Денис Кунев
Смутное время

"Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?

Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!"

– Иван Тургенев

ВСТУПЛЕНИЕ

На протяжении веков природа остаётся последним вместилищем человеческой души, свидетелем сотворения любви и поражения греха, священным сосудом, в котором отражается и порочное, и целомудренное. В этой книге я постарался исследовать хрупкую, но нерушимую связь между стихией цивилизации и великой живой красотой, зарождённой ещё до нас. Между исковерканным мировоззрением современного человека и мудростью естественной силы, ещё не тронутой его рукою, проходит едва уловимая нить. В мирской суете мы утрачиваем способность отследить её, однако для тех, кто обрел гармонию, она вновь становится видимой, напоминая о том, что спасение от порока современности – не в попытках бегства, а в принятии окружающего мира, в возвращении к истокам…

Это поэзия саморефлексии, исповедь моего поколения через призму моего восприятия, заглядывающего в бездну собственных противоречий. Она не боится говорить о грязи: о лжи, предательстве, душевной дремоте, – но всегда указывает путь к свету через единственную ощутимую истину. Я постарался передать чувство борьбы двух самых неравнозначных сил – внутренней красоты и расширяющейся жажды возвышения, поэтому традиционные формы стихосложения нередко переплетаются с неологизмами, которые быстро входят в моду и так же быстро гибнут от голода во чреве времени – ибо всё наносное не выдерживает давления.

В каком-то смысле «Смутное время» – это попытка разбудить в читателе древнее, забытое, инстинктивное чувство благодарности за ту жизнь, которую человек самостоятельно отравляет. Связь остроугольного, меланхоличного, но честного прошлого, полного любви и верности, с обезличенным, приторным, доводящим до рвотных позывов настоящим явилась мотивацией для трагедии и, впоследствии, проблематикой не только моего творчества, но и ежедневного выбора миллионов: как поступать правильно, если потерян жизненный ориентир, если стержень, вокруг которого выстраивалось общество, отсох и отвалился, как рудимент? Ответ сокрыт где-то глубоко внутри; он зависит от нашей духовной энергии и некоторых метафизических свойств.

К тому, что происходит вокруг, я с недавнего времени стал относиться с определённой долей сатиры и чёрной комедии, что можно разглядеть во многих произведениях, однако не посмел (и, вероятно, не посмею никогда) не полагаться серьёзно, с возлагаемой данью уважения, на опыт ветеранов искусства: поэтов и мемуаристов, эссеистов и прозаиков, драматургов и мыслителей, что проносили священное, незримое чувство – надежду – даже в периоды самых сложных нравственных потрясений, на этапах разделения мироустройства. Они не согнулись под валуном той ответственности, что возлагалась на их плечи, но которую игнорировали другие, не обожжённые тревогой за наследие люди, и смогли не только выстоять, но и победить в войне, о которой не принято говорить, ибо последователи искусства повсеместно носят на себе стигмы и терпят укоры тех, кто поднялся выше в общепринятой рабской парадигме.

Но искусству никогда не было свойственно развлекать рабов. Этого не случится и сейчас. Когда страна претерпевает смуту, в умах творцов рождается нечто великое, что затем накладывается на холст следующих поколений, но не теряет своих красок. Супротив, когда на Земле хаос, а сосуд умов заполняет новая идея «поднятия целины», сродни меркантильности, для великого попросту не остаётся места. Ум людей концентрируется на попытке достижения абсолютно успешной жизни. Не осознавая того, что этот вымышленный термин не имеет ничего общего с реальностью, люди повсеместно гибнут. Сколько непрожитых жизней, нерождённых книг, ненаписанных картин породило наше смутное время!

И откуда взялся этот новый, немыслимый жизненный вектор – калечить судьбы ради утверждения фантомных целей, идти по головам ради несуществующей сепии и похвалы тех, кому на тебя плевать? Возможно, всё началось, когда человек стал измерять жизнь стандартами, не предназначенными для его хрупкого душевного восприятия. Подменив дар внешними атрибутами, ложной иерархической системой, «новый свет» стал навязывать нам бесконечную гонку за одобрением – но разве это делает нас счастливее?

Мы тратим силы на погоню за тем, что в итоге не приносит умиротворения, оставляя за собой выжженное поле несбывшихся надежд. Мы предаем своих близких ради минутной выгоды. Очнитесь. Такого успеха нет, как нет достижимого пика и устремлённых взоров. Мы всегда остаёмся наедине со своей совестью, и только она знает настоящую цену нашим поступкам. Никакие достижения не заменят того, что окружало нас веками, никакой успех не купит душевного равновесия. Не существует счастья, построенного «на костях».

…Я занимаюсь поэзией, потому что меня тревожит настоящее; потому что теперь книги ориентированы на тех, кто не способен мыслить; потому что я чувствую связь со всеми поэтами своей Родины, которые были, есть и будут после меня; потому что Слово всегда было священно и его упразднение тяготит пророков. Я ззанимаюсь поэзией, потому что нет ничего более правдивого и откровенного, способного вызвать особое чувство, чем искреннее творение, вышитое на холсте; я занимаюсь поэзией, потому что смута пробуждает праведный гнев и взывает к священной войне, в которой не пали мои предки. Я занимаюсь поэзией, потому что мне есть что сказать.

Пусть эта книга станет напоминанием о том, что среди вражды и хаоса, вечной борьбы за самоутверждение, среди предательств, всё ещё существуют тихие леса, чистые реки и нетронутые звёзды, которые светят так же ярко, как и тысячу лет назад. Пусть она поможет читателю остановиться и задуматься – не о статусах, но о тех вещах, которые действительно важны. Возможно, тогда в чьей-нибудь жизни появится чуть меньше злости и чуть больше осмысленной любви к тому далекому миру, скрытому от наших взоров не по нашей вине.

– Денис Кунев

УТРО ВОСКРЕСЕНИЯ

Ступает безмолвное утро по тёплой мирской синеве.

Ещё мир зарёю не блещет, и слышен заливистый гам:

Птенец неземного блаженства триерой плывёт по земле —

По чёрному бархату – в сад и, стыдясь, утекает в туман.

Родное воскресное утро! Настроенный колокол лёг.

Часы предвкушая моленья, он гневно свербит над рекой.

А там, за натопленной рощей, вспорхнул в горизонт огонёк,

Зачавший элей предрассветный с посаженной в небо чекой.

Я встал. На меня жёлтый сумрак уставил свои очеса.

Так редко бывает, и сладок час амока – судьбы вершить:

«Полноте, за радостью прятать век боли в глубоких весах!

Довольно притворной ливреей языческий чуб ворошить!»

Оконная рама разверзлась ветрами лугов и цветов,

И древний кадил разнотравья поднялся в пунцовую высь.

Я выпью ветра за победу, за праведный дар мертвецов,

За ноты хулы поколений, с которыми мы не сошлись.

Жемчужное тихое утро! Нет боли, и только мой взор

Вращает послед откровений, оставленный кем-то для жил.

Я молча сидел под бесшумной Фригией, зашитой в узор,

И не было злобы, с которой я добрую долю прожил.

Я думал о том, как всё в мире безумно и, всё же, легко,

Как может материя пасть под энергией мозга творца,

Как сила моя велика, но груз бремени несть тяжело.

Я думал о звёздах, о жарком дыхании полукольца.

Я думал о силе бессильных в движении грёз и частиц,

О том, что каскады раздумий приносят мираж и печаль,

И, главное, о человеке – судьбе с визигою десниц

В зависимости от вещи: объятия или меча.

Как долго я выдохи, вдохи всей грудью не делал, увы,

Латая гранатовый колер, что рвался от дел и словес,

Как долго старался запомнить прообраз великой мечты,

С которой я в детстве сражался, сжимая незримый эфес.

Чем дальше я взор устремлял свой, тем глубже садились уста.

Я думал о том, как врагами в миру обзавёлся без ссор…

А солнце уже поднималось, и длинной казалась верста,

Долину пронзая затишьем, пленяя холодный простор.

Я думал о прошлом, грядущем, о том, что сегодняшний день,

Должно быть, закончится также, как жизнь холостая моя.

Я думал о сломанных судьбах, о том, как сгорает сирень

В ристалище полуобамана, обиду на правду тая.

Звон колокола продолжался, и вот, оглянувшись на мир,

Я новой волной окаймил вдруг и церковь, и травы, и сад.

За церковью – море, за морем – кровей золотой эликсир,

И, кажется, новое время по Данте скандирует ад:

«Повсюду, куда не подайся, глаголет могильный мандат:

Час ужаса нас миновал, но прорезался на кандалах.

И что не досталось убийце, закрыл своим телом солдат,

И что не осталось младенцу, пролилось в степных облаках».

Вокруг одиночество брызжет своей ядовитой слюной,

И некуда спрятаться, ибо от собственных дум не сбежать,

Ведь стрелы кассетного шторма натянутою тетивой

Уже собираются пасти, закрытые болью, разжать…

Россия, как часто ты плачешь, таясь в опустелой избе?

Каким пресловутым иконам рассказываешь во снах,

Когда прилетали жар-птицы надежду искать по весне,

Незыблемую в белесых, отрадных, тугих парусах?

Всем так надоело быть кем-то притворным, но жизнь такова,

Что стать невозможно собою, покуда сжат в гневе кулак.

У звёзд вопрошаю: «Как это постичь?»; они челюстью льва

Разносят ответ полудикий с намеченным воем: «Никак!»

Никак!.. Я смотрю за каймою высоток и горных хребтов.

Янтарная зорь, утомляясь, молчит, я молчу вместе с ней.

Осмысленный горб поколений, вопросов, декад и веков

Врос в спину мою рудиментом, с которым мне до конца дней

Прожить суждено. Всё так глупо, вокруг светом залитый сон.

И нет ничего, кроме неба и мыслей, и слов про мечту.

Но вот какофония гонга смолкает, и ждёт горизонт

Чего-то, что в воздухе стынет, и я тоже этого жду.

Труд кончен! Свершив озаренье, от чуда немеет десна.

Меж гротов, аллей, ароматов прошёлся туманный эдем.

Царьград засветился от пыли, и, кажется, это весна —

Прощаясь с блистательной эрой, я жажду, как все, перемен.

И тундровых гор непорочность, и доля жемчужных вершин,

И море вдали – всё сомкнулось, дыхание в пепле тая.

Опять заспешил к моей книге тревогой пронизанный дым.

Что я без искусства и боли? Что мир без таких же, как я?

Налитые сплошь богохульством, на шее гремят ярлыки.

Течёт лебединая песня по звёздам, траве, берегам —

О том, что любовь обеляет, шепнут у окна старики,

О том, что успех окрыляет, вскричит неотёсанный хам.

Укрой меня, тихая пустошь! Забудь всё, о чём я мечтал.

Сотри мои слёзы и выпей всю злость, что когда-то растил.

Кимвалом восславленной рези разбит очень хрупкий бокал.

Да будет небесная воля на каждый зажжённый фитиль!

Да здравствует праведный отклик, да здравствуют колокола!

Луч силы взыграл позолотой и вылил на мир свою плоть.

Великою солнечной мощью раздета вся зорь догола.

И люди теперь не чужие – с улыбкой взирает Господь,

Как я стою в судном рассвете, прикрыв оба ока от дум,

Ледащим, сухим выдыханием пророча великую скорбь.

Но тем и священнее жребий, чем тверже в раскрытии ум.

Когда я устану, придется услышать бравурную дробь.

Похоже, со смутой, как с миром, нам всем разбираться самим.

Кончается дивное утро, оно не вернется назад.

Что будет парить над землёю? Что станет с грядущим моим?

Куда упадет прах столетий, когда я закрою глаза?..

16.04.25.

ВРЕМЯ НА ВЕСЕЛЬЕ

В ресторане пасмурно и тесно.

Подле всех знакомых дыма скорбь.

Если б не поэзия, не песня,

Я б давно вогнал под орган дробь.

Что врагу не растянуть, как лапоть

На стопе, так это день Суда.

Господа, полно фальшиво плакать,

Будем веселиться, господа!

Демон рук притворствует за градом,

И считает звёзды косогор.

Что скитальцу жизнь? Одна награда —

Искры, ветер, реки и простор.

А на ваших толстомясых пальцах

Отпечатки душных вин и сеть

Комеража. Там, где раны – фальцы,

Там, где фальцы – рак, а там и смерть!

Думы, думы льют витиевато

Песни бардов прямо за столом:

– Чья рука в убийствах виновата?

– Виноват проклятый костолом!

Тот, что неглиже в Тайге скрывался,

Развевая копоть, как хаммам,

И ходить канатом порывался

Подле размалёванный кайман.

Господа, вы вкось и вкривь смеётесь

Над детьми, что в землю залегли.

Отчего же водки не напьётесь?

Поглядите, что вы навлекли:

Рядом с вами гостья из темницы,

Вставшая на паперти времён,

И её вмещает с колесницей

Наш родной пришкольный стадион —

Это смерть. И ей не предвещает

Ничего ни мир, ни дымный смрад.

Где-то сын семейства вырезает,

Но, прошу, никто не виноват…

– Виноват! Убийцы! Вам не выжить! —

После водки раскричался люд.

Не хочу я боле это слышать.

Потеснись, прошу, лесной уют.

За Днепром орудует «Орешник»,

Превращая в персть тряпьё флоэм.

Стало быть, молитвы листьев вешних

Прячутся среди моих поэм.

Ничего, что, выходя с потомка,

Тень любви меняется на бра.

Если бы не взбитая котомка,

Мир давно бы растерял слова…

Пейте, господа! Впивайтесь в смуту,

Чтобы про любовь никто не знал.

Если б Авве вновь презрел Иуду,

Я б его рабов расцеловал!

Но, как не оправдывайся, право,

Сколько не старайся быть пригож,

Человек, не бравший с рук «травмата»,

Огнестрелом не прикончит вошь.

Пейте, братья, разбивайте руки,

Ибо Суд придёт, и бог воздаст

Каждому, кто впитывал разлуки,

Проливая слёзы на балласт.

Ну а мне, мне дорога Россия

(Не Торонто, Лондон и Техас),

Что на холст небес вписал вития,

И она сокрыта от всех вас.

Вы, мои крылатые качели,

Вознеслись не к этим небесам…

Если честно, мне осточертели

И анфас господ, и ресторан.

Ничего, что мак ввергают вазам,

Если плод убийцы – первоцвет.

Кто Россией больше нас повязан?..

Где-то вдалеке гремит «Ланцет».

23.02.25.

КАНКАН

Не рассчитывая на кличку первострадальца,

Но кривую зависть в руках у дождя лелея,

Я бы мог остаться без среднего пальца,

Распиная на позвонках зипуны плебеев.

Оказалось, внутри прагматичнее нет надежды,

Чем вина, чем генезис неортодоксального кредо

Моего появления, сном и чистилищем между,

Дабы я мог профанов вести и накладывать вето.

У меня в две судьбы вложен дроби стигийский импульс:

Не в конвульсиях биться, но страшно робеть при встречах.

Все пронзительней свист, засыхает столетний фикус.

Пусть другой кто-нибудь кружит канкан с моей картечью.

Останавливаясь раз по сто в золотых долинах

Или подле избы, «бакс» мелирую кинопсии.

И мне кажется, что я встречался со всеми в мире,

Кто хоть как-то причастен к воскресной судьбе мессии.

Я у солнца в котомке не прятал часы моленья,

Не курил по дворам, дымом лас не златил дукаты.

И душа (хоть пьяна) не сомлела в спирту взросления,

А осталась, как прежде, порочной и виноватой.

Сколько лет я растил покой, не бывая с братом?

Мою жизнь написали в день Судный арабской вязью,

Но, раз больше, чем звёзд на небе, вопрос был задан:

«Почему и за что меня все поливали грязью?»

Из ущелий тянулись щупальца разветвлений.

По ухабистым ямам печальной кошмой стекали

Водородные лужи укоров-испражнений

К красоте, оставляя аканфы, как на декали.

Адюльтеры бросали аркан, выбивали стулья,

Лупанарий просился на день погостить (на вечность).

По итогу, я чувствами вымазал дыры улья,

Именуемым «искренность», взяв под уздцы беспечность.

Что теперь? Кем я вырос? Зависимым от позора.

Автохтонов мирских и библейских врачую мантры.

Пусть бегут, спотыкаясь, к Эль-Гибору без рессоры

Все поэты Руси, строжайшие давать клятвы:

Маяковский теперь пусть со гроба восстанет, Пушкин

Высыпает к моим берегам словоблудий реки,

Пастернак с Гумилёвым слюной обливают стружки

Языка, белых стен, риз, отчизны, любви и неги.

Черубина де Габриак уже кормит с ложки

Рот сонета, Ахматова меряет образ кошки.

Притворяется ящером Бальмонт, под лязг стаканов

В башне ждёт проходимцев поэт Вячеслав Иванов.

На багровом снегу только спит Александр Твардовский.

Он и метра, увы, не прошел от своей усадьбы.

С тишиною напополам только я и Бродский

(Кроме Блока) такое досье смогли написать бы.

27.02.25.

МОЛЧАЛИВОЮ СЛЕЗОЮ

Молчаливою слезою

Бьётся в сумраке рассвет.

Горизонт блестит над морем,

Точно горный самоцвет.

За плечами знойный ветер,

Уносящий вдаль тоску.

Я не верю больше смерти —

Суша чужда моряку.

Из молитвы смех струится,

Растворяясь в полой мгле —

Это явь пришла проститься

Пред заходом в янтаре…

Млеют листья винограда,

Тишь затянута в вуаль.

Ничего, клянусь, не надо,

Никого теперь не жаль!

Серебрится дымкой пепел

Над туманами воды.

Из раскинувшейся степи

Солнце тянет в свет плоды,

Чтоб отдать степям этюда,

Воскрешаясь из разрух.

Жизнь-родник течет повсюду

И питает ломкий дух.

Необъятная свобода.

Нет ни края, ни конца!

Дремлет мудрая природа

На предплечье у венца.

С позолотой вдохновенья

Древний зов влечет к Отцу,

Будто счёт цепочки звеньев

Провалился в пустоту.

Лишь огни – святые лавры —

Наполняют эхом грудь.

Черноморские кентавры

Нас ведут в последний путь:

Я уйду, терзаемый новой

Вестью сказочного дня.

И берёза сильной кроной

Тронет грудь мою, любя,

Пусть миг жизни скоротечен,

Ждёт конец из глав и скал,

Всё равно я буду вечен —

Этот мир меня избрал!

Только стих и свежесть утра

Разнесут мечтаний прах.

А звезда, смутившись будто,

Покраснеет в облаках.

20.02.23.

В ПОГОНЕ ЗА СЛАВОЙ

Человек запутывает нити,

Хлещет ром, проглатывает пули,

Дабы не остаться гнить и выйти

С полигона, где жрецы уснули.

Легионы с неба звёздным камнем

Опадают в ум, сливаясь с бездной.

Может быть, и вас в пути не станет.

Может быть, и я, как волхв, исчезну…

Отзвук страха сковывает руки

Тех, кто продолжает биться с мраком.

Нас пустые мрази на поруки,

Злясь, берут, откармливая браком,

И крадут последнюю надежду —

Засыпать, чтоб кем-то быть укрытым.

Игры в Бога тлеют где-то между

Страхом всех забыть и быть забытым.

После – гнёт искания без чувства,

Даль огней с люминесцентным кроем.

Так, как пред толпой, нигде не пусто,

Так, как «Харвест», ничего не кроет!

В новом мире быть другим не ложно:

Путь творца запутывает бегом.

Славу зарабатывать не сложно.

Сложно оставаться человеком…

14.07.24.

ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ

Как чёрная дыра без света и материи,

Оставшаяся в одинокой мгле,

Я угасаю медленно вне времени —

В безмолвном, безнадёжном забытье.

Разлившаяся спесь порабощенья пламени

Спешит украсть сокровище времён.

Пройдёт ещё этап, и фразами сакральными

Пополнится забытый пантеон.

Я никому не нужен – в этом смех и трагика:

Склоняюсь к правде, ночь держа в руках,

Как эхо – бонвиван, как сон во льдах Рейкьявика

Немыслимые таинства впотьмах.

И, если есть конец Вселенной удивительной,

То мне его вовек не рассмотреть.

С холодной пустотой, до ужаса губительной,

Не свыкнуться, не слечь, не умереть.

Как чёрная дыра, разбитая, прощальная,

Разорванная пароксизмом масс,

В моей крови кипит вина необычайная —

Согретый белизной межзвёздный газ.

Как черная дыра, заведомо погасшая,

Я убиваю медленно себя.

Туманности… Их красота манящая

Недосягаема больше для меня.

10.08.22.

АСПАРТАМ

Не может, не может и быть иначе:

Солёные капли в стекле хранятся.

И то, что я жив, – ничего, тем паче,

Тем полосы жарче протуберанца.

Не будет тиран по-другому править,

Сметая ветрами золу усопших.

Я мог в первом веке осётров багрить,

А стал пилигримом в пределах отчих.

Вину сберегу и печаль умою,

Как руки убийцы и грудь Мадонны.

Готовятся ночью полки к убою,

Пока я равняюсь на Аполлона.

И странно писать, и, наверное, стыдно,

Но стыд от любви, а она – придаток,

Пята Ахиллеса, зерна початок,

А зёрен средь плевел хмельных не видно!

Туманная марь всё впитает, кроме

Строки, что несёт кровяное тельце.

Последний патрон головной в обойме —

Неверия лётка – вопьётся в сердце.

Пройдет сорок лет, на весенней даче

Сбегу от старения – смерть догонит,

А шпиль на дольмене мой сын укроет.

Не может, не может и быть иначе…

20.03.25.

ЧУВСТВУЮ

Я чувствую страх – это горы пожаров и бедствий

На нас надвигаются градом невидимых стрел.

Я чувствую зависть – ряды искалеченных шествий,

Как мёд, разливают на сотни просроченных тел…

Ты думаешь, будто есть нечто, прощённое веком,

Но жизнь есть гнилые початки во квире столбцов,

Незримый учитель, философ и стоик Сенека.

Как будто таким мне представлен придаток лжецов.

Ты мне объяснишь, жизнь (иль как там тебя именуют),

Что чувствую я! А, когда придёт время бежать,

Сбежишь, пари: черт не так страшен, как его малюют,

И чувства не дремлют, ведь их предначертано ждать.

Но сердце штормит и назойливо просится выйти,

Чтоб влить в меня яд прошлой жизни – источник Христов.

Я знать не желаю, что главная сила всей жизни

Составлена прописью странников-мертвецов:

«Градация зла и добра в бесконечном потоке

В итоге становится просто борьбой без границ».

Но те, кто так мыслят, не думают больше о Боге,

Не пьют с родника и не шествуют в пении птиц.

В начале времён, когда грех убивали во чреве,

Любовь тёмным сфинксом вставала на голую твердь.

И ею держали в узде вспять бегущее время,

И ею сносили в мгновение гордую смерть…

Теперь Вседержитель стал тем, кем я стать опасался.

Я вижу, чей говор насилует разум детей.

От детства бежал, но ребёнком, по сути, остался,

Терпеть не мог холод, но в сердце, по сути, метель.

Я чувствую стыд – это люди вокруг моих правил

Систему порочности строят на оргиях душ.

Я чувствую смерть! Вижу всех под крылом эпитафий,

Свиваясь в клубок от ведений, как раненый уж.

Я чувствую похоть. Меня влечёт странная мерзость

На исповедь с дьяволом: «Не отрекись от огня!»

Я чувствую смены. Небесное чудо отверзлось

И вышло из ангелов также, как яд из меня.

Я чувствую силу. Вплетается взводень из судеб

Во все мои жилы с готовностью что-то сказать.

Я чувствую свет – Саваоф шепчет догмы о чуде.

Но я не прозрел, ибо вот, что сумел я понять:

«Цени и люби свою жизнь. Посмотри, как бывает:

Психозы, аборты, запои, наркотики. Все

Заблудшие души в итоге никем умирают,

А сильные духом находят покой в тишине.

Творцом быть не дар, в миг, когда накрывают проблемы,

На помощь придёт только небо, ты сам и семья».

И вот, наконец, мы дошли до последней дилеммы:

Я чувствую Всё. Но не чувствую в этом себя.

26.06.23.

УСКОРЕНИЕ

Зачем я бегу? Куда я бегу?

Пролей сюда должный свет!

Все это не сон, а бой наяву.

Зачем оставляют след

На этой Земле, которой и нет,

Когда поглядишь вперёд?

Кто выдумал бег? Кто даст мне ответ,

Что в сердце моём ревёт?

Разумнее стать обычной стрелой,

Уставленной чётко ввысь.

Она не умрёт, не станет иной,

А будет нестись, как рысь,

Три тысячи лет; не вижу ни зги

В судьбе через пару миль.

Зачем я бегу? Ведь грунт и пески

Разложат меня на пыль.

Когда-нибудь выросший сын, уходя,

Задержит на мне свой взгляд:

С могилы, вновь собранной из дождя,

Две рытвины поглядят.

Он будет рыдать на холодном ветру

О том, чего в мире нет:

«Зачем я бегу? Куда я бегу?

Пролей сюда должный свет!»

30.04.24.

ДЮРАГ

Русь моя праздная, Русь моя, червоточина!

Гроздьями пущена, единородна, сгорблена.

Ноги твои тунеядствуют по обочинам,

Груди твои сплошь предательской кровью вскормлены.

Чем тебе, ненаглядная, посодействовать?

В хлев ли, на гумно ли сена подать горячего?

Ляг, отдохни, полно всхлипывать, будем чествовать,

Смело глотая жизнь кучера, не подьячего!

Хлынь на колени мои, дабы люди мыслили,

Тихо так, робко взмолись о судьбе пророчества.

Грешен я, грешен! Прости меня, искры выцвели,

Нет для тебя, алощёкой, гостинца – кончился!

Видишь – звезда огранила своё знамение,

Боль протянув, как полозья, так и вези меня!

Каждому, кто пригвоздил тебя – соль презрения,

Каждому, кто растоптал тебя – хворь бессилия.

Помню, гвардейцы вошли в твою хату наскоро,

Выкрали всё: от икон до венца фамильного.

Сердце твоё ими проткнуто и растаскано.

Я не любил, и, воистину, не хранил его,

Пусть косогор с твоим полем навек прощается.

Солью умой и водой прелый бархат кителя…

Не уследил, не учуял, как возрождаются

Девы в шалавах, поэты в рэп-исполнителях.

01.04.25.

БЕЗДНА

Укол вопьётся с счастьем в руку мне,

И я усну спокойным сном навеки.

Придет конец – я буду жить везде,

Где лес сухой и где шумливы реки.

Коснеют мысли: старый, тихий дом

Качает тело из воспоминаний.

Весёлый и далёкий небосклон!

Теперь я чист от всех твоих страданий.

Земная гладь. Смешно на сердце вдруг.

Я сердцем слеп, и очи тьма слепила,

Но мне смешно! И никого вокруг…

Колдует мной неведомая сила.

Однажды ты ведь прошептало мне,

Большое небо, что единой бездной

Мы пишем пакт о вечной полумгле,

Запутываясь судьбами, как леской.

Утешь меня, лазурный небосклон!

Спаси от тлена, выжги свет загробный!

Навей мне горький, осторожный сон,

От смерти на эоны утаённый.

Я выпью смерть, я выпью всё до дна,

Хоть яд порой бывает очень горек.

Я выпью залпом, только ото сна

Меня ты пробуди, когда он сморит.

19.02.22

ПЕПЕЛЬНЫЙ ШТИЛЬ

Последний взгляд, зависимость и точка.

Обломки прошлых лет молчат внутри.

Слова все льстят! Дописанная строчка

Способна лишь сказать нам о любви.

С каким весельем открывалась вера.

Теперь печальный и угрюмый штиль

Приносит запах мёртвого, как сера,

И кровью в маяке румянит шпиль.

Твой легкий шепот вскользь затронул эго.

Где грань меж злом и тем, что ты даёшь?

Брожу по рёбрам, что синее снега…

Ты говоришь, что любишь, только врёшь,

Впадая в мой гештальт безумной тенью

И представляя мужа. Он с тобой.

Средь запахов, пропитанных сиренью,

И комнаты, недвижимо пустой.

Ещё не поздно стать далёким ветром

В ветвях души, хранящих мой приют.

Тогда не будет нужд стремиться с эго

Ломать судьбу и ставить тумблер «Mute».

Воспоминаний дождь создал твой образ:

В немых очах заметен горький страх.

Я помню в полусумраке твой голос

И сладость поцелуя на губах.

09.10.22.

VEILOR

Чем больше я желаю спать, тем меньше я могу уснуть…

Когда я брёл по бухте той, везде искал твои глаза.

Ошибки – книги наших дней, а не совет; и в том лишь суть,

Что невозможно гресть вперёд, пока в душе идёшь назад.

А я не знал. Прошу, прости. И да, опять про шкуру стих,

Но ничего, переживёшь. Прошло… А сколько там прошло?

Всего два месяца, при том, что люди век кричат «прости!»

В подобном кейсе, как со мной. А до меня почти дошло,

Как исцелиться и забыть, и как не думать о тебе.

Вина жрёт, но знаешь что? Я наконец-то понял суть:

Ведь это часть лишь от того, что нужно помнить о войне.

Чем больше я желаю спать, тем меньше я могу уснуть…

Когда твой жалкий пидор мне от скуки шлёт свой детский гон

О том, что нужно «отойти, забыть», кидает блок угроз,

Мне одновременно и страх, и боль, и гнев диктуют в тон:

«Убей паскуд! Хотя постой, зачем мне лезть в этот навоз?»

Проснись и пой, моя душа, проснись и пой, проснись и пой!

Я точно знаю, что внутри тебя корысть и пустота,

Но мне так льстит речей остов: «Он недостоин, слаб, изгой!» —

От всех, всех, всех, кто (как же так?) ещё не умер от стыда.

Наверное, это парадокс: схизмогенез еретика.

Теперь, когда мы все свои, прошу, не тешься косяком.

Ты снишься мне, но всё равно твой выстрел – это предикат,

Необоснованный: «Нарцисс, идущий в странность босиком».

Я не такой (искал себя). И ты всё знала, но зачем

Ты начала загробный бой? Сначала «нет», а после «да».

Лишь из инстинкта брать «побед» бездумный оползень над тем,

Кого не сможешь ты понять, кто побеждён уже и так?

Или затем, что просто ты желаешь делать людям зло,

Надежду сладостных речей обогащая телом нимф,

А после в ад стираешь всё: и жизнь свою и жизнь его —

Изменой, страстью жить сейчас, быть под бухлом другой

С другим?

Или затем, что ты есть то, чем я назвал тебя тогда?

Простая шлюха, «алко-трип», «без головы». Ни дать ни взять.

Но я же помню запах слёз и шум любви, хоть иногда,

Ведь я б не стал встречаться с той, кто не умеет рассуждать…

Окей, прости! Сейчас я здесь, пишу стихи в последнем дне,

А рядом – только телефон, стакан с водой и цепь с руки.

Я знаю точно, что сейчас меня в твоей нет голове.

Я знаю, что спустя лишь «серп» совокупляешься с другим.

Но ничего, такая жизнь… Я, дура, вот к чему пришёл:

Не нужно бегать, умолять, искать не нужно, тратить сил

И быть настойчивой змеёй, когда твой свет к другим ушёл,

Ведь новый день приносит тишь, и вместе с тем давно простил

Тебя, окей? Но мозг не я! И каждый день всё об одном:

И боль, и ненависть, и гнев текут по венам, точно ртуть.

И вместе с тем корвет плывёт. (Теперь со дна, а не на дно).

Чем больше я желаю спать, тем меньше я могу уснуть…

22.04.24.

ПОИСК СЕБЯ

Сколько дней, сколько зим, сколько чувства

Я потратил на поиск себя?

Мне во снах говорил Заратустра:

«Изнутри тебя выест змея!»

Так и вышло! Луна встала дыбом,

И кромешная синь разлеглась

В небесах над густеющим дымом,

Обнажая забытую страсть.

Дни летели, рассвет повторялся,

Как закат, полнолуние и сон.

Я в своей же тоске растворялся,

Пока мир за разбитым окном

Бесподобно горел и с надеждой

Ширму времени приоткрывал.

Оказалось, душа была смежной

С лёгким ветром, что я не догнал,

И с людьми, поведавшими чудо…

Если жизнь – ядовитый родник,

Дай мне яд! Я всё выпью и буду

Твой счастливый, послушный старик.

Сколько дней, сколько зим, сколько чувства

Грунт впитал, но не вырастил почв?

Снова снится в тиши Заратустра.

Он молчит; растекается ночь.

15.04.23.

CABIN FEVER

Дым сигарет, ворошащий молочного пара

Образ, мешается с коклюшем и азотом.

Хочется спать, но весь сор головы-навара

Сам себя не сметёт по пчелиным сотам!

Гидра ещё молодой корневой системы

Слышишь, приказы наследует: «По местам!»

Ночью мне грезится, будто четырёхстенный

Короб пытается схлопнуться, как звезда.

Рациональная очень, пронзительно-нежная,

Гордая клякса и не миловидный серп.

Крайне высокая, точная, ненадежная

Мачта пальбы в Антарктиде венков и верб.

То ли баллисты надзора ввергают в сепсис,

То ли налог подоходный на радость с чудом.

Воздух тягуч, ранний месяц целует Мемфис,

В холод врезаясь, как в уголь, алмазным буром.

Я, как усопший карманник-канатоходец,

Ловко мусс выпивший и обтекаемость ветром,

Где утомляются трупы – гляди в колодец —

Через потоки, каналы, хрусталь, уретру.

Крепко кадык одиночества держит привязь,

Отрок сомнения бродит по чёрной спальне.

Ночью мне грезится, будто я предал мир весь,

Раненных сжёг, остальных утопил в купальне.

Где-то на дне услаждаются оцелоты

Мясом, гниющим под рубленным фаршем астры.

В урнах молчат стеклотары, вершки, синоды,

Ватники глины, залитые в алебастре.

Мимо меня проплывают кареты силы —

Камни приходов на кривде: «Сними обиды».

Там, за туманами: гарпии и блезиры,

Меч Геспериды в щите из Семирамиды…

Молча лежу с растворённой во сне зеницей,

Делся куда-то мелатонин-фарватер.

Эта заря прикрывается плащаницей,

Эта молчащая комната – Альма-матер.

Мысли мелькают кассетами монгольфьера,

Жутко лавирует данности середина.

Ночью мне грезится, будто из шифоньера

Вор вылезает с инъекцией новокаина.

Дым сигаретный ласкает пределы лёгких.

Больше не хочется громко кутить и лаять.

Тело прибито гвоздями и на треноге

Грифелем карандаша нагревает память.

В Библии спрятаться ль, в пропасти ли нагана?

Тело трясёт, лоб горит, дым очей во флюсе.

Ночью мне грезится, будто в окне туманном

Знак посылает (мол, спи ты!) Христос Иисусе…

31.03.24.

ДВОЙСТВЕННОСТЬ

Есть мира два: один с тобой,

Другой без лжи. Он, как блесна.

Киндзмараули хапнув, гой,

Волочишь в сумраке чресла.

С холодной почвы, мать твою,

Я искренность беру в кредит,

Целую, жажду и храню

Тебя, как смуглую Лилит.

Особенно, когда я пьян,

Не следую напевам труб.

Мне б лучше, право, с болью ран

Глядеть на милость алых губ.

А то устанешь – что не клёв,

То пир, банкетные столы…

Есть мира два: в одном я мёртв,

В другом – чураюсь красоты

Твоей. Не чуждо ль верениц

Столпы слагать из метастаз?

Ну будь блудницей из блудниц,

А чувства сбереги на Спас.

Прекрасный волчий клык – враньё.

Он обручем порвал мне грудь.

Позволь же, диво, и твоё

Палашом сердце полоснуть.

22.03.25.

ПРЕВОСХОДСТВО

Самонавязанная гордость,

Самонавязанная слава.

Успех крылат, стекаема доблесть

В сосуд сомнения, как лава.

Стараний горб – ярмо на шее,

Подогреваемое бессильем.

Ты ждешь похвал? Так рой траншеи,

Целуя крест на дне могильном.

Мечтая сделать волю прежней,

Отринув страх, войди в обитель.

Закройся, спрячь свой ирмос грешный,

И знай, что ты не победитель.

Предай анафеме призвание,

Чтоб умереть и не воскреснуть,

Когда задумает тщеславие

От поражения исчезнуть.

Не превзойдёт, как ни старайся,

Что от природы омертвело…

Пиши, учувствуй, улыбайся,

Надейся, веруй, странствуй, бегай,

Но не увидит тот, кто зачат

Самонавязанною силой,

Ни речи тех, кто скорбно плачет,

Ни память там, где крест с могилой.

29.03.23.

ЖИТЬ ВО СНАХ

Когда я сдохну, буду жить во снах.

Клянусь, никто меня не потревожит.

Там бесконечность пожирает страх,

Текущий ртутью у меня под кожей.

Когда я сдохну, разноцветный рай,

Как жизнь сама, как страсть, в объятьях встретит.

На вес Суда возложит сам Илай

Опаловый остроконечный ветер.

Я там сниму тяжёлое пальто

И наконец-то осчастливлю Землю.

Там некому тянуть людей на дно,

Там некому бродить в слезах по свету.

Там волкодав покажется венцом.

Но что есть сны? Ни Ад ли это часом?

Почто являться сюру день за днём?

Почто живут? На что в миру есть Я сам?

Знать, тень безумных колесниц в аду

Сочла за долг нас прятать в круговерти.

Я точно знаю, что я не умру.

Я свято верю в то, что я бессмертен.

Пусть вихрь огня однажды внутрь падёт,

Уничтожая всё, что было тленно.

Когда я сдохну, Бог меня найдёт —

Живого! Там, где смертно только время…

26.04.23.

АПРЕЛЬ

Сейчас апрель, идут стальные ливни.

В тот раз, замечу, сердцу было лучше.

Дни множатся в мачизме изобилий,

Удерживая мыслей воз, как кучер.

В прохладе снов я наблюдал лишь пошлость,

Свой дом и тех, кого уже нет рядом.

Сейчас апрель. Я сглатывал ничтожность

И прожигал весь мир бесстрастным взглядом.

Стихи, как ту́ес с собранным лекарством:

«Вкусил один, и сразу полегчало!»

Но после это сделалось мытарством,

Что молодость в абсурдность обличало.

Я потерял вкус к жизни, разрываясь,

Совсем не зная, что мне делать дальше,

А смерть звездой вошла, не раздеваясь,

Сказав, что так «В ней нет ни грамма фальши».

Сейчас апрель, но что мне нужно сделать?

Я так любил пиритовые кудри,

Что стал таким же, как и эта челядь,

Бродящая душой по «Камасутре».

Язык влеком по клину дев без долга,

Но вместе с тем он ищет только эго.

И вместе с тем… Мне очень одиноко.

Сейчас апрель, а завтра будет лето.

16.04.24.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

Облети всю Землю, облети, не

Оправдай характером грехи.

Люди, вы скрываетесь в хитине.

Люди, вы забыли про стихи!

На огромном звёздном покрывале

Растянувшись, празднует луна.

Люди, вы семь жизней в долг набрали,

Вам не расплатиться никогда.

Говори – ещё осталось время.

А потом, когда секунды вспять

Бросятся, проси у звёзд прощенья,

Умоляй ещё раз плоть соткать!

В забытье бесчувственно и грубо

Горло режь осколками стекла.

Только идиот оброк полюбит,

Что судьба «безумством» нарекла.

Никому ни разу, в сонм предела,

Не дали и не позволят впредь

Дважды на Земле насытить тело,

Дважды жизнь прожить и умереть.

На вершинах и в глухой низине

Сердце небу отдаёт батрак.

Облети планету, облети, не

Разлетись по ветру просто так.

27.03.25.

АПЕЛЬСИНОВЫЙ ДЕНЬ

Я объехал сегодня весь город:

Магазины, ветра, корабли…

Меня ел изнутри серый холод,

И сияли большие огни

На домах, берегах и на небе,

Застывая картиной в глазах.

Я вдруг вспомнил родную, как в хлеве,

Божью Матерь, семью и Отца.

Крестовина в участии вальса —

Синдактилия Мекки и душ —

Отражалась унылостью станса

В вое Ноя, купели и луж.

И голодная тихая наледь

Авантюрно, в неверии снам,

Проходила, ступая на память,

По оврагам, ногам, образам…

Я объехал сегодня весь город.

До сих пор злое сердце штормит.

Столько лет беззаботно я молод,

А всё также кладу боль под щит.

И, наверное, хочется просто

Вновь услышать, как мама поёт

Колыбельную, точно с погоста

Кто-то смерть мою робко крадёт:

Я объехал сегодня весь город,

Потому что устал умирать,

Потому что бесстрашием голод

Можно только кровавым унять,

Потому что, когда ты не занят,

Время рвётся когтями врага.

И в судьбу мягкотелость врастает,

Расправляя кривые бока.

Ни одна супостатная юкка

Тела боле мое не сведет.

Бог не фюрер, не грех и не шлюха,

Чтоб я мерил собой его рот.

Ярким пламенем чахнет икона

Супротив моих лживых обид.

Что мне делать, покуда Мамона

Гонит кровь, как ударный болид?

Я объехал сегодня весь город,

Чтобы просто прожить этот миг.

Сколько раз мамин взгляд был исколот

Моей злобой, возложенной в лик!

А сейчас нет ни боли, ни терний.

Только что-то мне давит на грудь.

Я объехал сегодня последний

Своей жизни извилистый путь.

19.10.24.

ДИСТИМИЯ

Грозный ветер сквозь ржавое сито

Входит в голову варом Сирокко.

Ночью страх, как Луна-Немезида,

Вытекает с густого сиропа.

Под ногами изрыты могилы,

Распускается горная паства,

И дукаты глотками текилы

На мечте намечаются: «Гадство!»

Ни заплакать, ни слиться, ей-богу,

С обстановкой, вбив в череп ночь клиньев.

Это страх возлагает тревогу,

Как надежду, на слом моих крыльев.

Страх без рта над сакральной мечтою,

Что сильнее экстаза сношений,

Хочет этой отцветшей весною

Доказать мне, что нет отношений,

Результат от которых сакрален.

Краской вечности – «Смерть Паганини» —

Он играет средь залов и спален,

Нисходя ногатою богини.

Мои очи раскрыты на четверть,

Я вкушаю звучание Ада.

Мне б его усмирить и умерить…

«Но, за всё наступает расплата,

Ты так мерзок, и ты не мужчина,

Сгнивший в водах злословий, как Минос.

У г. М. уже дом и машина.

У г. Н. уже дети и бизнес!»

«Уравняет бессмертие смерть, и

Всех рассудит и не пожалеет», —

Думал я, пока люди на свете

Продолжали искать тех, кто вспенит

Море жизни. Удачи на этой

Эстафете – я видел, я знаю,

Чем закончатся горести: метой,

Для которой я цену алкаю.

Душу требуют ангелы неба,

Ветер хочет меня изничтожить.

«Сука, просто не думай!» – Плацебо.

«Успокойся, дыши!» – Не поможет.

Я способен убить её, спорим?

Мир не должен казаться столь мрачным.

«Говорят, что ты сдохнешь изгоем,

Говорят, что ты трус, неудачник

И посредственный!», – это не важно,

Ибо сплетни есть праздная малость.

Быть изгоем, молчать – это страшно,

Но страшнее – выдавливать жалость.

15.05.24.

ЗАПОВЕДЬ НА СУДНЫЙ ДЕНЬ

…И на устах застыло: «Никогда!»

Кликай, как проиграю, палачей,

Но пусть хоть миг льёт свет моя звезда

В тернистый путь, кружа среди ночей!

Меня ветра сгибают пополам,

И в грудь мою вонзаются ножи.

Над сгорбленной главой – небесный храм,

Таясь, следит за пылкостью души.

Чрез хворь и боль, сквозь тьму и пустоту,

Храня надежду в согнутых руках,

Я медленно на исповедь иду

Назло ветрам, отринув смерть и страх.

Не зная, что пройдет грядущим днём,

Но с прочной верой, запертой в груди.

Во мне есть то, что рушит «не пройдём!»

Единым словом божеским: «Иди».

И те, кто душу ранили во зле,

И те, кто шаткий подожгли приют,

Придут назад, клонясь к сырой земле

Под вой судьбы. За тысячи минут,

За ночи, проведенные с собой,

За слезы, что душили изнутри.

Настанет день, когда пробьет гобой

Моя победа в истинной любви.

07.12.24.

СУДНЫЙ ДЕНЬ

Я не спал сорок дней и холодных ночей.

В изоляции слёз – невротический гон.

И на яблочный Спас я созвал палачей,

Справедливый чтоб вынесли мне приговор.

Палачи не явились ко мне в этот Спас.

Но явился сам Бог. Он велел мне начать.

Он сказал, мол: «Иисус не затем тебя спас,

Чтобы ты себя сам не стремился спасать».

Плач упал за окно, где две тысячи лет

Неодимовый крест Вельзевула пленять

Рвался, там горел серп сорняком, как валет.

Он вдруг стал Гавриилом, смотрящим в меня.

И Архангел влетел, крылья ранив о гать,

Он склонял свою длань к рыхлой коже, ко лбу,

А другой наставлял «Парабеллум» на рать,

Поясняя: «Добро есмь враждебность греху».

И, когда свою длань он на лоб наставлял,

Жилы, мысли и сны наполнялись Его

Мемуарами прошлого: мир увядал

От войны, от кровей, от утрат и оков.

Он сказал: «Теперь ты, расплатившись душой,

Будешь вечно нести за собою народ!» —

И исчез, и пропал, и померк, и ушёл,

Только иволги свист освещал небосвод.

Оглянувшись вокруг, я, как с сини прозрел:

По дороге влачился смородины лист,

Рваный купырь и мёд виноградных гроздей,

Медный волхв в небесах, соловья кучный свист,

Изб туманная пядь в самородном лугу,

Мятный кладезь елей и прохлада костров.

Пестрый дятел, мясистая снедь на суку,

И туман, заключающий землю в острог.

Я прозрел, и семья не казалась чужой.

Ведь за правду небес я обязан ей всем.

Прежний взгляд отдавался на сердце виной:

«Что я взращивал? Ненависть, боль и, посем,

Мне раскаяния миг и избыточность слёз,

Благодарность внесли, чтоб берёг, как Грааль».

Я всё шёл, а за озером чудился Плёс,

Колокольня, Голгофой стяжавшая даль,

Эхо прошлой войны, чуткий шепот свечей.

Я вздохнул и пошёл в новый мир неспеша.

Я не спал сорок дней, сорок долгих ночей,

Но теперь я с Тобой. Будь Ты свята, душа!

Хорошо, когда Русь окунает в свой сад,

Грозной топью полей уводя в небеса…

Я обязан работать, быть этому рад

И молчать, и молчать, и молчать. До конца!

16.04.24.

ВСЕ КОНЧЕНО

Все кончено, под утро не увидимся.

Последний луч, краснеющий над облаком,

Фальцетом мне зарю споёт неискренне…

Он воет, как подбитое животное.

Все кончено. Теперь в свободной пропасти

Парит душа и праздной неизвестностью

Раскручивает жалобные лопасти

Пустой и необъятной жизни тщетностью.

Разумней было шлюхой, тварью, сукою

Тебя назвать, но ум привык быть жалостней.

Лишь Отче-Авве тихой ночью-ступою

Меня придёт толочь (Мне станет радостней!).

Лишь ловкий сон, разрушенный сомнением,

В последний раз вскричит, как было здорово.

Ещё слеза, под гильотиной времени

Не ставшая сухой, шепнёт: «До скорого!»

Все конечно… Лазурь нативно бросится

На море, на причал; и под подушкою,

Проснувшись, я открою то «сваровское»,

Что было для тебя простой игрушкою.

Еще одной. Еще в коробке с бывшими

Я посижу, роса стекает каплями.

Мне всё равно. Лучи танцуют с крышами.

Мы все умрём, зачем грустить, не правда ли?

10.12.23.

ЭЛЛАДА

Посиди хоть немного ещё со мной.

Мы увидимся в море цветов анчая,

Но до этого – больше Аврор встречая,

Чем две армии пуль, две души укрой.

Посиди хоть немного ещё со мной,

Пока уст махаон по жаре влачится.

Я глоток сохранил, но не дал напиться,

Так побудь хоть немного ещё со мной.

Мы увидимся в море цветов анчая,

Превосходней подобной денницы нет.

Начерти двусторонним кольцом завет —

И мы встретимся в море цветов анчая,

Но до этого – больше Аврор встречая,

Чем субтильный в пустыне камней Иисус,

Обнажённые дети без строп, рейтуз,

Выйдут в белое, смерти не замечая,

Как две армии пуль. Две души укрой,

Дабы старостью пред нам в любви согреться.

Будет больше за нами октав и терций,

Чем в двух армиях пуль, чем слогов в «укрой».

Посиди хоть немного ещё со мной.

Мы увидимся в море цветов анчая,

Но до этого – больше Аврор встречая,

Чем две армии пуль, две души укрой.

17.03.25.

ВЕРВОЛЬФ

Я ходил в заколдованном сквере,

Мне мерещился яблочный сад.

Тихо плакали трассеры в небе

Чёрным золотом, как Самарканд.

Ни в любви, ни в семейном участии

Не везло, но сейчас, но сейчас

Премоляр светло-розовой пасти

Зорь-волчицы несёт меня в баз.

Наблюдаю из пасти: у сада

Град рассыпан волшебных зеркал.

Что ж ты, сука, меня не спасала,

Когда я без тебя погибал?

Что ж ты вычурным грозным оскалом

Прогоняла со сквера меня,

И несла к заколдованным скалам

Лишь потомков живого огня…

Утекала твоя первозданность

Через никлые бури-холмы.

Ты неслась, дабы счастье и радость

Натянуть на никчемные лбы.

Эти лики, явлённые небу,

Не достойны безмерных наград.

Почему мне, под стать ширпотребу,

Предлагали лишь чувства антракт?

Помню всё: ликантропии мерзость,

Когда ты не зачалась ещё,

Помню алчную, сиплую дерзость

Твоих губ, окаймлённых свищом.

Помню, снилось: подобно эфиру,

За мной гнался завистливый мрак,

Чтоб потом показать всему миру,

Как под страхом я сгорблен и наг.

Ничего. Мне понять бы довольно,

Чем я выстрадал эту судьбу.

Ты надгробием краеугольным

Возвращалась обратно во тьму.

В гулком воздухе горбился ковен —

Ведьмы молодость в мётлах несли.

Только я уже тих и спокоен,

И весом премоляром зари.

И уже ничего не вскипает

В огрубелой до детства душе:

Пробил час, пусть зарница спасает,

Укрывая в своём шалаше!

Мое прошлое ею зачато,

От того и живу на Земле.

В теплой яме нагие волчата —

Звёзды августа – жмутся ко мне.

06.01.24.

LIQUID DEATH

«Он гоняется за пылью; обманутое сердце ввело его в заблуждение, и он не может освободить души своей и сказать: «не обман ли в правой руке моей?»

(C) Исаия 44:20

…Нет, пшеничная горечь была по душе душе:

Не абсурдно безликий, не приторно сладкий яд.

По ксилеме в дендрит, харкнув кровью в платок-паше,

Всходит двойственность: я – искупитель и изолят.

Поднимаюсь к хранителям тайн, пряча в грудь стихи.

Каждый третий «стебёт», каждый пятый убить бы рад.

Оттого что де-факто мой мир принял суть в «Nihil»,

Что с латыни, дословно, «ничто»; это мой джихад.

Бог вручил мне его, обменяв самоцвет на медь,

Обещав расплатиться, как выйдет душа-вассал.

Только лучше сгореть дотла, чем бесследно тлеть.

Мне однажды об этом мессия в «Dolor» сказал.

Люди давят, как лом; все молчат, как пустой стакан:

Дом молчит, жизнь молчит; говорит только в венах мел.

Возбуждённая молодость рвёт с кадыка аркан,

А судьба его вешает вновь: «Не менять удел!»

Мне сойти бы за край, хоть ножа, хоть всея Земли,

Разминуться с судьбой, распластаться по всем концам,

В штатах встать на рассвете, надев на себя «Celine»,

Но потом просыпаюсь: ничто, лабиринт, всё сам.

Было время, когда с закромов брал остатки я,

Растекался по дням, мысль взлагая на вдовий горб.

А теперь жажда пик покорять лишь тогда я пьян,

Продирается чрез сорняковый отросток – скорбь…

Нет, пшеничная горечь от водки не так плоха.

Только плахой в подзоле бьёт по сырым мозгам

И считает, как инкассатор, мои потроха,

Пока разум проблемы спускает на тормоза…

«Мне дороже, ты, сука, бутылка теперь, не ты.

Я, когда умирал, ты, паскуда, (молчать!) врала».

Почему странный образ исходит из темноты?

Почему он молчит, плачет, скалится у окна?

И пульсирует кровь, не очиститься, не солгать.

Все пройдёт: эта боль, этот мир, эта тьма… но я

Снова пьян, снова пьян, хотя клялся, клянусь, порвать.

Едкий рак из фолликул рождает меня – тоска.

Замолкает рассудок, чернеет игриво падь

Жидкой смерти во чреве для гнева, не для ростка.

Бог позволил весь мир, как «Джоконду» нарисовать,

Но, как знал, не оставит холста для меня-мазка.

02.02.25.

ИЮНЬ

Луч звезды греет кожу ребристым июньским светом.

Ветер-кондор аллюром щекочет дугу волос.

Облака, точно жемчуг в карбоновом слое лета,

Вдаль плывут, уводя за собой перламутры слёз.

Звуки моря – спокойное чудо с белесой рябью —

Отвечают мостом, лишь едва уловимый рёв

Серебристых авто соотносит пространство с явью,

Оглушая мой город, как ангельский дробный зёв.

Вот и жар от полудня подкрался среди затишья.

В небесах – ничего, только крики да щебет птиц.

На зените звезда, и меж древ, как губа зайчишья,

Окна трав чабреца распластались охапкой спиц.

Вот и горы, касаясь хребтами чернильных линий,

Стерегут изумруды, застеленные ковром.

С океана доносится эхом нарост актиний,

Принося соль песков в опустевший до боли дом…

Мне так просто, легко, но при том так по-детски грустно.

Чудеса этой жизни касаются твёрдых плеч.

Я надеюсь, я душу не продал и там не пусто.

Я надеюсь, любовь ещё сможет насытить речь.

И, когда я умру, всё вернётся: ветра и листья,

Летний бриз и твой вдох, уносящий сознанье в высь.

Смысл жизни среди всех других второсортных смыслов

Есть любовь ко всему, что способно составить жизнь.

18.06.24.

ЗВЕЗДНЫЙ ЛИСТОПАД

Звезды блещут синим листопадом,

С чернооких омутов глядят.

Посидим еще с тобою, мама,

Вспомним падших на войне солдат.

На войне, где всё до боли тленно.

Горе помним только мы с тобой:

Всё, что в этой жизни сокровенно,

Пролетает беглой чередой.

Где-то странник, превращаясь в точку

Под небесной пядью темноты,

Навсегда дописывает строчку

В книге неоконченной судьбы.

И, как будто, не должно быть жалко

Отдавать за грош последний час.

Мы стареем, наше пламя падко,

Вскоре и совсем не станет нас…

Но звезда на то и светит тускло,

Чтоб не каждый разглядел в ней свет!

Оттого-то, мама, мне и грустно,

Что на небе вижу сонм комет.

Я ведь Млечный лик таких же судеб,

Сложенных на чёрной вышине.

Может быть, и мы когда-то будем

Также тлеть в безумной тишине.

17.06.23

NORTHERN CHAOS

It seems like sun is down, rounds over heaven.

Zenith beneath whatever, night will be forgiven

In case of hitting back – a lullaby for nun.

We charted cliffs as well as desperating sun.

Unchained sea emerged and avalanche rebooted.

As well as bullyboys, I’ll hit ’em all again.

The duffels with lingerie are packed and executed,

And blackened drops of blood are flowing down my hand.

Adieu, a scorching heat and stars, which seem to be

Relentless dots from sky until the end of ages.

I’m going Acid-North, and this is a decree.

And nobody can stop me from the honeyed spaces.

Get built, my permafrost! And shiver under glaciers,

Nasopharynx gobbles lowered loins in.

The warmth of my inside dements annihilators,

A ratchet’s imploring for a ground sin.

These eunuchs think I’m sweet and that’s their own side.

They still have sequence, lapses, gates in ethic order.

I’m out like a light; I loathe to meet or fight.

I’m out like a light, I’m wretched sleeping folder.

So, let the fleeting cold impregnate me with spirit,

And smother cogent scorn and make heart-blood more vivid.

The Northern wind confuses thoughts like vile prose,

I hate to ask you this, but can you wither hoes?

22.04.25

ВАЛЕНТНОСТЬ

«…Остальные элементы,

Помни, друг мой, двухвалентны!»

Рахимов

Когда любая шлюха видит жертву

В своем удобном и понятном мире,

Ее любовь вдруг обретает shadow,

Становится барьером в ориентире

Для нас, для тех, кто любит без причины.

И то, что мы, как псы, берем за верность,

Для них лишь страсть, влечение к мужчине,

Посредственность, игра, бесчеловечность.

Бывает так, что женщина красива,

Так внешне вышла, что сбивает с толку.

Как будто выжрал опий глицерина,

А после вновь, и после – снова стопку.

Она клянётся верной быть до гроба

И обещает учесть семьянина.

Но в тяжкий миг наденет ложь, как робу,

И кинет на прощание: «Се-ля-ви, на!»,

Ректальный ход подставит за копейки,

Разденется при всех за литр водки

И будет оды петь, как канарейка,

Тому, кто купит брендовые шмотки.

Я чист, как Александр Розенбаум

Пред этой пустотой рукоприкладства.

Ведь там, за мной открыт Эдем-шлагбаум

Туда, где шлюхе не войти за блядство.

Из принципа брезгливости Исиды,

Наверное, мой нюх на настоящих

Подводит, но зато ни ВИЧ, ни СПИД, не

Вольются в кровь с гиен прямоходящих.

Из глубины веков ко мне приходят

И Слуцкий, и Рубцов, и Рыжий Боря,

Протягивая рапорты с угодий,

Молясь за этот стих в раю без горя.

И я, конечно, распишусь, не стану

Уподобляться евнухам «без члена».

Все знают, что таких не уважают,

Что скитницу манкирует Геенна.

Быть может, ты сочтешь это за мерзость.

Но святость разобрали и продали.

Шалавы не согреют современность,

И предки не за это воевали.

Проехали. К чему я стёр страницу?

Валентность – то, как женщины стерильны:

Одни до смерти любят единицу,

А остальные, лживы, меркантильны.

22.04.24.

ТО, О ЧЕМ МОЛЧАТ

Слёзы выжги, как гимн. Aless! Ну-ка…

Взгляд не прячь в журавлиный полёт.

Расскажи мне, немецкая сука,

Кто теперь в Бухенвальде живёт?

Отчего не летают там птицы

И для губ не течёт родника?

Что тебе в бледном сумраке снится,

Когда разум колеблют века?

Дни слетают, как ржавые шпоры,

Через степь к отсырелой земле.

Не задёргивай век своих шторы,

Если дети приходят к тебе.

И, предчувствуя колющий иней

На губах, точно встречу с Отцом,

Не рисуй обессиленных линий

В форме исповеди крестом…

Проходя мимо труб громыхавших,

Не смотри в календарную высь.

Вместо камня безвестно-пропавших

Лучше подле печей становись!

Что за голос из камер? Послушай…

Это дети целуют кресты.

В Бухенвальде живут не их души.

В Бухенвальде живут твои сны.

09.08.24.

ПО СКВЕРУ

Я шёл по скверу, весь измученный

От шрамов ледяной души,

Как вдруг увидел купол, вкрученный

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.