# Чудо чудное

Виктория Котийяр

В глухом-преглухом лесу, где и белого света не видать, стоит избушка на курьих ножках. Живёт в ней бабка Яга по имени Верея – стражница междумирья. Уж два века службу несёт, а кто она была до того – и сама не ведает.

Раз как-то влетел в её избушку удалой молодец – сапоги-скороходы умыкнул, клубок волшебный прихватил – и был таков! Верея и опомниться не успела, как лихого вора след простыл. Пустилась она в погоню, не зная, какие чудеса да беды ждут её на пути. С собой кота Баюна захватила – хватит, мол, на печи нежиться, пора делом заняться.

А путь ей выпал непростой: то Змей Горыныч огнём дышит, то Кощей Бессмертный цепями бряцает, а то и вовсе бог из Прави дорогу преградит.

Сумеет ли Верея догнать вора, вернуть похищенное да правду о своём прошлом разузнать?– это уж сказка покажет.

## Глава 1. Гость незваный

Яркое солнце заливало Дремучий лес, проникая сквозь густую листву и освещая крохотную избушку. Деревянный заборчик покосился, местами порос травой да плющом. Беспорядок и хаос, что царили на поляне, могли бы навести заблудшего путника на совершенно ложные выводы: мол, заброшена та изба, и никто не живёт там уже давно. Однако ошибочное суждение стоило бы ему здоровья, а, быть может, и жизни, ведь достаточно было немного приглядеться, как на глаза бросался притаившийся среди травы череп, чуть поодаль ровненькими рядами чернели свежевырытые грядки, а сама изба, точно лягушка на болоте, сидела посреди поляны, расставив в стороны здоровенные курьи ноги.

Внутри чудной избушки солнечные лучи играли на бревенчатых стенах, отбрасывая золотистые блики. Горница была обставлена просто, но уютно: грубый деревянный стол, лавки, покрытые домоткаными половиками, полки с глиняной посудой и пучками сушёных трав. В углу, на печи, блаженно щурясь от тепла, дремал огромный чёрный кот. Его урчание мягко вплеталось в тягучую атмосферу, клоня в сон любого, услыхавшего сей размеренный, утробный звук. Кота звали Баюном, однако на дубе он не сидел, песни не пел, сказки не сказывал. Правда, учёным себя называл, но то скорее ради шутки или издёвки.

Помимо кота, в горнице были ещё двое: хозяйка избы Верея да её ученица Василиса. Верея, она же в народе баба Яга, старуха со скверным характером и ещё более скверным выражением лица, вязала носок, сидя в скрипучем кресле. Девица-ученица мельтешила у стола с травами да настоями. Смешивала их, очередной раз надеясь получить снадобье, лечащее головную боль, но не вызывающее мимоходом желтуху. Баюн самозабвенно дремал, хотя изредка и приоткрывал свои янтарные глазища, внимательно и с любопытством следя за сухонькой старушкой и пышущей молодостью Василисой.

Текло время мерно, медленно, ничего не предвещало беды аль иной ситуации, выбивающейся из обыденности.

Внезапно изба содрогнулась, словно от удара исполинского молота, и по горнице пронёсся гулкий стон, больше напоминающий недовольный вздох.

– Васька! Перун тебе в ухо! – прохрипела Верея, отрываясь от вязания шерстяного носка, – али не чуешь, изба ходуном изошла?!

– Чую, бабушка, – отозвалась Василиса, – я мигом!

– Шустрее!

Кряхтя да охая, старуха схватилась за кочергу, но затем, смерив её рассеянным взглядом, швырнула за печь и поковыляла к дверям. Василиса уже распахнула их настежь, впуская очередного гостя, коим должна была оказаться только-только почившая душа из мира Яви, готовая совершить переход в мир Нави, а там и дальше, в зависимости от прожитой накануне жизни. Однако стоило Василисе узреть замявшегося на пороге юношу, радостная улыбка тут же сползла с её пухлых губ, и девица вопросительно уставилась на бабку, которая уже потянулась к метёлке в углу, дабы выгнать незваного гостя к чернобоговой матушке.

– Что ж ты, глупая, кому попало двери открываешь? – скрипучим голосом проворчала Верея, а тени в углах зашевелились и зашептали, будто бы вмиг стали живыми.

– Бабушка, так ты ж сама… – попыталась оправдаться Василиса, но осеклась и испуганно попятилась.

Старуха уперла руки в бока и исподлобья зыркнула на гостя. В дверном проёме стоял добрый молодец: высокий, улыбчивый, с задорным прищуром, но безбородый. Кудри его напоминали пшеничные поля, а сине-голубые глаза – чистое небо над этими самыми полями.

– Чую живой дух, – проскрипела Верея, – чаво припёрся? Чай, не помер! Пошёл отсюда, пока ноги не поотрывала!

Она пригрозила юноше кулаком, но тот даже шагу назад не сделал.

– Здравия тебе, хозяйка избушки на курьих ножках! – молвил молодец. – Не гони вон, прежде выслушай.

Он шагнул внутрь, но изба, словно взбесившись, тут же выкинула незваного гостя прочь. Тот охнул, поднялся, отряхнулся и снова заулыбался.

– Ишь какой радостный! – проворчала Верея, косясь на юношу с долей сомнения. – Ты погляди, духом не падает.

– Гнать его поганой метлой? Аль пусть зайдёт? – спросила Василиса, опасливо поглядывая на бабку.

– Погоди пока.

Старуха доковыляла до проёма. Выглянула: молодец уверенным шагом уже торопился обратно. Верея руками замахала, предостерегая.

– Ну-ка, стой на месте! А не то съем с косточками!

Молодец опасливо замер. Откашлявшись, он вновь заговорил:

– Ты, значит, баба Яга? Та самая?

– Та самая! – подтвердила Василиса, но тут же умолкла под сердитым взглядом старухи.

– Будешь много знать – скоро состаришься! – пригрозила Верея. – Кто таков? И зачем потревожил?

– Сказки про тебя ходят в Яви да былины, – ответил молодец. Собрался он было вновь к избе устремиться, да вовремя осадил себя. – Поговаривают, что можешь в Навь пропустить. Не подумай, что я шибко хотел в гости наведаться, да нужда заставила.

Василиса и Верея переглянулись. Заметно было, что ученице любопытно юношу пригласить внутрь, интересно ей, что вынудило живого к мёртвым наведаться по собственной воле. А вот баба Яга совершенно не стремилась в авантюры ввязываться. Желала она привычной да спокойной жизни, ведь не было в её сердце ни радости, ни горя, а значит, ровно всё было, как в болоте, из которого она и шагу ступать не желала.

Не успела Верея отправить молодца восвояси, как её ногу защекотала мягкая, лоснящаяся шерсть. Когда вниз глянула, то увидала довольную морду Баюна.

«Вот как делом заняться, так эта падла шерстяная только и знает, что на печи спать! Нос любопытный!» – подумала старуха.

Кот Баюн уселся у её ног и прищурился, словно не подслушивал разговор и абсолютно точно не собирался вставлять своё веское слово.

– Ладно, говори, что хотел, собака плешивая, – закатив глаза, проворчала Верея.

– Я хотел… – начал было Ярослав, грешным делом решив, что обращаются к нему, но хозяйка избы оборвала его на полуслове:

– Да не ты! Ты стой и помалкивай, покуда не спросила.

Кот замурчал, то ли стремясь успокоить разгневанную бабку, то ли, напротив, радуясь её злобе. Потёрся о её ноги ещё немного и наконец соизволил высказаться:

– Ягуль, полно браниться. Не видишь, человечку плохо? Давай поможем, а то, смотри, доброе дело сгладит чуть.

– Что сгладит? – полюбопытствовала Василиса.

– Как что? – искренне удивился Баюн, – Всё ягулино зло!

– Какое такое зло?

Молодец беспокойно переступил с ноги на ногу. Страх сковывал его колотящееся сердечко, велел ногам прочь бежать, однако паренёк оставался на месте, ведь выбора иного у него и не было.

Кот усами повёл да буднично ответил:

– Людей подъедала…

Василиса брови вскинула, но от возмущённого возгласа сдержалась.

– Прав ты, Баюн, – вздохнула Верея, опершись о дверной косяк. Суставы заныли, поясница скрипнула, точно избушкины курьи лапы. – Бывало такое. Но, сам знаешь, я исправиться пытаюсь.

– А всё равно угрожаешь постоянно, что съешь кого-то, – заметил Баюн.

– Шучу же, – отмахнулась старуха, – Вот когда я хоть одного человека съела? Хоть маленький кусочек?

– А тридцать два года назад, когда к тебе рыбак забрёл живой, в Навь хотел попасть, рыбку золотую изловить в озере Онежке? – напомнил кот. – Что ты сделала?

Верея отмахнулась полотенцем, которое до сих пор сжимала в морщинистой руке, и смерила молодца подобревшим взглядом.

– Так не ела же, – вступилась Василиса, – Я его помню.

– А то, что он без пальца ушёл, не считается? – невинно уточнил Баюн.

– Да я на один зубок, попробовать только! Всё, цыц! Ладно, гость незваный, имя своё скажешь – и добро пожаловать в избу, – проворчала Верея.

– Скажу! – обрадовался молодец. – Ярослав я. По батьке – Святогорович. Царевич.

Яга кивнула, позволяя войти, и Ярослав, мигом просияв, шустро занырнул в избу, распихав локтями бабку с Василисой. Девица ойкнула и прижалась к стенке, а Верея отпрыгнула кузнечиком, да так рьяно, что аж коленки хрустнули. Она оскалилась, всей душой возжелав сварить из царевича суп, и одним злобным взмахом захлопнула дверь. Баюн запрыгнул на печь и принялся уминать лапами перину.

Царевич сразу решил чувствовать себя как дома. Бесцеремонно налил в кружку браги, отхлебнул её, довольно причмокнув, и уселся за деревянный стол.

– Это ты зря… – не успела Василиса договорить, как молодец кувырком полетел на пол. Верея довольно ухмыльнулась и подвинула стул на место.

– На моё место метишь, царевич? Чтоб духу твоего на этом стуле не было. Уяснил?

– Ага, – пробормотал Ярослав, потирая правый бок, – больно ушибся так-то. Может, снадобье есть от синяка?

– Есть, есть, – усмехнулась старуха, но тотчас сурово нахмурилась: – Подзатыльник вдогонку! Быстро молви, чего хотел, и прочь из хаты!

– Говорю же, в Навь надо край. И клубочек волшебный, какой только у тебя одной есть.

– Может, тебе ещё сапоги-скороходы дать? – съязвила Верея.

– И блюдечко с наливным яблочком, – фыркнув, добавила Василиса.

– И скатерть-самобранку, – промурлыкал довольный Баюн, который ой как любил свары да склоки.

– Правильно, чтоб было, что пожрать в дороге, – кивнула баба Яга, а глаза её уже налились такой густой тьмой, которой позавидовал бы сам Чернобог.

– Ой, здорово-то как! А можно?

Тотчас Верея размахнулась и отвесила царевичу знатную оплеуху. Пронзительный звон разнёсся по горнице, и кот моментально замурчал. Ярослав же сдавленно ойкнул, чуть не разлив брагу из деревянного стакана, и прижал ладонь к затылку.

– Сейчас я тебе устрою! И клубок, и злата мешок!

Царевич пригнулся от последующих ударов и затравленно пополз на четвереньках под стол. Оттуда громко закричал:

– Прости! У меня беда случилась! Царевну мою Кощей Бессмертный украл, хочу спасти ненаглядную. Помоги, пожалуйста, бабушка Верея! Ты же хранительница прохода меж Явью и Навью, сильная и могучая, умнейшая из женщин! Хотя бы в мёртвые земли пропусти. Бог с ним, с клубком.

Василиса шмыгнула носом и покосилась на Верею, та ответила ей с вызовом. Они померялись взглядами, и стало очевидно, что девица проигрывает. Глаза бабки застилала белая пелена, однако чёрный мрак навский так и сочился наружу, вселяя страх и жуть жуткую.

– Бабушка… – тихонько позвала ученица.

– Не бабкай мне тут! – рявкнула Верея.

– Ну бабушка-а-а…

– Сказала – нет, значит, нет. Али ты, Васька, по-навски понимать разучилась?

– Любимую у него украли. Жалко ведь. Да что тебе стоит? Ну пропусти, и дело с концом.

– Врёт он всё, Васька. Не мог Кощей никого украсть, на цепи Бессмертный уже лет двести. В темнице заточен.

– Клянусь! – воскликнул Ярослав. – Моя царевна так и сказала: "Кощей меня пленил, не сыщешь вовек, прощай!"

Царевич высунул голову из-под стола и посмотрел щенячьими глазами.

Откровенно говоря, баба Яга плевать хотела на все просьбы и уговоры.

– Выпереть бы его из избы – и дело с концом, – пробормотала она, сжимая в руке потемневшую от времени кочергу, которая, слыша волю хозяйки, сама собой выбралась из-за печи и юркнула в сморщенную ладонь.

Червячок сомнения подкрался к сердцу старухи. Засвербел тянущим чувством, будто призывая поступить иначе, не так, как прежде.

– А ежели это судьбы провидение? – мурлыкнул Баюн, лениво потягиваясь на перине. – Не думала, а, Ягуль?

– Тьфу ты! – плюнула Верея. – Ладно, белобогов сын. Вылазь!

Она махнула рукой, вновь швырнув кочергу за печь, и поковыляла к котлу, в котором кипело густое варево. Из банки, украшенной причудливыми рунами, она сыпнула горсть сушёных трав, и на всю горницу разлился душистый аромат шалфея.

– Вот спасибо тебе, бабуль! Вовек благодарен буду, – обрадовался царевич, выбираясь из-под стола. На сей раз он аккуратно присел на табуретку – и то только после молчаливого разрешения Василисы.

– Васька, напои гостя, накорми, баню ему истопи, и опосля пущай чешет на все четыре стороны, – распорядилась Верея, не отрываясь от колдовского зелья.

Мыслями она была уже далеко от всей этой ситуации, ведь настало время очередной раз готовить снадобье для возвращения памяти. Пусть все предыдущие попытки не увенчались успехом – опускать руки баба Яга не собиралась.

– А как же спать укладывать? – удивилась Василиса.

– Так то для мёртвых, память твоя дырявая.

– Ну да, ну да, – пробормотала ученица и, растянув широкую улыбку, обратилась к гостю: – Ярослав Святогорович, искушай кутьи да бражки испей.

– Испил уже! – заржал конём Баюн.

– А ты с печи не подвякивай! – рявкнула Верея. – Закрома заждались!

– Ведьма старая!

– Я всё слышу, кошка облезлая!

– Молчу, Ягуль, и млею пред твоей красотой неземной, – промурлыкал кот, сворачиваясь в клубок. Ссоры их были привычны и обыденны, а потому никто друг на друга обиду не держал да всерьёз резкие слова не воспринимал.

Василиса покачала головой и улыбнулась, замечая слегка подобревшие глаза своей наставницы. Когда Верея вернула внимание к своему зелью, девица, откинув толстую косу за спину, устремилась вверх по скрипучей лестнице.

Горницу заполнила тишина, и лишь постукивание половника о стенки котла нарушало её.

– Чем пустословить, лучше бы рассказал что, – спустя время буркнула Верея, кинув на Баюна отвлечённый взгляд. Что бы там ни было, а в беседе работа лучше шла. Не любая, конечно, но однообразное помешивание снадобья требовало звукового сопровождения.

Кот оживился, сел, овившись хвостом, и затянул нудные истории о царях заморских да чудесных птицах, что поют песни в лесах о серебряных ветвях.

Царевич нехотя заталкивал в рот кутью, ложечку за ложечкой, и клевал носом. Голос кота убаюкивал, словно колыбельная песня. Верея же помешивала варево длинным половником и бубнила под нос:

– Дуб лиловый, гроб сосновый… Мешаю, песню запеваю… Память помнится, память крепится…

– …А Дадон тогда говорит: "из петуха суп сварить", а… Ягуль! Что ты там наколдовываешь? – прервал сказку Баюн. – Никак за старое взялась?

– Не мешай, – отрезала Верея. – Бубни свои сказки дальше.

– Не выйдет ничего. Сто раз уже пробовала. Только опять потравишься, потом всю ночь в огород пробегаешь. Суставы не молоды поди. Да и кишка слабовата.

– Чтоб пасть твоя звериная грибами заросла! – прошипела старуха. – Не каркай!

– А что ж ты там такое делаешь? – полюбопытствовал Ярослав, с трудом разлепляя веки.

Верея замерла и медленно повернулась. Царевич сглотнул и от испуга набил полный рот оставшейся кутьёй.

– Тебя спросить забыла! Жри, не подавись, бражкой запивай!

– Ббффпп… Шпфбб… – прохрипел царевич, пытаясь проглотить непослушную кашу.

– Подавишься же, царевич, – промурлыкал Баюн. – Святогор расстроится. Хороший он мужик, царь из царей.

Ярослав опустил глаза к чашке и тяжело проглотил сухой комок. Кутья, надо сказать, вышла отвратной. На похоронах матушки он вкуснее пробовал. Только давно это было, совсем малым под стол пешком бегал, годков пять от роду, не больше. А тоска вдруг взяла, словно только вчера хоронили.

– Ярослав Святогорович! Банька готова, прошу париться, – донёсся голос Василисы с лестницы. – На второй этаж, третья дверь слева.

Царевич живо допил бражку и взметнулся наверх, отталкиваясь с прохода ученицу Яги. Девица взвизгнула, едва удержавшись на ногах. А когда спустилась, то так и не нашла нужных бранных слов, и потому лишь поморщила носик от возмущения. Издали же послышался восторженный вопль царевича:

– Как же так может быть?! Внутри больше, чем снаружи! Ну и изба! Диво!

– Я уже жалею, что просила за него! – буркнула Василиса, плюхаясь на деревянный стульчик.

– Добрая ты, Васька, – усмехнулась Верея. – Но это пока, лет через двести очерствеешь.

– Или раньше, – добавил Баюн. – Скорее раньше с такой-то наставницей.

– Наставница у меня самая лучшая!

Старуха добродушно хмыкнула, но вдруг пол вновь затрясся, и только колдовство удержало ложки да тарелки с кружками на своих местах. Верея обхватила котёл, точно возлюбленного, дабы не упал и не перевернулся, и закряхтела:

– Ой, развели песни-пляски! Изба опять ходуном пошла! Васька, сперва спроси, потом открывай!

Василиса, шатаясь из стороны в сторону, кинулась к дверям. Изба раскачивалась, неловко переминаясь на огромных курьих ногах, а снаружи кто-то тоненьким голоском пищал:

– Повернись, изба, ко мне передом, к лесу задом!

И гуси-лебеди орали, как озверевшие. То ли крякали, то ли гоготали, то ли вовсе бранились на басурманский манер.

– Ребёнок там, – проговорила Василиса, аккуратно отодвигая занавеску на оконце.

– Да чтоб их всех! – проворчала старуха. – Заладили, мрут, как мухи! Чего застыла, аки воск в воде, Василиса? За стол сажай. Кутью свежую поставь, не ту, что царевич ел. И компот из яблок налей. А ты, Баюн, брысь с печи. Там ребёнок ляжет.

Василиса выглянула из избы, которая с кряхтением остановила-таки свои бултыхания, и, призывно помахав рукой, пригласила маленького мальчика внутрь. Глаза его растерянно метались по сторонам, кожа бледная, сам худющий, аки тростиночка, а растрёпанные волосы – будто горстка соломы.

– Звать как? – строго спросила Верея, отложив на время колдовское действо и отойдя от кипящего котла. – Правду отвечай!

– Сенькой, – ответил мальчик шёпотом, но без страха в голосе.

– Арсений, значит… Вот приперся на мою голову! То один дурак, то ты теперь. Боишься меня?

– Никого я не боюсь, – мотнул головой Сенька, и его сухие прядки упали на лоб, прикрыв глаза. Мальчик резко откинул волосы назад и продолжил серьёзным тоном, едва ли присущим несмышлёному ребёнку:

– Папка мамку задушил, следом и меня. Я глаза открыл – гуси-лебеди тут как тут. Сюда притащили, а про избу я знаю. И слова правильные, и кто хозяйка. Мне бабушка рассказывала, когда жива была. А ты, Верея, на неё похожа. Так чего ж бояться-то?

– Затараторил как, – усмехнулась Верея, потрепав мальчонку по голове. – Про папку забудь, скотина он. Припрётся ещё – я ему устрою сладкую жизнь. Вовек из Дремучего леса не выберется. Мамку к тебе отправлю, как только сюда явится. Только не ной, а то, вижу, сопли из носа потекли. Ешь, пей. Потом в баню и на печь спать. Проснёшься – гуси-лебеди тебя отнесут дальше.

– В Навь? К Кощею Бессмертному? – спросил Сенька. Храбрился он, да только в ту секунду в его глазах предательски промелькнул страх. Василисе жалко было детишек. Считала она их совершенно несчастными: мол, пожить не успели и уже померли, а тут не спокойствие и счастье, а продолжение тяжкого бытия. Посему она мигом попыталась успокоить мальчонку:

– Глупости какие! К Алатырю, камню такому, рассказывала бабушка о нём?

Василиса подсела к нему поближе да по голове погладила.

«Замуж ей надобно. Дитятко родить. Не со мной в избе прозябать, это уж точно», – глядя на ученицу, подумала Яга.

– Угу, – кивнул Сенька.

– Вот. А через него – в Правь, – пояснила Василиса.

Сенька ахнул, аж изюм изо рта посыпался. Девица же захохотала и по-матерински обтерла ему рот полотенчиком.

– К Богам попаду? – изумился он.

– К Богам, к Богам, – кивнула Верея. – Куда ж ещё. Ты маленький, безгрешный. Нечего по Нави шляться.

– Мне уже семь годков зимой исполнилось. Я взрослый! – заявил Сенька.

– Сейчас договоришься, и я тебя… – пригрозила Верея.

– Верея! Точно, ностальгия в голову ударила, – вклинился Баюн. – Опять за старое?

– Бабушка шутит, – улыбнулась Василиса. – Она у нас такая затейница. На самом деле – добрейшая душа.

Верея скривилась. Едва ли она шутила в тот момент: всё-таки подъедать явских у жителей Нави было не зазорно. Оно-то и не одобрялось, но и не порицалось дюже, потому кто-то да лакомился. Те же полуденницы, к примеру.

Не продолжая беседу, Яга вернулась к котлу и погрузила половник. Зачерпнула серо-лилового варева, подула. Баюн навострил уши.

– Может, не надо? – протянул он с сомнением. В котле что-то булькнуло. Запахло тухлыми яйцами и перегнившими яблоками.

– Цыц! Учить меня удумал?

– Кто ж, если не я-то?

– Тебе хорошо, ты память не терял, – проворчала Верея. – Коли расскажешь что о моём прошлом, так не стану пить.

Баюн вздохнул – точно как делают обычно коты ни с того ни с сего. Только простые звери и впрямь так вздыхают безо всякой причины, а вот «учёный» сделал это намеренно. Показать хотел абсурдность вопроса хозяйки.

– Ежели знал бы, то рассказал, – ответил он, слегка глаза закатив. – Я ведь к тебе пришёл сюда уже, когда ты бабкой была, в избе жила да души мертвых в Навь переправляла.

– А до этого в Прави ошивался у Велеса. Помню-помню, не совсем ещё того. Вот и закончили разговор.

Ярослав, будто тень, скользнул из бани, едва пар рассеялся. Влажные пряди пшеничных волос прилипли ко лбу, а глаза наполнились решимостью. Он знал, что времени у него в обрез. Баба Яга, хоть и ворчлива, но слово держит, и если она сказала "прочь из хаты", значит, так тому и быть.

Царевич бесшумно прокрался по лестнице, минуя горницу, где Василиса хлопотала над Сенькой. В закромах, куда он заглянул прежде, чем идти в баню, он заметил пару сапог-скороходов, припорошенных пылью, и клубок ниток, тускло поблескивающий в полумраке. Сердце царевича забилось быстрее.

"Вот оно!" – подумал он, и ловким движением схватил оба предмета.

Сапоги пришлись впору, словно были сшиты специально для него. Ярослав судорожно выдохнул, готовясь совершить прыжок веры.

Веры в самого себя.

Он чуть крепче сжал украденный клубок и резко сорвался с места. Ступеньки старенькой лестницы натужено скрипнули.

Он слышал, как Василиса крикнула его имя, но не остановился. Он знал, что Яга не простит ему этого и скорее всего кинется в погоню, но спасение царевны-лягушки было для него важнее.

"Прости, бабушка Верея, – подумал он, – но я должен спасти свою любовь".

…Бабка поднесла черпак к губам, облизнулась и собиралась уже хлебнуть сомнительное снадобье, как позади раздался крик Василисы:

– Куда, паршивец?!

Двери были распахнуты настежь, а вдали прощально мелькнули пшеничные прядки, сверкнув в лучах солнца золотом.

– Что случилось?!

Василиса всхлипнула и рухнула на табуретку. По её щекам полились горькие слезы.

– Прости меня, бабуль! Этот гад ползучий, царевич, из бани выскочил и убежал в Навь. Он ведь готовый уже. Стрелой умчался в твоих сапогах-скороходах. Я только успела заметить в его руке клубок волшебный и всё.

Василиса продолжала хныкать, а глаза её горели яростью и обидой.

– Вот паскуда! – выругалась Верея, – Ладно, Васька, не ной. Займись пока Арсением, а я на метлу и в погоню. Баюн?

– Всегда с тобой, Ягуль, – подскочил на лапках кот, – На печи сидеть больно наскучило.

Верея глаза закатила от внезапного воодушевления кота. Любил Баюн, когда вокруг хаос начинался, да и сам его создавал неоднократно.

Помельтешив возле котла, бабка плюнула и посеменила в закрома. Среди кучи барахла отыскала свою летучую метлу, обтёрла от пыли да паутины и радостно улыбнулась. Давно она никуда не вылетала, лет сто, не меньше.

– Нет, не пойдёт, – задумчиво протянула Верея, – Нам вдвоём лететь. Ступу мою видал?

Баюн, который ходил за хозяйкой аки тень, живо огляделся. Вдруг замер и изогнулся дугой, словно встретился с самим правским богом. Шерсть его вздыбилась, лапы напряглись, и он протяжно зашипел.

– Лучше бы не видел!

– Вот-те раз. А я и забыла…

Верея подошла к ступе и заглянула внутрь. На дне ползали белые жирные личинки, забавно копошились, пытаясь забраться по склизким стенкам. Снаружи виднелась пара здоровенных трещин, между которыми теснились серые пятна плесени.

– Что-то я туда положила лет пятьдесят назад, – проговорила Верея, – И позабыла.

– Это что-то скоро захватит избу и выселит нас к белобоговой матушке! – воскликнул Баюн, – Выбрось её!

– Не-е, – протянула бабка, – Годков семьдесят еще постоит, потом выброшу. Вдруг пригодится.

Она снова покосилась на ступу и, отойдя от греха подальше, криво-косо уселась на метлу. Кот мучительно прошипел в последний раз и запрыгнул позади бабки. Крепко вцепился когтями в прутья.

– Васька, следи за всем, пока меня нет, – повелела Верея, – Отберу у царевича клубок с сапогами и вернусь.

– Убьёшь его? – спросила Василиса, стараясь выглядеть равнодушно. На деле же она дюже переживала за свою наставницу. Девица была из рода берегинь, у которых поверье ходило, мол, негоже убивать зазря, особенно явских, которые даже толком постоять за себя не могут. Быть может, если бы Василиса уродилась полуденницей, то думала бы иначе.

– Съем, – усмехнулась Верея.

– Бабушка!

– Ох, Васька! Шучу же, – отмахнулась Яга, – Подумаю, что со стервецом делать. Управишься без меня?

– Не переживай, бабушка, – заулыбавшись, ответила Василиса, – Я твои наказы помню, все знаю. Управлюсь.

– Вот и умница. Ну, помчали!

Верея присвистнула, вкладывая в голос свой колдовство, метла тут же задрожала и взметнулась ввысь. Кое-как с пыхтением бабка сцепила рукоятку кривыми пальцами и приказала лететь вперёд. Вскоре они с котом, покинув избу да огородик, скрылись из виду.

– Ну вот, вдвоём мы, Сенька, – улыбнулась Василиса, – Допил? Идём в баньку теперь.

– Идём, – кивнул Арсений, – Мне с тобой спокойнее.

И они молча отправились вверх по скрипучей лестнице. Дверь захлопнулась сама собой, а изба наполнилась благословенной тишиной, которой порой не хватало из-за ворчания старой бабки Яги. Однако в то же время горница опустела, будто из неё вытянули жизнь и радость. Василиса же, провожая мальчика в баню, подумала, что без бабушки этот мир стал бы совершенно бесцветным.

Ветер дул в лицо, солнце медленно ползло к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотистые оттенки. Верея кое-как сидела на метле, вцепившись в рукоятку так крепко, что костяшки её пальцев побелели и местами даже посинели. Баюн устроился поудобнее на её плече и даже умудрился задремать, мурлыча себе под нос то ли сказки, то ли песни, то ли ругательства.

Петляли они между веток густых крон. Деревья в Дремучем лесу не стеснялись и разрастались так, чтобы солнечные лучи даже не думали просочиться меж листьями. Лучи-то просачивались всё равно, но деревья не сдавались.

В связи с этим бабка с котом уже битый час сновали между веток, выискивая беглеца-вора по всему Дремучему лесу.

Ну… не по всему, разумеется, лес-то огромен, но по значительной его территории.

– Быстро же подлец бегает, – проворчала Верея, пытаясь удержать метлу от резких порывов ветра, когда вынырнула из кроны к облакам. – Даже для сапог быстро, вот, что значит – молодость.

Она вдохнула поглубже и направила метёлку обратно в лесную гущу.

– Мур-мя-яу. Мур-мур, – сонно отозвался Баюн.

– Что бормочешь, окаянный?

– Говорю… – вздохнул кот, потягиваясь, – Ох, хорошо, бодрит ветерок!

– Давно бы живой водицы хлебнула или яблоками молодильными разжилась, – продолжил кот.

– Идея так-то ничего, – задумчиво произнесла бабка, – Хлебну водицы, стану молодой, выносливой. Еще и красавицей писаной.

– Во-от, верно мыслишь, – одобрительно кивнул Баюн, – Правда, не представляю тебя женщиной… то есть красоткой. Ой! Осторожно!

В разговоре Верея не заметила, как налетела на толстую дубовую ветку, торчащую из густой кроны дерева.

Треск, визг, хруст!

Листва посыпалась, пыль взметнулась, иголки больно впились в морщинистые ладони. Метла, не выдержав удара, разлетелась на щепки, и Верея с Баюном кубарем покатились по мягкому мху. Истинное чудо, что бабка умудрилась не сломаться так же, как и её средство передвижения, однако ситуация и без того оказалась пренеприятной.

– Ну всё, прилетели, – проворчала Яга, отряхиваясь от земли и листьев.

– Я, кажется, хребет сломал, – простонал Баюн.

Кот, как всегда, ломал комедию. Набок завалился, морду вытянул, глаза закатил. Ну, мученик.

– Молчи, несчастный! Я вон бабка старая, а не развалилась на части. Подбирай лапы, будем думать, что с метлой делать.

Не получив должного сочувствия, Баюн недовольно дёрнул усами и поднялся.

– А что с ней? Ох ё!

Кот шикнул на обломки метлы, которые валялись среди редкой травы и ковра из сосновых иголок. Летательный артефакт восстановлению не подлежал.

– Ага, – мрачно подтвердила Яга.

Они, конечно, подобрали обломки, попытались их соединить, даже заклинания испробовали, а толку ноль – растеряла волшебные свойства метла.

Верее стало печально от случившегося, ведь подарил бабке её Змей Горыныч, ни у кого такой не было. Однако печалиться Яга не любила, а потому, быстренько сменив скверную эмоцию на привычный гнев, поводила губами, огляделась и недовольно заворчала:

– Надо было Ваську слушать, как же! Сейчас сидела бы у себя, в тепле, уюте. Попивала бражку со снадобьем. Горя не знала бы. А теперь что? Ножками ковылять? Да я своим шагом черепашьим в избу только к следующему лету дотелепаюсь.

– Ягуль, погоди ты, – неожиданно сладко промурлыкал Баюн. – Смотри, а не наши ли это сапоги вдали краснеют?

Верея прищурилась, для пущего удобства кончиками пальцев натянула кожу на висках и хищно улыбнулась.

– Наши! – воскликнула она, – Значит, выдохлись. Теперь пока магию наберут, часа три пройдёт, не меньше. Поковыляли скорее, авось царевич рядышком где-то. Или ушёл недалеко. Ты его нагонишь, задержишь, а там и я подоспею.

– Да пока ты доплетёшься, я его сожрать и переварить успею, – фыркнул Баюн, не упустив случая поддеть хозяйку, – Ладно, пошли, что уж там.

Через полчаса кое-как с оханьем да аханьем добрались до сапог. Стояли те посреди тропы, освещённые лучами солнца. Верея подняла их и смерила внимательным взглядом.

– Точно, выдохлись. А где же царевич? Неужто убёг?

Но Ярослав никуда не «убёг». Сидел поодаль, привалившись к толстому сосновому стволу, и посапывал.

– Сейчас разбудим, – хищно промурлыкал Баюн.

– Погодь. Мы же не звери какие, – возразила Верея, отчего-то не желая пугать юного царевича.

– За себя говори. Я-то как раз зверь.

Бабка повернулась к коту и презрительно фыркнула.

– Из тебя зверь, как из меня правская богиня. Я сама.

Она подошла к дремлющему Ярославу, сорвала травинку и мягко провела над его верхней губой. Царевич поворочался и поводил носом.

«Лицо-то у него доброе, – подумала Верея, – Пока спит, по крайней мере. Может не такой уж он и плохой. Ну и украл, и ладно. Небось от отчаяния».

Ведьма снова пощекотала его. Ярослав отмахнулся рукой, невнятно чихнул и отвернулся. Тогда она аккуратно потрясла его за плечо. Пшеничные прядки колыхнулись и скользнули на лоб, царевич забормотал:

– Отец… Нет… Пожалуйста…

– Царе-евич. Царевич, – позвала Верея.

Он даже ухом не повёл на мягкий призыв Яги. И это было странно, ведь её голос напоминал скрип старенькой дверцы – хриплый и противный. Так думал Баюн, которому не терпелось наброситься на спящего.

– Дай я. Верея! Дай мне, – не унимался кот.

– Кыш, – отмахнулась ведьма, – Самому-то приятно было бы?

– Он вещи наши выкрал!

– Глянь на него. Молодой, глупый и отчаянный.

Верея вздохнула и тряхнула царевича посильнее. Ярослав забурчал, приоткрыл глаза и сладко улыбнулся.

– Кто ты, прекрасная девица?

Бабка аж отпрянула.

– Больной совсем? Обезумел? Какая я тебе девица?! – рявкнула она.

Царевич широко распахнул глаза и похлопал ресницами. Сперва ринулся бежать, но кот уже сидел подле него, вздыбив чёрную шерсть.

Верея поджала губы и осуждающе покачала головой, однако внутри порадовалась. Раз спросонья увидал её молодой и красивой, значит, живая водица и впрямь поможет. Если, конечно, она решит её испить.

– Ты, любезный, понимаешь, что нарвался? – кот угрожающе дёрнул хвостом, – Осознаешь всю тяжесть преступления? Ты вообще понял, кому тропинку перешёл, а?

– Да понял я, понял, – пролепетал Ярослав, – Выбора у меня нет. Либо отыщу царевну, либо батюшка мне голову сам срубит.

Верея подобрала ветку поплотнее и оперлась на неё, как на клюку. Стоять было тяжело, одышка началась, да несварение горечью к горлу подступило. Баюн, аки зверюга, оскалился и хищным шагом наворачивал круги вокруг царевича.

– Далась отцу твоему эта царевна, – проворчала бабка.

– Ты ведь всего не знаешь. Дай шанс. Один только. Я всё, как есть, расскажу, а там уже решай – помочь или сожрать.

Верея с котом многозначительно переглянулись. Между ними словно состоялся безмолвный диалог, в котором решалась судьба юного царевича. В конце концов бабка вздохнула и кивнула, позволяя парню рассказывать дальше. Баюн же продолжил нервозно мельтешить у всех перед глазами.

– Несколько месяцев назад я по болотам гулял, лягушку искал для опытов, – начал Ярослав, немного успокоившись. Хотел он было подняться, дабы на одном уровне с ведьмой лесной оказаться, но она жестом указала ему сидеть, а сама, суставами хрустнув, переступила с ноги на ногу и осталась стоять. – Увидел одну, приловчился, да изловил. Принёс в горницу, резать хотел, а она человеческим голосом взмолилась, мол, не убивай меня, царевич, я тебе пригожусь. Я, конечно, сперва не поверил, думал, что меня нечисть попутала, али хворь какая. Но лягушку на всякий случай в клетке оставил до следующего дня. После полуночи просыпаюсь, а передо мной девица стоит. Краса невиданная, косы, аки золото, глаза, что моря, синие, улыбка ни с одной богиней не сравнится. Полюбил её сразу.

– Таки сразу? – насмешливо протянула Верея, глядя на Ярослава. Тот удивленно кивнул, очевидно не заметив иронии.

Баюн даже прикидываться не стал. Закатил глаза и проворчал:

– Звучит, как будто Иван-дурак рассказывает. Помнишь, заходил такой?

– А то! – живо откликнулась бабка, словно вспомнив нечто приятное.

Но тут же нахмурилась:

– Его серый волк подле моей избы сожрал. Я потом всю неделю землю перекапывала – так воняло, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Тухлятиной воняло, – подтвердил Баюн с брезгливой гримасой.

– Жуть как воняло! Фу! – снова передёрнулась ведьма.

– Фу!!!

Тем временем Ярослав, пересев поудобнее, не сдавался:

– А я вот полюбил. Вы её просто не видели… Она царевной оказалась. Днём лягушкой была, а ночью – снова девицей. Проклятие такое. Я её даже с отцом познакомил. Батюшка полюбил её, как родную дочь.

– Прямо-таки как дочь? – усмехнулся Баюн, прищурив нахальные кошачьи глазища.

– Свежо предание, да верится с трудом, – буркнула ведьма.

Царевич поднял руку, будто клятву давать собрался:

– Как родную дочь, честное слово! Велел мне на ней жениться и стать царём. Сам-то давно хотел на покой, в путешествие отправиться, мир повидать. – Юноша на мгновение потупился. – Двое моих братьев уже померли. Одного хворь сразила, другой в битве у Непрядвы пал. Слыхали про такую? Там все погибли, никто не спасся.

– Нам, знаешь ли, до одного места ваши войны, – отрезала ведьма.

– Нас Явь не интересует, – добавил Баюн с равнодушием.

Где-то вдалеке запели птички, точно колокольчики, призывающие к чему-то, аль знаменующие окончание беседы. Ярослав кивнул, погрустнел. Брови его пшеничные сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он взглянул на ведьму с котом, но те ждали его рассказ и никуда не уходили, потому продолжил:

– Моя царевна… Она чудеса творила. Рубаху батюшке за ночь сшила из лунного света, ковёр выткала, на котором всё царство как на ладони было. А в последнюю ночь – на пир явилась в платье, словно лебёдушка. Одним взмахом голубиц из рукава пустила, вторым – стол уставила яствами, третьим – залу золотом осыпала. Мы плясали, как безумные: я, она, батюшка, все гости – бояре да дворяне.

Голос царевича внезапно стал тише:

– Потом я вышел по нужде, шёл мимо кухни, смотрю, лежит что-то. Подумал, что кухарка объедки не убрала. Бросил в огонь… Оборачиваюсь…

Ярослав вдруг замолчал и поморщился, будто его сковала боль. Руки прижал к вискам, начал губы грызть, следом пальцы заломил, а потом и вовсе за ногти принялся. Верее это всё изрядно поднадоело, не любила она лишнюю драму.

– Ну, говори, не томи! – рявкнула ведьма.

– То есть эти бредни интересно слушать, а мои – нет? – обиделся Баюн.

Верея отмахнулась, а Ярослав, собрав волю в кулак, продолжил:

– Оборачиваюсь – а она стоит. Из глаз – слёзы, как алмазы. Говорит: «Ты сжёг мою лягушачью шкурку раньше срока. Теперь Кощей меня заберёт. Не сыщешь вовек. Прощай». И исчезла. На глазах испарилась…

Он тяжело вздохнул.

– Я к батюшке – а он как взъярится: «Отыщи девицу-красавицу, не то голову срублю. Не нужен мне сын, что невесту не сберёг». Вот я и пришёл к тебе за помощью.

Баюн фыркнул и опустился на землю, подмяв под себя шерстяные лапы да хвостом овившись. Солнышко проникало сквозь листья и поджаривало макушки, тёплые порывы мягкого летнего ветра навевали умиротворение, какого в душе ведьмы не было и в помине.

"С одной стороны, не сдался он мне, – терзалась она думами противоречивыми. – Пущай и помрёт. Забуду через день. А с другой… вдруг и правда провидение? Может, судьба испытание мне даёт? Может, моё предназначение вовсе не в том, чтобы души в Навь переправлять…"

Наконец она подняла замутненный и уставший взгляд.

– Ладно, Ярослав. Зацепила ты меня своей историей.

– Чего?! – вскрикнул Баюн так громко и визгливо, точно его оса укусила.

– Чего слышал, не тявкай! – оборвала кота Верея и следом чуть мягче к Ярославу обратилась: – Помогу тебе, царевич. Вместе пойдём к Кощею. Только я уверена – не он это. Марья Моревна давненько его прочно заковала, в темнице держит. Но, так и быть, заглянем на огонёк.

– Спасибо! Спасибо тебе! – подскочил Ярослав, сияя. – Услышали Боги!

Он кинулся к ведьме, крепко обнял, закружил, чмокнул в обе щеки, точно была она не бабкой, а молодой девицей.

– Поставь! Переломишь же! Стара я! – запротестовала она, и, слава Перуну да Сварогу, царевич внял её мольбам.

Баюн же хитро прищурился и промурлыкал:

– Кстати, о старости. Ягуль, пора бы живой воды испить.

Та спорить не стала. Давно уж решила, что омолодиться надобно ей, дабы обузой не быть. Тем более, что уж скрывать, хотелось Верее почувствовать себя красной девицей, ведь таковой она себя не помнила совсем. Два века в обличье бабки пробыла, будто иначе и быть не могло.

– Придётся. Клубок не потерял, царевич?

Ярослав достал из кармана золотистый клубочек, который переливался тусклым желтоватым сиянием, и подкинул его в воздух:

– Целёхонький. Успел изловить, когда сапоги издохли.

– Не издохли, а подустали, – усмехнулась Яга.

Попытка путь до речки быстренько миновать не увенчалась успехом, ибо шла ведьма медленно, кое-как, с горем пополам. Посему решили всё-таки в лесу заночевать, а наутро путь продолжить.

– Баюн, колдуй нам завесу от зверья, – скомандовала Верея, когда они наконец выискали подходящую для ночлега поляну.

– Да кто к тебе сунется? Ты ж баба Яга, тебя весь Дремучий лес боится! – фыркнул кот, однако видно по нему было, что не собирался он с хозяйкой всерьёз спорить.

– Меня – да, а царевича – нет. Колдуй!

Баюн повёл усами и пробубнил под нос заклинание. Ветер стих, воздух потеплел, земля укрылась мхом.

– Не стоит благодарностей.

– Спасибо вам обоим, – тут же отозвался Ярослав, укладываясь на мягкий мох и сладко зевая. – Даже не знаю, что бы я делал один.

– Помер бы, – подсказала ведьма с хитрой усмешкой. – Волки бы сожрали. Аль ещё кто…

Царевич сглотнул, укутался плотнее в плащ и набок перевернулся. Мох под ним оказался мягким, словно перина в царской опочивальне. Тем не менее Ярослав ни на секунду не забывал, что нынче он не у себя в царстве Тридевятом, а в мире загробном, запредельном. В Нави.

Верея долго не могла уснуть. Сердце её то стучало с тревожной поспешностью, то замедлялось, будто прислушивалось к чему-то внутри.

"Неужто выбралась из избы?"

"Завтра ещё и омоложусь… Как же я себя почувствую?"

"Отвыкла-поди быть юной девицей. Эх…" – грустно подумала ведьма и, наконец, закрыла глаза.

Наутро выбрались в путь – позавтракали наспех орехами да кислым щавелем и направились к реке. Благо, идти было недалеко, но Верея еле тащилась, будто старая кобыла на последнем издыхании. Ярослав шагал рядом молча и сдержанно, а вот Баюн не унимался:

– Ну сколько можно? – бурчал он, закатывая глаза. – Давай же, шажок… ну ещё один…

Некоторое время спустя взвыл почти трагически:

– Я с ума сойду! Мы хоть полверсты осилили?!

– Стараюсь, стараюсь, – пропыхтела ведьма, силясь отдышаться. – Бегу, как могу. Слышишь, хрустит всё?! Сама не знаю, какой годок пошёл, гляди, и за тысячу лет могло перевалить.

– Ага, за две тысячи. Ты себе льстишь. Небось с самого начала времен кряхтишь. А то и вовсе старой родилась.

– Перун тебе на язык! Вода ж тогда не поможет! Да и не видела я ни разу, чтоб старыми рождались.

– Ягуль, не отвлекайся, – промурлыкал Баюн, упорно сдерживая кошачью ярость, – Ещё ша-а-а-аг.

– О, а вот и ручей, – воскликнул Ярослав. – Пришли наконец. Фух. Думал, не дойдём.

Верея злобно зыркнула на царевича, тот поднял ладони вверх – в примирении. Баюн от радости замурчал, дюже склоки и ссоры любил.

Лес и впрямь кончался, высокие деревья с раскидистой кроной на нет сходили, а сквозь кусты сверкала и переливалась в лучах утреннего солнца речная водица. Птичье щебетание ласкало слух, кое-где белки прыгали с ветки на ветку, а меж иголок еловых, которые тропку сплошь усыпали, шныряли жучки да паучки. Пахло хвоей, васильками, что разрослись дивным ковром на полянке неподалёку, и утренней свежестью.

Преодолела Верея высокие заросли, которые речку от леса дремучего отделяли. Кое-как продралась она сквозь кусты колючие, бранясь да отплевываясь от листьев и репья. Царевич же с Баюном по проторенной дорожке следом радостно прошли.

Вышли они втроём на берег речки и вдруг увидали неподалеку мужичка, а точнее деда. Лицо у него сморщенное было, руки пятнами покрылись, а вот волосы, точно трава под весенним солнышком, зелёные были и длинные, ниже плеч. И глаза изумрудами сверкали.

– А это ещё кто такой? – прошептал Ярослав, словно боясь, будто старик его услышит.

– Что за дед старый? – громко удивился Баюн, прищурился и следом ехидно добавил: – Твой жених, Ягуль?

Верея сама глаза сузила, дабы незнакомца рассмотреть. Далеко они от него были, но ведьма черты знакомые уловила. Ну и локоны зелёные помогли в узнавании.

– Горыныч?!

Мужичок, имя своё услышав, встрепенулся и на компанию взор перевёл. Тоже сощурился, ибо зрение старческое подводило. Некоторое время они так и смотрели друг на друга, как два дряхлых слепца, силящихся прочесть берестяную грамоту.

Одет он был в простую льняную рубаху сероватого оттенка с грубыми алыми узорами да в свободные штаны. Поясом зелёным подпоясанный и в облегчённые сапоги обутый, фигурой не походил он на старца, но морщинистые руки и дряхлый лик выдавали его с потрохами.

Змей Горыныч некоторое время мялся на месте, но вскоре тоже узнал-таки свою стародавнюю подругу – Ягу. Поэтому он глянул с тоской на водицу, вздохнул по-старчески и подплёлся к компании.

– И тебе здравствуй, Верея, – прохрипел Горыныч, откидывая зелёные локоны за спину. – Не встречал тебя давненько. Да, сама ж видишь, опять состарился. Пора водицы испить.

– Тот самый Змей Горыныч? – изумился Ярослав, разглядывая деда во все глаза. – Приятно познакомиться! Я – царевич Ярослав Святогорович. А я думал, что ты аки дракон, с чешуей, огнём пышешь.

– То раньше было, – вздохнула Верея, – Нынче Горыныч не обращается.

Она легонько хлопнула старика по плечу, подбадривая.

– Отчего так? – спросил Ярослав.

– Беда с Горынычем случилась.

– Ягуль… – прохрипел Змей, взглядом давая понять, что не желает о наболевшем вспоминать.

Однако ведьма лесная на то и была стражницей, что на всё имела своё мнение. Единственно верное.

– А что скрывать? – пожала плечами Верея. – Будто виноват ты.

– А кто ж? – промурлыкал Баюн.

По лику кота ясно было, что Змея он недолюбливал. Хотя, откровенно говоря, едва ли кот в принципе любил кого-то, кроме своей обожаемой ведьмы.

– Цыц! Вий Змея проклял, – проговорила Верея, тон голоса слегка понизив. Взор её белизной и тьмой навской сверкнул.

– За что же? – Ярослав всё рассматривал старого дракона. Диковинно ему было видеть легендарное чудище из истории Тридевятого царства.

Увы, но царевич уродился, когда по летописям Змея Святогор – отец Ярослава – изничтожил. А он, как оказалось, жив-живёхонек, только постарел чутка.

Верея тем временем глянула на друга, мол, сам рассказывай. Тот благодарно улыбнулся.

– Похитил я дочь его, Елену, – начал Змей, откашлявшись. – Умная девица. Хотел с ней в шахматы играть да беседы вести. Тоскливо одному. Я ж дракон… эх!

– Не кручинься. Ещё будешь летать высоко средь облаков. Не печалься.

– Надеюсь… да и Перун с ним.

– Ты бы поговорил с Вием, – елейно пропел Баюн. – Авось, снимет проклятье.

– Вий тот ещё пёс подзаборный, – проговорил Горыныч, очевидно не воспринимая слова кота всерьёз. – Зло затаил, и ни туды, ни сюды.

Речка журчала звонко, как песня. Солнце светило приветливо, ветерок мягко обдувал, лаская волосы да щёки. Природа словно приглашала – испейте водицы животворящей, силы наберитесь. А небо баловало голубизной своей, и ни единого облачка.

– Нечего время терять, – в один момент заявила Верея, прерывая праздную беседу. – Дело у нас. И мне ради него придётся омолодиться.

Она на Баюна покосилась, а тот лапу перед её глазами поднял, мол, я тебе помочь ничем не смогу, рук-то нет.

Хотела было ведьма уже вразвалку к речке идти да кое-как опускаться к воде, дабы испить её, как вдруг к ней Змей подошёл.

– Что, Ягуль, вместе водицы изопьём?

Верея согласилась, даже не раздумывая:

– А давай. Веселее будет.

Под конец фразы чуть стушевалась, ведь не ожидала от себя такой ярой готовности со старым приятелем сей чудный момент разделить.

Горыныч, усмехнувшись, протянул ей локоть, и ведьма тут же уцепилась за него. Жар от Змея шёл колдовской, сильный, но Верее он ни по чём был, ведь её холод навский с легкостью уравновешивал пламя дракона.

Шли они вдоль берега, шаркая и посмеиваясь. Смешные, старые, будто две каракатицы.

«Вот станем сейчас молодыми… – мелькнуло у Вереи в голове. – Как же это? Уже и не упомню. Хорошо. И страшно».

Когда до речки добрели, Змей склонился, с кряхтением зачерпнул воды в первую кружку, затем во вторую, протянул одну ведьме и тепло улыбнулся:

– Будем?

– Будем, – откликнулась она с неожиданной для себя радостью.

Руки их переплелись, коснулись друг о друга пальцами, будто бы случайно, но остались рядом, в тихом, почти торжественном жесте. Живая вода оказалась сладкой, свежей, даже звонкой на вкус.

Верея приложилась к кружке старческими, сморщенными губами, отпила. Горыныч последовал за ней, не отрывая от ведьмы пристального взгляда. Они так и стояли, глаза в глаза. Раньше и не замечала она, какой у Змея интересный прищур – изумрудный, с проблесками пламени и чего-то большего, древнего, будто знаний целого мира. Горыныч цедил воду медленно, глоток за глотком, и будто улыбался. Морщинки в уголках его глаз невольно вызывали у ведьмы улыбку.

Сначала ничего не происходило. Но затем взгляд Змея просветлел, заискрился. Морщины начали разглаживаться – не исчезли совсем, но стали мягче. Кожа засветилась изнутри, помолодела. Волосы налились сочностью, заиграли блеском, как трава на лугу после дождя. Он улыбнулся, и вместе с этой улыбкой старость ушла. Тело стало молодым, сильным, полным живой энергии.

И Верея сама вдруг почувствовала, что теперь всё иначе. Голова стала лёгкой, закружилась, но не болезненно, а приятно, взволнованно. Дышалось нынче легко – так, как не дышалось, наверное, никогда. Сила струилась по её обновлённому и сильному телу, грела сердце, и каждый глоток воды отдавался хмельным жаром. Последняя капля растворилась у неё на языке сладкой горечью и мёдом.

Змей аккуратно забрал у ведьмы пустую кружку, чуть приблизился.

– Верея… ты… – начал он тихо, почти смущённо.

Она взглянула на него, растерянно улыбнулась:

– Что ты молвишь? Не услыхала… Ах…

Голос ведьмы прозвучал чужим – молодым, звонким, лёгким. Верея не сразу узнала себя, а Змей всё смотрел на неё, буравя своим гипнотическим, изумрудным взглядом, и молчал.

Она шаг назад сделала, оглядывая старого друга. Его ведьма узнавала, но дивиться не переставала.

Волосы Змея налились жизнью, даже, кажется, ещё выросли, теперь доставая аж до лопаток, глаза сияли, словно сама суть камня драгоценного в них затаилась, губы взор притягивали, длинные ресницы, точно крона леса Дремучего, и руки с узором мускул и жилок. Стройный был Змей, на богатыря не походил, но чувствовалась внутри него сила недюжинная, какая сравниться могла бы с силой тысячи бравых воинов.

Наконец Горыныч будто ото сна очнулся и, горло прочистив, ответил ведьме:

– Молвлю я… прекрасна ты.

Верея рассмеялась – заливисто, девичьим смехом:

– И ты тоже хорош!

Ощутила она, как щёки её вспыхнули от смущения, но скрыла возникшее томление в груди за ехидством. Непривычно было ведьме чувствовать такое, а Змей, будто назло провоцировал, всё глядел на неё во все очи и брови легонько хмурил.

И не ведала Верея, чего нынче она хотела больше – сбежать подальше аль с приятелем время провести, побеседовать, как раньше, когда стариками были. Или…

– Был бы человеком, забрал бы тебя да в темнице запер, – голос Баюна вмиг разрушил неловкую атмосферу меж старыми друзьями.

– Чего? – удивилась Верея.

Она ещё раз взглянула на Змея, но тот уже отвлёкся на Ярослава, который активно расспрашивал его о набегах на Явь, что в прошлом Горыныч, будучи драконом, совершал.

– Да. Чтоб никто красоту такую не украл, – не отставал Баюн, осыпая ведьму комплиментами.

– Ой! Смеешься надо мной!

– Если бы… эх…

– Ого! Красавица какая! – воскликнул Ярослав, наконец заметив омолодившуюся стражницу. – Кто б мог подумать!

Ведьма улыбнулась. Смущалась она от похвалы, но не могла отрицать, что приятно ей было чувствовать силу, молодость в душе и теле. Сладко, как мёд.

Пока остальные занялись обсуждением Яви, Верея наклонилась над водицей и вгляделась в отражение.

И впрямь, красивая женщина смотрела на неё с той стороны. Не бабка, с морщинами и пятнами. Нынче кожа её была как у куклы фарфоровой, в глазах плескалась жизнь и страсть, хищный огонь обжигал её взгляд, а губы… губы алые как вечерняя заря, чувственные. Нравилась Верея себе. Радовалась она и силе внутри, и красоте снаружи.

– Что ж. Теперь идти нам пора, – произнесла ведьма, отрываясь от созерцания своего отражения. – Не передумал, царевич?

Царевич губы облизнул, но ответил быстро и решительно:

– Нет, не передумал.

– Тогда путь продолжим. Время терять не хочется. – Она обернулась к Змею Горынычу: – Прощай, Змей.

– Куда ж вы? – спросил он.

«Отчего не распрощался? Аль подольше рядом со мной побыть хочешь?» – подумала Верея прежде, чем успела остановить поток мысли, который смущал её не хуже дурманящего драконьего взгляда.

– Тебе-то что? – резко фыркнул Баюн, дав ответ вместо своей хозяйки. – По делам.

– Быть может, я помочь смогу.

– Ничего важного, Змей, быстро управимся, – ответила Верея и мягче добавила: – Рада была повидаться. Ты в гости заходи.

– И я рад был, – Горыныч улыбнулся уголком губ, и ямочки на его щеках заиграли под лучами солнца. Он голову набок склонил, тише добавил:

– Зайду.

Потом развернулся и бодрым шагом двинулся прочь вдоль берега, утопая в высокой траве. Вскоре его силуэт потерялся на фоне зелени.

– Куда теперь? – спросил Ярослав, поднимаясь с корточек. Спрятав глаза, он сунул что-то за пазуху и принялся чесать ладони.

Верее это показалось странным и подозрительным, однако, вспомнив, что царевич – обычный человек, решила попусту не тревожиться. Ну что он мог ей сделать? Стражнице межмирья! Хранительнице Дремучего леса!

– На Кудыкину гору! Хах! – загоготал Баюн.

Противный был кот, но ведьма любила его, сама не понимая, за что. Но спуску ему старалась не давать.

– Тьфу! – плюнула Верея, отпихивая от себя трущегося о юбки кота. – На кой нам на гору? Идём к замку Кощея. Недалеко он здесь, всего полдня пути. Сапоги хоть и набрались магии, да только они на одного рассчитаны, а нас два с половиной.

– Ну спасибо, – фыркнул Баюн, а Ярослав, напротив, злорадно рассмеялся.

– Так что идём пешком, – подытожила Верея.

Она оглядела лохмотья, что остались от её старческого образа, и, прошептав слова волшебные, рифмованные, сотворила на себе дивное платье с вышивкой, узорами да бусами из камней редких и волшебных. Локоны её белые, аки снега лютой зимой, в косы сплелись да капельками росы украсились, словно сама луна слезинками поделилась. На шее замерцала изящная мониста, которая была едва заметна, однако сотворена столь искусно, что служила ведьме настоящей кольчугой, защищая её сердце от беды.

Удовлетворившись новым образом, Верея мазнула губы соком красной смородины и, устремив взор зелёных, как залитые солнцем луга, глаз вдаль, произнесла:

– Предупреждаю, Ярослав, не будет там царевны. Один только Кощей на цепях. Только он и руины некогда величественного замка.

## Глава 2. Черная башня

Черная башня ужас вселяла уже на подходе. Даже Верея отчего-то поежилась при взгляде на Кощееву темницу, хотя и не должна была бояться. Но в округе веяло чем-то неприятным, тягостным и злым, потому и морщилась Верея от каждого вздоха.

Ярослав мужественно держался из последних сил. Хотелось ему развернуться и сбежать прочь, но долг звал, а потому шел царевич упрямо в обитель самой смерти.

Один Баюн только даже носом не вел. Так, бубнил себе то сказки очередные, то небылицы, то с Вереей переругивался по пустякам всяким. А той и в радость были беседы с Баюном, ибо только так отвлекалась ведьма от смрадного низменного колдовства, пропитавшего каждый камешек сухой, выжженной степи.

– Верея… Ты ж говорила, что Кощей в Моревниной темнице спрятан, – прошептал Ярослав, щурясь и выглядывая мрачные стены черной башни, вершина которой пообвалилась, а основание заросло репьем. – Неужто царица Марья в развалинах живет?

Верея, идущая чуть впереди, даже обернулась. Вопрос царевича был донельзя глупым, однако она уже привыкла каждое его слово да действие списывать на юный возраст и явскую кровь.

– Нет, она нынче в главном замке обитает, что раньше Чернобогу принадлежал, – ответила Верея, – А это ее прежнее жилище. Здесь битва была, сюда Марья Кощея и заточила. Тюрьму здесь организовала.

– Для одного единственного заключенного, – промурлыкал Баюн, ловко перепрыгивая разбросанные то тут, то там валуны.

– Для него, родненького, – кивнула ведьма, – Кощея Бессмертного. Эх, знатная битва была, говорят… Сама-то я не видела.

– Никто не видел.

– Но все говорят.

Так и было. Все говорили о той страшной бойне, складывали легенды да мифы, но только не нашлось еще ни одной живой души, которая оказалась бы очевидицей стародавних событий.

– А Кощей, как я понимаю, в той черной башне заточен, единственной сохранившейся, – проговорил Ярослав, указывая на высокую башню, возвышающуюся над руинами.

Верея с Баюном переглянулись. Красноречие выражений их лиц читалось с закрытыми глазами. Ярослав раздражал их обоих.

– Верно понимаешь, – скрежетнула зубами Верея, с трудом сдержавшись и обрушив на царевича ледяные ветра с Северграда. В то же время Баюн даже не подумал промолчать. Пасть его звериная раскрылась моментально, и из нее вырвался хохот.

– Хмфр! Ой! Уморил! Твои, царевич, наблюдения на вес золота!

– Полно потешаться, – огрызнулся Ярослав, – Ученым не зову себя, как некоторые.

Хотел было кот зацепить когтем острым Ярослава за ляшку, да Верея вступилась, ведь помимо раздражения испытывала она к нему еще и жалость.

– Ну-ка ша! – рявкнула ведьма, – Уймись, Баюн. Момент-то какой.

– Торжественный? – спросил Ярослав.

– Ага, сейчас ковровые дорожки нам расстелют да брагой угощать будут, – мрачно пробубнил Баюн, подходя к хозяйке с другой стороны.

Верея палец вверх подняла, дабы внимание привлечь.

– Жуткий момент, – прошептала она, – Дыхание затаить надобно и лишнего ничего не трогать. Мало ли какая жуть здесь водится. Нам-то с ученым ничего, а вот ты, царевич, и помереть можешь.

– Да как же в Нави помереть можно? – удивился Ярослав.

– Как-как! Каком… – начал было Баюн, но ведьма вновь оборвала его на полуслове:

– Цыц! Можно. Помереть и в Небытие отправиться. Оттуда обратно ходу нет. Вон, Чернобог помер.

– И Марана канула.

– Именно. И еще много кто. Стало быть, можно.

– Понял, – Ярослав сокрушенно кивнул. Открывшиеся перспективы очевидно не радовали царевича из Яви.

В башне темень стояла, хоть глаз выколи. Узкая винтовая лестница уходила далеко ввысь, ступенек не сосчитать. Ярослав ринулся первым, но тотчас споткнулся и повалился назад, налетев на топчущихся позади него Верею и Баюна. Ученый-то отпрыгнул, благо звериные инстинкты работали отменно, да и зрение кошачье помогало. А вот ведьма оказалась не такой прыткой.

– У-ух!

– О-ой!

Верея бултыхнулась на холодный каменный пол, плашмя распластавшись, аки звезда на небе, а царевич придавил ее сверху всем своим телом. Пусть он и был худоват, да только ведьме от этого легче не стало. Она заворочалась, задышала тяжело.

– Слезть с меня не хочешь?

– Сейчас-сейчас.

Ярослав попытался сползти, но его нога запуталась в ее юбке. Ведьма дернула подол, да только тем самым лишь крепче сковала парня в плену своего одеяния.

Баюн подлетел к ним совсем скоро. Его кошачьи глаза аж искрились от возмущения:

– Ты что творишь, убогий? Ну-ка Ягулю мою от плена тельца своего тщедушного освободи живо!

Он замахнулся лапой, дабы всадить наконец царевичу коготь в ляжку, однако Ярослав резво высвободил ногу и укатился прочь от озверевшего кота, прямиком на холодный каменный пол.

– Ну что ты там, Ягуль? – обеспокоенно поинтересовался Баюн, наворачивая вокруг хозяйки круги на манер акулы.

Верея облегченно вздохнула:

– Жива-жива. Не зверей только.

– Не зверей тут, угу…

Ярослав встал, отряхнулся. Недолго думая, он протянул руку ведьме, помогая подняться.

– Прости еще раз.

– Прощаю-прощаю, – ответила она, отряхиваясь, – Только давай ты позади нас пойдешь?

– Как скажешь, я ж не специально.

Баюн на слова царевича аж зашипел:

– Устрою я тебе, царевич, кузькину мать! Али не видишь, что перед нами не бабка теперь, а девушка молодая?! Аккуратнее!

– Была бы бабкой, уже в Небытие топала бы, – проворчала Верея, – Сам знаешь, кости-то хрупкие…

– Были хрупкие, – улыбнулся Ярослав, – А теперь здоровьем так и пышешь.

Царевич заулыбался, а Верея, одернув перекрутившийся подол платья, щелчком пальцев сотворила в воздухе огненный язычок, который вмиг осветил пространство.

– Во-от, Ягуль, сразу бы так, – промурлыкал кот. Глаза его так и блуждали по ведьме.

Души он не чаял в своей хозяйке, это было видно и Ярославу, который постоянно чувствовал себя третьим лишним в их компании.

Однако утешал себя царевич вот как:

«Ничего-ничего. У них свои цели, у меня – свои. Выведаю, где моя царевна, да забуду о коте с ведьмой, как о страшном сне».

Огонек освещал пространство отлично: видно было каждую ступенечку. И спутники, вздохнув глубоко и безнадежно, двинулись в длинное путешествие по винтовой лестнице на самую вершину единственно сохранившейся черной башни. Долго ли, коротко шли они, шли, а время текло мерно и неспешно, как улитка, ползущая сама не зная куда. Прямо перед железной дверью остановились разом. Очевидно, что никто не хотел заходить внутрь, однако выбора особого-то и не было.

– Выбор у нас всегда есть, – произнес Баюн, прогуливаясь туда-сюда, мельтеша перед ведьмой и Ярославом, – Можем хоть сейчас развернуться и, как с горочки, вниз скатиться. Я тебе, царевич, даже помочь могу.

Верея на Баюна уже давно не реагировала, привыкшая к его нескончаемому словоблудию. А вот Ярослав повел себя иначе.

Кот противно захихикал, и парень, едва отдышавшись, вмиг насупился.

– Чего ты привязался?!

В его голосе было столько обиды, что ведьма в который раз пожалела молодца.

– Вот правда! Что ж ты такой ядовитый, аки поганка в проклятом болоте, а, Баюн? Чем тебе царевич не угодил?

– Вот-вот, – поддержал Ярослав, узрев в могучей стражнице межмирья подмогу и опору, – Какое великое зло я тебе сделал? Все насмехаешься да угрожаешь. Неприятно, знаете ли!

– А неча сапоги воровать да клубок волшебный, – отрезал Баюн, который уже давно растерял остатки хоть какой-то эмпатии, – Умник нашелся! Это спасибо скажи, что сразу на куски не разорвал.

Ярослав отвесил коту нижайший поклон.

– Спасибо великодушное! – воскликнул он.

Глядя на сие представление, Верея захохотала. Однако быстро осеклась, ибо смех ее звонкий по всей башне разнесся.

«Эх, разбудили мы Кощея. Как пить дать, разбудили», – подумала она.

Подошла ведьма к тяжелой двери ближе, оглядела ее внимательно и более медлить не стала.

– Дверцу открываю, – объявила она, – Ты, Баюн, к ноге, живо!

– Я тебе псина какая что ли?

Верея зыркнула на него страшным взглядом. Кот сразу притих и юркнул на указанное место.

– Нет сил красе твоей противиться, – промурлыкал он, – Так и хочется подле тебя сидеть, Ягуль.

– Словоблуд ты, Баюн, – проворчала ведьма, – Так… Ярослав, позади нас стой, как бы гадости темной не прилетело.

– Я не боюсь!

– Хах! Ну-ну! От стен сам себя отскребать будешь.

На это заявление царевич ничего уже не ответил. Сглотнув, он молча отошел за спину Вереи и крепко схватился за рукоять меча.

– Ну, начинаем… Заклинание помнишь? – спросила она у кота, хотя ответ знала и так.

– А как же!

И они на пару с котом принялись шептать рифмы разные, и простые, и витиеватые, словно тканый узор, искусно сплетенный самым умелым мастером во всех трех мирах. Сила вокруг них затрясла воздух. Задрожало пространство, не желая отворять двери в темницу опасного колдуна, коего боялось все живое, коего опасалась даже Верея – стражница меж мирами. Один Баюн вновь спокоен был. Не трогало его Кощеево колдовство, ибо существовал кот бесконечно долго, и силы его истиной не ведал никто доподлинно.

– …слову рифмы подчинись!

– … дверь в темницу отворись!

Грохот сотряс стены. Огонек, что прежде парил над спутниками, потух. Рябь прошлась по ткани мира, а потом вдруг раз, и затихло все. Ярослав, доселе затаившийся аки мышь, вздрогнул, выдернул меч из ножен и приготовился к бою, пусть и смерть несущему. Верея обернулась, дабы проверить, в себе ли царевич. Увидев его, подумала:

«Хорохорится как! Смех один. Неужто и впрямь на самого Кощея с этой зубочисткой собрался? Хотя смелый да выправка богатырская, пусть и молод еще».

Скрипнула железная дверь, словно живая была. Медленно отворилась сама собой, а оттуда вмиг просочился смрад грани, навский запах, от которого у царевича все тело свело. Вот сейчас точно убежать бы ему подальше.

– Страшно, а, царевич? – промурлыкал Баюн, мгновенно уловив исходящий от юноши ужас. – Чую жуть в душе твоей. Ну беги-беги, осуждать не станем. Дверцу прикроем и домой. Я б сейчас сметаны навернул с оладушками.

– Эх, я б тоже, – вздохнула Верея. – И с компотом ягодным. Как раз свеженький стоит…

Ведьма потерла ладони, и огонек вспыхнул вновь, освещая лютый мрак.

– А мне не до еды, если честно, – ответил Ярослав, крепко стиснув зубы. – Только никуда не побегу я. Не затем такой путь проделал. Хорош трепаться, пошли уже.

Царевич резко вздернул подбородок вверх и, пригнувшись, вошел внутрь. Кот покосился на ведьму, та пожала плечами, и они двинулись следом за чрезмерно храбрым и, по разумению Баюна, донельзя глупым Ярославом Святогоровичем.

Огонек медленно прокрался в темницу за вошедшими и, задрожав, разогнал сгустившуюся тьму. Представившаяся взору спутников картина поражала.

– Вот те раз! – воскликнул Ярослав.

– Кочерга заморская! – сдавленно выдохнула Верея.

– Что ж, иного и не ожидал, – промурлыкал Баюн.

Все трое как один уставились в поросший паутиной угол. Там, среди теней, закованный толстыми стальными цепями, бледный, как живой мертвец, с черными, как смоль, волосами и такими же глазами, в броне, будто только с поля боя, томился Кощей Бессмертный.

– А он живой или мертвый? – шепотом спросил Ярослав, не смея отвести взгляд от копошащихся теней в углу.

– А слово «бессмертный» тебе о чем-то говорит? – прогнусавил Баюн.

– Говорит. Но выглядит он как мертвый.

– А слово «темный колдун, самый жуткий в Нави» тебе о чем-то говорит?

– Языку русскому обучить меня вздумал?! – Ярослав резко повернулся к коту и вперил в него яростный взор. – Не посмотрю, что ты зверь неразумный, разрублю пополам!

– Я-то неразумный? – Баюн выгнулся дугой, будто собрался прыгнуть на царевича и выдрать ему глаза. – Да я ученый, чтоб ты знал, человечишко!

– Вот заладили собачиться! – вклинилась Верея. – Знала бы, обоих там у речки оставила бы!

Пока дрязгами заняты были спутники, не заметили, как цепи покачнулись, а пристальный взгляд черных глаз скользнул из стороны в сторону.

– Слово «кровожадный» пишется через «ж», – язвительный тон Баюна гулял между поросших плесенью стен.

– Верея, окажи помощь, угомони зверя своего, – взмолился очередной раз Ярослав.

Ведьма на них не реагировала.

«Устроили базар. Дело надо делать, а они все препираются», – думала она, прохаживаясь по темнице, в которой не было ровным счетом ничего.

Какие-то обрывки ткани. Камни – осколки полуразрушенных стен, обрывки цепей, деревянные балки. И, разумеется, сам виновник торжества.

Странно, ведьму тянуло к нему. Хотелось ей поближе подойти, в глаза его посмотреть. Может, даже потрогать…

– Так! – воскликнула Верея, чувствуя, как желание вляпаться в эту мерзость достигло наивысшего пика. – Мы пришли сюда зачем? Ярослав! Узрел, что Кощей на месте, закован в цепи прочные? Вот же. Стало быть, не он твою лягушку похитил. И стало быть…

– Солгала твоя ненаглядная, Ярослав Святогорович. Ха-ха-ха! – заржал Баюн во весь голос. Даже уши пригнул, до чего он возненавидел царевича и желал напакостить ему хоть как-то.

– Но она не могла… – начал было Ярослав.

– И все же солгала, – перебила его Верея. – Вот, узри Кощея Бессмертного во плоти.

Царевич в задумчивости почесал затылок. Взгляд его чуть потускнел, цвет лица потерял розовинку. А на душе ему стало совсем тоскливо.

Баюн принялся расхаживать по темнице, временами поглядывая на висящего на цепях Бессмертного. Тот же упорно следил за каждым гостем, хоть и со стороны этого не заметно было. Никому не было видно, только одному коту, но он ничего не сказал спутникам.

Верея облокотилась о влажную стену, крепко скрестив руки на груди. На секунду она встретилась взглядом с Кощеем и… Почувствовала нечто неведомое доселе. Странное и знакомое.

А потом вновь ее потянуло к нему.

«Может, подойти поближе да взглянуть на злодея?» – подумала она в тот момент, когда ноги уже сами несли к заточенному колдуну.

Когда приблизилась, то увидела сквозь тьму бледную кожу, солнца не видавшую, глаза, налитые черным, и слегка подрагивающие брови.

– Неужто все два века ты в разуме своем?

Кощей ответа Верее не дал. Тогда она потянула к нему руку, желая коснуться его да проверить, не иллюзия ли.

В секунде одной замерла.

«Что ж я делаю?! Не сдался мне колдун!»

Отринула она руку, шаг назад сделала, но взор на нем задержала. Неистово влекло ее к темному, отчего Верее даже жутко стало.

Она вздохнула и вернулась к скучающим спутникам.

– Нечего тут более делать. Идти нам пора.

– А как же царевна моя? – робко проблеял Ярослав.

Баюн, лениво потянувшись, ответил резко, будто плюнул:

– Другую найдешь. Пошли.

– Не нужна мне другая!

Верея, покачав головой, про себя искренне осудила царевича.

«Другую найдет, – думала она. – Нечего тут развозить. Еще и на тот свет поперся, а девка небось сбежала от него, и все тут. Быть может, Ярослав не такой уж добродушный, авось поколачивал ее, вот и смылась».

– Я похожу, посмотрю, – упрямо настаивал царевич. – Вдруг здесь подсказки какие есть.

– Закуток с вершок. Да и нет тут ничего, окромя мертвеца хладного.

– А я все же осмотрюсь.

Баюн, зевнув, промурлыкал:

– Ой, Ягуль, пусть смотрит. Идем, снаружи подождем. Да что он сделать-то сможет? Дурака кусок, еще и человек обыкновенный, ни ума, ни магии.

– Я на зверей не обижаюсь, – огрызнулся царевич. – Слабоумием не страдаю.

Кот на это лишь фыркнул.

Верея, смерив царевича подозрительным взглядом, промолвила:

– Ну как знаешь. Смотри, коли хочешь. Только не натвори чего.

– Будь уверена.

– Угу, как же…

«Не доверяю я ему. Но и вий с ним, и вправду, человек простой, пошарится, да выйдет».

Баюн уже юркнул сквозь узкую щель приоткрытой двери. Ведьма устремилась следом, однако Ярослав окликнул ее:

– Ягуль, подожди секунду.

– Ну что хотел еще?

– Погоди, пожалуйста, – он нервно потер затылок. – Поблагодарить тебя хотел за помощь. Могла бы сожрать меня, а не стала.

– Еще не вечер, царевич. Снаружи ждем тебя, не задерживайся.

Покинула ведьма темницу, а когда на свежий воздух вышла, то вдохнула полной грудью и вдруг закружилась на месте, аки молоденькая девица, не хлебнувшая еще жизни горькой, не служившая двести лет стражницей меж мирами, не потерявшая память, а с ней и суть свою, которая лишь во снах сжигающим сияньем на мгновение вспыхивала, но тотчас забывалась.

Ветер в волосах ее купался, песок с пылью взметались и в лучах проглядывающего солнца переливались, точно золотистые искры. Повсюду были разбросаны обломки стен замка, торчали из сухой земли корявые низкие деревца да колючие кустарники. В воздухе пахло пылью и жарким зноем, но ведьму ничего из этого не печалило и не смущало.

– Ах, ну что ж ты раскрутилась так! Расшибешься же! – воскликнул Баюн, увидев сие зрелище.

Он спрыгнул с раскаленного на солнце камня и устремился к хозяйке, оставляя на пески следы кошачьих лапок, которые тотчас заметало порывами ветра с песком.

– Хорошо! Живо как! Хорошо!

– Вот и привалило, откуда не ждали. Тронулась умом Ягуля. Жаль. Жаль.

– Тронулась и ладно! Зато сильная, живая, здоровая!

Ведьма кружилась и смеялась, вовсю наслаждаясь секундами счастья, свалившегося разом. Только сейчас она осознавать начала, что молодой стала и красивой, не хуже Марьи Моревны, а то и лучше.

Наконец остановила она свои пляски и уселась на один из каменных обломков некогда великого замка.

– Вот скажи мне, Баюн, а чего ж ты в избе моей на печи бока греешь?

– А чего ж не погреть, когда и бока есть, и печь, – лениво ответил кот, устраиваясь подле ее ведьминой юбки.

– Э-э, ты мне зубы не заговаривай. Отчего от Велеса ушел? И чего ко мне пришел? Правду отвечай, не то в жука превращу или в муху назойливую, коей по сути своей ты и являешься.

Баюн от удовольствия аж замурчал. Неистовое наслаждение возникало у него от перебранок с Вереей. Он прыгнул к ней на колени и потерся о ее руку мокрым носом.

– Сотню раз говорил, ведьма ты моя ненаглядная, Велес злой, а ты добрая. С тобой я свободен, а там слугой лишь был. Правь эта у меня вот где сидит. Лапы моей там не будет больше. Ни уса, ни хвоста.

– Да не добрая я, сколько повторять.

– Главное, чтобы тебе хорошо было, Ягуль. Не добрая, так не добрая.

Верея усмехнулась, почесав Баюна за ушком. Кот замурчал пуще прежнего. Так и сидели бы они в приятном веселье, коли не внезапный крик, что донесся аккурат из башни. Ведьма с котом резво обернулись, и в тот же миг тяжелая дверь распахнулась, а наружу выскочил ошалелый Ярослав.

– А-А-А!!!

«Что ж ты, дурак, наделал?»

– А я говорил, надо было сожрать подлеца еще тогда! – прошипел Баюн.

– В кои-то веки соглашусь с тобой. Ярослав!

Верея вскочила с нагретого места, да так резко, что неожидающий этого Баюн с визгом отлетел в кусты сухого репья.

Царевич уже подлетел к стражнице межмирья. Глаза его были несчастными и полными ужаса, на лице рисовалось чувство вины, но неискреннее.

– Я ничего не сделал! Ничего плохого! Он сам выбрался, я только…

Верея руки на груди сложила, ледяным взором рассматривая глупого молодца. Так сильно захотелось ей сделать ему что-то плохое, что аж зубы свело.

– Чш!

– Я только…

– Чш-ш!

Ведьма растянула губы в коварной, не предвещающей ничего хорошего улыбке. Медленным шагом хищника она подошла к Ярославу и, чуть склонив голову набок, усмехнулась.

– Конечно, не виноват ты.

– Не виноват.

– Да только сделано все. А раз уже ничего не поправить, то я, пожалуй, без зазрения совести сожру тебя и дело с концом.

– Чего? Ой! Нет!

Ярослав попытался рвануть в сторону, но ведьма молниеносно перегородила ему путь. Обнажив острые зубы, она прыгнула на царевича и, повалив его наземь, потянулась укусить, да только паренек сильным оказался. Не зря отец его славным богатырем был.

– Удумала, Ягуль!

– Молчи, проклятый подлец!

– Людей есть грешно!

– Такого гада, как ты, сожрать – святое дело!

Злость пробирала Верею. Нет, надо же было додуматься!..

– Ну, говори, паршивец! Ты водицу в козевку набирал, дабы Кощея освободить? Видела я все! Вот гаденыш!

Схватила ведьма царевича за шею и к земле придавила посильнее. Тот засипел.

– Отпусти, Перуном молю! Все скажу, токмо пусти!

Вид синеющего молодца обласкал черное сердце стражницы. Злая ее сторона пробудилась и возжелала придушить гада или вовсе сожрать, считая свое намерение совершенно справедливым, однако добрая сторона нехотя, но осадила злую, мол, решили же попусту явских не губить.

Поэтому подумала-подумала ведьма, да приняла нелегкое решение: плюнула и отпустила горе-царевича, однако далеко отходить не стала, дабы, ежели нужно будет, сумела вновь повалить его и на сей раз кусочек да испробовать.

Ярослав поднялся, отряхнулся. Покосился на Верею с опаской и принялся сбивчиво объясняться:

– Ты ушла. Я искать принялся, углы осматривать. Думал, вдруг что важное отыщу, мне моя царевна жуть как дорога, знаешь ли! И тут слышу голос загробный, жуткий. «Дай воды, глоток один». Я обернулся, а там этот мертвяк. Жалобно так просит, мол, один всего глоточек, горло пересохло. Ну я и дал. А то, что водица живая, позабыл совсем.

– И что ж Кощей? От цепей уже освободился?

– Угу. Я как увидел, что цепи рухнули, сразу сюда побежал.

«Вот напасть!» – сокрушенно подумала Верея, но где-то глубоко внутри порадовалась, что придется еще раз с темным свидеться.

Непрошенные мысли разозлили ведьму, и она вновь шикнула на царевича:

– Свернуть бы тебе шею! Падла какая!

Тот каждую угрозу всерьез воспринимал, потому снова глазами несчастными уставился на нее и залепетал:

– Всеми богами молю, прости дурака!

Наконец из кустов вылез Баюн. Весь в колючках, зачуханный, покрытый пылью и злой. Зыркнул он на царевича страшным звериным взглядом, а потом, зашипев, кинулся в атаку, выпустив острые, точно ножики, когти. И какие бы Верея ни испытывала чувства к Ярославу, мигом вознамерилась в стороне остаться и не делать ровным счетом ничего.

– А-А-А!!!

– Пфхшшщщ! Мр-р-р-р-яяяя!!!

В то время как царевич боролся за свою жизнь, а кот ученый отстаивал справедливость бытия, из темного прохода одиноко стоящей башни вышел черный силуэт. Верея медленно перевела на него взгляд и вздохнула. Умом она понимала, что освободившийся Кощей – это, во-первых, опасность для всего живого, и, во-вторых, неизбежное наказание от Марьи Моревны, которая в свое время приложила немало сил, дабы сковать темного колдуна. Но то умом лишь понимала. А чувствами…

– Кощей…

## Глава 3. Кощей Бессмертный

Колдун вышел на свет и зажмурился. Долго не видел он солнца в объятьях синего неба. Отвык от свежего воздуха за двести лет заточения.

Но Верея не посочувствовала ему. Нечто иное испытала – злость на Марью Моревну за непомерную жестокость. Пусть не знала она Кощея лично, да только никто такого не заслужил – вечность во тьме и в неволе.

Еще силуэт его черный навеял ведьме странную ностальгию. Будто видела она его прежде, пусть даже во снах. Словно знала, как темный колдун ухмылялся в былые времена да цветы рвал на опушке Дремучего леса в дар своей возлюбленной. Однако наваждение быстро схлынуло. Ведь, несмотря ни на что, зла много Кощей творил, а потому следовало изловить его и на цепи обратно посадить. Хотя прежде, быть может, Верея расспросила бы его о временах былых. Больно любопытно ей было узнать, что ж приключилось тогда, два века назад.

– Брысь! Брысь! – кричал Ярослав, неловко отбиваясь от кота ученого.

Он катался в грязи и песке, отплевываясь от взметнувшейся в воздух пыли.

– Я тебя, собака, на куски порву! Только явился, всю Навь переворотил! В Правь бы пошел, Велеса с Перуном развлекал! – шипел Баюн, норовя укусить царевича да когтями острыми подрать.

– Да погоди браниться! Коготь убери! Глянь же! На башню глянь!

Царевич и кот застыли как вкопанные. И вот уже все трое безотрывно взирали на бредущего к ним мертвеца, который с каждым шагом ступал увереннее и тверже. Солнечный свет падал на его бледную кожу, и с нее медленно пропадала загробная серость. Черные жилки растворялись, потрескавшиеся губы розовели, окутавшая его тело паутина осыпалась, как пепел. Воздух обдувал колдуна, и его глаза, как сосуды водой, наполнялись жизненной силой.

– Стой, Кощей! – крикнула Верея, хмуря черные брови.

Колдун на ее приказ лишь криво усмехнулся.

– В темницу возвращайся, а то худо будет!

Кощей вновь ухмыльнулся. Голову набок склонил, рассматривая ведьму.

– Как же! Послушает он тебя. Свободу заполучил, теперь вовек обратно во тьму не вернется, – проворчал Баюн.

Ярослав рукавом кафтана лицо от пыли обтер. В его глазах даже блеснули слезы.

– Что же я натворил… – прошептал он.

Верея кинула полный гнева взор на царевича, а кот лишь усами повел, прекрасно понимая, что не справиться им с колдуном, ибо приструнить его может только меч чудесный, что Кладенцом зовется.

«В атаку кинуться, что ли? – подумала ведьма. – Да, побороть его только Кладенец может, но попробовать стоит. Не могу в стороне оставаться».

Взмахнула она руками, и ветер, точно ее верный слуга, закружил песок да сухие перекати-поле, подхватил хозяйку и понес прямиком на Кощея Бессмертного.

Тот сперва застыл, взирая на незнакомую ему девицу с изумлением, однако, не позволив ей оказаться слишком близко, окутался тьмой, аки саваном, и исчез, будто и не было его вовсе, напоследок одарив бойкую ведьму хищной ухмылкой.

Верея сверкнула злым взглядом и, не слишком удивленная произошедшим, вернулась к своим спутникам.

– Что ж делать-то?! – воскликнул Ярослав.

Он уже поднялся и отряхнулся. Его кафтан, некогда новенький, алый с золотой вышивкой, теперь походил на одеяние крестьянского сына – не самого умного и одаренного.

Баюн смерил его брезгливым взглядом, дернув усами в презрении. Дюже его раздражал царевич.

– Что делать, что делать, муравью нос приделать! Топай, царевич, в Явь свою любимую. Отыщи там девицу-красавицу и забудь, что видел. Не твоего это ума дело, – прошипел кот.

Они с Ярославом злобно уставились друг на друга, но сию перепалку прервала Верея:

– Надо бы к Марье идти, Баюнчик. Доложить о произошедшем. Что думаешь?

– Пф. Еще я на поклон к этой сумасбродке пойду. И тебя не пущу. Вернемся лучше в избу, якобы ничего не видели, ничего не знаем.

– Идея. Так и поступим.

Ведьма и кот кивнули разом в подтверждение своего решения и бодрым шагом устремились прочь от развалин черного замка. Однако не успели и четверть версты осилить, как Баюн вдруг резко остановился и шерсть вздыбил.

– Стой! У нас же сапоги-скороходы с клубком!

– А я и позабыла. У царевича они!

Парочка круто развернулась и потопала обратно, дабы добро свое у Ярослава забрать и за пару часов домчать до избушки. Следы на песке недолго задерживались. Ветер живо скрывал их, будто никто по степи не шел никуда.

Картину Верея и Баюн застали прелюбопытную: царевич сидел на камне, опустив голову. Вид у него был хмурый, даже печальный.

– Ярослав Святогорович, будь любезен, верни сапоги с клубком, и более не побеспокоим, – пропела Верея, протягивая руку. Она уже предвкушала скорое возвращение в родную избушку. Прогулки опостыли ей, равно как и возникающие вследствие этих прогулок неприятности.

Она повторила просьбу с большим напором, однако царевич не отозвался. Тогда Баюн зацепил его за ляшку когтем, как давно уже мечтал, и молодец, вскрикнув, подскочил на месте.

– Да как же вы можете взять и уйти?! На свободе страшное зло разгуливает! И спокойно вам спать будет после этого?!

Верея с Баюном переглянулись.

– Да, вполне.

– Да. Хорошо спать буду.

Ярослав на это лишь руками всплеснул и снова голову опустил.

– Так, возвращай клубок!

– И сапоги!

– Вот, забирайте! – он резко выудил из котомки, что на плече таскал, сперва два сапога, затем крохотный клубочек. – Ничего мне от вас не надо. А я к Марье Моревне отправлюсь. Про Кощея доложу и о царевне-лягушке расспрошу, авось хоть она сможет помочь мне!

Баюн когтями подхватил клубок, Верея сапоги к груди прижала и вдруг засомневалась. Переживала она за глупого царевича. Негоже ему одному по Нави шастать, пропадет же.

«Ага, дел будто других у меня нет. Еще я за Кощеем не гонялась! В мои-то годы! – решительно подумала ведьма. – Горыныча на чай позову. И почему я раньше о нем не вспоминала. Мужик-то умный, авось расскажет что интересное».

Взглянула Верея туда, где не так давно темный колдун стоял, и сама не поняла, о чем призадумалась. Спутанные мысли пошли, а потом раз – и разлетелись черными воронами.

«Что за наваждение? Тьфу!»

Отмахнулась Верея от дум непрошенных да ощущений сомнительных, надела сапоги-скороходы, клубок у кота забрала и в карман припрятала, а самого Баюна на руки взяла. Бросила последний взгляд на горе-царевича и покинула руины замка, как молния унеслась прочь, устремляясь к родненькой избушке на курьих ножках.

«Верно поступила. Нечего лезть туда, куда не просят».

Ярослав же остался сидеть на камнях, только напоследок взглянул он на удаляющихся ведьму с котом и смахнул покатившуюся по щеке слезу. Горько ему стало, что бросили его одного в месте, где за каждым кустом опасность подстерегает.

С другой стороны, что ожидал он от бабы Яги да жуткого говорящего кота, который не то что не знает жалости, а само существование этого слова отрицает?

Но делать нечего, потому, посидев еще немного, двинулся Ярослав прямиком к виднеющемуся вдали Дремучему лесу.

В избе все своим чередом шло. Василиса душами пришедшими занималась, кушанье готовила да колдовала по чуть-чуть, магии обучалась. Завидев бабку, ученица сперва оторопела, ведь не старуха на пороге оказалась, а красна девица. А как признала, так и бросилась на нее с горячими объятьями.

– Ягулечка! Бабушкой уже и не назовешь! Как же рада я, как рада!

– Полно тебе, Васька, угомонись, – Верея неловко высвободилась из объятий Василисы. Непривыкшая она была к проявлениям нежности.

– Кто б меня так тискал, – Баюн прошел мимо, опустив пушистый хвост, и запрыгнул на печку. Там принялся перину лапами наминать.

Василиса к коту кинулась. За ушами чухать его начала и в нос мокрый нацеловывать:

– И тебя затискаю!

Верея метелку на место поставила, в кресло уселась и взялась носок довязывать. Хорошо было дома, спокойно и мирно, однако что-то не вязалось никак. Еще и отражение проклятое в до блеска натертом самоваре постоянно взгляд приковывало. Красавица оттуда на Верею смотрела, не бабка. И этот факт коробил стражницу, еще и в груди что-то пылало временами, какое-то паскудное желание с места сорваться и броситься на поиски приключений.

Через несколько дней, томясь от скуки, отправила Верея послание Змею Горынычу, приглашая его на чай. Старый приятель отозвался быстро. Явился еще через два дня, к вечеру, принес сладостей разных, ведьме незнакомых.

– Лукум это из Восточных земель, – объяснил Змей, протягивая Верее белую вытянутую палочку, из которой торчали сухофрукты. – Он сладкий, испробуй.

Ведьма на зубок попробовала сладость.

– Вкусно! Ну, садись.

Они усели за стол, самовар уже весь дымился. Верея разлила чай по чашкам, Змею придвинула и на дивные его волосы засмотрелась. Напоминали они летнюю зелень, луга заливные да березовые рощи. Захотелось ей коснуться их, но ведьма быстро одернула себя.

– Поведай, чем нынче увлечен? – заговорила она, отпивая душистый чай.

Змей поднял на нее взор, и у Вереи второй раз екнуло в сердечке. На сей раз глаза Горыныча привлекли ее внимание. Напомнили они древние густые леса, таинственные болота и россыпи драгоценных изумрудов.

– Чем увлечен? Хм-м. Нынче древние тексты читаю: заморских государств историю. Давеча в гостях бывал у матушки Жар-птицы. Вместе с братом Январем ее навестили.

– И как нынче обстановка в Восточных землях?

– Спокойная, покуда отец мой правит.

– Полоз?

Змей кивнул, сделав небольшой глоток, а Верея все любовалась им да не замечала, что Горыныч точно также на нее смотрел, с легким смущением и восхищением.

Шли дни, хорошо все было, почти привычно. Потихоньку забывать начала Верея о своем приключении, как однажды, в самый разгар обеда, изба ходуном заходила. Да так яростно, что все тарелки на пол посыпались. Звон заполонил горницу, грохот сотряс бревенчатые стены, а за окном будто на несколько мгновений померкло все. Вот только что солнце светило, а тут раз – и будто время ночи пришло.

– Василиса, ну-ка глянь, кого недоброго принесла! Ох! Что ж творит-то! – воскликнула Верея.

Она попыталась подняться, но избушка дернулась, и ведьма полетела на груду ведер и корыт.

– Ой! Ой! Бегу, бабушка! – Василиса оказалась более ловкой.

Она перепрыгнула покатившиеся по полу ведро и устремилась прямиком к двери.

– Чую, не видать нам спокойствия, Ягуль, – Баюн вцепился в перину. – Любопытно, отчего колдовство твое работать перестало? Все вверх дном, это сюда, то туда, ты сама то сюда, то туда.

– Типун тебе…

Договорить ведьма не успела. Василиса дверь отворила в тот самый момент, когда избушка сама собой наземь плюхнулась. Верея грохнулась на зад, боль отозвалась в пояснице. Она подобрала серебряную ложку и в кулаке ее сжала, желая изничтожить гада, испугавшего ее избушку.

Ученица же сначала улыбнулась, но уголки ее губ быстро опустились. Она попятилась, чудом не споткнувшись о мешки с картошкой, которые под воздействием инерции выкатились из-за печи.

Сперва неясно было, кто пожаловал, но гость шагнул внутрь, и Верея аж ложку выронила. Та глухо звякнула об пол.

– Здесь Верея, Яга и стражница межмирья живет? – глубокий низкий голос с едва уловимой хрипотцой прозвучал в горнице чуждо. Верея узнала его мгновенно, хоть с прошлой их встречи он заметно изменился.

– Ага, здесь, – равнодушно ответил Баюн, хотя тоже узнал вошедшего.

Кощей Бессмертный, статный, в черном одеянии, с длинными темными волосами, среди прядей которых были заметны косы на стародавний манер, с глазами, в которых, казалось, поселилась сама ночь, с бледной, как снег, кожей и изящной ухмылкой на тонких губах, перевел на Верею жесткий взор и вдруг стушевался на мгновение. Однако быстро собрался. Промолвил с иронией в голосе:

– Стало быть, виделись прежде. Хах! Тем лучше.

– Что тебе надобно, колдун? – спросила Верея, вскинув бровь и ничуть не испугавшись. Пусть и был Бессмертный опасным колдуном, да только и она сама славилась силой недюжинной.

– Отыскать мне нужно чудо чудное, диво дивное. И ты поможешь мне в этом. А для пущей убедительности я в заложники твоего царевича взял. А еще Змея Горыныча и… – Кощей хищно воззрился на Василису, и не успел никто даже пискнуть, как девица обернулась певчей птичкой и среди черных сполохов растворилась.

Верея вскочила на ноги в дикой ярости.

– Ах ты подлец! Устрою я тебе кузькину мать!

– Давай, ведьма моя боевая, так его! Так! – Баюн сидел на печи, вздыбив шерсть, и подмявкивал.

Ведьма насупилась, готовясь броситься в атаку. Внутри нее клокотала ненависть к темному колдуну, и чувства этого, возможно, было даже больше, чем нужно. Кощей на сей раз не засмеялся, а тоже принял боевую стойку.

– Окажи мне услугу. Тогда я всех отпущу, даю слово.

– Что мне твое слово, колдун?!

Верея зашевелила пальцами, и из всех углов полезли руки да ноги, верные слуги стражницы. Кощей окутал кулаки черным дымом.

– Мое слово не ветер и не пыль. Раз сказал, значит так и будет.

– Позарился на близких мне… Я такое не прощаю!

– Мне и не нужно твое прощение, ведьма. Я ищу чудо чудное, диво дивное, которое ты поможешь отыскать, хочешь этого или нет.

– Да что это такое, скажи на милость?!

Кощей улыбнулся уголком губ. Темная магия, что прежде окутывала его руки, исчезла. Он выпрямился, приняв расслабленную позу, и кивком указал на выход.

– Собирайся, мы идем в чащу Дремучего леса, на празднование Солнцестояния. А по пути я поведаю тебе нечто донельзя любопытное.

## Глава 4. Могу унять печаль твою, ведьма

Воздух под сенью деревьев Дремучего леса был густым, пропитанный запахом хвои, влажной земли и прелых листьев. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог крон, рисовали на земле причудливые золотистые узоры. И здесь, посреди Дремучего леса, Верея вдруг остро ощутила свою хрупкость. Рядом с Кощеем Бессмертным, вышагивающим с царственной осанкой в его черной, будто вороново крыло, броне, она чувствовала себя тоненькой тростинкой, алым цветочком, вот-вот готовым смяться под тяжелой поступью колдуна. Его лицо было высечено из мраморного холода, а взгляд черных глаз – острый, как клинок, – заставлял любое живое существо, от трусливого зайца до косолапого медведя, шарахаться в сторону и затаивать дыхание.

«Бессмертный… Истинный кошмар. Убить такого – задача невыполнимая. Разве что на цепь посадить, если повезет», – пронеслось в голове Вереи.

Взгляд ведьмы скользнул к Баюну, семенившему у самой ее юбки. Кот поглядывал на колдуна с таким пресыщенным равнодушием, будто наблюдал за ползающим муравьем.

«Неужели его совсем не смущает эта ходячая смерть? Даже у меня мурашки по коже…»

Кощей пообещал поведать все по дороге к чаще Дремучего леса, но до нее еще было топать и топать. Даже сапоги-скороходы не спасли бы положения, особенно учитывая, что Верея в спешке забыла их в избе, торопливо собираясь под пронзительным взглядом темного колдуна.

Мысль о царевиче Ярославе сдавила ее сердце волной жалости.

«Бедняга… Хотел как лучше, спасти возлюбленную. А вышло… вот так. А как он тогда в башне меч достал… Думал же биться с самим Кощеем Бессмертным! Ха-ха! Храбрый, добрый малый, хоть и ветер в голове».

Невольная улыбка тронула губы Вереи, но тут же сменилась суровой складкой между бровями при воспоминании о Василисе.

«Васька моя бедная, за что девчушке такие испытания… И Змея утащил, мерзавец! А я же собиралась с Горынычем чаевничать, старые времена вспомнить… Как он вообще догадался, что мне до Змея дело есть?»

– Да ты не переживай, моя милая ведьма, – замурлыкал Баюн, уловив ее настроение. – Либо поможем этому юродивому, либо сгнобим в итоге. Никому не позволю тебя обидеть!

– Спасибо, Баюнчик, на добром слове, – вздохнула она и наклонилась, чтобы погладить кота по загривку. Грусть, тяжелая и липкая, как смола, снова сжала сердце. – Да все одно – печалюсь. Людей моих похитил… гад…

– Не думал, что ты, Верея, способна так переживать за кого-то, – раздался низкий голос Кощея. Он шел чуть впереди, не оборачиваясь, но каждое слово падало, как камень, в тишину леса. – Вот и похитил троих разом. Хотя, признаться, не питал особых надежд, что это тронет твое сердце.

– С чего ж такие выводы? – буркнула Верея, насторожившись.

– Когда искал тебя, – колдун наконец повернул голову, его черные глаза, как бездонные колодцы, уставились на нее, – расспрашивал. Каждый встречный твердил: старая Яга никого не щадит, людей подъедает. Хах! Якобы девицу себе на десерт припасла. Лишь ученый кот тебе ровня.

– Так и есть, – самодовольно промурлыкал Баюн, выгибая спину и потираясь боком о юбку хозяйки.

Та улыбнулась, довольная слухами о себе, и ехидно поинтересовалась:

– Что ж Баюна не прихватил тогда?

Кот тут же зафыркал, очевидно рассмеявшись. Кощей же скосил на него взгляд, полный какого-то странного противоречия.

– Я животину не обижаю, – произнес он наконец.

На сей раз уже Верея расхохоталась, да так звонко и неожиданно, что стайка пеночек-теньковок, пищавших в густых ветвях лещины у тропы, с перепугу взметнулась в воздух. Заразительный смех подхватил Баюн, снова зафыркав по-кошачьи, и даже угрюмый Кощей не удержался – его плечи слегка вздрогнули, а в черных глазах мелькнула искорка чего-то, отдаленно напоминающего усмешку.

– Стало быть, не кручинишься больше? – спросил он, когда смех утих.

– Как же! – парировала Верея, снова хмурясь. – Людей моих похитил. Где они, как поживают – не ведаю. Разве это не повод для грусти?

– Могу печаль твою унять, ведьма. Хочешь? – предложение прозвучало как вызов.

Верея остановилась, устремив на Кощея взгляд, полный подозрения и любопытства.

– Унять печаль мою? – переспросила она, слегка склонив голову набок. – Любопытно, как ты это сделаешь.

Кощей усмехнулся ее дерзкому тону. Медленно, словно играя, он сунул руку в складки своего темного одеяния и замер, наблюдая за ее реакцией.

– Выбирай. Безделицу какую в дар… или нечто иное?

– Сюрприз? – ведьма прищурилась.

– Именно. Он самый.

– Безделицу выбирай, Ягуль, – тут же встрял Баюн, недовольно подергивая усами. – А то мало ли что этому колдуну в голову взбредет.

Верея переступила с ноги на ногу, ощущая, как любопытство, словно теплый ручеек, размывает навалившуюся печаль.

«И впрямь отвлек… хитер, подлец».

– Нет уж, – заявила она решительно, подбоченясь. – Выбирать не стану. Хочу и то, и другое! Да и вообще, ты мне еще должен останешься за беспокойство!

Кощей сверкнул черными глазами, но спорить не стал. Покорился с видом человека, ожидавшего именно такого поворота. Из глубин одежды он извлек круглое зеркальце в оправе из черненого серебра, причудливо изрезанной древними рунами, и протянул его ведьме.

– Хочешь унять тоску? Следи за моими пленниками. Быть может, так спокойнее тебе станет.

Искренняя радость озарила лицо Вереи. Она почти выхватила зеркальце.

– Да, – прошептала она, и в голосе прозвучало облегчение. – И впрямь печаль поутихла.

Кончиком пальца она коснулась холодной, гладкой поверхности. Отражение тут же заколебалось, поплыло, и вместо ее лица в зеркале возникла тесная каморка с крошечным зарешеченным окошком. На жестком топчане у серой стены дремал Ярослав. Во сне он вздрагивал, бормотал что-то несвязное, беспомощный, как брошенный котенок.

– Ярослав… – позвала ведьма тихо, словно боясь его напугать.

Царевич заворочался, вздохнул, а затем резко распахнул глаза, дико озираясь по сторонам.

– Ягуль! Верея?! Ты? – голос его был хриплым ото сна.

– Да, это я. Не бойся, скоро вызволю тебя, царевич.

Ярослав вскочил, шатаясь.

– Не слышу… – он прижал ладонь к виску. – Лишь чувствую… эхо твоего голоса где-то рядом…

– Ярослав! Главное – не падай духом! – крикнула она, надеясь, что и эту фразу он сумеет эхом уловить.

Царевич обошел каморку, снова опустился на топчан и, уставившись куда-то вверх, произнес с тенью грустной улыбки:

– Ты, Ягуль, за меня не печалься. Я справлюсь. Себя береги. И… Баюну привет передай.

Зеркальце дрогнуло, рябь схлынула, и Верея снова увидела свое отражение – молодое, но омраченное тревогой.

– Мне привет передал? – Баюн фыркнул, но кончик его хвоста дернулся почти незаметно. – Ну не дурак ли?

– Цыц, ученый! – оборвала его раздосадованная ведьма, хоть и тронутая заботой Ярослава Святогоровича. – Царевич о тебе вспомнил, а ты… Не рад, что ли?

– Чуть-чуть, – буркнул кот, отворачиваясь. – Капельку. И то не искренне.

Она покачала головой.

«Как же там Васька моя поживает?..»

Палец снова скользнул по стеклу. Лицо ведьмы исчезло, сменившись видом просторной светлой горницы. Роскошные подушки, стопки мягких перин, расшитые диковинными узорами ковры – и посреди всего этого великолепия, словно разъяренная оса, металась Василиса, негромко, но яростно браня Кощея Бессмертного на чем свет стоит.

– Подлец! Выхухоль речная! Удумал красть меня! У меня тесто на пирожки только-только подошло! Землянику кто собирать пойдет?! А гуси-лебеди как там одни?! Об этом он подумал?!

Верея усмехнулась.

«Вся в меня! Боевая, практичная, слез не льет! Горжусь ученицей!»

– Васька! Эй, нос-то не вешай! – крикнула она в зеркало.

Василиса замерла на середине комнаты. Нахмурила черные бровки, прислушалась.

– Бабушка? Ты?

– Я, я, родная!

– Приглядываешь? Знаю. Прости, бабуль, что угодила в эту западню. Из окна – одно море до горизонта. Ни выйти, ни вылететь.

– Вызволю тебя, уж не сомневайся! – пообещала Верея.

Василиса улыбнулась. Да, слов она не слышала, но чувствовала намерение наставницы, да верила в него безоговорочно.

– Знаешь что, бабуль? Либо ты меня вызволишь, либо я сама этого гада Кощея подкараулю, да прямо из окошка кувырком спущу! А потом через парадный сама выйду! Ты ж меня знаешь!

Девица рассмеялась, оглядывая свои до брезгливости роскошные покои с видом победительницы. Сердце Вереи сжалось от любви и гордости.

– Знаю-знаю, ласточка, – прошептала она, и зеркало снова тьмой покрылось, а потом показало уже лицо ведьмы.

– Эх, Васька… – вздохнул Баюн, резко виляя хвостом с явным неодобрением ситуации, но и с тайной нежностью. – Соскучился я по нашей неразумной девице.

Воодушевленная бойкостью ученицы, Верея бросила Кощею Бессмертному вызывающий взгляд.

– Слышал, колдун? Какие у моей Васьки на тебя планы? Страшно стало?

– Ужас, просто жуть, – криво усмехнулся он, но в его глазах не было ни страха, ни даже злобы. Лишь холодное любопытство.

«Невыносимый… Теперь ясно, почему Моревна упекла его подальше от людей», – подумала ведьма.

И вдруг сердце ее легонько екнуло, стоило зеленовласому старому другу проникнуть в хаотичные мысли ведьмы.

«Змей Горыныч… хочу узреть его, но волнуюсь отчего-то…»

На сей раз палец Вереи дрогнул, когда она коснулась стекла. Отражение поплыло и открыло вид мрачного, сырого подземелья. Влажные камни стен блестели в тусклом свете двух чадящих факелов. Крошечное окошко, затянутое паутиной и перекрытое ржавой решеткой, не пропускало ни лучика. И у дальней стены, закованный в толстые, грубые цепи, стоял на коленях Змей Горыныч.

Его зеленые волосы, обычно похожие на сочную траву, теперь казались ядовито-блеклыми, лишь кое-где отражая прыгающие языки пламени. Лицо Горыныча было каменной маской суровости и стоического терпения. Но Верея заметила главное – темные полосы запекшейся крови на его запястьях, изодранных тяжелыми оковами. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но как же больно было видеть эту немую покорность в ее старом друге!

Верея резко отвела взгляд от зеркала, как от раскаленного железа. Гнев, горячий и яростный, вспыхнул в ней, смешавшись с острым трепетом, пронзившим ее грудь. Она впилась взглядом в Кощея Бессмертного, и в ее зеленых глазах загорелись искры настоящей ненависти.

– Ты пожалеешь об этом! – прошипела ведьма сквозь стиснутые зубы. Казалось, воздух вокруг нее затрепетал от сдерживаемой силы.

– Полно гневаться, – отмахнулся Кощей, но на миг его взор скользнул в сторону. – Будь Змей посговорчивее, он бы сейчас сладко спал на топчане рядом с твоим царевичем. Но силен ящер, даже в человечьем обличье. Пришлось по старинке – на цепь.

– И как тебе не противно? – голос Вереи дрожал от возмущения. – Обрекать другого на те же муки, что сам пережил? Ты же знаешь цену этим оковам!

Кощей резко ожесточил черты лица, словно надел маску.

– Когда цель велика, выбирать не приходится, – бросил он отрывисто, намеренно избегая ее взгляда.

– Смехотворное оправдание! – фыркнул Баюн, отрываясь от тщательного вылизывания передней лапы.

Колдун не показал ни единой эмоции, однако желваки на его скулах дрогнули.

– Пусть так.

Верея тяжело вздохнула и снова поднесла зеркальце к глазам. Отражение все еще показывало Змея Горыныча, закованного в цепи.

– Змей… – прошептала она, и голос ее сорвался. – Держись, мой старый друг. Знаю, ты бы меня не бросил. Верь. Жди. Немного потерпи… Я вызволю тебя.

Змей не поднял головы. Лишь губы его чуть дрогнули, шепча слова, которые ведьма скорее угадала, чем услышала:

– Не тебе, Ягуль… спасать меня. Не бабье это дело – мужчину из беды тащить. Справлюсь…

Она не успела ответить. Зеркало вздрогнуло, и вновь в нем отразилось ее лицо – молодое и красивое, но искаженное гневом и беспомощностью.

– Лично на цепи тебя посажу, колдун! – выдохнула ведьма, сжимая зеркальце так, что серебряная оправа врезалась в ладонь. – Снова во тьму! Пропащий ты!

– Дело твое. – Кощей пожал плечами, будто ненависть Вереи его ни капли не трогала. Однако, чуть помолчав, он добавил:

– Но помни: Змей Горыныч не ящерка безобидная. Его деяния… Я знаю дракона дольше тебя. И цепи для него – не пытка, а лишь… временное неудобство. Ненавидь меня сколько хочешь, ведьма. Не для сантиментов я тебя нашел.

Он резко развернулся и зашагал вперед по усыпанной еловыми иголками тропе. Верея замерла на мгновение, поглаживая резную рукоять подаренного зеркальца. Горечь за Змея смешивалась с холодным осознанием правоты слов Бессмертного: Горыныч творил такое, что и не снилось. Пусть она не помнила об этом, но с его же слов знала. Змей никогда не скрывал от нее своего темного прошлого.

«Да и только что водицы живой отпил… Силен… Понятно, почему колдуну пришлось его сковать».

Когда Кощей, обернувшись украдкой, остановился, Верея догнала его. Она, поджав губы, протянула зеркальце.

– Спасибо.

Но он лишь отрицательно мотнул головой.

– Мой дар тебе. Оставь. Мне оно ни к чему.

Он хмыкнул, и Верея, поймав его взгляд, вдруг невольно улыбнулась в ответ – молодой, беззаботной улыбкой, забыв на миг о своих двух веках в обличье старухи.

От Баюна не ускользнула перемена в настрое его хозяйки. Он скривился и меж хозяйкой и колдуном встал.

– Мне это ой как не по нраву, Ягуль! Враг он наш, а не хахаль твой! Память опять потеряла, что ли?

– Умолкни! – отрезала ведьма, хотя сомнения кольнули ее. – Все я помню прекрасно.

– Мои враги долго не живут, – тихо, но отчетливо произнес Кощей, глядя ей в глаза. – Подумай, кто я тебе.

– Я тебя, колдун, терплю пока что, – проворчал Баюн, явно сдерживая ярость. – Исключительно из… научного интереса.

Бессмертный взглянул на кота. Сперва с привычным равнодушием, даже брезгливостью. Но потом в глубине его глаз мелькнуло что-то неуловимое, почти уважение, словно на миг он поставил ученого наравне с собой.

– Враг ты, раз угрожаешь мне и моим друзьям, – твердо сказала Верея, выпрямляясь во весь рост. – И поверь, мои враги тоже не задерживаются в этом мире надолго.

– Однако подарок мой приняла, – усмехнулся Кощей, и в эмоции той было больше озорства, чем злобы.

– Я что, слабоумная? От волшебной вещи отказываться?!

– Моя ведьма права, – промурлыкал Баюн, снова потирая бока о подол ее платья. – Дают – бери, бьют – сожри. Мудрость веков.

– Именно! И, кстати, про «нечто иное» не забыла. Печаль-то ты не унял, хоть и обещал. – Она игриво похлопала ресницами, сама удивляясь своей наглости.

Только-только расслабившийся Баюн аж шерсть вздыбил, не одобряя ее фривольного тона с врагом. Ну а Кощей преобразился мгновенно. Исчезла его хмурая маска, появилась хищная, обезоруживающая улыбка, которой любое лесное чудище позавидовало бы.

– Славно. Не думал, что после нашей… напряженной беседы ты решишься напомнить.

– Я свое не упускаю. Давай сюрприз, – потребовала ведьма, делая шаг вперед. – Со скуки помираю, а до чащи еще топать и топать.

Кощей Бессмертный окинул ее медленным, оценивающим взглядом – от макушки беловолосой головы до кончиков сапог, бесстыдно и пристально. Верея, не моргнув, ответила ему таким же взором – вызывающим, испытующим.

«Смотри, не ослепни, колдун».

Баюн только махнул лапой и растянулся на нагретой солнцем траве.

– Фе! – буркнул он, выражая всеобщее презрение к этой немой дуэли.

Однако едва ли теперь кто-то обращал на кота внимание.

«Ну и чем же он вздумал меня удивить?»

– И знай, ведьма, – добавил Кощей серьезно, – сил потрачу немало. Все ради твоего благого расположения.

– Учту, – кивнула Верея, чувствуя, как учащается ее пульс. – Только не томи, а то, окромя загадок да туманных намеков, ничего от тебя не добьешься.

Кощей вдруг подмигнул ей – жест настолько неожиданный и человечный от этого воплощения вечной тьмы, что ведьма инстинктивно отпрянула. Но он был быстрее. Его рука, холодная, как грань между мирами, сжала ее запястье крепко, но без боли, и потянула к себе. От него веяло ледяным дыханием Нави, запахом древнего камня, горечью полыни и… чем-то неуловимо знакомым.

– Пусти! – Она попыталась вырваться, но его хватка была неумолимой.

– Поздно, ведьма, – прошептал колдун, и в его глазах вспыхнуло торжество. – Сама согласие дала.

В следующее мгновение Верея вскрикнула от неожиданности – Кощей легко подхватил ее на руки, словно перышко. И тут же мир вокруг них ожил. Тени, дремавшие под кустами и за корягами, сгустились, пошевелились, слились в одно огромное, клубящееся облако мрака. И из этой тьмы, подчиняясь воле колдуна, материализовался вороной конь. Он был огромен, могуч, с горящими алыми глазами и струящейся, как жидкая ночь, гривой – точь-в-точь как те кони, что некогда возили самого Чернобога. Дыхание животного клубилось паром, копыта били дробь по раскаленной земле.

Кощей не спешил сажать Верею в седло. Он держал ее на руках, и его пристальный, неотрывный взгляд скользил по ее лицу, будто пытаясь прочесть эмоции ведьмы, уловить каждый отблеск мысли. Его глаза, черные и бездонные, прожигали ее насквозь, вызывая странную смесь жути и… щемящего любопытства.

«Что он там высматривает? Точно зверь, выслеживающий добычу… Или…» – мысль оборвалась, Верея отказалась додумывать. Враг не должен вызывать ничего, кроме ненависти или страха.

– Мы с тобой похожи, Верея, – его голос прозвучал неожиданно тихо.

– Ни капли! – резко парировала она, чувствуя, как спина леденеет, а ладони почему-то потеют.

– Похожи, – настаивал он, не отрывая взгляда. – Ты тоже из тьмы, чувствую. В тебе и грани, и Нави больше, чем в ком-либо. Равно как и во мне.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, холодное, с запахом горькой полыни, коснулось ее волос у виска. Верея стиснула зубы от пронзившей ее сердце молнии, готовая вырваться или ударить.

– Поставь меня на землю! – выкрикнула она, пытаясь скрыть внезапную дрожь в голосе. – С чего ты взял, что можешь так вольничать?!

Кощей слегка отстранился, все еще держа ее, и заглянул ей прямо в глаза с деланно-невинным выражением:

– Неужто не могу?

Верея открыла рот, чтобы обрушить на него поток самой отборной ругани, но в тот же миг Кощей легко подбросил ее вверх и усадил в высокое седло вороного коня.

– Домчимся с ветерком, – заявил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка.

– Отчего раньше так не сделал?! – возмутилась Верея, цепляясь за гриву коня, который фыркал и бил копытом. – На кой мы пешком шли столько времени?!

– Говорил же, – Кощей легко вскочил в седло позади нее, его руки легли на поводья по бокам от нее, – колдовство сил требует немало. Но… дабы печаль твоя унялась, готов на жертву пойти.

Верея обернулась, чтобы бросить ему в лицо колкое замечание, и увидела его ухмылку – наглую, бесстыжую. Но в глубине его сверкающих озорным огоньком глаз было нечто… притягательное. Что-то, что заставляло не отводить взгляд, что шептало:

«Подвинься ближе… Улыбнись в ответ…»

– Баюна не забудь! – крикнула она, отгоняя наваждение.

– Уверен, он не отстанет, – усмехнулся колдун.

Кот ученый, ворча что-то нелестное под нос, нехотя, но ловко вскочил на коня позади Бессмертного и вцепился когтями в седло.

– В кои-то веки польза от тебя, колдунишка, – процедил он. – Только аккуратнее! Не мешки с картошкой везешь, а ведьму мою распрекрасную!

– Ты сам, главное, держись коготками покрепче. А то не ровен час сорвешься, а я и не замечу! – Кощей громко рассмеялся, и его смех слился с ржанием коня.

Черный скакун, словно вспыхнув изнутри черным пламенем, взмыл в воздух, оторвав копыта от земли. Он понесся над кронами деревьев, стрелой рассекая вечернюю синеву, устремляясь к чернеющему пятну густой чащи Дремучего леса. А внизу звери и навские жители, завидевшие в небе всадника на вороном коне, застывали в суеверном ужасе, шепча, что вернулся из небытия сам Чернобог, и что держит он в объятиях свою вечную спутницу – прекрасную и ужасную Морану.

## Глава 5. Видение

В чаще Дремучего леса царила непроглядная, гулкая тишина, словно само пространство между вековыми соснами и корявыми елями вобрало в себя все звуки. Воздух, густой от запаха прелой хвои, сырой земли и древней магии, висел неподвижно. Эта гнетущая атмосфера ощутимо давила на плечи, сковывала дыхание – удушающее бремя для любого, чья душа принадлежит миру Яви. Но для навских существ, детей сумрака и чащобы, этот колдовской сумрак был родной стихией. Здесь они находили не страх, а упокоение.

«Давненько не бывала я в чаще Дремучего леса, – подумала Верея и почти физически ощутила, как древесная сила сочится сквозь подошвы сапожек. – Сила здесь, древняя и глубокая, насытиться ей можно. Хотя у меня и своей предостаточно».

– Ну, Кощей, – голос ведьмы, звонкий и требовательный, разрезал тишину, – говори, что такое это твое чудо чудное? Не томи.

Кощей, стоявший чуть поодаль, обернулся. Его лицо озарила хитрая усмешка, скользнувшая по губам и затаившаяся в глубине черных глаз.

– Нечто столь удивительное, – начал он, – что не сыщешь его вовек, даже если будешь всей душой желать. Диво дивное, чудо чудное отыскать дано лишь тому, кому оно и даром не нужно.

– А с чего ты, любезнейший, – вкрадчиво промурлыкал Баюн, выгибая спину и прищуривая кошачьи глазища, – взял, что нам оно даром не нужно?

– И правда, – подхватила Верея, скрестив руки на груди. – Коли узнаем, о чем речь, быть может, и захотим заполучить сие диковинное нечто. Аппетит, знаешь ли, приходит во время еды.

– Птичка напела, – отозвался Кощей, – что ты, Верея, одна и можешь его отыскать. Ибо тебе одной оно и не сдалось задаром…

– Взять бы эту пернатую, – проворчала ведьма сквозь зубы, и в глазах ее мелькнул холодный огонек, – да клювик бы ей обломить за такие вести.

– Хах! – колдун фыркнул. – Полно драматизировать, красавица. Поможешь мне – и станешь себе жить спокойно. И друзей твоих верных отпущу восвояси, целыми и невредимыми. Слово даю.

– Ладно, – отрезала Верея, махнув рукой, словно отгоняя докучливую мошку. – Довольно разглагольствовать. Открой уж тайну наконец. Что искать-то будем?

Кощей расправил плечи, только было набрал в легкие воздуха, чтобы изречь заветные слова, поведать о чуде чудном, как вдруг шедший впереди них Баюн резко ощетинился. Шерсть на его загривке встала дыбом, хвост превратился в ершистую дугу. Его обычно ленивый взгляд стал ошалелым, уставившись в сторону, где среди деревьев в отдалении мерцали костры.

– Творится там что-то! – прошипел кот, низко прижимаясь к земле.

– Вот ты вовремя, конечно! – воскликнула Верея с досадой.

– Что же там..? Оп! – Кощей заинтересованно вытянул шею, дабы разглядеть получше. – Любопытно-то как! Неужто зрелище?

Он вдруг сорвался с места и ринулся прямиком в кусты непролазные, не разбирая дороги. Сухие ветки хрустнули, колючий шиповник затрепетал – секунда, и колдуна след простыл. Лишь шаги его торопливые еще раздавались вдалеке какое-то время, быстро затихая в лесной чаще.

– Стой! Да стой же, колдун! – ведьма вскинула руки в бессильном гневе. – Ох, надо было тебе его обрывать на самом интересном, Баюн!

– Но там смотри что! – кот ткнул мордой в сторону костров.

Верея махнула рукой с раздражением, глядя, как колючие ветви сомкнулись за устремляющимся сквозь кусты Кощеем. Она покачала головой, переводя взгляд на шипящего кота.

«Нашли чему удивляться», – пронеслось в ее голове.

Ведьма прищурилась, всматриваясь в мелькающие сквозь сплетение ветвей и листьев огни.

– Всего-то праздник Летнего Солнцестояния.

– Ты что, не понимаешь? – Баюн повернулся к ней, его голос потерял мурлыканье, став жестким и тревожным. – Ягуль! Праздник-то да, диво редкостное. Но дело не в нем! Кощей Бессмертный – вот, кто проблема! Там сейчас навские со всей округи собираются! И теперь они узнают, что колдун на воле, донесут Марье Моревне! Она с ним сцепится, и тогда жизнь Васьки под угрозой будет! Мы ж понятия не имеем, где она сейчас! Еще и этот царевич с его поисками… А Горыныч, тот вообще не при делах! – Он выпалил все одним духом, его хвост нервно подергивался.

– Да-а… – протянула Верея, и ее лицо омрачилось. – Прав ты. Вот беда какая! Надо Кощея отвадить от празднества, пока не поздно. Не пускать туда!

– Скорей идем! – Баюн уже рванулся вперед по следу. – Нагоним его, пока не влип! А то глянь, как резво помчал! Совсем соскучился в своей каменной темнице. Аж про чудо чудное позабыл в пылу!

И вправду, Кощей уже скрылся бесследно за густыми ветвями. Верее и Баюну пришлось сойти с узенькой тропинки и, кряхтя и отмахиваясь от веточек да сучков, протиснуться меж колючих зарослей шиповника. Когда они, наконец, выбрались на залитую светом от костра поляну, ослепительный жар и гвалт заставили их даже на мгновение растеряться, застыть на опушке.

На празднике Солнцестояния бушевала стихия Нави. Казалось, собрались все навские жители окрестных болот, лесов и рек. Мелькали зеленокожие навки с волосами из тины и хвостатые мавки, которые лишь в эту волшебную ночь обретали ноги вместо рыбьих хвостов.

Толкались упитанные домовые рядом со стройными берегинями; сияли неземной красотой полуденницы – прекрасные девы с золотистыми, словно спелые колосья, локонами и острыми серпами на изящных поясах. В гуще толпы косились водяные с выпученными глазами, беседовали грузные лешие, мелькали лохматые тени кикимор, хохотали вурдалаки да ушастые оборотни.

В темной глади озера неподалеку от костра плескались сирены с русалами, их песни сливались с общим гулом. Повсюду звучала веселая, завораживающая мелодия, подхваченная десятками дудок, трещоток и бубнов, она манила в круг, заставляла ноги притопывать.

Костры горели до небес, вздымая языки пламени, которые лизали нижние ветви деревьев, отбрасывая гигантские тени. Навские плясали, неистово и дико, хохотали оглушительно, вовсю отмечали великий праздник, отдаваясь ему всей душой и телом.

Но Верея видела иное. Сквозь дым, пламя и мельтешение фигур проступило другое видение. Будто бы в черном, струящемся, как ночная река, платье, шла она сама среди костров. Не спеша, величаво. И нелюди замирали на ее пути, кланялись ей почти до земли, шептали ее имя с придыханием и восхищением, со страхом и надеждой. Двигалась она плавно и неторопливо, и казалось, весь этот безумный праздник принадлежал только ей.

Ей и еще кое-кому.

Кто-то ждал ее близ самого высокого костра, в самом сердце огня и ликования. Верея инстинктивно подняла взор, пытаясь разглядеть лицо того, кто зовет…

Но видение пропало, растаяло как дым.

А среди толпы, у самого края пляшущего круга, стоял Кощей Бессмертный.

Он стоял неподвижно, наблюдая, и его лицо, освещенное снизу багровым светом костра, показалось ведьме совершенно неземным, словно из иного мира явившимся.

## Глава 6. Праздник Солнцестояния

Тени от пляшущих вокруг исполинского костра фигур ложились на землю длинными полосами. Среди этого буйства света и тьмы Кощей Бессмертный пристроился не в одиночестве. Рядом с ним, неестественно застыв спиной к Верее и коту, стоял молодой русал. Воздух над ними дрожал, наполненный чужеродной, разрушительной магией. Верея, сделав шаг вперед, пронзила взглядом эту картину – и леденящее понимание обрушилось на нее. Не беседу милую вел Кощей с несчастным пареньком, а высасывал его жизненную силушку, пока тот стоял в оцепенении, словно кукла. Лишь дикие, мечущиеся из стороны в сторону глаза русала выдавали ужас и борьбу, тщетную против мертвящей хватки Бессмертного.

– Вон колдун! – с яростью в голосе выкрикнула Верея.

Баюн усом дернул и шерсть вздыбил:

– Скорей!

Кощей встретил их. Не отрываясь от трапезы, он лишь повернул голову, одарив лучезарной, но совершенно безумной улыбкой, что резанула глаза неестественной белизной в отсветах пламени. Верея, не раздумывая, рванулась вперед. Ее рука впилась в холодное плечо русала, резко дернула в сторону, срывая его с места. Одновременно с движением, сквозь стиснутые зубы, она выдохнула обрывки древних, шипящих заклинаний. Паренек, будто вынырнув из глубины, закашлялся судорожно, мазнул по Кощею взглядом, полным животного страха и ненависти, и, пошатываясь на дрожащих ногах, бросился наутек, растворяясь в ночи.

Ярость, черная и густая, вскипела в Верее. Она уже собралась обрушить на Кощея всю тяжесть своего колдовского гнева, но Баюн вклинился, перегородив путь, его хвост нервно подрагивал.

– Ну ты, колдунишка, удумал! – зашипел он, и его желтые глаза сузились в щелочки. – Не мог хоть за корягу какую приткнуться? За деревом спрятаться, каких полно по всему Дремучему лесу? У всех на виду, как последний шакал! В такую-то ночь! Ай-яй-яй, позорище!

– Полно занудствовать, кот, – отмахнулся Кощей. – Вот именно! Чудно как! Праздник же! Сюда я и наметил путь, дабы силушкой подкрепиться.

– Какой еще силой? – вскипела Верея, подступая ближе. – Умом повредился на радостях?

– Навских не трожь. Поганенький ты колдунишка. Одни беды от тебя да головная боль. Сплошные проблемы.

Кощей усмехнулся, и на его бледных щеках ямочки дерзкие заиграли, на кои Верея невольно внимание обратила.

– Я, пожалуй, прогуляюсь еще. Не скучайте без меня. – Бессмертный подмигнул ведьме с нагловатой непринужденностью и растворился. Не растаял, не исчез – именно растворился в клубящихся черных сполохах, оставив после себя запах горькой полыни и ледяной пустоты.

– Гад! Отъявленный гад! – выдохнула Верея, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Что ж теперь делать?

– Видимо, ничего, – ответил Баюн. – Насладимся празднеством, что остается-то. А коли колдун снова объявится – прижмем его к когтю. Он меня порядком утомил.

– И меня, – согласилась она, чувствуя усталость, накатившую после вспышки ярости. Голова гудела. – Ладно, пошли бражки хватим. Ого! – Ее взгляд упал на мощную фигуру, выделявшуюся среди пляшущих. – Гляди-ка, Баюн! Да это ж Вий!

– Поздороваемся? – Морда кота мгновенно приобрела вид хитрый и коварный.

– Разумеется!

Верея расправила плечи, и на губах ее расцвела хищная, расчетливая улыбка. Они двинулись сквозь гущу пьяных, ревущих и пляшущих навок, прямиком к Вию. Тот вел негромкую беседу с двумя высокими и неповоротливыми лешими, чьи рогатые тени корчились на земле.

– Ну, здарова, хрыч старый, – Баюн пролез вперед, мурлыканье его звучало нарочито бесцеремонно.

– Баюн? – Вий медленно повернул голову. Густая трава у его ног слегка завяла. – Давненько не виделись. А, поди, хозяйку сменил?

– Как же! – воскликнула Верея. – Куда он от меня денется? Привязан, как репей к шерсти.

– Ягуля? Ты? – Вий будто принюхался, его ноздри дрогнули. – Ба! Красота-то какая! Живой водицы испила, видать. Одобряю. Я и сам подумывал, да… позже. Пока и так сносно.

– Что ж ты, Ниам, – Верея сделала шаг ближе, ее тон стал жестче, – Горыныча никак не отпустишь? Настрадался он уже сполна. Сущность драконью отобрал… Как-то это… негуманно.

– Имя мое вспомнила, – довольно заметил Вий. – Приятно. Да только с Горынычем у нас счеты старые. Знаешь ведь, он дочь мою, красавицу Елену, однажды похитил. За то и отвечает по сей день.

– И что ж, никогда ему драконью суть не вернешь?

– Никогда.

– А если я попрошу? – Верея склонила голову набок, но в глазах ее не было мольбы, лишь стальной блеск.

– Да хоть сам Перун встань на колени. Нет, – отрезал Вий. Казалось, воздух вокруг него стал тяжелее.

Его ответ пришелся Верее не по нраву. Холодная ярость заструилась по ее жилам. Тогда она улыбнулась.

Улыбнулась жестко, без намека на тепло и дружелюбие.

– Поднимите ему веки! – бросила она приказ двум лешим.

Те, не дрогнув, не задумываясь, рванулись выполнять. Мощные древесные руки впились в голову Вия, грубые пальцы оттянули веки, обнажив жуткие, белые, бездонные глаза.

– Как сие понимать? – прогремел он, но опасливые ноты мелькнули в его наигранно суровом тоне.

– Ниам, сам ведаешь, – Верея подошла вплотную, ее запах – смесь лесной влаги, трав, колдовской силы и еще чего-то едва уловимого, но вселяющего в душу жуть жуткую – ударил в ноздри Вию, – мне отказывать не принято. Я по-хорошему просила за старого друга. Не стоило противиться. Не по-соседски это.

– Ведьма старая!

– Молодая уже.

Она зловеще рассмеялась. Потом резко смолкла. Ее собственный взгляд, обычно острый и насмешливый, вдруг потемнел, стал черным, бездонным, как смоль в лунную ночь. Верея устремила его прямо в эти белые, слепые, но всевидящие глаза Вия.

Глаза в глаза.

Сила против силы.

– Ты, умник, Змея отпустишь, – прозвучало негромко, но каждое слово вбивалось, как гвоздь. – Лишь ступит он на порог твой – ты сущность драконью ему вернешь. Немедля. Без промедлений. Без хитростей.

– Что б тебя… О-ох, – выдохнул Вий. – Верну. Верну ему змеиную природу. Обещаю. Слово мое.

Верея едва заметно кивнула лешим. Те мгновенно опустили бугристые веки. Она хлопнула Вия по плечу, как старого друга.

– Вот и славненько!

– Хороша чертовка. Моя ведьма, – с гордостью и одобрением промурлыкал Баюн, потираясь о ее ногу.

Вий лишь злобно мотнул головой, будто сбрасывая невидимую паутину, и, резко развернувшись с такой силой, что земля дрогнула, затерялся в хохочущей, пьяной толпе водяных.

– Браги хочу, – заявила Верея, обводя взглядом поляну. – Кощея не видно?

– Не видать, – Баюн огляделся, уши навострились. – Сейчас организую, Ягуль. Не велика хитрость.

«Ох, Баюн, да как же ты с лапками-то умудришься?» – подумала было ведьма, однако кот в себе не сомневался. Он ловко юркнул в толпу, слился с тенями, и через мгновение уже сияющая улыбкой полуденница принесла Верее полную до краев дубовую чарку браги. И Баюну аккуратную миску с тем же пенистым зельем поставила на ближайший пенек.

– Приятного, моя ведьма, – промурлыкал кот, усаживаясь рядом.

– И тебе, котяра мой, – ответила ведьма, пригубив. Напиток обжег горло, разлился теплом внутри, смывая остатки напряжения.

Сладкая парочка, помиловавшись еще разок, принялась смаковать брагу. Верея нахваливала ее цветочный вкус и терпкое послевкусие. Хмель, крепкий и коварный, быстро вскружил ведьме голову. Мир вокруг заиграл яркими, сочными красками. Каждый огонек костра, каждая улыбка пляшущей девицы казались сияющими, полными жизни. Даже Кощей, запропастившийся бог весть куда, не так уж сильно тревожил ее сердце. В груди забилось, защекотало – ей нестерпимо захотелось самой пуститься в пляс у самого жара костра.

– Танцевать пойду! – объявила она, вставая.

– И правильно, – поддержал Баюн, лениво облизываясь. – Ступай. Я следом присоединюсь. Сперва только полюбуюсь… моей ведьмой драгоценной. Красавица нынче.

Верея лишь пожала плечами – любуйся, мол, на здоровье – и, подхватив подол платья, побежала легко, почти по-девичьи, в самую гущу пляшущих красавиц. Костер вздымался исполинским языком к небу, рассыпая снопы раскаленных искр. Музыка – дикая, завораживающая – впивалась в самое нутро, дурманя разум, опьяняя торжеством и древней мощью праздника. Девы кружились в бешеном хороводе, и Верея влилась в их вихрь. Она закрыла глаза, отдаваясь порыву, этому яркому, всесокрушающему чувству радости, какого не испытывала сто лет, а то и больше. И в этот чарующий, хмельной миг, под негой колдовской браги, Верея наяву ощутила, как сильная, горячая рука скользнула по ее запястью, потом обвила талию, притянула к твердой, огненной груди и закружила в диком, неистовом танце, полном первобытной энергии и сжигающей страсти.

Конечно, это было лишь игрой ее опьяненного воображения. Но жажда отдаться этому порыву казалась настоящей. Захотелось Верее вдруг кружиться в этом огненном кольце именно с ним, со старинным другом, Змеем Горынычем. Отчего-то прежде не видела она в нем мужчины, но после того, как узрела его омолодившегося, временами всплывал в памяти его лик – гордый, сильный, с изумрудным взором, где тлел сдержанный, но жгучий огонь.

«Обратился бы ты драконом сейчас… – мелькнула мысль, пьяная и дерзкая. – Взмыли бы в поднебесье! Никогда за облаками не летала – метле моей такое колдовство не по зубам. А Змей Горыныч… Он же дракон. Истинный. Единственный. И мощь в нем… Да не меньше моей будет!»

Вдруг – и впрямь! – уже наяву чьи-то пальцы коснулись ее рук. Аль, быть может, Верея слишком глубоко ушла в грезы, она не сразу сообразила. Но стоило ей поднять веки, как взгляд уперся в знакомые, острые черты.

Кощей Бессмертный.

«Какой-то он… больно настоящий», – пронеслось в затуманенном сознании. Детали проступили резко: черные, жесткие волосы, в которых зацепился сухой, скрюченный листок дуба. И рука Вереи, совершенно безотчетно, потянулась сама, чтобы убрать его. Кощей лишь усмехнулся в ответ, уголки губ поднялись в холодной насмешке, и чуть наклонился к ведьме, позволив ей вытянуть листок. Который, к слову, под пальцами оказался шершавым, живым, пахнущим лесом и… пеплом.

– Не понимаю… – прошептала Верея, сжимая в ладони листок, глядя на него, потом на Кощея.

– А нечего понимать, ведьма, – его голос прозвучал совсем рядом, низко и звучно.

Не успела она опомниться, как его рука – твердая, как сталь, – обвила ее талию. Он резко дернул ее к себе, и они закружились в стремительном, почти безумном танце вокруг костра. Верея не сопротивлялась. Вместо этого она залилась звонким смехом, позволив темному колдуну вплестись в ее праздник. Танцевали они, словно в последний раз, отчаянно и лихо. И странно – ей было с нимлегко. Непростительно легко. Будто знала она его не одну и не две жизни, а вечность. Будто в их пляске, сплетении света и тьмы, рождалось и рушилось само мироздание.

– Пора всей этой нечисти показать, как развлекаться нужно! – воскликнул Кощей, и в глубине его черных глаз вспыхнул короткий, недобрый огонек. Верея же, окончательно сраженная праздничным угаром и хмелем, оскалилась в хищной улыбке.

– Покажем! Славься, солнце!

– Славься, солнце!

Колдун протянул ей руку. Ладонь его была ледяной, прикосновение пронзило кожу холодом, от которого сердце трепетно и больно екнуло. Но она сжала его пальцы. Навские, завидев странную пару – сияющую молодую ведьму и мрачного колдуна, – расступились, образовав живой коридор. Верея с Кощеем, разбежавшись с нескольких шагов, синхронно сиганули через самое пекло костра. Пламя, будто оскорбленное дерзостью, взмыло ввысь яростным столбом, пытаясь поглотить незваных прыгунов. Однако лишь опалило их одежды жарким дыханием, мягко обласкало, отшатнувшись перед сплетенной силой стражницы межмирья и бессмертного колдуна.

– Развлекаетесь? – раздалось у самых ног. Баюн сидел в высокой траве, наблюдая. – Славно, что колдуна нашла. Жаль, что не погорел он дотла в костре. Но тебе, Ягуль, плюсик за попытку.

«Ишь чего удумал! – подумала Верея, отряхивая искры с рукава. – И не пыталась я его жечь!»

– Полно тебе, Баюн, – отмахнулась ведьма. – Сам Кощей предложил через костер прыгать.

– Н-да? Ну тогда плюсик забираю.

– Уймись, зверь, – Кощей окинул кота хмурым взглядом. – Порадуйся празднику. Али боишься чего?

– Как бы не узнал тебя кто, – проворчал Баюн. – Опасаюсь, что Марья Моревна твою костлявую тушку обратно в темницу швырнет. Тогда как Васька-то выберется?

– Так следи, чтоб никто не узнал, – глаза колдуна стали жесткими и полными безразличия. Однако, взглянув на Верею, он словно нехотя добавил: – Все в порядке будет.

– Последнее дело – темному колдуну верить.

– Молвила темная колдунья.

– Я не темная! – огрызнулась Верея, но без прежнего гнева. – Голову мне морочишь своими загадками.

– Вот-вот, – подхватил Баюн, вставая и потягиваясь. – Рассказывай уже про свое чудо чудное. Навеселились вдоволь, хватит пыль в глаза пускать. Пора к делу.

– Жду я здесь кое-кого, – признался он, окидывая взглядом толпу. – Поэтому спрячемся, пожалуй, чтобы сюрприз не испортить. А пока он не пожаловал… поведаю о чуде.

«Ложки-матрешки! – застучало в голове у Вереи. – Кого же он поджидает-то? Приспешников? Или жертву?»

– Кого ждешь, гад? – спросила она, подступая ближе. – Прихвостней своих? Ты имей в виду, это я только притворяюсь добренькой. На деле сожру и косточки обглодаю, не поморщусь.

– Не терзайся, ведьма, этого… красавца ты хорошо знаешь.

– Кажется, я догадываюсь, – пробормотал Баюн, уши его настороженно подрагивали. – Но ладно, поглядим.

– Поглядим, ага, – раздраженно фыркнула Верея. Злили ее тайны, коими темный колдун пичкал ее не первый день.

Они покинули шумную поляну, где праздник только набирал силу, и углубились в лес. Узкая, едва заметная тропинка вилась среди вековых лип, чьи стволы были похожи на застывших великанов. Воздух здесь был гуще, тишина – почти звенящей, нарушаемая лишь шелестом листьев да далеким гуляньем. Они уселись прямо на упругую, прохладную траву.

– Тихо здесь, – произнес Кощей, поднимая глаза к звездам.

– Да-а, – промурлыкал Баюн, укладываясь клубком. – Хорошо. Отдохнуть можно.

– Нет, плохо, – резко возразил колдун, его пальцы нервно перебирали травинки. – Очень плохо.

– Коли плохо в тиши, не молчи, – потребовала Верея. – Поведай о чуде чудном. Ибо я утомилась уже от твоих загадок и полуправд. Говори прямо.

– С ведьмой солидарен, – поддержал кот. – Рассказывай.

– А то меня сомнения одолевают, – добавила она, пристально глядя на темного, – не придумал ли ты это чудо чудное во мгле своей темницы. Мало ли что за двести лет во тьме привидится?

Кощей на ее слова помрачнел мгновенно. Лицо его стало каменным, взгляд ушел куда-то вглубь, в прошлое. Он нахмурился и с минуту сидел в гнетущем молчании, словно его окатили ледяной водой.

– Многое привидится… – наконец заговорил он, и голос его звучал глухо, с непривычной горечью. – Да только чудо чудное… оно есть. Видел я его однажды. Осязал. Жаль, умыкнуть не успел – пришлось с Марьей биться насмерть. Она ведь… власти жаждала. Как и я.

– Она миры от тебя спасала, колдун, – напомнила Верея. – От твоей алчности.

– Больше слушай выдумки да небылицы. Цель у нас с Моревной была одна – власть над Навью. Безраздельная. Победила она меня лишь потому, что коснулась чуда чудного. Лишь коснулась! Он с силой сжал кулак, костяшки побелели, словно он снова переживал тот роковой миг поражения. – Чудо чудное – это цветок колдовской. Папоротник. Тот, что цветет лишь раз в году.

– На Ивана Купалу, – вставил Баюн, не открывая глаз. – В самую короткую ночь.

– Именно, – подтвердил Кощей. – Когда грани миров истончаются.

– То сказки лишь! – Верея махнула рукой, но в голосе ее прозвучала неуверенность. – Не цветет папоротник! Истинное колдовство не таково. Иначе я знала бы!

– Ты, Ягуль, – промурлыкал Баюн, наконец поднимая голову, – последние двести лет помнишь. Кое-как. Откуда знать тебе, что цветет, а что нет?

– Хм-м… И то верно…

Она обернулась к колдуну. Тот смотрел на нее как-то странно, изучающе, будто пытался разглядеть что-то сквозь пелену времени или хмеля.

– Чего уставился? – спросила она, насторожившись.

– Память отбило, говоришь? Совсем?

– Ну есть такое… И что с того? Старость – не радость.

– Странно это, – пробормотал Кощей. – Ведь я… я тоже кое-что позабыл. Помню битву, помню, как власть пытался удержать, как бился с Моревной, как она меня в проклятой башне заточила… А вот что до этого было… Он провел рукой по лицу. – Пустота. Провал. Не помню.

– Да, – тихо согласилась Верея, чувствуя, как холодок снова пробежал по коже. – И впрямь… странно. Очень странно.

Тишина под сенью древних лип была гнетущей, почти осязаемой. Воздух, густой от запаха прелой листвы и влажной земли, казалось, вяз в сплетении корявых ветвей над головой. Баюн, свернувшись клубком на прохладном мху, лениво потянулся, когти выпустив и втянув обратно.

– Странного в мире – как грибов после дождя, – промурлыкал он. – Ум сломаешь, коли обо всем думать будешь. Так что ж с твоим цветком-то такого чудесного?

– Цветок папоротника, диво дивное. Распускается лишь раз в году, в самую короткую ночь, когда небесный свод трещит по швам, а грани миров истончаются до прозрачности. Всего две недели осталось чудесного события. Тот, кто сорвет этот цветок… – Кощей сделал паузу, и его черный взор недобро сверкнул в ночной мгле, – обретет силу, перед которой склонятся правские боги. Силу первозданную, не подвластную ни времени, ни смерти, ни земле навской.

В голосе его, обычно полном язвительности или холодного расчета, прозвучала неприкрытая горечь давнего поражения. Он будто вновь переживал тот миг:

– Марья коснулась. Всего лишь коснулась лепестка. И этого хватило… Хватило, чтобы вырвать у меня Кладенец, самый острый клинок из всех, что ковались под солнцем и луной! Цветок не отдал ей себя целиком – вспыхнув на миг ослепительным пламенем, рассыпался в прах, не желая служить ей. Но тень его силы… эхо его мощи… подчинилось ей. И этого веяния хватило, чтобы сокрушить меня.

Верея не сводила с колдуна пристального взгляда.

– Кто же нашел его? – спросила она. – Кто сумел добраться до цветка первым в ту роковую ночь? Ты? Марья? Или кто-то третий, о ком память твоя истлела?

Кощей нахмурился, на мгновение представ перед взором ведьмы не безжалостным убийцей, а потерянным чародеем.

– Память… – пробормотал он. – Хранит лишь обрывки. Ярость битвы. Блеск Кладенца. Триумфальный крик Марьи… и пустоту после. Пустые мгновения. И тьму… – Он резко дернул головой, словно отгоняя наваждение. – О тьме той… лучше не вспоминать.

Верея усмехнулась, силясь перестать сочувствовать врагу.

– Отчего же только мне дано отыскать? Чем я особенная?

Кощей ответил лишь загадочной, кривой ухмылкой.

– Чтоб тебе пусто было! – прошипела Верея.

Баюн, зевнув во весь кошачий рот и обнажив острые клыки, потянулся снова.

– Занятные сказки, не спорю. Но кого мы тут ждем-то? Я бы лучше брагу пил в компании навок или полуденниц.

– Того, кто тоже ищет чудо чудное, – ответил Кощей резко, его спокойствие внезапно испарилось. – Он расскажет нам, где нынче цветок зацвести вознамерится. – С этими словами он стремительно вскочил с земли и, вперив черный взор в лесную гущу, затаил дыхание, будто увидел кого-то.

– Чую… – Баюн тоже замер, уши его встали торчком, шерсть на загривке слегка приподнялась. – Он здесь. Мерзкий запах…

– Да, – подтвердил Кощей, не отводя взгляда от леса. – Здесь. Меж костров шастает.

– Кто?! – воскликнула Верея, тоже вскочив.

В ее груди зародилось неприятное, тягостное чувство. В носу засвербело от тошнотворного запаха, чуждого всему ее нутру.

– Велес… – выдохнула она имя правского бога, и оно прозвучало как проклятье.


## Глава 7 Бей вурдалаков!

Тишина под сенью древних лип, куда они отступили от шума празднества, была гнетущей, звенящей. Воздух, густой от запаха прелой хвои и влажной земли, казалось, вяз в сплетении корявых ветвей над головой. Баюн, свернувшись клубком на прохладном мху, лишь ухом дернул, когда Верея вскочила с места, как ошпаренная. Напряглась вся, словно струна, тотчас узнав ощущение, возникшее еще до того, как из чащи выполз запах – смесь старого дерева, дорогих, приторных благовоний и чего-то звериного, дикого.

– Нет, – выдохнула ведьма, и слово прозвучало тише шелеста листьев. – Не желаю его видеть. Не сейчас. Не здесь. Никогда.

– Именно тебе, очаровательная моя, предстоит вытянуть из него сведения о цветке. Вежливо. Хитро. Как только ты умеешь.

Кощей повернулся к ней. В его взгляде не было ни тени сомнения или просьбы – только холодный, не терпящий возражений приказ, от которого по спине любого выходца из Яви побежали бы мурашки.

– Почему я?! – возмущение Вереи вспыхнуло яростно и искренне, заставив ее сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. – Это ты его ищешь, ты и беседуй! Я и так на него насмотрелась, когда мимо моей избы на вороном проезжал, а затем компот мой хлебал бочками! Смотрел свысока, премерзкий тип!

Ведьма многозначительно на Баюна покосилась, мол, выручай, но кот лишь скептично усами повел.

– Я к Велесу не подойду, – проворчал он, не открывая глаз, но выпуская когти и вцепляясь ими в мох. – Глаза выцарапаю божку к чертовой матери. Старые счеты.

– И меня он видеть не жаждет, – добавил Кощей с ледяной, кривой усмешкой. – Наши последние встречи… оставили неизгладимый след в его памяти. И не только в памяти. Так что вперед, стражница.

Он резко, почти грубо подтолкнул ведьму ладонью в спину, выпихнув из укрытия лип на узкую, проложенную звериными лапами тропинку, ведущую к шумной, залитой огнями поляне. Верея едва удержала равновесие, каблук сапожка зарылся в мягкую землю. Колдовские слова, острые и жгучие, уже вертелись на языке, готовые сорваться заклятьем, но она с силой сжала губы. Шум привлечет внимание.

Собака драная! Гусь общипанный! Карась кверху пузом! – прошипела она в спину Кощею, глотая ком ярости, что встал в горле.

Велес тем временем неспешно, с видом полновластного хозяина, прогуливался среди ломящихся от яств столов, расставленных меж костров. Его мощная фигура, облаченная в дорогие одежды цвета запекшейся крови и тусклого золота, подавляла все вокруг. Навские жители косились на него исподтишка, перешептывались, но никто не смел приблизиться. Возле него сам собой образовывался невидимый, но ощутимый круг отчуждения и животного страха.

– Вот он, похаживает, важничает, – пробормотала Верея, на мгновение прижавшись к шершавому стволу старой липы на самом краю поляны. – Тогда еще жирнее был. Налитый, лоснящийся, как бык на откорме. Чего это схуднул? Неужто нынче в Прави недоедают?

Она сделала глубокий вдох, будто ныряя в ледяную воду лесного озера, собрала всю свою волю, всю накопленную за века хитрость в тугой комок и направилась к нему прямой, вызывающей походкой, от которой зазвенели подвески на ее поясе.

Велес заметил ее издалека. Его губы растянулись в приветливой, насквозь фальшивой улыбке, обнажив слишком белые, слишком ровные зубы. Верея в ответ выдавила ухмылку, в которой было столько яда, что им можно было бы отравить целое озеро с его обитателями.

– Знакомы мы, красавица, – произнес он, когда она приблизилась. Голос его был густым, медовым, но с явственным металлическим подзвонком, скрежещущим по нервам. – Лицо твое… будто отражение в старом, потускневшем зеркале, знакомое и чуждое одновременно. Но откуда…

– Ой, распелся тут! Полно тебе, Велес, – резко, рубящим движением руки перебила его Верея, останавливаясь в шаге от него, так что чувствовался его тяжелый, душный запах. – Узнал же. Я – Верея. Та самая. Только… освежилась малость.

– Сомневался, признаться, – кивнул он, медленно, оценивающе обводя ее взглядом с ног до головы. – Но теперь вижу – да, это ты. Поздравляю, ведьма. Похорошела… дивной чаровницей стала. С такой опасно рядом находиться, околдуешь. Ха-ха!

Велес улыбнулся шире, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнул неподдельный интерес, словно он увидел редкий, дорогой трофей.

– Да-да, спасибо на добром слове, – отмахнулась Верея, делая вид, что поправляет затянутый на запястье шнурок, – А что ты, божок правский, в наших навских землях забыл? С Прави звезды не так ярко светят, аль мед с бражкой не так пьянят?

Велес, не смутившись дерзостью, словно и не заметил ее, лениво, с чувством превосходства махнул рукой в сторону юной зеленокожей навки, робко жавшейся у края стола с брагой, словно мышь у норы.

– Ты! Челядь! – гаркнул он, и его голос, мгновенно потеряв всю медовую сладость, стал резким, как удар кнута. – Живо! Принеси нам браги! Две чарки! Мне и моей спутнице! Да поживее!

– Я тебе не прислуга, правский выкормыш! – огрызнулась она, сжимая крохотные кулачки. – Сам наливай, коли охота пришла!

Навка вздрогнула, как от ожога, и выпрямилась, сверкнув на него озлобленным, полным ненависти взглядом.

Велес не двинулся с места. Он лишь выпрямился во весь свой немалый рост, и вокруг него словно сгустился воздух, затрещала магия. Он посмотрел на девушку. Не взглянул – уставился. Его глаза, обычно ясные и голубые, как небесная синь, вдруг побелели, стали как мутные шары изо льда, лишенные зрачков, но полные нечеловеческой, леденящей душу мощи.

– Живо! – рявкнул он, и слово ударило по ушам, как обухом, заставляя рядом стоящих навских поежиться. – Или голову оторву и пущу на закусь к этой браге! Не видишь, с кем имеешь дело, тварь болотная?!

Зеленокожая навка побледнела, ее колени затряслись, а боевой пыл испарился, сменившись древним, животным страхом перед силой, против которой она была ничто.

– П-прости меня, Велес, правский бог наш, великий… – пролепетала она, кланяясь в пояс чуть не до земли. – Сейчас… сию минуту принесу! Лучшую! – И она бросилась к столу, спотыкаясь и путаясь в своей длинной, сплетенной из водорослей и лоз юбке.

Велес довольно ухмыльнулся, наблюдая за ее паническим бегством, а потом медленно перевел свой побелевший, пугающий взгляд обратно на Верею. Глаза его снова стали обычными, синими, но холодными, как небо зимой.

– Ничуть не изменился, – проворчала Верея, не скрывая презрения. – Как был гадом, так им и остался. И жиром все-таки заплыл. А ведь издали показалось, что схуднул.

– Они, – кивнул он в сторону убегающей навки и другой нечисти, кучкой столпившейся подальше, – должны знать свое место. Помнить, кто здесь хозяин, а кто – шелуха под ногами. Помнить страх. А без страха – нет порядка. Один хаос.

– Значит, – усмехнулась Верея, язвительно подбоченясь, – и я тебе не ровня? Тоже должна трепетать и чашу подавать, заглядывая в рот?

– Этого я не говорил, Верея, – возразил Велес, и в его голосе снова появились эти маслянистые, медовые нотки. – Твой острый ум… твоя колдовская сила, что сквозь века не потускнела… – он сделал паузу, подбирая слова, словно выбирая самую сладкую конфету, – вызывают уважение. Даже у таких, как я.

– Ладно, – фыркнула Верея, – сделаю вид, что поверила в твою лесть. Прямо растрогалась до слез.

– Бесполезно тебе что-то доказывать. Эту истину я еще в тот раз уяснил, когда останавливался в избушке на курьих ножках. Да и, – он нервно бородку короткую пригладил, – схуднул я, все верно ты заметила. Нынче ходить много приходится.

– Поверь, оно и к лучшему.

Дрожащая навка вернулась, едва неся две переполненные, пенящиеся дубовые чарки. Поставила их на ближайший, покрытый мхом пень и тут же шмыгнула прочь, как таракан от света. Верея взяла свою, залпом отпила большой глоток крепкой, терпкой, отдающей дымком браги. Потом нахально и вызывающе ухмыльнулась Велесу, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Не просто так я здесь, Верея, – произнес Велес, чокаясь с ней и отпивая из своей чарки. Его взгляд стал пристальным, изучающим.

– Да ну? – удивилась Верея, изобразив искреннее, почти девичье недоумение. – А я-то думала, заскучал в Прави, вот и спустился в Навь воздухом спертым подышать, на нечисть посмотреть. Или бражка наша лучше правской?

– Шутливая ты, Верея, – усмехнулся Велес, но усмешка не дошла до глаз, оставшись лишь на губах. – Ищу кое-что.

– Чудо чудное, – произнесла Верея, взглянув ему прямо в глаза, показывая спокойствие внешнее да уверенность.

Внутри же лихорадочно соображала, перебирая варианты: «Пусть думает, что мы с ним в одной упряжке. Пусть верит, что я знаю не меньше него. Держи ухо востро, Яга, а язык за зубами».

– Диво дивное, – кивнул Велес, – папоротника цветок. Тот самый.

– А тебе-то он зачем? – спросила Верея с наигранной, простодушной прямотой. – В Прави и так власть твоя велика. Или Перуну завидуешь? Захотелось самому молнии метать, громовержцем стать да над богами властвовать?

Велес наклонился ближе, нарушая дистанцию. Его запах – смесь старого дерева и дорогих, тягучих благовоний – ударил в нос, заставляя зажмуриться. Он понизил голос до доверительного шепота, в котором сквозила наигранная искренность:

– Есть у меня мысли… опасные мысли… что в самой Прави, под самым боком, зреет червоточина. Заговор. Против самого Перуна. – Он огляделся по сторонам с преувеличенной осторожностью, хотя рядом никого не было. – Заболтала ты меня, ведьма. Клянись. Клянись Навью и Правью, черноземом и небесной сферой, что никому, слышишь, никому не скажешь услышанное. Это тайна, способная перевернуть миры с ног на голову.

– Не бойся, – Верея сделала большие, круглые, невинные глаза, словно птенчик. – Не скажу. Да кому? Козе в хлеву? Ворону на сосне? Лешему под старым дубом?

– Баюну, например, – серьезно, почти сурово сказал Велес. – Ученому коту. Гаду этому ползучему, перебежчику.

– Он же кот! Мурлыкает, мышей ловит, на печке греется, сказки сказывает! Какие ему заговоры? Ему бы сметану жрать да лениться круглые сутки!Верея тут же рассмеялась, звонко и искренне.

Велес покачал головой, его лицо оставалось непроницаемым.

– Ему. Именно ему. В первую очередь знать нельзя. Он меня на дух не переносит, и на то есть… веские причины. Старые, как эти холмы, обиды. Так что молчи. Как рыба. Или как могила. Или как эта листва под ногами.

– Ага, – кивнула ведьма, стараясь выглядеть убедительно-простодушной. – Нема как рыба. Клянусь левой ногой лешего.

– Так вот, – продолжил бог, снова понизив голос до шепота. – Вот почему я ищу цветущий папоротник. Чтобы обрести силу. Силу, которой хватит, чтобы встать на защиту устоев Прави, раскрыть заговор и покарать недоброжелателей. Спасти наш мир от смуты и раздора. Бремя это тяжелое, но я готов его нести.

– Чудо чудное, диво дивное, – протянула Верея, кивая с мнимой, подобострастной серьезностью. – Цель твоя дюже благородная. Прямо слеза прошибает.

– Издеваешься.

– Ни в коем случае!

Верея даже не пыталась скрыть насмешку, в то время как Велес упорно старался игнорировать ее издевки, однако с каждым разом ему становилось все сложнее.

– И ты его ищешь, – перевел он на нее стрелки. – Я сразу понял, как только тебя увидел.

– В корень зришь, божок, – согласилась Верея, не отрицая. – Зорок глаз. Как у филина.

– Зорок, ведьма. А ты знаешь, куда путь держать? Какая тропа ведет к чуду? Или лишь шепотки ветра ловишь?

– Слыхала шепотки, – уклончиво ответила Верея, делая вид, что задумчиво разглядывает свою чарку. – Да только слухи – что ветер: сегодня с севера, завтра с юга. Ты-то ведаешь? У тебя ж уши повсюду.

– Поделюсь, так и быть. На Кудыкину гору идти надобно. У Доли с Недолей был сон. Один на двоих. Вещий. Будто на самой вершине Кудыкиной горы, под полной, кровавой луной в ночь на Ивана Купалу, распустится тот самый цветок. Озарит все вокруг неземным, ослепительным светом, что ночь в день обратит.

– А найти его сможет…

– Только тот, кому он не нужен, – закончил Велес, и на его лице появилась гримаса досады. – Кто ищет его не ради силы, не ради власти, не ради корысти. Кто вовсе не ищет его. Кому задаром не сдался. Вот в чем загвоздка. Ирония судьбы, да? Колдовская насмешка.

– Именно. Шутка, да и только. А ты… – Верея заглянула ему в глаза, стараясь поймать любой отблеск лжи, – как отыщешь? Ведь сила тебе нужна. Очень. Значит, не для тебя цветет? Не по твою душу?

Велес махнул рукой, словно отгоняя от себя надоедливую муху.

– Найду способ обойти условие. Была бы сила, а уж как ее заполучить – я найду путь. А ты как искать намерена, стражница? Да и зачем он тебе? Поведай, ибо я тебе свои планы раскрыл играючи. Ответь тем же.

«Надо сказать что-то близкое к правде, – лихорадочно подумала Верея. – Чтоб не заподозрил вранья. Что-то личное».

– Память, – выдохнула она, делая вид, что опускает глаза, играя в смущение. – Вернуть хочу. Кусок жизни вырван, будь оно неладно. Пустота в голове, провалы. Думаю… цветок может помочь. Или подскажет путь. Он ж чудесный.

– Память… – протянул бог, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннее, пусть и минутное, сочувствие. – Тяжелая ноша. Пустота вместо прошлого… Спасибо за честность, Верея. Ценю. И что же? – Он выпрямился, снова становясь важным и деловым. – Объединим усилия? Дорогу я знаю. Силы у меня побольше будет. Вместе шансы возрастут. Цветок, конечно, я тебе не отдам, уж прости. Бремя силы мне одному нести. Но помочь с памятью… постараюсь. Слово Велеса.

– Посмотрим, кто первым найдет, – усмехнулась Верея, снова поднимая на него свой хищный, насмешливый взгляд. – Договор дороже денег, но удача – дама капризная и слепая. Кто его знает, чья нога первой ступит на ту самую вершину?

– Да, – согласился Велес, его губы тронула тень улыбки, но глаза оставались холодными. – Интрига. Чувствую, ты не одна, – вдруг добавил он, его взгляд скользнул мимо нее, в сторону темной чащи, где прятались Кощей и Баюн. – Не только твой кот мерзкий из кустов подсматривает, уши навострив. Чую еще… кого-то. Старого знакомого. Очень старого. – Он прищурился, всматриваясь в густую, непроглядную листву. Его брови медленно поползли вверх, выражая крайнее, неподдельное изумление. – Ах! Не… не может быть! – воскликнул он, делая резкий шаг вперед, к опушке.

Верея прикусила губу до крови.

«Ну нет! Не должен был он учуять Кощея! Проклятье! Все Баюну под хвост!»

В голове ее мелькнула отчаянная, безумная мысль: «Давно я не целовалась… Не помню даже, как это. Ох, с ним-то, с Велесом, я в последнюю очередь сближаться стала бы…»

Но выбора не оставалось. Нужно было отвлечь бога. Сейчас же. Прямо сейчас.

Велес уже начал было движение в сторону леса, его внимание полностью, как щупальцами, переключилось на невидимую, но остро ощущаемую угрозу. Верея действовала на чистом инстинкте, на отчаянной решимости. Она резко шагнула ему навстречу, преградив путь своей грудью.

– Велес! – выкрикнула она не своим, срывающимся голосом.

Бог машинально остановился, обернулся к ней. В его глазах еще горело изумление и настороженность, сознание еще было там, во тьме липовых зарослей. Верея, не дав ему опомниться, вскинула руки, вцепилась пальцами в богато расшитый ворот его дорогой рубахи и резко, со всей силы потянула к себе. Их лица оказались в паре дюймов друг от друга. Велес замер, ошеломленный, опешивший от такой наглости.

– Заболтала, говоришь? – прошептала Верея, глядя ему прямо в глаза, в самые зрачки, стараясь одурманить его этим взглядом. – А может, просто… скучала?

И прежде чем он успел что-то понять, сообразить да ответить, она прижалась губами к его губам. Жестко. Решительно. Без нежности, только расчет и необходимость. Велес вздрогнул. Замешкался на долю секунды, тело его напряглось от неожиданности… а потом его руки, мощные и властные, обхватили ее талию, прижали к себе с такой грубой силой, что у ведьмы перехватило дыхание и, кажется, хрустнули ребра. Его губы ответили – не лаской, а требовательным, жадным, почти звериным натиском. Когда она попыталась отстраниться, его язык грубо, насильно проник в ее рот, скользнул по ее языку да зубам.

У Вереи сердце забилось, как пойманная птица, бешено и беспомощно. На мгновение сознание помутилось, в глазах поплыли круги. По телу разлился жар, волной накативший откуда-то из глубины, из забытых инстинктов. Дикое, необузданное, давно забытое желание, смешанное с омерзением, ворвалось в мысли, сметая осторожность и расчет.

«Колдовство его… наваждение… или просто…» – мелькнуло где-то на самом краю затуманившегося сознания. Но длилось это лишь миг, одно-единственное мгновение.

Велес вдруг напрягся всем телом, его объятия ослабели, губы замерли. Верея отпрянула, отдышавшись, и увидела, как его глаза закатились, колени подкосились, и он рухнул на землю как мешок с картошкой, тяжело, с глухим стуком, лицом прямиком в траву.

За его спиной стоял Кощей. В руке он держал толстую, увесистую, суковатую дубинку, явно только что снятую с пояса какого-то несчастного лешего. Колдун с отвращением швырнул ее в ближайшие кусты. Потом его взгляд – черный, беспощадный – упал на Верею, на ее припухшие, покрасневшие от грубого поцелуя губы, на разметавшиеся белые волосы. В глазах Кощея мелькнуло что-то темное, стремительное, нечитаемое – вспышка чего-то, что могло быть и гневом, и… чем-то еще.

– Молодец, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Поцелуй… любого мужчину собьет с толку. Особенно такой… страстный.

Колун почему-то нахмурился, его бледное лицо омрачилось, будто он съел что-то кислое. Он резко, с силой пнул ногой небольшой, поросший мхом камешек. Тот с свистом пролетел по воздуху и угодил со звонким, издевательским чпоньк! прямик в висок лежащего без сознания Велеса.

– Ну и чего он взбеленился? – растерянно, вслух пробормотала Верея, все еще чувствуя на губах привкус браги, а в памяти – жар грубых рук и влажного языка. – Знания выудила, тебя не выдала… Чего злишься теперь? Не понимаю…

Она оглядела поляну. Навские жители застыли, как вкопанные, в немой сцене, увидев падение своего бога и дубинку в руках незнакомого мрачного типа. На лицах читался шок, недоумение и нарастающая, как волна, паника. Верея вопросительно, почти беспомощно посмотрела на Кощея.

Что теперь? Весь план к чертям!

Кощей не растерялся. Он вскинул руку, драматично указывая пальцем в небо (где, разумеется, не было ничего, кроме веток да черноты с луной и звездами), и его голос, усиленный колдовством, низкий и громоподобный, прокатился по поляне, заглушая музыку и гул:

– Бей вурдалаков!

Эффект был мгновенным. Поляну накрыла волна хаоса, в десять раз громче и яростнее прежнего веселья. – Бей вурдалаков! – заревел здоровенный, облепленный хвоей леший, хватая соседа-оборотня за шерстяные плечи и тряся его. – Бей вурдалаков! – завизжали водяные, опрокидывая стол с яствами, и брага рекой потекла по земле. – Бей их! Бей гадов! – пронзительно, исступленно кричали полуденницы, пускаясь в дикую пляску с серпами наголо. – Бей гадов вурдалачьих! – орали навки, хватая что попало под руку – кости, поленья, кувшины.

– Бей! ВСЕХ БЕЙ! КТО НЕ БЬЕТ – ТОТ ВУРДАЛАК! – неистовствовали мавки, создавая общую, тотальную сумятицу.

Началась форменная, всеобщая потасовка. Кощей, не теряя ни секунды, схватил Верею за локоть и потащил прочь с поляны, в спасительные заросли лип. Баюн юркнул за ними, ловко лавируя между дерущимися телами.

– Двести лет прошло, – бросил Кощей через плечо, пробираясь сквозь колючие кусты, – а методы разгона праздника все те же. Примитивно, но чертовски эффективно. Как та дубинка.

– Да-а! – промурлыкал Баюн, отряхивая лапку от прилипшей грязи. – «Бей вурдалаков» – классика жанра. Вечная. Никогда не подводит. Универсальный ключик к любой панике. Прямо ностальгия нахлынула.

– И правда сработало, – констатировала Верея, с облегчением оглядываясь на удаляющийся шум, крики и звон разбитой посуды. – Как по маслу. Всегда работало.

– Вурдалаков жаль, конечно, – сказал Кощей без тени сожаления, его лицо светилось мрачным довольством от удачно проведенной диверсии. – Но им в Небытие зачтется, ежели там что есть, разумеется. Ради благого дела пострадали. Высокая честь для нечисти.

– Ладно. Выяснила я, где на сей раз папоротник зацветет. Идем на Кудыкину гору.

– Отлично, – кивнул Кощей, но его глаза сверкнули знакомой хитринкой, предвещающей новую пакость. – Но сначала… маленькое, совсем крошечное отступление от маршрута. Сущая безделица. Заглянем по дороге в замок Марьи Моревны. Надо кое-что забрать. Вещь мою личную. Меч Кладенец.

– Мы так не договаривались! Никаких замков! Никакой Марьи! Только цветок! Ты сам сказал!

– Именно! – поддержал ее Баюн. – Сам полезай в пасть к этой истеричке! Нас туда не заманишь! Мы не самоубийцы!

– Вот-вот. Добудем сначала цветок, и только потом, если выживем, может быть, я помогу тебе Кладенец умыкнуть. И то подумаю сперва.

– Понимаю ваши опасения, – сказал Кощей, разводя руками с показным, театральным сожалением, хотя в его глазах читалось лишь холодное, непоколебимое упрямство. – Хотя мне, честно говоря, до них дела нет. Но… – он сделал паузу для большего драматизма, – если ты, Верея, дашь мне свое нерушимое, железное слово, что поможешь мне добраться до замка и добыть Кладенец… я отпущу твоих друзей. Прямо сейчас. Василису отправлю прямиком в твою избушку на курьих ножках, целой и невредимой, хоть сейчас. А Змей Горыныч с царевичем… пойдут с нами. Для подстраховки. И помощи. Сила Змея нам пригодится.

Верея не поверила своим ушам. Она замерла, уставившись на Кощея, чувствуя, как подкашиваются ноги от этой неожиданности.

– Да, – пролепетала она, и голос ее дрогнул. – Даю слово. Нерушимое. Отпусти Василису и Змея… И царевича. Сейчас же.

– Еще на крови связь сделай, – с деланной, наигранной небрежностью посоветовал Баюн, очевидно, насмехаясь над колдуном.

– Точно! – воскликнул Кощей, приняв слова кота за дельный совет. – Совсем запамятовал! Клятва на крови – вот что скрепит наш договор! Без нее – все это пустой звук, шелест листьев!

– Ну спасибо, Баюн, – саркастически, сквозь зубы протянула Верея, бросая на кота убийственный, полный ярости взгляд. – Большое спасибо! Язык без костей!

– Е мое! – Баюн прижал уши, его глаза округлились в искреннем, неподдельном ужасе. – Неужели всерьез воспринял? Я ж пошутил! По кошачьей привычке подколоть! Вот я дурак, дубина, пустая башка, зачем ляпнул?!

– Клятва на крови, – повторил Кощей, и в его голосе не было и тени шуток или сомнений. Он вытащил из складок своего черного одеяния небольшой, кривой, словно коготь, нож с черной, костяной рукоятью. Лезвие блеснуло в пробивающемся сквозь листву лунном свете холодным, голодным блеском. – Или нет договора. Выбор за тобой, Верея. Так что? Готова пролить кровь ради своих друзей?

Верея вздохнула. Глубоко и тяжело, будто этот вздох вытянул из нее все силы. Выбора, как всегда, не было. Она посмотрела на Баюна, но тот лишь виновато опустил морду и замурлыкал что-то невнятное и раскаивающееся. Тогда она подняла на Кощея взгляд. Суровый. Принимающий вызов. Полный той самой старой, дремучей силы, что таилась в ее глубинах.

– Давай свою клятву на крови, Кощей Бессмертный, – сказала она едва слышно, но так, что слова прозвучали четко и хлестко, как удар стали о камень в лесной тишине. – Но помни – за каждую каплю моей крови я с тебя спрошу. Сторицей. И мне плевать, бессмертный ты или нет.

## Глава 8. Клятва

Клятва на крови требовала тишины и уединения, подальше от людских, да и не совсем людских, глаз. Потому Верея, Баюн и Кощей отошли прочь от шумного празднества, что гудело, словно растревоженный улей.

Они пробрались сквозь заросли крапивы, которая, к слову, даже не думала никого кусать, разумно побаиваясь проклятий со стороны ведьмы и колдуна, миновали несколько ручейков, журчащих в темноте, и оказались на крохотной полянке. Та плавно перетекала в пологий берег спрятанного меж деревьями озера с удивительно бирюзовой водицей, что поблескивала в лунном свете, точно рассыпанное серебро.

Воздух здесь был густой, сладковатый, пахло влажной землей, ночными цветами и тиной. Отсюда уже не слышались веселый хохот, затейливая музыка и мелодичное пение, прославляющее великий праздник. Поляна, будто незримым куполом, была накрыта плотной, звенящей тишиной, от которой, наверное, у любого явского жителя волосы повставали бы дыбом и на руках, и на ногах, и на голове. Лишь изредка где-то в камышах чмокала рыба, да ветерок лениво перебирал листья на ветвях старых ив, склонившихся над водой.

– Здесь будем клятву давать, – произнес Кощей, и его голос, низкий и хриплый, грубо врезался в благоговейную тишину.

– Место хорошее, – отвлеченно согласилась Верея, окидывая взглядом укромный уголок.

Сердце ее ныло от предчувствия, но мысль о Василисе, заточенной в неволе, добавляла решимости.

– Сомневаешься, моя ведьма? Быть может, обдумаешь еще? – предложил Баюн, потирая бок о ее ногу.

В его зеленых глазах светилась тревога, и Верея знала – кот чувствовал недоброе.

«Эх, Баюн, милый, да разве есть выбор?» – пронеслось в ее голове. Однако вслух она ответила твердо:

– Думать нечего. Из-за меня колдун ни в чем неповинных людей схватил. Ваську мою заточил, Змея да царевича. Надобно выручать их.

Тем временем Кощей Бессмертный вернулся с берега озера на поляну. Он осматривался, выясняя, нет ли здесь ничего, что может помешать ритуалу. Поймав устремленный на него взгляд Вереи, полный ненависти, Кощей ледяным тоном проговорил:

– Приступать пора. И не смотри на меня волком, Верея. Каждый в своих интересах поступает. Ты мне никто, ровно, как и друзья твои.

«Никто я тебе? Хах! Лжешь, колдун. Не все так просто. Чую я это», – подумала ведьма, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки.

Она не смогла сдержаться и сохранить хладнокровие, хотя следовало бы.

– Ну да, ты же всех подряд на руки хватаешь и на черном коне катаешь, – съязвила Верея, стараясь скрыть внезапную дрожь в голосе.

Кощей жестко ухмыльнулся, и в его улыбке не было ни капли тепла.

– Не думай, ведьма, что мне не все равно. То я сделал лишь для своего развлечения. А коли и тебя позабавил, пусть так. Мне не жалко было.

Однако скользнувший на мгновение взгляд в сторону поведал ведьме о притворстве Бессмертного. Не могла она быть уверенной, однако нутром чуяла, что колдун сам себе врет.

– Ясно. И через костер ты со всеми подряд прыгаешь, – продолжала Верея, не отводя от него глаз.

Кощей вскинул бровь. Холодом от него повеяло так, что воздух вокруг, казалось, покрылся инеем.

– Скучно было в темнице сидеть, вот и решил развлечься, – проговорил он.

Они окинули друг друга хмурыми, испытующими взглядами, будто два хищника, готовые вцепиться в глотку, но связанные временным перемирием.

– Пусть будет по-твоему. Знать тебя не желаю, колдун. Как только дело закончим, помогу Моревне обратно тебя в башню на цепь посадить.

– Правильно. А то беды от него только, – поддержал ее Баюн, шипя в сторону Бессмертного.

– Хах! Ну хорошо, там и посмотрим, кто сильнее окажется. А сейчас пора клятвой заняться, – усмехнулся Кощей, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, древнее.

Баюн не желал наблюдать за клятвой, а потому нырнул в кусты, где тут же развалился на травке, словно его происходящее на поляне не касалось ни коим образом. Однако привязанность к хозяйке взяла верх. Кот дремал, но в то же время был начеку, каждым волоском чувствуя напряжение. Баюн был готов в любой миг броситься на защиту своей ведьмы.

– Помнишь правила? – спросил Кощей, сплетая из тьмы кривой нож с костяной рукоятью. Лезвие блеснуло в лунном свете зловещим синим отсветом.

– Конечно, помню.

Колдун кивнул, одарив ведьму улыбкой, от которой стало еще холоднее. Верея взмахнула руками, собрав волю в кулак. Ветер послушно поднялся и закружился вихрем над их головами, завывая тихую, тревожную песню.

– Природу призываю стать свидетелем договора. Явись ветер, дабы рассказать миру о клятве, – произнесла она, и слова, звонкие и четкие, разнеслись по поляне.

Кощей провел ладонью в воздухе, и с безоблачного, звездного неба внезапно полил крупный, тяжелый дождь. Настоящий ливень. Капли, холодные и крупные хлестали по коже, заставляя ёжиться. Голос колдуна прозвучал еле слышно, но в то же время грозно, заглушая шум воды:

– Дождь призываю, дабы омыл он нас ради священного ритуала.

Следом снова Верея колдовала, чувствуя, как сила земли отзывается на ее зов. По ее ногам и рукам медленно, почти нежно поползли травы и лозы, упругие и живые. Кощея они тоже оплели, и по его лицу, искаженному на мгновение гримасой, было понятно – не любил Бессмертный неволю, едва терпел он зеленые тяжи, что оплетали его запястья, будто толстые зачарованные цепи, напоминая о недавнем плене. Верея же, видя мимолетный страх в глазах колдуна, не сдержала злорадствующей улыбки.

– Землю матушку призываю. Благослови детей своих на искренность речей наших да на сотворение обязательства друг перед другом, – произнесла она, и голос ее звучал твердо, с едва уловимой иронией, которую Кощей, разумеется, заметил.

Оставался последний момент. Темному колдуну предстояло пламя призвать, однако знала Верея, что не его это стихия. Поэтому, не дав ему и шанса, она сама развела руки в стороны, щелкнула пальцами, и вокруг них очертилось огненное кольцо, жаркое и пульсирующее, отрезав путь к отступлению. Пламя лизало ночную сырость, отбрасывая на лица обоих колдунов дикие, пляшущие тени.

Кощей жестко усмехнулся, не ожидая от ведьмы иного поступка.

«Преуменьшает она силы мои. Что ж, быть может, однажды не дам ей усомниться в своей мощи», – промелькнуло у него в голове, и взгляд его на миг стал отстраненным, уносясь в далекие планы.

«Не доверяю я тебе, темный. И нечего так зыркать, все равно по-своему сделаю», – подумала Верея.

– Огонь, светоносный, опаляющий! Призываем тебя! Не дай никому из нас клятву нарушить, проследи за честностью и искренностью, – произнес Кощей, и слова его обожгли воздух, словно раскаленные угли.

Только произнес он последние заклинания, в тот же миг смешались стихии, образовав вокруг спутников сверкающий, гудящий купол нерушимый. Ветер свистел, дождь хлестал, земля дышала под ногами, а огонь пылал, сливаясь в единую магическую сферу. Пришло время клятву на крови заключать.

Кощей вытянул руку вперед, раскрыл ладонь и размашистым резким движением полоснул по ней кинжалом, сделав на бледной коже глубокий, кровоточащий порез. Темная, почти черная кровь медленно выступила и потекла по запястью. Верея, стиснув зубы, за ним повторила. Острая боль обожгла кожу, заставив ее непроизвольно ахнуть.

– Кровью скрепляю слово свое, – произнес Кощей, и голос его прозвучал торжественно и зловеще.

– Кровью скрепляю слово свое, – повторила Верея без лишнего пафоса.

Теперь надо было условия проговорить. Первым начал колдун:

– Освобожу из плена царевича, Змея и Василису, ежели Верея поможет мне добыть меч Кладенец, а затем и чудо чудное, что именуется чудесным цветком папоротника.

Ведьма взгляд на него недобрый подняла, сердце ее упало.

«Ишь чего удумал! Хитер, подлец. Хочет сначала все получить, а уж потом, глядишь, и передумает».

– Так говоришь, будто лишь опосля содеянного друзей моих воротишь, – съязвила Верея, впиваясь в него взглядом.

Кощей повел плечами, и неясно было, расстроен он недоверием ведьмы или тем, что план его раскрыли. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Обязуюсь в ближайшие три дня из плена ведьминых друзей освободить, – заверил он нехотя.

Она довольно кивнула, чувствуя слабую, но победу.

«Ну вот, хоть это вырвала у него».

– В свою очередь я клянусь оказать посильную помощь темному колдуну Кощею Бессмертному в возвращении меча его Кладенца и в поиске чуда чудного, дива дивного, что именуется цветком папоротника. Готова клятву исполнять, как только увижу друзей своих – царевича Ярослава, Змея и Василису.

Закончив произносить клятву, Верея крепко, до хруста костей, пожала протянутую руку Кощея. Ладонь его была холодной, как могильный камень, от него веяло мертвенным льдом, навской сутью, древностью и тоской. Однако ведьма в тот миг могла думать только о том, что скоро, совсем скоро колдун освободит друзей ее. Скоро на душе ведьмы станет спокойно и тихо, и никакая совесть не замучает в ночи, не будет сниться испуганное лицо Василисы, страдающее выражение явского царевича или молчаливый укор в глазах Змея.

«Чувствую, как кровь наша сплетается в обещание. В клятву нерушимую, что крепче любых цепей», – подумала она, ощущая, как жар от огня и ледяной холод Кощеева прикосновения смешиваются, образуя странное, мучительное единство.

Жаром их ладони горели, творилось великое заклинание, созданное четырьмя стихиями, скрепленное болью и взаимной ненавистью. Знала Верея, что последний, самый страшный и интимный этап колдовства на крови – это поцелуй.

«Требует клятва, чтобы доверие меж двумя людьми было», – пронеслось в голове ведьмы, но мысль эта показалась ей насмешкой, ибо какое могло быть доверие меж стражницей межмирья и темным колдуном, несущим беды всему живому?

Они стояли друг напротив друга, скованные магическим куполом, что шипел и потрескивал вокруг, точно живое существо, вобравшее в себя ярость ветра, жар огня, влажность дождя и мощь земли. Световые сполохи отбрасывали на лицо Кощея причудливые тени, и Верея невольно размышляла:

«Выглядит Кощей достойно. Прищур его хищный да тонкие губы точно у зверя дикого. Однако в то же время есть в нем благородство, выправка царская, будто и впрямь кровь древних властителей течет в его жилах».

«Любопытно мне, будет ли ведьма поцелую противиться? Странно себя чувствую… Будто не равнодушен. Будто желаю я губ ее коснуться… Глупость! Не за тем ты здесь, Кощей. Очнись уже!» – внутренний голос колдуна звучал резко и осуждающе, но взгляд его, темный и глубокий, не отрывался от Вереи.

Ведьме показалось, что она впилась в его ладонь сильнее, чем следовало, чувствуя под пальцами шероховатую кожу и холодную влажность крови. Однако, к ее удивлению, Кощей, казалось, не заметил этого. Все его внимание было приковано к ее глазам, а затем плавно, неотвратимо спустилось к губам.

«Что ж такое со мной? Точно Верея меня околдовала, чары навела и морок», – с отчаянием подумал Кощей, чувствуя, как привычный лед в жилах начинает таять под странным, нарастающим жаром.

«Ну и кто начнет? Хочется мне вкус губ его ледяных ощутить. Но это любопытство только и не более», – пыталась убедить себя Верея, но дыхание ее участилось, словно она бежала по лесу Дремучему день и ночь без передышки.

Ночной воздух, напоенный запахом озера, дождя и магии, кружил голову.

Верея невольно затаила дыхание, точно боялась разрушить возникшую между ней и колдуном зыбкую, чарующую и пугающую атмосферу. Она не могла увести взгляд от его потемневших глаз, в которых плескалась целая буря непонятных эмоций, не могла заставить себя действовать, хотя ритуал того требовал.

Вдруг Кощей рвано вздохнул, словно его молниями прошибло, грудь его высоко поднялась, а потом – не успела Верея опомниться или отпрянуть – он порывисто наклонился к ней и впился в ее губы с неожиданной пылкостью и страстью. На мгновение ведьме показалось, что все ее тело превратилось в легкое облако, что оно растворилось в воздухе, как утренний туман с наступлением полудня, не в силах противостоять напору солнечных лучей. И сама того не осознавая, Верея тут же ответила на его поцелуй, без малейших сомнений, без капли раздумий, повинуясь какому-то древнему, животному порыву. Она запустила пальцы в его жесткие, прохладные волосы, и от этого Кощей сдавленно, почти беззвучно застонал.

«Что я делаю?! Мы должны остановиться! Это безумие!» – пронеслась в голове Вереи трезвая, но уже тонущая в накатывающей волне страсти мысль.

Она сделала слабую, почти нерешительную попытку отстраниться, но колдун, будто предугадав это движение, схватил ее за талию и резко, почти грубо притянул к себе. Верея уперлась ладонью в его твердую, закованную в тонкую броню грудь и вдруг, сквозь слои ткани и металла, с изумлением ощутила, как сердце Кощея, о существовании которого она даже не задумывалась, бьется с сумасшедшей скоростью, выбивая рваный ритм, совсем не под стать его ледяному спокойствию.

«Кажется… кажется… будто он в моей власти», – ошарашенно подумала ведьма, и от этой дерзкой, пугающей мысли ее всего бросило в жар.

С большей, почти отчаянной страстью она сплела свой язык с его, на что колдун в ответ схватил ее за шею, разорвал поцелуй и с неподдельным, диким безумием во взгляде судорожно прошептал, его голос сорвался на хрип:

– Что ты делаешь со мной?!

Ответить Верея не успела.

Кощей, не в силах вынести ни ее ответа, ни своего смятения, вновь приник к ее губам, оставляя жадные поцелуи, затем спустился на шею и к ключицам. И от каждого его ледяного прикосновения у ведьмы бежали мурашки от затылка до самых пят, смешиваясь с жаром, разливавшимся изнутри. На миг ей показалось, что стали они с колдуном единым целым – могущественным, разрушительным и прекрасным в своем безумии.

– Кровь скрепила клятву. Мы… мы можем остановиться, – прошептала она наконец, едва переводя дух, ее голос звучал чужим, хриплым и слабым.

– Д-да… да, пора это заканчивать, – ответил Кощей, отстраняясь так резко, будто его ошпарили.

Его собственный голос дрожал, выдавая потрясение, которое он тщетно пытался скрыть.

Казалось, темный колдун был растерян и смущен даже больше, чем сама Верея. Он резко отошел на несколько шагов, отвернулся, окинул ее одним быстрым, смятенным взглядом и заметным усилием воли вернул себе привычную маску отстраненной жестокости, сгладив все черты лица в холодное, непроницаемое равнодушие. Верея последовала его примеру, стараясь выпрямиться и придать лицу надменное выражение. Нельзя было допустить, чтобы он решил, что тронул ее сердце, дабы не сумел ее слабостью воспользоваться.

«То было от переизбытка событий. От тревог и переживаний мой рассудок помутился. От колдовства и усталости. Не более того», – сурово внушала она себе, чувствуя, как предательски горят щеки и дрожат колени.

«Ведьма. Нельзя ведьмам доверять. Околдуют и уничтожат, не заметишь. Это все ее чары, ее магия. Не поддавайся», – боролся с собой Кощей, сжимая кулаки так, что ногти впивались в свежий порез на ладони, пытаясь болью вернуть себе ясность мысли.

По завершении клятвы магический купол дрогнул, замигал и рассеялся, растворившись в ночном воздухе вместе с остатками вызванных стихий. Теперь каждый обязан был исполнить свою часть договора во что бы то ни стало, связанный нерушимым заклятьем. Задремавший среди ночных цветов Баюн, привлеченный внезапной тишиной, неспешно поднялся, потянулся и окинул их сонным, но чрезвычайно внимательным взглядом, улавливая малейшие нюансы в их позах и выражениях лиц.

– Ну наконец-то. Думал, век вас ждать придется, – проворчал он, и в его голосе сквозь лень явственно проскользнула насмешка. – Заклинание что-то затянулось. Ничего… эдакого не произошло, пока я дремал?

Верея лишь фыркнула, отводя взгляд, а Кощей проигнорировал кота вовсе. Их поведение было красноречивее слов, потому Баюну не составило труда понять, что произошло. И это пришлось коту не по нраву.

Колдуну удалось убедить их, что на ночь глядя не стоит друзей ее вызволять, мол, пусть проспятся, а утречком, со свежими силами, раз – и на свободе окажутся. Посему, отложив на время исполнение клятвенных обязательств, утомленные спутники заночевали в брошенной, просторной берлоге Лиха одноглазого. Впрочем, никто из них не опасался навскую нечисть. Скорее уж само Лихо, завидев приближающуюся троицу – ведьму, бессмертного колдуна и ученого кота, – живо покинуло бы насиженное место, дабы беды на себя не накликать.

Утро выдалось прохладным и свежим. Свет только-только начал пробиваться сквозь густую листву, окрашивая туман в перламутровые тона. Роса серебрилась на паутинках и травинках. Только запели первые птицы, как Верея, не в силах более лежать, вскочила с мягкой, но промозглой мшистой перины и вышла из берлоги подышать воздухом, пахнущим хвоей и утренней свежестью, да испить водицы из ближайшего ключа.

Кощея она нашла неподалеку, возле поросшего мхом и папоротником входа в логово. Сидел колдун на валуне, неподвижный и прямой, точно каменная статуя, и на окружающий мир не обращал никакого внимания, уставившись в туманную даль леса. Казалось, он полностью погрузился в себя, отгородившись ото всех ледяной стеной.

– Водицы тебе принес, – промурлыкал Баюн, появившись из-за поворота тропинки с наполненной чистой водой деревянной чашкой в зубах.

– Благодарствую, – ответила Верея, приняв чашу и с наслаждением хлебнув холодной, вкуснейшей воды, от которой сразу же ожила и приободрилась.

Невольно она снова покосилась на Кощея, но тот, казалось, не заметил их присутствия, даже не пошевелился, не обернулся.

«То целует меня аки зверь дикий, то каменеет, словно его и не было вчера… Чурбан! Ледышка бесчувственная!» – со злостью подумала она, чувствуя, как закипает досада.

– Выдвигаемся? – спросил Баюн, вылизывая лапу и проводя ею за ухом.

– Э, погоди, Баюн. Кощей, – Верея сделала шаг к колдуну, подбоченившись, – когда исполнения клятвы ждать? На месте стоять буду, пока друзей не вернешь, – заявила она громко и четко.

Колдун медленно, точно нехотя, повернул голову и искоса поглядел на ведьму. Его лицо было бледным и усталым, но глаза по-прежнему хранили холодную глубину.

– Не тревожься, исполню клятву, – ответил он с ленцой, будто обсуждал погоду. – Надобно мне сил поднабраться, дабы их сюда переместить.

– А Василису – прямиком в избу, – напомнила Верея, сверля его взглядом.

– Да-да, куда ж еще, – отмахнулся Кощей, вновь глядя в сторону, будто теряя к разговору интерес.

– Ох, колдун. Зубы нам заговаривает, – проворчал Баюн, нервно дернув усами, как делал всегда, когда злился или был чем-то сильно озадачен.

Верея машинально погладила кота по голове, но сама не сводила глаз с Кощея, пытаясь разгадать его игру.

– К Вию пойдем. Есть у него кое-что ценное для меня, – произнес он после недолгой паузы, все так же глядя куда-то вдаль.

Баюн хитро прищурил свои зеленые глаза и внимательно посмотрел на Кощея.

– А говорил, что память отшибло, – заметил кот с притворной невинностью. – А тут вдруг про «ценное» у Вия вспомнил.

– Знаю, есть что-то. Только вспомнить не могу, что именно. Однако оно мне нужно очень.

– Тебе и Кладенец подавай, и то, не знаю, что! За нос решил меня водить?! – возмутилась Верея, чувствуя, как терпение ее лопается.

– Пока ты, ведьма, под солнцем грелась, силу навской земли черпала, я во тьме томился, – холодно, с укором ответил Кощей, наконец поворачиваясь к ней всем телом. – Так что, нет, нос твой мне задаром не нужен, но без сил пленников не освободить. Силы особой, древней.

– Так из навской земли и черпни, в чем проблема? Вокруг тебя ее – хоть залейся!

– Не отзывается Навь, верно? – вдруг встрял Баюн, садясь и обвивая хвостом лапы. – Мертвым тебя считает, вот сил и не дает. Или скажешь, что не прав я?

Кощей резко обернулся к коту, и в его глазах вспыхнула настоящая, ничем не прикрытая злоба.

– Откуда такой умный взялся? Тебе бы мышей в закромах ловить да мяукать по-кошачьи, а не в дела высшие совать свой нос.

– Лучше молчи, колдун, – спокойно, но с железной твердостью ответил Баюн, не моргнув и глазом.

И Кощей вдруг раз – и вправду умолк, сжав губы, а Баюн в то время сладко потянулся и боднул своей головой ведьмину ладонь, требуя ласки.

«Странно это. Не пойму, были ли они с котом знакомы прежде. Будто бы да, но в то же время и нет. Будто Кощей чует от Баюна что-то… иное. То, что я не чую. Хм-м… надо будет над этим подумать», – размышляла Верея, наблюдая за их молчаливым противостоянием.

– Важно одно, – нарушил натянутую тишину Кощей, его голос вновь стал ровным и бесстрастным. – Хочешь вернуть пленников – отправляемся к Вию.

– Отчего на празднике не забрал у него свое сокровище? Улучил бы момент.

– Навских много вокруг, переполох был бы ненужный, – отрезал Кощей. – Да и нужно мне было у Велеса выведать, где чудо чудное искать. А Вий… Вий мне не рад будет, поверь уж на слово.

– О, в это я охотно верю! – воскликнула Верея, и на ее губах на мгновение появилась едкая ухмылка.

Еще немного пообщавшись – вернее, обменявшись колкостями и угрюмыми взглядами, – отправились спутники в дорогу.

Беседа, разумеется, не клеилась, ибо сводилась она к тому, что колдун жестко огрызался с ведьмой или котом, на что они хором велели ему молчать, и Кощей, косясь на Баюна с непонятной смесью ненависти и любопытства, нехотя, с явным отвращением к ним обоим, умолкал и устремлял взор свой вдаль, в туманную чащу Дремучего леса, что ждала их впереди.

## Глава 9. Вий

А хоромы Вия проступали из дремучей мглы уже издали, возвышаясь над вековыми соснами и кривыми елями, словно цветастый нарост на теле спящего леса. То ли гора, выточенная ветрами в причудливую башню, то ли терем, слепленный из радуги и болотных испарений: стены его были покрыты резьбой, изображающей диковинных птиц с глазами из тлеющих угольков и зверей с пастями, раскрытыми в немом рыке. А на самой вершине, под нависающей кровлей, сияли два огромных, немигающих ока. Желтые, как осенняя луна на излёте, они бесстрастно взирали на тропу, словно видели каждого, кто осмелится ступить на землю, пропитанную влажным страхом.

Когда спутники приблизились к массивным воротам, сколоченным из чёрного дуба, казавшегося влажным и склизким, как кожа давно упокоившейся твари, – створки с оглушительным скрежетом захлопнулись прямо перед ними. Пыль взметнулась столбом, закружилась в лунном свете, и из-за корявых, скрюченных деревьев выскочили двое стражей. Первый – лохматый оборотень с плечами, поросшими серой, свалявшейся шерстью, и волчьими ушами, торчащими из спутанной копны темных волос. Второй – костлявый вурдалак, покрытый мелкой, колючей щетиной, больше напоминающий шакала, вставшего на задние лапы и обретшего жалкую тень разума. Лицо его было вытянутым, с впалыми щеками и запавшими, тусклыми глазами-щелочками.

– Эй! Куда претесь? – рявкнул оборотень, и голос его прозвучал глухо, как рычание. Белые клыки блеснули в солнечном луче, а пальцы сжали рукоять потёртого меча.

– По какому делу хозяина тревожите? – добавил вурдалак, и слова его скрипели, как несмазанные дверные петли, но в интонации сквозила странная, неуместная вежливость, будто он когда-то слышал, как говорят люди да боги, и теперь пытался подражать.

Они уставились на Верею, без зазрения совести проигнорировав Баюна, будто тот был лишь тенью, а затем с животной опаской зыркнули в сторону молчаливого колдуна. От Кощея веяло холодом глубин, и воздух вокруг него казался гуще, темнее, словно сама ночь затаилась в его фигуре.

– По делу пришли. Важному, – Верея шагнула вперёд, и подол её платья зашелестел по траве, будто змеиная кожа. Голос её прозвучал звонко, как удар стали о лёд, разрезая гнетущую тишину. – Отворяйте ворота!

– Будет нам ещё девица указывать! – оборотень брызнул слюной.

«Ты кого девицей обозвал? – мысленно вспыхнула Верея, и по спине её пробежал холодок ярости, знакомый и сладкий. – Я тебя, поганка сушёная, на удобрение для крапивы пущу!»

– Дурак несмышлёный, – промурлыкал Баюн, лениво выходя из-за её спины и усаживаясь на прохладный мох, чтобы вылизать лапу. Шерсть его отливала в солнечном свете маслянистым блеском. – Стражница межмирья пред тобой. Да-да, та самая, Верея. Глаза бы свои протер, а то зрение, видать, подводит.

– Именно, Верея. Иначе – Яга, межмирья стражница, – подтвердила ведьма, и в её зелёных очах вспыхнули искры. Воздух вокруг неё затрепетал, зашевелились тени у подножия деревьев.

– Мы что, Яг не видали? – фыркнул оборотень, но в его голосе проскользнула неуверенность. – Они все как одна – бабки старые, в ступах летают, костями гремят. Вот уж последние два века таких и видали.

Вурдалак же придвинулся к ушастому стражу и, опасливо косясь на колдуна, прошептал ему в ухо:

– Быть может, выслушаем? А ну как не лгут?..

Баюн мерзко захихикал, а ведьма, скрестив руки на груди, ответила мрачно:

– Последние двести лет я и была той самой бабкой. Стражницей межмирья. Ею и остаюсь, как ни крути.

– Чудеса творит водица живая, – добавил Баюн с притворным вздохом, проводя языком по когтю. – Молодеет народ, хорошеет. Вам обоим бы не мешало глотнуть, а то видок, простите, унылый.

– И всё же… – пробормотал вурдалак, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

– Сказано – не откроем. Хозяин приказал не беспокоить. Ступайте подобру-поздорову, – заявил оборотень и для пущей убедительности потряс своим мечом, лезвие которого было покрыто тёмными пятнами, похожими на запёкшуюся кровь.

Но прежде чем Верея окончательно вышла из себя и обратила стражей в горсть пыли, вперёд выступил Кощей. Он не сделал ни единого грозного жеста – просто стоял, заложив руки за спину, но оба стража вмиг съёжились, попятились, будто на них надвинулась сама ночь, холодная и беспощадная.

– Имя моё – Кощей Бессмертный, – произнёс он тихо, и слова его прозвучали чётко и зловеще, как удар погребального колокола в предрассветной тишине. – Слыхали о таком?

Виевы стражи кивнули, лица их побелели, как мел. Глядя на это, Верея лишь губы скривила – её, стражницу межмирья, не признали, а этого поганого колдуна испугались, хотя за два века уже и позабыли, как он выглядит.

– Так ты ж гниешь в чёрной башне у Моревны… – пробормотал оборотень.

– Рот свой прикрой хоть на секунду, – шикнул на него вурдалак, весь дрожа, как осиновый лист.

– Славно, что признали, – Кощей сделал паузу, давая словам просочиться в их ошеломлённые сознания. – Так вот, я пришёл к другу давнему, Ниаму Очевичу, погостить. Посему отворяйте ворота да к Вию проводите в первую очередь. Разговор буду с ним держать. Немедля.

Вурдалак с оборотнем судорожно выдохнули, обменявшись паническими взглядами. Перечить такому гостю не решился бы даже их собственный хозяин. Ворота, кряхтя и поскрипывая, будто нехотя, медленно поползли внутрь, открывая путь во владения Вия – странные, вычурные, пропитанные запахом старой роскоши и тлена.

Виево скромное, по его меркам, жилище внутри пестрело диковинными узорами да причудливыми, порой откровенно уродливыми украшениями, собранными, похоже, со всех трех миров. Пока шли они по запутанному саду, видели и фигурки разных зверушек неведомых, отлитых из темного металла, и цветы ядовитых, кислотных оттенков, в Нави более нигде не растущие, и шныряющих с ветки на ветку белок о девяти хвостах, переливающихся всеми цветами радуги.

Знатным скрягой и чудаком был Вий. Любил только диковины по мирам собирать, тяга к накопительству была у него в крови. Однако потом ничего с ними не делал, простому люду не показывал, сам через день забывал о них, увлекаясь новыми причудами.

Две перепуганные, тщедушные кикиморы, одетые в обноски, проводили путников в гостиную хозяина глазастого терема и, кланяясь и заикаясь, предложили обождать его на мягких, неестественно блестящих подушках, сшитых из паучьего шелка.

– Вий умом тронулся, удумал пауков доить! – воскликнула Верея, с отвращением проводя пальцем по скользкой, прохладной поверхности подушки. – И ведь нашел же кого-то, кто согласился это свистопляску устроить!

– Смысла в этом не шибко много, – промурлыкал Баюн, осторожно обнюхивая предложенное место, – но мы-то все знаем, что Ниам покрасоваться любит. Выделиться. Быть не как все.

– А я присяду. В башне жуть как много пауков было. Опостыли они мне, – заявил Кощей с редким для него откровенным выражением брезгливости на лице. – Целыми поколениями по стенам ползали. Так им и надо.

– Да все присядем. В ногах правды нет, – согласилась Верея.

Подобрав подол платья, она уселась на одну из подушек и не нашла в этом ничего отвратительного хотя прежде именно так и думала. Все-таки паучий шёлк – нечто дюже диковинное. Кощей сразу несколько подушек сгреб в кучу, устроив нечто вроде трона, и шмякнулся на нее с видом полного, высокомерно царского удовольствия. Баюн же устроился подле самой ведьмы, уткнулся мордой в ее локоть и замурчал, наполняя тишину комнаты размеренным, убаюкивающим урчанием.

Долго Вий гостей ждать заставил. Успели они уже и сладостей отведать, и чаю травяного, горького и терпкого, испить, и обозлиться, что хозяин носу не кажет, явно проверяя их на прочность.

Наконец тяжелые двери с медной инкрустацией отворились беззвучно, и в палаты вошел сам Ниам Очевич. Разоделся он весь, точно на свадьбу собрался – в парчу с золотыми нитями, в тяжелые перстни на каждом пальце; сопровождали его те самые худенькие кикиморы, а также высокая полуденница с серпом на поясе, мавка с влажными волосами и трое мрачных оборотней в доспехах.

– Знал я, что ты на свободе, Кощей. Но даже не надеялся о возможности лицезреть тебя воочию, – произнес Вий, останавливаясь посреди зала. Его голос звучал натянуто-вежливо, но в маленьких глазках, бегающих по сторонам, читалась тревога.

– Едва ли ты для меня ценен, Ниам, – холодно, не сдвигаясь с места, ответил Кощей. – Только есть нечто мне важное, и я знаю наверняка, что оно у тебя хранится. Давно.

– Не имею ни малейшего представления, о чем ты толкуешь, – ответил Вий и, резво подскочив к Верее, схватил ее за локоть и потащил к ломящемуся от яств столу, явно пытаясь перевести внимание. – Что ж ты, Верея, как не родная? Присаживайся, угощайся! Бражка первого сорта, ягоды заморские, блюда на любой, самый изысканный вкус!

– Благодарствую. Да только мы по делу пришли, не пировать, – ответила она, вежливо, но твердо высвобождая руку.

– А я рыбки наверну, – промурлыкал Баюн и, не церемонясь, запрыгнул прямиком на стол, бессовестно смел с золотистой тарелки целую заливную осетрину.

На этом не остановился. Далее в ход пошли икра красная, икра черная, индюшка запеченная и зачем-то маринованный белый гриб, который он сжевал с явным изощренным удовольствием.

«Сроду Баюн никогда грибы не ел. Совсем утомился с дороги, бедный. Или нервничает», – подумала ведьма, наблюдая за своим верным другом.

Кощей неспеша подошел к столу и уселся на стул с видом полнейшего превосходства. Выглядел он точно царь, посетивший своего нерадивого вассала, – властно, грозно и с нескрываемым презрением.

«Пусть Ниам не противится. Он, конечно, не лучше скользкого червя, да все же жаль его. Кощей церемониться не станет, если что», – с тревогой подумала Верея, следя за развитием событий.

– Спрошу второй и последний раз… – начал Кощей, его пальцы медленно забарабанили по столу.

– Как же «Перун любит троицу»? – перебил его Ниам, пытаясь сохранить легкий тон, но выдавая себя дрожью в голосе.

– Перун любит, а я – нет. Посему живо отвечай, где мое добро?! Знаю я, у тебя оно. Со мной лучше не ссориться, Ниам. Сам знаешь, что бывает.

Вий помялся на месте, заерзал, переминаясь с ноги на ногу.

«Вижу, знает он, о чём колдун вещает. И страшно ему. Отчего не отдает? Выгоду поиметь желает, небось. Всегда он был жаден», – поняла Верея.

Кощей дернулся в мнимой, но очень убедительной попытке вскочить из-за стола. Вий с перепугу вскрикнул тонко и по-девичьи, отпрянул и примирительно поднял потные, пухлые ладошки перед собой.

– Полно тебе, Кощей, гневаться! Разумеется, верну добро твое. Хранил, берег! Только, не обессудь, изволь плату за хранение уплатить.

– Какую такую плату?

– Услугу лишь. Маленькую. Как мне что понадобится, я к тебе обращусь, а ты отказать не посмеешь, – ответил Вий, пытаясь выглядеть деловым, но выдавая себя жадным блеском в глазах.

«Клятву на крови требует, вот чего он хочет! Кощей никогда на такое не пойдет. Хотя я бы посмотрела, как он с Вием целоваться будет. Ха-ха! Картина была бы та еще!» – едва сдержав ухмылку, подумала Верея.

– Не бывать тому. Забудь, – отрезал Кощей, даже не задумываясь. – Никаких услуг.

– Стало быть, никакого добра, – проговорил Ниам, вдруг набравшись наглости, и даже подбоченился.

На сей раз колдун и вправду поднялся, и в палатах даже потемнело, хотя и был разгар дня. Вий попятился дальше, но упёрся спиной в резную стену. Под тяжестью чёрного, обещающего расправу колдунского взгляда Ниам, кажется, в размерах уменьшился в два, а то и три раза.

– И все-таки, без обид, но добро за добро, – пролепетал он, не отступая.

– Ниам-Ниам… Ничему тебя жизнь не учит. Что ж ты, дурак, против двух сильнейших колдунов пошёл? – Верея покачала головой с искренним недоумением. – Глупо. Быть может, пересмотришь условие?

Ведьма выглядела не менее, а может, и более угрожающе, чем Кощей в тот момент. Она встала подле колдуна, скрестила руки на груди, и в тот же миг из темных углов комнаты, из-за портьер и трещин в полу поползли, зашевелились бледные, костлявые руки и зашлепали босые ноги, готовые растерзать виевских девок вместе с молодыми оборотнями. Кикиморы не выдержали зловещего напряжения и с визгом ринулись к выходу.

– А-а-а! Прости, Ниам Очивич! Жуть как жутко! – пропищала одна из них, путаясь в своих лохмотьях.

Мавка немного посомневалась, бросив взгляд на хозяина, однако не выдержала и кинулась следом за подружками.

– Да ну это все к чертовой матери! Бабоньки, обождите меня! – крикнула она, исчезая в дверном проеме.

Оборотни переглянулись, сжали свои мечи покрепче, но остались на месте стоять, верные долгу. Полуденница же пожала плечами, хихикнула – видимо, ей вся эта суета была лишь в удовольствие – и уселась за стол, обратив свое внимание на Баюна. Прошептав ласковые словечки, она погладила его за ушком и, совершенно не смущаясь происходящим, принялась уплетать за обе щёки кусок сочного, кровавого мяса ягненка.

Заметив, что в рядах его «защитников» потери, Вий сглотнул ком в горле и неловко, виновато заулыбался, стараясь сохранить остатки достоинства.

– Разумеется, могу я условия поменять. Никаких проблем! – заявил он, разводя руками. – Я же человек понимающий!

– Просто верни добро. Вот мое условие. Вернёшь – сохраню твою никчемную жизнь, – отрезал Кощей, делая шаг вперед. Тень от него накрыла Вия целиком.

Верея аккуратно, почти нежно положила ладонь на плечо колдуна, ощущая под пальцами твердые от напряжения мускулы под тканью одеяния.

– Обожди. Миром решим. Каково твоё новое условие, Ниам? – спросила она, играя роль миротворца, хотя внутри все закипало от нетерпения.

– Так, шутка, смех один! – засуетился Вий. – Позволь мне, Верея, слово свое забрать, дабы Змею сущность не возвращать. Все внутри противится, когда вспоминаю этого мерзкого вора чужих дочерей! Сволота он! Не заслуживает драконом быть!

– Ну уж нет. – Ведьма покачала головой, и взгляд её стал твердым, как скала. – Коли дал слово, то держи его. Иначе грош цена нашим обещаниям да клятвам. Честное слово должно быть нерушимо.

И она бросила быстрый, говорящий взгляд на Кощея, напоминая о их недавнем договоре.

– Я ему никакую услугу оказывать не стану, – холодно заявил колдун. – Разнесу здесь всё к чертям, сам добро разыщу, а потом для полного удовольствия башню его в руины превращу. На память.

– Сам не отыщешь! Спрятано надежно! – воскликнул Вий.

– Проверим, – процедил Кощей, и его пальцы сжались в кулаки.

– Довольно! – голос Вереи прозвучал громко и гневно. – Ниам, ежели я на услугу соглашусь, отдашь колдуну его богатство?

Вий почесал затылок, явно колеблясь. Наконец он выпрямился, украдкой проверил, исчезли ли жуткие конечности и, когда убедился, что всё чисто, с облегчением радостно уселся за столом, как ни в чём не бывало.

– Хорошо. Согласен. С тебя услуга будет.

Ведьма вздохнула, мысленно готовясь к какой-нибудь очередной дурацкой просьбе, и потянула руку, дабы окончание в соглашении поставить, как вдруг прямо со стола, облизываясь от рыбьих остатков, ей на руки сиганул Баюн.

– Знаешь ведь, что Вий скользкий червь. Хитрый и беспринципный. Слово даст – и тут же его забудет, – тихо промурлыкал он на ухо, чтобы слышала только она. – Не связывайся.

– Что предлагаешь?

– Я ему услугу пообещаю. Не ты.

Она взглянула на кота с недоверием, но противиться не стала.

– Хорошо, Баюнчик. Спасибо тебе за заботу, мой милый котик. Уверен, что справишься потом?

Баюн хитро прищурил свои кошачьи глазища, и усы его задрожали.

– Даже не сомневайся, моя изумрудная ведьма. На то я и с тобой, чтобы выручать, помогать да поддерживать в трудную минуту.

Верея мягко улыбнулась и чмокнула кота в мокрый носик.

– Ну что, Ниам Очевич. – Баюн повернулся к Вию, и его голос зазвучал громко и ясно. – Я тебе услугу исполню вместо моих спутников. Согласен?

Вий, потягивавший в этот момент бражку, аж слюной поперхнулся и закашлялся. Он взглянул на кота с неподдельным, животным страхом.

«И этот его побаивается. Странно… Что он такого знает о Баюне?» – с любопытством подумала ведьма.

– Л-ладно. С-сойдет, – наконец выдохнул Ниам, отставив чашу. – С тобой, так с тобой.

– Славненько. Ну, чего застыл, окаянный, жми лапу, покуда коготь не выпустил. Ха-ха! – промурлыкал кот, протягивая вперед пушистую лапку.

Вий, брезгливо поморщившись, аккуратно, кончиками пальцев коснулся лапы, а кот нарочно громко шикнул на него, чем испугал Ниама Очевича до полусмерти, заставив его в миг побледнеть и отшатнуться.

– Теперь добро моё неси! – потребовал Кощей, теряя последние остатки терпения.

Вий, оправившись от испуга, довольно потер свои пухлые ручонки и мерзопакосненько, торжествующе улыбнулся.

– А чего искать-то? Коли вещица всегда при мне. Ну-ка, оборотни, поднимите мне веки! Побольше, побольше! – приказал он.

Один из оборотней остался стоять и следить за ведьмой с колдуном, а вторые два, кряхтя и напрягаясь, не без труда исполнили повеление Ниама Очевича, оттянув его массивные, обвисшие веки, обнажив огромные, слезящиеся от света белые глаза без зрачков.

«Ничего не понимаю, честное слово. И что он там хранит? В глазу-то?» – с отвращением подумала ведьма.

Тем временем радостный Вий принялся активно копаться в складках своего левого века. Верея пристально следила за его действиями, но не сумела углядеть, как хитрюга выудил откуда-то из глубины нечто маленькое и серебристое.

– Опустить веки!

Веки опустились с глухим шлепком, а Вий устало расселся на ближайшем диване, будто сам в одиночку взвалил на свои плечи тяжесть мироздания. Кощей ринулся к нему, но в полушаге резко замер, сотворив на лице самое грозное и нетерпеливое выражение.

– Ну! – потребовал он.

– Ох! Ладно! Забирай-забирай, мне самому оно не надо. И глянь-ка, упомнил же, что она у меня хранится… – проговорил Ниам, с театральным вздохом раскрыл ладонь и протянул ее Кощею.

Тот подошел ближе, прищурился и вдруг в его глазах, обычно таких темных и бездонных, сверкнули огоньки самого что ни на есть хищного, невероятного восторга. В руке Вия поблескивала маленькая, ничем не примечательная серебристая иголка. Иголка, каких тысячи в любом доме. Иголка, какой нет больше на свете.

– Вот теперь уж она точно потерпит поражение! – воскликнул Кощей, с силой сжал иглу в кулаке, будто боялся, что её отнимут, и живо спрятал в потайной кармашек на груди.

«А я думала, что это лишь сказки, бабушкины выдумки. Смертен Кощей, и смерть его в игле спрятана. Чудная новость! А игла та вот она, в кармашке, совсем близко. Дождись пока уснет, да стяни. Красота какая! Легче легкого!» – подумала Верея, заулыбавшись своим коварным мыслям, и сердце её забилось чаще от предвкушения.

– Думаешь, что выкрасть иглу мою сумеешь? – вдруг усмехнулся Кощей, обернувшись к ней. Его взгляд был насмешлив и пронзителен. – Не надейся, ведьма. Она в большей безопасности, чем ты можешь представить.

– То же мне ведун нашёлся. О чем думала, то тебе никогда не выведать, – парировала ведьма, стараясь сохранить безразличное выражение лица.

«Вот же! Видимо, все на лице было написано. Надо быть осторожнее с этим колдуном», – с досадой подумала она, чувствуя, как предательски вспыхивают щеки.

– Вот и ладненько-славненько, – проговорил Вий, тяжело поднимаясь с дивана. – Дело сделано, договор исполнен. Идите, куда шли. Мне нынче ценные указания раздавать надобно, дела вершить.

Засобирались гости уходить, как вдруг сверху донёсся до них торопливый, легкий топот, а за ним и звонкий, как хрустальный колокольчик, голос:

– Батюшка!

Ниам, явно не ожидавший, что дочь решит спуститься, оторопел, засуетился, поозирался по сторонам, словно ища, куда спрятаться, и хрипловато отозвался:

– Да, доченька? – отозвался он, и в его голосе прозвучала непривычная нервная дрожь.

Ответа не последовало. Вместо него на широкой, устланной тёмным бархатом лестнице показалась девушка. Она словно сошла со страниц старинной былины, затмив собой все диковинки виевого терема. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, были аки спелые колосья под первыми лучами утреннего солнца – белоснежные с переливающимися золотистыми отблесками. Губы – нежные, изящно очерченные, точно алые лепестки роз, готовые вот-вот раскрыться. А глаза… В глазах ее будто сама осень поселилась: в их глубине стояли могучие сосны в инее, полетели на ветру багряные и золотистые кленовые листья, задрожали ещё зеленые, упрямые травники, и невидимые птицы запели тихую, мудрую песню, восславляя самую загадочную пору.

Елена Премудрая, не спеша, спустилась к гостям в дивном голубом, цвета незабудок, платье, расшитом тончайшей золотой нитью. На лебединой, гордой шее сверкали сапфировые бусы, отливавшие глубокой синевой, голову венчал кокошник, украшенный причудливым узором из лунного камня, а на тонких пальцах переливались лиловые аметисты, будто капельки утренней росы, подсвеченные последними лучами закатного солнца.

– Истинно Царевна-Лебедь. Не зря молва о ее красоте и уме ходит по всем трем мирам, – невольно прошептала Верея.

– Дочь моя еще и умна, не в пример некоторым, – добавил Вий, пытаясь выпрямиться и выглядеть достойно, но на его лице читалась смесь гордости и подобострастия.

– Ага, потому ее Змей и утащил когда-то. Елена, конечно, хороша, спору нет, – промурлыкал Баюн, лениво облизываясь, – но ты, моя милая ведьма, в сто раз краше.

– Ой, Баюн, ты как всегда. Только подлизываешься, – ответила ведьма, но легкая, улыбка тронула ее губы. Лесть кота всегда действовала на нее лучше любого зелья.

Кощей же смерил Царевну одним коротким, пренебрежительным взглядом, будто оценивая безделушку, и сухо, без тени интереса, бросил:

– Нормальная. Ничего особенного. Но мы не на девицу любоваться пришли. Мне надо пленников вернуть, а тебе, Верея, помощь оказать. Сама знаешь, о чем я.

Его нетерпение так и витало в воздухе.

– Да, идем. Дела не ждут.

– Доброго дня вам, гости дорогие, – произнесла Елена, и голос ее звенел, как хрустальные колокольчики. Она сделала легкий, изящный поклон, полный врожденного достоинства.

Остальные раскланялись в ответ.

– Извольте кушанье отведать, по садам нашим прогуляться, быть может, и в баньке попариться. Отец! – она обернулась к Вию, и в ее глазах мелькнуло мягкий, но твердый упрек. – Что ж ты не как радушный хозяин себя ведешь, а как холоп неотесанный! Гостей торопишь!

Улыбнувшись, Верея поспешила объясниться да распрощаться.

– Спасибо тебе, Царевна-Лебедь, за гостеприимство и ласковое слово. Да только спешим мы, пути-дороги дальние ждут, и задерживаться не можем.

– Очень жаль. Ну что ж, хорошей дороги вам! Попутного ветра! – сказала Елена и по очереди взглянула на каждого из гостей, и взгляд ее, казалось, проникал в самую душу. – Ты, Кощей Бессмертный, хоть иногда улыбайся, больно хмурый. Тебя, Баюн, жду на партию в шахматы, когда дела свои разрешишь. А ты, Верея… – Лебедь сделала небольшую паузу, и ее взгляд стал особенно пристальным. – Водицы живой испила и теперь сама похожа на чудо чудное.

Елена подмигнула ей, легко и игриво, и одарила всех сияющей, теплой улыбкой, которая, казалось, ненадолго разогнала мрачные тени в зале.

Ведьма внешне радушие сохраняла, однако ж внутренне с подозрением и настороженностью к девице отнеслась.

«Вот те на, откуда про чудо чудное знает? И про воду живую? Не просто так она про него заговорила. Хитра, умна девка. А на первый взгляд, такая невинность и кротость – и не поймешь, что на уме».

В то время Царевна уже легкой походкой подскочила к отцу и, отвернувшись от гостей, принялась что-то быстро на ухо ему шептать. При этом милое, улыбчивое лицо ее сделалось вдруг строгим, даже суровым, в глазах зажегся стальной блеск. Вий замахал руками на гостей, мол, идите, не мешайте, а сам весь ушел в внимание, сосредоточенно слушая тихие, но властные речи дочери, которая, судя по всему, выговаривала ему за что-то, и шептала, не переставая, загибая тонкие пальцы.