Не знаю, – пробормотал он, – я после мокрухи бабами ну… не интересуюсь. Ну, никак… Хоть Клавдю Шифер мне подавай – ноль внимания.

– А Валюху из парикмахерской?! – съязвил Ванчура, пытаясь зацепить подельщика.

– А че тебе Валюха? Ты ее не тронь, понял?! – огрызнулся Сашок и нервно так застучал рукоятью браунинга по ладони.

– Да ладно тебе, братуха, не кипятись, – миролюбиво сказал Ванчура. – Я так… пошутил, ты ж мне как брат, сам все знаешь. Не обращай внимания. Может, тогда по стопочке?

– У Моха в холодильнике должно быть, да и колбасы надо а то, какой запивон без жратвухи?

– Ну, вот и тащи сюда, – буркнул Ванчура.

«Настоящий вор сказал бы не «колбаса», а «балагаса», – подумал Ванчура, провожая взглядом отправившегося на кухню компаньона. – Вишь, блин, еще ни фига не знает, а туда же… «киллер».

Не сидевший ни разу, ни полсрока, Сашок в бандитской иерархии стоял неизмеримо ниже, чем Ванчура, и тот всегда рад был дать ему это понять. Впрочем, это единственный недостаток, а так парень ничё – без комплексов, крепкая рука и знание восточных единоборств, да и вообще, фраеров в гвардии Моха не держат.

Вскоре оба приятеля, немного расслабившись после спиртного, уселись у экрана телевизора. Крутили какой-то полицейский боевик. Сашок таки раскрутил коллегу на картишки, тот даже поделился с ним полученным от пахана, авансом, но игра шла вяло.

– Смотри, – пробасил слегка окосевший Ванчура. – Вон как американская братва ментов разделывает. Тьфу ты, дьявол, копов по-ихнему!

Он уставился на экран, повторяя в воздухе невероятные удары руками, которые исполнял актер, игравший роль благородного бандита.

– Это все туфта, – прокомментировал Сашок очередную серию ударов, – таким маваше-гери можно и слона уложить, а этот хрен даже не поморщился.

– Ща он достанет автомат Томсона и влепит вон тому уроду очередь в спину. Вау, ну круто.

Сашок, пользуясь тем, что приятель засмотрелся, умело подсунул ему карту.

– Ты, блин, играть-то собираешься или этих лошавых американов будешь смотреть?

– Вау, – лениво отозвался Ванчура, – ну ты что, хочешь проиграть еще полтинник? И не жалко тебе «зелени»? Ну, раз не жалко, то давай…

Он скинул свою карту, на что тут же получил убийственный Сашкин «выпад».

– Готово, – хихикнул тот. – Браток, ну что, теперь будешь ставить свои котлы или уже натурой можно расплачиваться?!

– Ну, ты, братан, похоже, не въехал, на кого наехал! – взбешенный последними словами приятеля, Ванчура схватился за оружие. – Ну, нет, браток, я котлы ставить не буду, – уверенно сказал он, направляя пистолет прямо в лоб недавнему приятелю. – А за «натуру» ответишь… Я лучше твой котел продырявлю. Завалю прямо тут, как эту дуру Майку и выброшу трупешник твой к чертям собачьим на болото. Пусть комары на твоей жопе жируют.

– Ну да, – пробормотал опешивший Сашок. – Ты ж у нас прямиком в бугры метишь… Мне-то за тобой никак не угнаться.

И действительно, Ванчура, будучи человеком, прошедшим зону, мог совсем скоро занять место бригадира. Он выделялся среди бойцов Мохова исключительным хладнокровием, как, например, в случае с убийством Майи Евгеньевны. Подошел, щелкнул затвором и… все бы хорошо, только вот перчатки забыл надеть.

– Не угнаться, хоть штаны задери! – подтвердил Ванчура. – Что ты думаешь, бугор – это тебе хухры-мухры? Не тебе же отвечать за бошки пацанов. Ты-то, что ль, на стрелке с мусорами будешь по фене ботать? Не-а… С ними этот баклан не покатит, тут подход нужен… особый. Они тебе не спустят, если будешь с картами мухлевать…

– Хорошо, – сдался Сашок. – Твоя взяла. Ну, смухлевал мальца, ты теперь стрелять меня за это будешь, что ли? Давай-ка, лучше примем еще по одной? С картами всё, а то вон стемнело, неровен час, Мох прикатит, он эти карточные дела не терпит…

– Да я и не хотел играть, это ты все: «перекинемся да перекинемся…»

Ванчура подошел к раскрытому окну: в самом деле, давно уже стемнело, и луна светила начищенным до кристального блеска диском, нанося размашистой кистью призрачные краски на окрестные дома и деревья.

– Слышь, Ванч, – прохрипел вдруг Сашок. – Закрой окно, а то что-то не по себе… от холода, наверное. Что-то внутри не то. Ерунда какая-то, блин.

Приятель его, почесав затылок, последовал рекомендации подельника, поскольку и он едва уловимо почувствовал нечто, заставившее его содрогнуться. Возможно, это был просто холодок, пробежавший по спине или мурашки… или что-то еще…

– Давай, что ли, ужасничек посмотрим. А то у меня от этой тупой американской драки мозги сохнут, – предложил Сашок. – Уж до того все отрепетировано – смех разбирает. Тут у Моха что-то с вампирами должно валяться.

Он встал с кресла и прошелся к шикарной испанской работы «горке» из красного дерева.

– Вот… Федю Крюгера я уже смотрел. Смотри-ка, у Моха последняя часть… «Последний кошмар» называется. Смотрел?! Там его кайфненько вырубают.

– Да нет вроде. Хотя точно не помню, разве что по пьяни, – неохотно отозвался Ванчура. – Но в принципе, можешь врубить. Все одно, нам ночь придется на этой хате коротать. Какая разница? А про дешевые американские стрелялки я тебе вот что скажу: это лажа… И вообще, эта их братва нашим братанам, если честно, в подметки не годится. У нас все тут гораздо круче. Хотя и не так красиво.

– Это как вопрос: в чем разница между эротикой и порнографией? – усмехнулся Сашок. И сам же на этот вопрос ответил: – Эротика – это искусство, а порнография – это жизнь! – Он вставил кассету в видеомагнитофон.

Приятель в это время откупоривал вторую бутылку водки.

– Слышь, – поинтересовался он. – И как это пахан разорился для нас с тобой на пару бутылок «Финляндии»?! Если честно, ума не приложу…

– Одно из двух: или это дополнительная плата за толстуху, – предположил Ванчура.

– Не может такого быть, чтобы Мох хоть копейку переплатил!

– Верно смекаешь… значит, эту вроде как финскую водку он гонит на своем подпольном заводике.

– А за что он ее решил… того? – поинтересовался Сашок как бы между прочим. – Не платила, что ль?

– Язык распустила. Говорит, «чего это я должна всякий раз на стадион к тебе таскаться? Твоим бандитам, так прямо и сказала, деньги мои нужны? Вот пускай сами за ними и приходят». Дура. Мы и пришли.

– Как думаешь, сколько нам за нее Мох заплатит?

– Вообще-то Мох – мужик правильный, он платит всегда, но не думай, что он нам, как заезжим киллерам, пятьдесят косарей отстегнет. Мы же и так у него на работе. Или у нас есть выбор, где вкалывать? – Ванчура потянулся к наполненному стакану. – Ты сам подумай, что бы мы с тобой делали, если бы не пахан? Тихо-мирно глядели на свои старые спортивные рекорды: ты – на своем коврике, я – на нарах бы загорал… Или думаешь, нас бы кто на этот завод взял? Это раньше там деньги гребли. А сейчас там никому ничего не нужно!

После этих слов Сашок приподнял стакан и заявил:

– За твое надвигающееся повышение, друган! Ты-то меня потом не забудешь? А вдруг пахан решит тебя в Москву посыльным пристроить?! Было б не плохо. А что до стрелок… ну, поднатаскаешь меня. У тебя-то вон, язык просто так не болтается, в отличие от моего. Я спьяну и сдури и глупостей могу наболтать. В общем… за твое… и здоровье тоже!

– Спасибо, братуха! – согласился Ванчура, опорожняя стакан с водкой. – Ты тоже, блин…

Не успел он закончить мысль, как свет в комнате несколько раз моргнул.

– Во, блин, – продолжил бандит. – Эти рыжемордые прихлебаи сейчас запросто могут вырубить свет. Схожу-ка, пошукаю, может, у пахана, где свечи завалялись. А то мне что-то не совсем спать хочется, да и пахан… Припрется, а мы тут седьмые сны зыркаем.

Он встал и уставился на подоконник, на котором бездейственно лежали два автомата.

– Ты че, Ванчура? – прошептал Сашок. – Может, с тобой мне пойти?!

– Не… – буркнул Ванчура. – Я не про тебя сейчас подумал. Что-то на душе у меня совсем как-то муторно. Не пойму что это, но, блин, словно кошки скребутся. Пригляди за стволами, пока я за свечками схожу…

Сашок остался один. Чтобы хоть как-то скоротать время, он встал и открыл створку «горки».

– Да, блин, – прошептал он. – Мне б так, как пахан, жить.

На одной из многочисленных полок он увидел небольшую стопку фотоснимков. Не долго думая, бандит прихватил их и, отойдя к окну, стал молча рассматривать фотографии. На нескольких фото был запечатлен сам отец нижнереченской братвы – вор в законе Мохов и по совместительству глава администрации, человек, который постепенно подбирал под себя весь Урал, а значит, и власть над страной. Да, далеко собрался идти – никому его не остановить. Да и какие люди с ним повязаны! Вот Мохов в окружении красивеньких дамочек в каком-то, по всей видимости, московском ресторане; а вот…

– Ни фига себе, – буркнул Сашок. – А что Мох делает в обществе президентского зама?..

Не успел он закончить начатую фразу, как свет снова заморгал и сделался каким-то болезненно-желтым. Бандит покосился на автоматы.

– Блин, прав Ванчура, тут нужно быть осторожными…

Он убрал фотографии с глаз долой: кто меньше знает – дольше живет. Закрывая створку «горки», он вдруг почувствовал, как мурашки вновь пробегают по его спине.

«Что это? – мелькнуло в его голове. – Кажется, перепили мы с Ванчурой сегодня. Или привидение… Нет, я пока за всю свою жизнь ни разу не видел призраков тех, кого пришил. Это, скорее всего, байки по пьяному делу. Говорят: да, мол, некоторые видят тех, кого они убили… Но я-то пока в своем уме. Это бред…»

Он осторожно обернулся, быстро и бесшумно скользнул в сторону сложенного на подоконнике оружия. Еще шаг и…

Окно с шумом распахнулось. От неожиданности бандит на мгновение лишился дара речи, как раз в тот самый момент, когда осколки разбитого стекла со звоном обрушились к его ногам. Он попятился и медленно опустил взгляд на пол. Тут его словно ударило током…

Прямо под ногами лежал окровавленный… ворон.

Бандит присел на корточки и аккуратно, чтобы не испачкаться, дотронулся до мертвой птицы.

– Вот дерьмо, – прошептал он снова. – Чего это тебя занесло сюда? Ни с того ни с сего в окно кинулся? Чушь, бред… нет, так больше пить нельзя. Кстати, а что там с Ванчурой?

Он приподнялся и крикнул:

– Ванчура, браток, ну чего ты там мешкаешь? Провалился, что ли, куда?!

Ответа не последовало.

– Да, чего ты там, друган, скопытился, что ли?! – повторил уже начинающий волноваться Сашок. – Ну же, блин, ответь, мать твою так разэдак!

Бандит обеспокоенно покосился сначала на мертвого ворона, а потом в сторону коридора.

– Нет, уродство прямо какое-то! – простонал он, беря один из автоматов за цевье. – Если ты, Ванчура, фраер, так решил надо мной подхохмить, считай, что через пять минут будешь валяться рядом с этим птицем… тьфу ты, дьявол, с вороном. Впаяю тебе сливу прямо между твоих дурацких глаз, и пусть потом Мох на меня не гонит. Это же идиотизм… натуральный.

После этих слов Сашок начал осторожно выдвигаться в коридор.

– Не, – продолжал бандит. – Тебе это просто так, даром, не прокатит. Щас с тобой разберусь, как мужик с мужиком. Даже пулю на тебя не буду тратить, просто башку оторву, мамой клянусь.

Так он, медленно крадучись, подошел к дверям, за которыми должен был находиться подельник. Нет, едва заметная щелка между краем двери и дверным косяком не пропускала даже подобия светового луча.

– Черт, ты, кажется, решил поиграть со мной в кошки-мышки, мутень…

В это мгновение Александр подумал о фотографиях, которые он совсем недавно рассматривал, и сердце его екнуло.

«Неужели, – испуганно подумал он, – это с паханом кто-то решил расквитаться? Может быть, он точно так же с кем-то неправильно поговорил, как с ним эта толстозадая Майка. А то вдруг она еще под кем-то ходила? Так вот мочишь лахудру, ни о чем дурном не думая, а тут на тебе, у нее какой-то мощный покровитель отыщется… А нас и не предупредили, бес ей в ребро и бетонную плиту на голову!»

Сашок тихонько передернул затвор и свободной рукой едва толкнул дверь от себя.

В это мгновение освещение снова коротко моргнуло и… окончательно погасло…

– Вот дерьмо, так дерьмо… – шептал пересохшими от страха губами бандит. – Ну да ладно, где еще наша не пропадала?

Промолвив последние слова, он прошмыгнул в помещение, в котором по всем расчетам должен был находиться приятель. В то же едва уловимое мгновение темнота плотно захватила этого, как бы его назвали раньше, «рыцаря плаща и кинжала», в свои холодные, словно лед, сети. Чтобы не попасть впросак, Сашок присел на корточки. Сказывалась еще наработанная во время службы в армии привычка быть начеку.

«Не-е-е-т… тут что-то не то, – подумал он. – Тут, скорее всего, как-то замешан пахан… Стоп…»

Быстро привыкшие к темноте глаза, неожиданно вырвали непонятный предмет, лежащий на расстоянии вытянутой руки от Александра.

«Может, не стоит?» – подсказывал внутренний голос.

Но Сашок его уже не слушался. Толкаемый непонятным для него инстинктом, он потянулся к неизвестному предмету.

Еще сантиметр, два и еще…

– Что это, – снова прошептал он. – Похоже, что…

Неожиданно свет предательски зажегся, хотя тут же снова погас. Этого Сашку хватило, чтобы рассмотреть предмет его внимания. Сомнений не было. Это была нога Ванчуры, который лежал на полу, ничком… Лежал как мертвый… совсем мертвый, судя по неестественно вывернутой шее и вытаращенным стеклянным глазам.

«Вот гадство, – подумал Александр. – Его, кажется… Вот дьявол… Ванчуру замочили…»

Он опустил ладонь на пол, что-то липкое и теплое тут же испачкало ее.

«Неужели это…» – мелькнуло в воспаленном воображении, рисовавшем в его голове самые невероятные картины произошедшего.

Сашок привстал с корточек, достал зажигалку и чиркнул кремнем. Маленькое пламя осветило небольшое пространство, хотя и этого было достаточно, чтобы правильно оценить обстановку. Около его ног лежало тело бывшего подельника со свернутой набок шеей. Вернее, выдернутой. Похоже, что нечто рвануло голову Ванчуры с такой силой, что чуть ли напрочь не оторвало. Нечто, обладавшее сильными и крепкими когтями, следы которых до сих пор видны на шее трупа. А стоял Сашок в луже натекшей из разорванного горла крови.

– Не-е-е-т, – прошептал он. – Вы, кто бы там не были, просто так меня не возьмете – кишка тонка.

Он выдохом погасил пламя и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, двинулся в сторону двери, в которую прошел минуту назад.

«Срочно, срочно связаться с Мохом и всей братвой, но… – думал Сашок, продвигаясь к заветному выходу. – Трубка-то осталась в комнате. Черт, вот ведь никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…»

Осторожно ступая по полу, он нащупал дверную ручку, еле-еле приоткрыл дверь, как вдруг…

Дикий кошачий визг заставил его вскинуть автомат. От неожиданности Сашок чуть было не пустил очередь в темноту, но, вспомнив, что в доме жил здоровенный сиамский кот Тим, он этого не сделал. Черт с ним, с Ванчурой, но, если Сашок пришьет любимого котяру пахана, ему точно несдобровать.

«Прах побери этого чумного кота. Говорил же я пахану: не держи ты животных в доме, однажды они подведут тебя. Но Моху что-то доказывать бесполезно. Со слишком надоедливыми он сам разбирается… А того, с кем он разобрался, скоренько перевозят на новое место жительства – кладбище…» – размышлял Саша, осторожно переходя в коридор, а оттуда – в комнату.

Комнату заливал лунный свет, и Сашок неожиданно для себя обнаружил, что в доме он не один…

– Ты кто такой?!. – крикнул бандит человеку, сидящему в кожаном кресле, чей силуэт он теперь отчетливо мог рассмотреть.

– Э-э-х-х-х… – последовал невнятный ответ.

Сашок повторил:

– Ты чего тут делаешь?!.

На этот раз ответа никакого не было, и бандит снова взял автомат наизготовку. Шаг, еще один и еще. Теперь можно было рассмотреть того, кто так вальяжно расположился в любимом моховском кресле.

– Черт, это ты… Липан, что ли? – пробормотал Сашок. – Что ты тут, урод, делаешь?

Бомж, пьяница и ворюга Липан занимал самое низкое место в воровской иерархии. Он был наводчиком, прекрасным соглядатаем, если надо было за кем-то проследить. Вот и нынче вечером он следил за магазином и в случае чего должен был дать им знать. Он вполне мог бы войти в бригаду, если б не пил так безбожно. Подойдя вплотную к бомжу, Сашок ткнул его автоматным стволом в грудь.

– Дерьмо ходячее, это ты со своими собутыльниками порешил Ванчуру? Ну, говори же, наконец…

В появлении Липана многое для Сашка оставалось непонятным. Ни один нижнереченский бомж, находясь даже в последней стадии опьянения, не решился бы просто так, без ведома «хозяина» подойти ближе, чем на сотню шагов к забору дома Мохова, не говоря уже о проникновении на его территорию. Этого не позволяла себе даже милиция. А тут еще странная Ванчурина смерть…

– Ты что, гад, дури обкурился, что ли? – продолжал Сашок, присаживаясь напротив бомжа. – Ну, вонючка, я теперь тебе не завидую. Я даже Моха не стану дожидаться. – Может, чего скажешь в свое оправдание? – продолжил он. – А то Моху-то придется смерть Ванчуры объяснять.

Неожиданно Липан странно дернулся и, схватившись за ствол автомата, с силой рванул его на себя. Сашок на мгновение опешил, но этого хватило. В следующее мгновение бомж свободной рукой схватил его за горло и сдавил что есть силы крепкими, словно когти голодного хищника, пальцами.

– Ты что творишь, недоносок?!. – прохрипел Александр, превозмогая адскую боль, пронзающую его шею насквозь. – Мох тебе этого просто так не простит. Дерьмо собачье, на пахановские бабки, что ли, позарился, бомжара?!.

Тут он совершенно случайно посмотрел в глаза Липану. В них было что-то зловещее, тесно переплетающееся с чем-то более страшным, нежели чем само чувство страха. В них был умело спрятан голод. Холодный и угрюмый, жадный и неожиданный, как, собственно, само нападение на дом великого Мохова. Последнее, что успел увидеть Сашок, это раскрывающийся окровавленный рот Липана, зависший на секунду над его глазами…

– Ну вот, пришла, понимаете ли, – говорила, всхлипывая, немолодая женщина-убощица моховского дома. – А тут, такое…

Она обвела глазами забрызганную кровью комнату.

– Вы, товарищ милиционер, меня правильно поймите. Я не какая-нибудь пьяница или что…

Слушая ее, лейтенант Бушуев кивал головой, опасаясь коснуться измазанных кровью стен страшного дома.

– Все было чин-чинарем, – продолжала причитать женщина, – пришла ранехонько, пока хозяин-то отсутствует, надо в доме порядок поддерживать, печку подтапливать. Стала отпирать, а дверь-то открыта. Ну, думаю, тут что-то не то. Прохожу внутрь… Не сразу все поняла. А потом, батюшки-светы, Сашка и Ванька – все в крови… Глазища их на пол повытаскивали, да и… Ну сами-то, поди, не слепые, кровь повсюду. Стошнило меня, я к телефону… А провода… обрезаны. Нет, кажется, оборваны. Силищу-то, какую нужно иметь, чтоб так с корнем их, вместе с розетками повынать-то… Смотрю, а на полу мобильник Сашкин валяется, вот и позвонила вам. Больше-то неоткуда…

Бушуев, записывая показания уборщицы в блокнот, покосился на пол. Кровь и внутренности убитых действительно были разлиты и разбросаны повсюду. Куда ни посмотри, кругом кусочек этой разыгравшейся ночью драмы.

– Больше вы ничего не можете нам рассказать? – негромко спросил милиционер, уже попривыкший к убийствам, происходящим в Нижнереченске. – Может быть, что-то странное вам все же бросилось в глаза? Деньги, какие-то вещи или еще что-то не пропало, как вы полагаете?

Уборщица еще раз пристально осмотрела комнату.

– Да нет, вроде бы, хотя… постойте, кажется, пропал кот Тим.

Лейтенант натянуто улыбнулся:

– Думаю, что коты в этом убийстве как раз и не при чем. Гулять, наверное, убежал или забился куда-то…

Женщина тут же прервала стража порядка:

– Нет, нет, Тим – домашнее животное. Он из дому ни за что не выйдет, даже если дверь оставить на весь день открытой. Именно кот…

– Хорошо, – прервал ее милиционер. – Вы пока можете быть свободной. Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем. Хорошо?

Женщина, согласившись с лейтенантом, молча удалилась из зловещего дома.

Лейтенант убрал записную книжку и, подойдя к трупу Сашка, посмотрел на него.

– Да, дьявол, такая жуткая смерть.

В городке, где большая часть населения числилась безработными, где дети брали сигарету в зубы, едва отвыкнув от соски, где подростки начинали день с бутылки крепкого пива «Балтика № 9», где взрослые люди не мыслили себе дня без бутылки, а вечера без дозы – убийства были отнюдь не редкостью. Но убивали либо так, как убивают профессионалы (тихо, чисто и бесшумно, как давеча завмагшу), либо в пьяном угаре и остервенении, вслепую тыкая ножом куда ни попадя.

Но чтобы так со вкусом разделать человеческое тело… Так умело его растерзать, словно выбирая лакомые кусочки…

Он опустил взгляд к ногам мертвеца, возле которых валялись прямо на полу его вырванные вместе со связками глаза. Кровь потоком и еще ее маленькие капельки, и еще что-то: всем этим была вымазана шея трупа и…

Милиционер неожиданно заметил отверстие в голове, которое можно было рассмотреть только с близкого расстояния, через свалявшиеся от спекшейся крови волосы. Он аккуратно развел волосы руками в стороны.

О, ужас… Голова бандита Сашки была полностью лишена… мозгов.

Казалось, что убийца, прежде чем покинуть место преступления, выкачал их из черепа жертвы.

«Жертвы…» – проговорил внутренний голос лейтенанта.

– Да ну, бред, фиговина какая-то, – прошептал он сам себе. – Обычные бандитские разборки, и все тут. Сатанизм и ведьмовство – это бич больших городов, с их всевозможными стрессами и ритмами. А здесь – болото тихое, и если бы здесь какой-нибудь новоявленный гуру объявился, я бы об этом первый узнал… Просто одни пацаны заколбасили других, а то и вовсе свои своих же перестреляли. Хотя… стрельбы, говорят, как раз и не было, соседи бы услыхали. Но и это ерунда, любой отставной вояка-контрактник, прошедший школу войны в горячей точке, легко сможет не то что прикончить незаметно человека, а, впрочем, так же тихо и быстро… выкачать из него, к примеру, те же мозги. Ничего удивительного. Только вот зачем?

Он огляделся по сторонам.

«Точно, – подумал лейтенант. – А вот выкачанных из головы… пардон, голов, мозгов, как раз-то нигде и не видно. Но ведь это не говорит о том, что в городе появился маньяк-мозгосос, будь он проклят, так? Или говорит?»

Затем Бушуев обратил внимание на то, что на полу рядом с телом лежит АК-47 с укороченным стволом. На подоконнике – еще один. Лейтенант понюхал оба ствола. Из них стреляли недавно, но не ночью, ибо в доме стоял бы запах. Но калибр каждого ствола совпадал с пулями, указанными в ориентировке.

– Эй, детки-детки, – пробурчал Бушуев, – а не вы ли нашалили в поселковом магазине?

За окном заверещала сирена – прикатила опергруппа, и еще начальник горотдела на белоснежной «Вольво», и «Форд-Корона» от ГИБДД, и очень знакомый, единственный на весь город черный «Мерседес-600» с мигалкой и джипом сопровождения – не иначе как привез «хозяина».

Увидев вывалившегося из машины толстяка в спортивном костюме, не застегнутом на необъятном брюхе, лейтенант Бушуев неожиданно ухмыльнулся и буркнул себе под нос:

– Вот бы тебя к ним положить для полной комплектации – цены бы этому вампиру не было!

И поспешил встречать начальство…

Глава 4. Искусство колдуна

Центральная Африка, апрель 1997 года

Только когда они добрели до хижины колдуна (последние метры Болюхин буквально тащил колдуна на себе), он понял, до какой же степени этот Ньянга был стар. Его темная кожа цвета древнего пергамента, покрытая по всему телу тонкой сеточкой мелких морщин, буквально истлела, руки и ноги высохли. Войдя, он обессиленный упал на топчан и лежал так без движения с полчаса. При этом дыхания его не было слышно, так что Болюхин было испугался, что он умер, но зоркий взгляд запавших глаз дал ему понять, что старец еще крепок. Оглядывая его жилище, Сергей Викторович с удивлением обнаружил красивую каску с длинным конским хвостом и надписью на бляхе по-французски: «Второй кирасирский полк». Эта надпись обвивала большую четко выгравированную с истертой позолотой букву N. Услышав хрип, донесшийся с топчана, он обернулся. Жестами колдун показывал ему, чтобы он надел каску. Он повиновался. Старик велел ему повернуться в профиль, а потом засмеялся.

– Жан-Пьер, Жан-Пьер! Вив лемпре! – захихикал старик.

– Черт побери! – в недоумении пробормотал Болюхин. – Ты что, хочешь сказать, что жил во времена Наполеона? Перестань, дедушка, столько не живут.

«Какое мне дело, живете вы столько или нет? – уже позже объяснял ему Уомбо. – Ньянга живет столько, сколько ему живется». Бедняга Жан-Пьер попал в их племя давным-давно, во времена Египетской кампании Наполеона. Вначале он угодил в плен к арабам. Арабы отправили его с караваном в Тунис, где с его родственниками должны были связаться через контрабандистов и получить от них выкуп. Однако караван был разграблен отрядом бедуинов. Жан-Пьер бежал и после долгих скитаний по пустыне попал к пигмеям. Но карликам трудно было прокормить такого великана, и они продали его в племя Уомбо, где он и прожил до глубокой старости, оставив после себя многочисленных детей и внуков. Когда он впервые попал в племя, Уомбо был во-о-т такого росточка – старец отмерил высоту по пояс Болюхину.

– Лет семь-восемь? – удивился тот.

Нет, старец не умел ни писать, ни считать больше чем до десяти. И полагал это совершенно излишним для общения с духами. А остальные аспекты жизнедеятельности его, по-видимому, совершенно не интересовали.

Первым делом он дал Сергею Викторовичу имя – Ки-Уомбо. Эта приставка к имени означала на его языке частицу «не». Таким образом, живя рядом с ним, Сергей Викторович был «не-Уомбо». Хотя позже, достигнув известной ступени мастерства и после смерти старца, он бы принял на себя имя (в большей степени даже титул) самого Уомбо. Ученик же был крайне необходим Уомбо, потому что он умирал, вернее, никак не умирал, но очень этого хотел. Он был страшно болен, организм его разъедали болезни, каждое колдовское действо (даже элементарный вызов дождя) доводило его до изнеможения. Однако умереть он не мог, не передав кому-либо своего мастерства. Этим человеком не мог быть родственник и не могла быть женщина по ряду условий: родственникам дар не передавался, а женщин должны были учить старухи-ведьмы (у магов разного пола и методики обучения были разные). Этим человеком также не мог быть человек их племени, потому что лет пятнадцать назад белые колонизаторы, борясь с повстанцами, обрабатывали джунгли дефолиантами, и нынешние дети растут тупыми и совершенно безграмотными. В ученики не мог поступить и человек, поживший в Европе, поскольку получал там заряд здорового цинизма, неистребимого скепсиса и обретал страсть к материальным благам. Давать же дар общения с духами чужаку из другого племени значило обречь собственный народ на горе и невзгоды (ибо все племена только и думали о том, как истребить соседей и захватить их земли). Словом, Болюхин оказался идеальной кандидатурой – человек образованный и в то же время не особо испорченный цивилизацией, житель племени слишком далекого, чтобы питать ненависть к африканскому народу, достаточно развитый, чтобы уметь анализировать и в то же время довольно чувствительный, способный прочувствовать то, что не был способен понять.

Обучение длилось лет пять… или пятнадцать? Колдун запретил ему считать дни, ибо полагал, что глупая привычка считать сбивает людей с божественного настроя и отвлекает от общения с Духом Земли. Да и кого вообще интересует, сколько антилоп в стаде – двадцать пять или сорок, – если они несутся далеко от тебя? А если в тебя вцепится крокодил, когда ты решился в незнакомом месте перейти реку, не прочитав молитвы духам реки, то разве тебе легче будет оттого, что этот крокодил один, а не двое? Столь же бесполезным делом старик полагал и чтение, поскольку все необходимые в работе молитвы и заклинания надлежало держать в голове, а всю гамму придыханий и поцокиваний-пощелкиваний языком невозможно было передать никакими буквами, это надлежало слышать, ощущать, запоминать и вырабатывать в себе годами упорнейших тренировок. Человечество придумало эти свои буковки для ленивых, которые не дают себе труда выслушать, запомнить и рассказать другим… Словом, это была самая странная манера обучения, о которой когда-либо слышал Сергей Викторович и сам некогда преподававший на курсах для рабочего персонала. Но и там, сколько ни води указкой по чертежам, сколько ни тыкай носом в технологические узлы, пока все не объяснишь подробно в цехе, перед станком, не продемонстрируешь сам, как все делается, – толку не будет.

Наконец наступила одна особо лунная ночь, когда Уомбо сказал Ки-Уомбо, что хочет попросить его отправиться в один город и принести ему оттуда кувшинчик воды. Болюхин с удивлением взглянул на него: за эти годы они не разлучались ни на минуту. Да и города и деревни были для неофита строжайшим табу – они жили очень уединенно, в нескольких часах ходьбы до ближайшей деревни. Но старик повторил, что это очень важно для них обоих, и Болюхин согласно кивнул…

Когда он вновь поднял голову, вокруг шел дождь…

Он стоял посередине города, вокруг него высились дома с черными стенами, и вокруг была тьма, на небе не было ни облачка, ни единой звезды, ни луны. Как будто огромное скопище змей повисло в воздухе перед ним – они извивались, молчаливо кусая друг друга, и не приближались к нему. И лишь в центре этого облака горели три глаза: один красный и два желтых. Последовало томительное, секундное молчание, после которого в тишине послышался словно удаляющийся «внутренний голос»:

– Вот и ты, человек из другого мира. Я – Ктулху. Я искал тебя тысячу лет. Я маялся в поисках того, кто сможет воскресить меня, приведя в этот мир армию моих молчаливых слуг… Я дам тебе то, что ты искал, но… Ты поднимешь меня в день и час, когда станешь Уомбо… Кажется, час настал. На, возьми то, зачем пришел. – Он сунул в руку Болюхину раскаленный гвоздь, который тому захотелось откинуть, но рука против воли сжалась в кулак. – Теперь ты не останешься здесь. Твои друзья мертвы, страна в разрухе, друзей и родителей у тебя нет. Когда ты вернешься – ты вернешься на пепелище. Не пытайся помочь ни живому, ни мертвому! Если ты поступишь, как я говорю, считай, что первая жертва уже тобой сделана. Отправляйся в свою далекую страну, воскрешай мертвых, увеличивай армию моих слуг… Теперь ты – Хунган, ты сможешь управлять всеми стихиями, ты сможешь, хотя… Всему свое время. Покори атомный город, затерянный в чертогах твоей страны, затем вызови меня и покори весь мир. Как только ты все сделаешь, приду я и тогда… а… а… Виве вуду, колдуй на славу… Колдовство магии вуду теперь полностью в твоей власти!

В это мгновение в воспаленном сердце Болюхина вспыхнуло горячее пламя внутренней злости… злости ко всему живому: плавающему, летающему, ползающему и прямоходящему…

– Ну! Рассказывай, рассказывай! – Он проснулся оттого, что мерзкий старец тыкал ему в бок палкой. – Ты ведь уже не там, ты уже здесь!

Болюхин открыл глаза и огляделся. Его тело покоилось на тряпье, постланном на жердях, месте его постоянного ночлега. Он был одет в набедренную повязку из дерюги.

– Ты был в Ифа, – подступал к нему Уомбо. – Видел там кого? Говорил с кем-то?

Приходя в себя, Болюхин раскрыл стиснутые в кулак пальцы левой руки и с удивлением обнаружил в ладони маленький пузырек. При виде него глаза старца загорелись.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Ты не забыл! А я так боялся, что ты забудешь, и тогда мне придется самому идти в Ифа. – Он бережно взял пузырек и залюбовался желтоватой жидкостью, игравшей в его глубине.

– Что это? – спросил Болюхин.

– Это напиток духов Лоа, – торжествующе сказал Уомбо. – Он отправит меня прямиком к ним. Скорей собирай костер да побольше – я хочу успеть к ним до заката, пока мою душу не перехватят злые демоны.

После сна, в котором он совершенно не отдохнул, Болюхин измучился, таская сухостой для костра, обрубая ветки, укладывая их под руководством старика. Когда костер достиг высоты полутора метров, старик сел подле него, скрестив тощие ноги. Подняв голову к закатывающемуся солнцу, он велел Ки-Уомбо принести горшок с углями. Тот повиновался.

Когда он принес угли, Уомбо напевал унылое и монотонное заклинание духов Лоа.

– Слушай меня, Ки-Уомбо, – сказал он торжественно.

Болюхин был удивлен произошедшей в нем переменой. Он словно стал выше ростом, поздоровел, он улыбался. – Я уйду, и ты потеряешь все, что узнал от меня, но это тебе только покажется, на самом же деле ты должен будешь снова найти себя и восстановить свои силы, после моей смерти ты забудешь все, что с тобой происходило все эти годы. Забудешь про меня и про все свои знания. Для того чтобы вспомнить все это, ты должен помнить: семь пальцев у меня на руках, семь планет в небе… и семь углов тебе вернут полученную от меня силу, и тогда к тебе вернется и память, и все остальные знания и способности. И тогда ты будешь называть себя Уомбо. Неуязвимость просто так, белый человек, – монотонно говорил сидящий напротив костра колдун Уомбо, – не дается никому.

Он начертил небольшой, расчерченной, словно верстовой столб, палочкой на земле символ Эшу Да Капа Прето.

– Ты знаешь, что сила черной магии в вуду передается исключительно по наследству?

– Нет… – робко шептал Болюхин, глядя на то, как символ могущественного Эшу все больше и больше проявляется на земле, прямо под его ногами.

– Но… В колдовстве, тем более черном, не может быть никаких «но». Тут действуют свои законы, не прописанные нигде. Да, конечно, сила мысли, слова-молитвы-заклинания, и… так необходимая для тебя неуязвимость передается по наследству… иногда делаются исключения из правил. Ты…

Он неожиданно бросил рисовать и пронзительно посмотрел на русского.

– …ты ведь сам – сплошное исключение из общих правил. Не так ли?

– Ну-у-у…

– Смотри же, белый человек!

После этих слов он засунул руку в небольшой мешочек «гри-гри», болтающийся у него на шее, и выудил оттуда какой-то сморщенный кусочек высохшей донельзя кожи.

– Что это? – не без интереса протянул Болюхин, понимающий, что перед ним в этот момент открывается святая святых самого загадочного колдовства на планете Земля.

– Это, – Уомбо улыбнулся, – это моя сила, в том числе и неуязвимость, если хочешь. Это язык моего учителя, мир его праху в стране вечного покоя! По его приказанию, принимая его силу, когда он находился на смертном одре, я откусил его язык. Только так мой учитель мог уйти спокойно в мир иной, не особенно беспокоясь, что останется после его ухода здесь, где теперь правлю я… Язык издревле передается вместе с колдовской силой, как куриная лапка при первом посвящении в Филью-ди-Санту; как маленький, вылепленный из глины черепок при посвящении в Мамбо или Хунганов… Ты же теперь должен получить его от меня, так как я безнадежно стар и больше не могу что-то менять. Болезни Эгунов, с которыми я общался всю свою жизнь, слишком сильно одолели меня, и если я не передам тебе его…

Он протянул Болюхину высохший язык старого колдуна.

– …то вскоре, вместо места вечного покоя и света, попаду в мир демонов, посланцами которых и являются эти ненавистники-Эгуны. Бери, пока я не передумал, и помни, что зло не бесконечно, бесконечна лишь борьба с ним… Запомни, твое дело служить этому миру, а не бороться против него! Сыпь угли на хворост, раздуй их хорошенько, пусть вместе с пламенем унесусь я в светлые чертоги Эшу.

Болюхин помог старику взобраться на костер и перевернул горшок с углями на охапку сухой соломы. Она мгновенно занялась, вместе с нею и дрова.

– Слейся со светлыми силами Неба и только их призывай себе в помощь, – продолжал завещать колдун, – и помни, что главный враг всего земного, а значит, и твой главный враг – злобный черный демон Ктулху, коварный и подлый убийца, который уже много тысячелетий пытается поработить этот мир. – С этими словами старец поднес к губам флакончик с жидкостью и выпил его.

– Кто ты сказал? – в изумлении воскликнул Болюхин. – Кого ты…

Но по телу Уомбо уже пробежала короткая дрожь и голова его упала. Может быть, он потерял сознание, а возможно, и умер.

«Куда-то теперь попадет твоя душа?» – с горечью думал Болюхин, проваливаясь в сон.

Он не знал, что поисковая партия заметила огонек костра и взяла туда ориентир, а утром его нашли вооруженные люди и спросили, что он, европеец, делает в этих местах.

Когда он по мере своего знания языка объяснил им, кто он такой и откуда взялся, его отправили в лагерь и вертолетом доставили во дворец «отца нации». Во встретившем его президенте Болюхин с ужасом узнал бывшего командира Марселя. Марсель тоже узнал его. Возвращение Болюхина на родину было обставлено как жест доброй воли, и Москве скрепя сердце пришлось простить бывшим союзникам по лагерю долг в полмиллиарда долларов.

Но с той поры Болюхин ни разу не оказывался в окружении семи углов. И ни разу не чувствовал во рту вкуса крови. До тех пор, пока…

Глава 5. Морфологи

Москва, 18 октября 200… года

В половине десятого утра пьянчуга, которого поутру выпроводили из расположенного неподалеку вытрезвителя, стоял перед воротами в ограде симпатичного здания школьного типа. Шевеля губами, он силился прочесть вывеску у сторожки.

– Кузавальный формол… тьфу ты черт! Блин! Надо же, блин, понапридумывали, блин.

Оглушительный сигнал клаксона заставил его подскочить на месте. Прямо за его спиной стоял черный «Опель-Фронтера», в котором сидел молодой человек лет двадцати пяти и делал жесты рукой – проходи, мол.

– Слышь, братан! – воскликнул алкаш, словно обретя родственную душу. – Прочитай, что там написано, а то никак не разберу, блин.

– «Институт каузальной морфологии» при фонде «Общественное право и законность», – прочитал молодой человек вывеску, которую и без того знал наизусть.

– Инда… – покачал головой его собеседник. – Надо же. А я смотрю, куза… казу… Хм, слушай, а что они в этом неституте делают, ты же туда едешь, вроде должен знать.

– Дурью маются и фигню всякую мурыжат! – в сердцах воскликнул молодой человек и вновь нажал на клаксон.

– Вот-вот и я говорю: денюжку народную транжирют и на народной шее катаются! – заорал вслед ему пьяный. Но вид подошедшего к ограде милиционера-охранника живо напомнил ему события вчерашней ночи, и он побрел прочь, мучительно соображая, где бы и как бы ему настрелять денег на опохмелку.

Между тем ворота распахнулись, молодой человек заехал внутрь двора и оставил машину на стоянке. Следующим пунктом был стеклянный павильон, выстроенный перед входом в здание, где его документы тщательно проверили два охранника.

«Андрей Сергеевич Курский, старший научный сотрудник», – прочел один и дважды прокатал карточку через щель. Другой, отдав честь, сказал:

– Вас уже ждут, товарищ лейтенант.

– Мы уже давно не в органах, Денисенко, – улыбнулся Курский. Они знали друг друга еще со времен службы в громадном здании на Лубянке. – Да, я знаю, мне звонили.

По пути в здание ему пришлось еще три раза провериться: заглянуть в зрачок, который отметил соответствие радужной оболочки глаза заложенным параметрам, приложить палец к сканеру, который сравнил его отпечаток с хранящимся в картотеке, и, наконец, набрать пять цифр личного кода на табло. Что поделать? В их ведомстве по-другому было нельзя.

– Где вы, Курский? – воскликнула секретарша Милочка. – Наш Бегемот рвет и мечет.

– Извините, персонального вертолета мне пока не положено. Что там стряслось?

– Этот репортер его совсем доконал.

Когда Курский вошел, генерал в штатском Нестор Алексеевич Бергамотов перевел дух и заявил:

– Позвольте представить вам нашего старшего научного сотрудника Андрея Курского. Дело в том, что он в большей степени сосредоточен на связях с общественностью и с языком у него получше. Вы же знаете, что мы, старые служаки, красно говорить не умеем.

«Послушали бы тебя, как ты соловьем разливаешься на совещаниях», – подумал Андрей и рывком пожал поданную ему руку дамы, сидевшей за столом напротив генерала.

– Ада, – представилась та.

На вид ей было лет тридцать. Интеллигентного вида женщина: в очках, с диктофоном и блокнотом. Но формы ее показались Курскому чуть крупноватыми, юбка уж слишком высоко открывала колени, пышный бюст уж чересчур выпирал из кофточки, да и сама кофточка слишком уж приветливо открывала шею и белоснежные округлости. У нее были сочные, ярко накрашенные губы и копна угольно-черных волос. Ему подумалось, что она носит парик.

– Собственно у меня один лишь вопрос, – сказала она. – Редакция послала меня, чтобы узнать, чем занимается ваш институт. Вот мы с вашим начальником до сих пор это и выясняем.

– Простите, как вы сказали? – изумился Курский. – Чем занимается? – и с недоумением посмотрел на генерала.

Тот жалостливо развел руками и сделал жест, означающий «ну, выручай, браток!».

Набрав воздуха в легкие, Курский улыбнулся лучшей из своих улыбок и сказал:

– Собственно, о роде занятий нашего института оповещает висящая на воротах вывеска. Каузальная морфология есть каузальная морфология, яснее тут не скажешь. Вы ведь были в головном фонде?

– Ну, разумеется, была, – Ада чуть придвинулась к нему, и он ощутил терпкий аромат ее духов. – Но там мне сказали примерно то же самое.

«Ну и шла бы ты, голоногая, на…» – просилось на язык Бергамотову, но он пресек нехорошие поползновения. Времена уже не те, когда можно вызвать, кого надо, и отправить куда надо. Так вчера и сам Мандрыкин сказал, когда генерал пожаловался, мол, совсем его одолела эта журналистка. «А меня, грит, ее редактор совсем доконал. И не могу я ему просто так взять и отказать – он влиятельный щелкопер, мы через него иногда статьи соответствующие даем, сам знаешь, это ведь самая читаемая газета в мире. Так что уж будь ласков, друже, потолкуй ты с этой журналюшкой, объясни ей в общих чертах как там и что… Но!.. Об исполнении доложишь!» – жестко завершил Мандрыкин и швырнул трубку.

– Каузальность, – тем временем объяснял Курский, – это генетическая связь между отдельными состояниями видов и форм материи в процессах ее движения и развития. Понимаете, возникновение любых объектов и систем и изменение их свойств во времени имеют свои основания в предшествующих состояниях материи. Эти основания мы называем причинами, а вызываемые ими изменения – следствиями. Таким образом, сущность причинности – это порождение причиной следствия; следствие же, определяясь причиной, оказывает обратное воздействие на нее. На основе причинности организуется деятельность человека, вырабатываются научные прогнозы.

– Угу, – пробормотала Ада, – а морфология таким образом…

– Это учение о строении, форме. «Морфос» по-гречески «форма». Таким образом, каузальная морфология рассматривает детерминистскую взаимосвязь причин и следствий.

– В обществе?

– Ну и в обществе тоже.

– Или в природе также?

– Общественные явления по сути неотделимы от природных. Природные катаклизмы влияют на жизнь общества либо прямо, либо опосредованно.

– Скажите, вы верите в пассионарность? – спросила Ада.

– Ну, скажем так, пока что мы этой теории подтверждения не нашли.

– Но ищете? А причины еще каких явлений вы ищете?

На этот несложный вопрос Андрей не нашелся, что ответить, и только спросил:

– Простите, а как вы про нас узнали?

– Из доклада президента на закрытом совещании директоров спецслужб.

– Вы сказали, – «на закрытом совещании»? – набычился Бергамотов.

– Вот именно.

– Но тогда откуда у вас эта информация?

– Из сообщения Би-би-си. Президент так прямо и сказал, «по прогнозам института каузальной морфологии число пожаров в будущем году должно возрасти в полтора раза». Вот тогда-то мы и заинтересовались, что это за институт такой? Как вы можете предугадывать количество пожаров?

– Ну, пожары – это одна из частностей, – улыбнулся Курский. – Пожары, катастрофы, катаклизмы, в том числе и социальные – все, что не входит в сферу познания официальной науки, рассматривается нами. Каузальная морфология рассматривает влияния отдельных случайностей на ход исторического процесса и человеческого социума. Как говорится в английской считалке «Не было гвоздя, подкова упала, не было подковы – лошадь захромала, лошадь захромала – командир убит, конница разбита, армия бежит. Враг вступает в город, пленных не щадя»…

– «…потому что в городе не было гвоздя», – со смешком закончила Ада. – Итак, рассматривая, что могло бы случиться, «если бы»…

– Мы приходим к выводу, что должно случиться «если», – подтвердил Курский, – правда, пока лишь в отдельных, частных случаях.

– Как по-вашему, а за границей есть такие институты?

– Разумеется, есть. В тех государствах, разумеется, которые могут себе это позволить. У нас нашу работу финансирует частный фонд…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.