Полина Люро
Монстры в городе (Страшный сон)

Любимому папе посвящается…

Глава 1

Вот я, наконец, и проснулась: в голове непривычно шумело, а слипшиеся, нестерпимо зудящие веки никак не хотели открываться. С трудом вытащив из-под спины затёкшую «ватную» руку, кое-как потёрла глаза ладонью и ещё раз повторила попытку. И снова безрезультатно. Недовольно морщась, решила немного подождать, откинувшись на подушку, но, кажется, это было что-то другое ― слишком жёсткое и влажное. Пальцы скользнули по мокрым, отвратительно пахнувшим волосам, к горлу немедленно подступил противный комок, и меня вырвало.

Какое-то время тело содрогалось в болезненных спазмах, пока желудок, наконец, полностью очистился. Мне было по-настоящему плохо: в ушах звенело, пересохший рот наполнился горечью, да и дышалось с трудом… Скользкий пот стекал из-под чёлки по горящим щекам, так что скоро вся шея, и не только она, намокла и зачесалась. Я не понимала, что происходит: просто было очень страшно.

Так и лежала на полу, парализованная слабостью, прислушиваясь к грохоту оглушительно стучащего сердца. Казалось, ещё немного, и оно вот-вот взорвётся в груди, под стать пульсирующим вискам, заставлявшим меня морщиться от боли и стонать. Вернее, я тщетно пыталась произнести хоть что-нибудь, но непокорные губы не слушались, и звуки умирали где-то в глубине горла.

Меня накрыло паникой: какие только кошмары в тот момент ни приходили в бедную голову ― вот они, так некстати проявившиеся последствия непомерной любви к чтению ужастиков. Говорила же мама ― ох, ёлки-палки…

– А что, если меня похитили, зашили рот и веки… Боже, скоро сюда войдут злодеи и начнут пытать несчастную… Вот ужас-то… Впрочем, рот точно не зашили, ведь меня только что вырвало. Возможно, всё совсем не так, как я себе нафантазировала. Надо только набраться смелости и постараться открыть глаза, ― сделав над собой героическое усилие, наконец, разлепила непослушные веки.

Правда, легче от этой маленькой победы не стало ― вокруг было катастрофически темно: то ли меня занесло в комнату без окон, то ли просто наступила ночь. Понятно, что в паническом состоянии разумно мыслить я не могла ― страх заглушил любые попытки рассуждать здраво. Всё, что сейчас было доступно ― бояться и трястись, и это получалось на удивление хорошо: я часто дышала, постоянно всхлипывая, и теперь уже не только пот заливал горящее лицо, но и слёзы отчаяния.

Наверное, перетрусив, я бы просто-напросто потеряла сознание, свалившись на пол, но неожиданно где-то совсем рядом раздался оглушительный гудок приближающегося поезда. За ним последовали нарастающий перестук колёс, яркий свет фар, прорвавшийся сквозь маленькое зарешеченное окно, которое здесь всё-таки было. Вспышка оказалась совсем недолгой: поезд быстро промчался, исчезнув так же внезапно, как и появился. Но, как ни странно, это меня встряхнуло, вернув к реальности, и помогло кое-что вспомнить…

Например, вчерашнюю вечеринку бывших одноклассников. Это Мила уговорила меня пойти вместе с ней, хоть я и упиралась до последнего. Ну что, скажите, толку встречаться с людьми, которых не любила, не понимала и всегда сторонилась? Когда в прошлом году выпускные экзамены закончились, я, честно говоря, вздохнула с облегчением. И не только потому, что экзаменационная маета, наконец, осталась позади ― главное, что больше не надо было видеться с ними…

Что поделать, но с первого дня, как я попала в эту элитную гимназию, отношения с одноклассниками, увы, не складывались. Из-за папиной работы мы часто переезжали, я привыкла менять школы и всегда быстро находила общий язык с новыми ребятами, но не в этот раз. Не понимаю, зачем только меня перевели именно сюда? И в обычном классе было бы неплохо, а здесь я промучилась целый год…

Быть белой вороной среди толпы мажоров ― поверьте, то ещё удовольствие… Меня игнорировали, унижали презрительными взглядами и насмешками, давали обидные прозвища ― всё это я пережила. Мама с гордостью говорила, что у неё терпеливая и сильная дочь. Она часто повторяла:

– Не унывай, Асенька, никому не позволяй себя сломать, ты всё преодолеешь, я в тебя верю…

Ах, мамочка, ради тебя и продержалась здесь так долго: несмотря ни на что не опускала голову, хорошо училась и забивала на уродов, пытавшихся надо мной смеяться. Плевать на них, зато в этом отстойном классе я подружилась с хорошей девчонкой.

Она мне здорово помогла ― отец Милы был какой-то важной шишкой, и с ней предпочитали не связываться. Так я неожиданно оказалась под её защитой, а всё потому, что у нас нашлось общее увлечение ― мы обе неплохо рисовали и, наивные, даже мечтали когда-нибудь открыть свою студию анимации…

Да и вообще Мила была замечательной девчонкой ― простодушной, светловолосой болтушкой с ясными серыми глазами, принципиально носившей только чёрную «готическую» одежду, так не вязавшуюся с её лёгким жизнерадостным характером. Мне нравилось дразнить её «ведьмой» за постоянно распущенные длинные волосы, сумасшедшую любовь ко всему «тёмному», мистике и серебряным, так шедшим ей, украшениям. Особенно кольцам, которых у подружки было бесчисленное множество.

Она любила смеяться и шутить, поддерживая меня в любой трудной ситуации. Ко всему относилась просто, ни на кого долго не обижалась и зла не держала, обычно утешая так:

– Да брось, Ася, не парься, не обращай внимания на всяких дебилов, жизнь ― короткая штука, чтобы тратить её на такие пустяки как обиды. Забей…

И после этих слов действительно становилось легче. Как же я могла её не поддержать, когда накануне подруга позвонила, буквально умоляя пойти с ней на эту распроклятую вечеринку. Всё дело было в нём, Пите ― Петьке Мешкове, самом популярном парне этого отстойника, в которого, к несчастью, дурочка давно и безответно была влюблена. Её можно было понять ― насмешливый голубоглазый красавчик, вечно окружённый роем прихлебателей и поклонниц, умел произвести впечатление. Мы с Милой в число приближённых к его особе, ясное дело, не входили; меня это не трогало, а вот глупышка страдала, что Пит её не замечал.

Почти год его не видели, по мне ― так и слава богу, а вот Мила уцепилась за этот шанс ещё раз встретиться со своей тайной любовью, и пришлось ей уступить. Договорились, что сходим в школу на часок, не больше ― посидим немного, а потом махнём в кафешку.

Сначала всё шло по плану: встретили знакомых и перекинулись с ними парой ничего не значащих фраз. Мила вертела головой в поисках Пита, я лениво рассматривала гимназию, так и не ставшую мне родной ― век бы сюда не возвращаться… Наконец, на горизонте появился предмет тайного обожания подружки, и она убежала к нему поближе, а я, поискав глазами уединённое местечко, села на маленький диван у стены, рассматривая развешенные под потолком гирлянды из воздушных шариков:

– Вот ведь кому-то делать было нечего ― доставать всю эту мишуру и лезть на такую верхотуру. Спутали сентябрь с декабрём, что ли?

Я злилась без причины, меня всё раздражало: и кокетливые, весело болтавшие девчонки в безумно дорогих платьях и джинсах, и громко хохотавшие над пошлыми шуточками, задиравшие нос мальчишки:

– Ничего не изменилось, как будто не год прошёл, а день: вырядились, словно на показ, и несут всякую чепуху. Скука. Ну, где там Мила? Обещала же надолго не уходить, а сама пропала…

Я открыла банку колы, чуть не сломав ноготь, и, в сердцах ругнувшись на свою чрезмерную покладистость, сделала несколько жадных глотков. Вдруг небольшая группа ухмылявшихся ребят развернулась в мою сторону. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии: это были самые отвязные, достававшие ещё в школе типы ― только их сейчас и не хватало… На этой неприятной мысли воспоминания о вчерашнем, а, может быть, сегодняшнем дне резко обрывались…

Внезапно заболела голова, и, сама не знаю зачем ― ведь и так ничего не было видно, я крепко зажмурилась. Страх сменился злостью:

– И какого чёрта тут разлеглась? Что бы ни случилось, это ― не смертельно, пора брать себя в руки и убираться отсюда.

Похоже, ко мне вернулся привычный цинизм. Я медленно приподнялась и, протянув руки к полу, постаралась на него опереться, но, ощутив на пальцах что-то скользкое, остановилась, пережидая новый приступ тошноты:

– Ладно, всё равно ничего не вижу, поэтому, будь что будет ― встаю.

Подбодрив себя таким образом, потихоньку поднялась и, шатаясь, побрела вперёд, туда, где совсем недавно видела окошко, ненадолго мелькнувшее в свете промчавшегося поезда. Я шла в темноте, как слепая, размахивая перед собой руками, осторожно делая шаг за шагом, и совсем скоро упёрлась во что-то металлическое и прямоугольное с выступающей гладкой ручкой.

– Похоже на шкаф или ящик, он, наверное, стоит у стены. Поверну-ка я налево… Впрочем, неважно, в какую сторону, всё равно не видно ― где-то же должна быть дверь, чтобы выбраться отсюда.

Ощупывая правой рукой стену, медленно продвигалась вперёд, иногда спотыкаясь обо что-то подозрительно мягкое. Сжимая зубы, чтобы не закричать, упрямо продолжала идти, пока рука на стене не наткнулась на знакомо очерченный предмет ― выключатель. Немного поколебавшись, я всё-таки на него нажала…

От яркого света перед глазами поплыли радужные круги так, что пришлось зажмуриться и лишь потом осторожно приоткрыть мокрые от слёз веки. Господи, и зачем только я это сделала? До конца жизни буду помнить ту ужасную картину…

В небольшой комнате на грязном полу, словно сломанные игрушки, лежали мои бывшие одноклассники. Вернее, части их тел в лужах крови. Не веря своим глазам, я смотрела на них, кажется, забыв, что надо дышать, в любой момент готовая зайтись в диком крике, но от шока вместо этого тихо повторяла:

– Мама, мамочка, что же происходит? Кто это с ними сотворил, за что? Они же просто дети…

Внезапно я замолчала, потому что голос сорвался от вырвавшегося из груди вопля, больше напоминавшего стон отчаяния, и бившейся в голове страшной мысли, что нелюдь, сотворивший это с ребятами, сейчас находился где-то недалеко, а значит, мог услышать и прийти за выжившей. Вряд ли в тот момент я была способна думать, за меня это делал страх, инстинкт самосохранения…

Оцепенев от ужаса и прикрыв ладонями рот, я повела себя странно: вместо того, чтобы упасть в обморок рядом с телами одноклассников, начала медленно ходить вокруг и негромко звать их по именам. Словно они могли услышать и проснуться от вечного сна:

– Лена, Рита, Верочка, Димон и Сашка-болван, а это, это… Мила? Мила и Пит? Вставайте, что вы тут разлеглись? Ну же, ну же…

Я заревела, вцепившись побелевшими пальцами в залитую кровью блузку, потому что с оторванной ногой моей любимой подружке невозможно было встать, а Пит, красавчик Пит… нет, язык не поворачивается описать то, что с ним случилось. И с остальными ребятами тоже. Их не просто убили ― это было что-то другое, нечеловечески сильное и жестокое, то, что ломало и рвало плоть словно бумагу…

Налитую свинцом голову повело, и, пытаясь удержать шаткое равновесие, я машинально приподняла залитое слезами лицо ― выход оказался совсем рядом. Висевшая на одной петле дверь была не заперта, до неё оставалось всего несколько шагов, но каких… Самых трудных шагов в моей жизни, и я до сих пор не помню, как их сделала.

Лёгкий ночной ветер шевелил мокрые от крови волосы, нежно лаская разгорячённое лицо, словно пытаясь утешить и облегчить горе. Из-за маленькой тучки в ночном небе выкатилась огромная луна, осветив всё вокруг: я стояла на пороге неказистой бревенчатой сторожки, вокруг которой не было даже забора, бессмысленным взглядом всматриваясь в окружавший меня берёзовый лес.

Повисшее над миром безмолвие не нарушал ни тихий стрекот кузнечиков, ни голос одинокой ночной птицы. Меня охватило непонятное безразличие, словно внутри внезапно что-то сломалось, впустив в душу заглушавший боль холод. Мысли текли вяло, будто сами по себе, а ноги тянули тело к земле, призывая его упасть среди этой густой травы, навсегда забыв о только что увиденном кошмаре. Но, вопреки всему, я упрямо сделала шаг к видневшейся в мутном свете луны колонке. Там могла быть вода, и нестерпимое желание немедленно ощутить её вкус на сухих губах заставляло упрямо брести вперёд…

К счастью, шершавый ободранный вентиль не успел сильно заржаветь, и, с трудом, но всё-таки удалось его повернуть. После тонкой ржавой струйки пошла относительно чистая и, благодаря стоявшей весь месяц жаркой погоде, тёплая вода. Опустившись на колени, я кое-как привела в порядок руки и умылась, прополоскав полный горечи рот. Как могла попыталась смыть кровь с волос и блузки и, еле натягивая липнущую к телу мокрую одежду, не замечала ни сотрясавшего меня озноба, ни выбиваемой зубами дроби…

В это время по земле пробежала дрожь, и снова раздался протяжный гудок ― приближался поезд.

– Железная дорога где-то совсем рядом, ― неторопливо, словно во сне, рассудила я, ― если пойти вдоль рельсов, можно добраться к людям, а там уж…

Состав, казалось, вынырнул из тёмной пасти самой ночи, промчавшись совсем рядом, метрах в двадцати от меня, обдав пыльным теплом прилипшие к лицу волосы и разметав их по плечам. Пошатываясь и дрожа, я встала с колен и заплетающимися, словно у пьяницы, ногами побрела туда, где только что в лунном свете мелькали блики в окнах летящего поезда. Сил хватило только на то, чтобы добраться до серебристой насыпи, после чего я опустилась в траву около колючего кустарника и, свернувшись калачиком, закрыла глаза:

– Всё, больше не могу, надо отдохнуть…

Так и лежала на холодной земле, вцепившись руками в мягкие стебли осоки, ища спасения от вновь подступившего головокружения и не понимая, баюкают ли меня объятия ласкового сна, или это равнодушное беспамятство утаскивает разум в свой бездонный чёрный колодец. Главное, что на тот момент мои мучения временно закончились…

Глава 2

Ресницы слегка вздрогнули, но просыпаться совсем не хотелось: голова разламывалась от ноющей боли, а в теле была такая слабость, словно я только что вернулась из похода и, преувеличенно стоная, без сил бросилась на кровать:

– Мамуль, я дома!

Только это был не мой дом: жёсткий, неудобный матрас под спиной, и в руке что-то мешало. С трудом повернув голову, обнаружила стоящую рядом капельницу и присосавшуюся к вене трубку с иглой. Белый в потёках потолок с пыльной лампой дневного света, крашеные стены в мелких и не очень трещинах, а вот и тараканчик куда-то шустро пробежал, спеша по своим делам. И этот ни с чем несравнимый запах больницы… Неужели, заболела ― почему же тогда не помню этого?

Негромко скрипнула дверь, и я открыла глаза. В комнату вошёл молодой симпатичный доктор и усталым, безразличным голосом то ли спросил, то ли просто констатировал факт:

– О, очнулась.

И, поморщившись, добавил:

– Ну, как себя чувствуешь? Тут полиция ждёт не дождётся, когда же ты заговоришь, у них, видно, накопилось много вопросов… Так что держись.

Он неторопливо взглянул на показания приборов, к которым я, оказывается, была подключена, деловито приподнял пациентке веки, осматривая глаза, недовольно хмыкнул и позвал медсестру. Они недолго поговорили между собой, после чего зевающий доктор ушёл, даже не взглянув в мою сторону. «Сестричка» же проявила гораздо больший интерес: пока ставила укол, то и дело бросая на пациентку странные взгляды, полные любопытства и… страха.

– Она меня боится, что ли? За сумасшедшую, наверное, принимает… Неужели я что-то натворила, да и вообще, ― причём здесь полиция?

Но сколько я ни морщила лоб, ничего так и не вспомнила.

Из-за двери раздалось негромкое покашливание, и в палату вошли двое ― худой, совершенно седой мужчина с холодным жёстким взглядом маленьких прищуренных глаз и молодой крупный парень, видимо, его помощник. Очевидно, что «младший» очень старался заслужить одобрение начальника: он напомнил лохматого щенка, восторженно заглядывающего в глаза хозяина и радостно молотящего хвостом в ожидании похвалы или подачки. Только парень был коротко стрижен, лопоух и с румянцем во всю щёку. Без хвоста, конечно, но с таким же, как у собаки, преданным взглядом.

Почему-то подумала:

– Наверняка, практикант. Сразу видно ― подхалим, терпеть таких не могу…

Седой человек не спеша подошёл к кровати, и мне сразу же захотелось спрятаться от него под больничное одеяло. «Практикант» не очень уверенно выглядывал из-за спины старшего, его руки, сжимавшие блокнот, почему-то нервно вздрагивали. Пожилой полицейский, одетый в тёмный плащ с наброшенным сверху белым халатом, дружелюбно улыбнулся, но его глаза при этом оставались совершенно равнодушными. От этой улыбки стало ещё страшнее, и по спине пробежала ледяная струйка пота.

– Как же он похож на мёртвую рыбину ― мерзкий, противный, а глаза ― пустые и круглые. Точно рыба ― только не в чешуе, а белом халате, ― подумала я. Были бы у меня силы ― выскочила в чём была из кровати, убежав без оглядки, ведь эти цепкие глаза уже заочно меня осудили и приговорили. Хоть, правда, и не знаю, за что…

– Вот Вы, наконец, и проснулись, простите, не знаю Вашего имени-отчества. Мы с Сергеем Петровичем, ― он кивнул в сторону «практиканта», ― заждались уже, второй день пошёл. Ну да ладно, главное, что Вы в порядке. Врачи говорят ― жизни ничто не угрожает. Надеюсь, мы сможем поговорить? ― его голос был сладок как патока и так же скользок. Меня чуть не вывернуло наизнанку, и я невольно поморщилась. Это жест от него не ускользнул ― правое веко задёргалось в нервном тике. Однако полицейский продолжил как ни в чём не бывало:

– Я полковник полиции Сироткин Иван Иванович, а как Ваше имя, девушка? ― застыл он в ожидании ответа.

Но я молчала, и не только потому, что этот Иван Иванович наводил на меня панический ужас ― просто не знала, что сказать. Наконец, собравшись с силами, прохрипела:

– Не помню, ничего не помню, ― театрально закатывая глаза и давая понять, что это всё, на что он может рассчитывать. Назвать ему своё имя я не могла при всём желании, а вот спросить, что же со мной случилось ― запросто. И пока он не очухался, поспешила засыпать его вопросами:

– Скажите, где я? Что случилось и как сюда попала? На меня напали и ранили?

Иван Иванович разочарованно отпрянул, его лицо стало унылым, «мёртвые» глаза смотрели сквозь меня, скучая, как будто он и так всё знал. Но, быстро взяв себя в руки, седой полковник снова деланно улыбнулся:

– Ну-ну, не так быстро, дорогуша, ― и от его слов опять скрутило желудок, теперь «рыбе» это явно понравилось. Улыбка Иван Ивановича больше напоминала ехидный оскал. ― Постарайтесь хоть что-нибудь вспомнить, и обещаю, я расскажу всё, что знаю, ― буравил он меня насмешливым взглядом.

Ничего не оставалась, как защищаться, используя древнейшее женское оружие ― слёзы.

– Не помню, ничегошеньки не помню, даже имя своё забыла; поверьте, голова раскалывается… ― и я заплакала, тихо подвывая. На сильную истерику просто не было сил.

Что ж, на этот раз победа была за мной: прибежавшая медсестра вывела посетителей из палаты, померила пульс и давление, напоив горьким лекарством, после которого я быстро успокоилась и уснула.

Новое пробуждение было не очень приятным: невыносимо ныл желудок, хотелось пить и есть, причём сильно. Видимо, я не слишком пострадала, во всяком случае, мой аппетит точно был в полном порядке. В палате стояла удручающая тишина, за окном чернела сентябрьская ночь.

– Ужин, похоже, пропустила ― какая досада… Боже, как же хочется пить ― сейчас осушила бы целое ведро воды. И картошечки бы сюда или макарошек. Что за мучение, ― я застонала, и чудо свершилось: вошла молоденькая медсестра, дав мне напиться из бутылки с трубочкой. Она улыбнулась вполне искренне и по-доброму:

– Бедняжка, ты, наверное, очень голодная, вон какая худенькая ― на лице одни глаза остались. Подожди, принесу поесть что-нибудь мягкое.

И через несколько минут она покормила меня отвратительно холодным протёртым супом, в тот момент показавшимся «бедняжке» просто кулинарным шедевром. В животе ещё голодно урчал несытый медведь, но на душе стало немного веселее.

После ухода доброй «сестрички» я осталась одна и пригорюнилась. Силы ко мне постепенно возвращались, а вот память ― нет.

– Завтра, наверное, опять придёт этот противный Иван Иванович, будет пытать, а в ответ и сказать-то нечего. Этот хитрец явно не из доверчивых простаков. Во что же я вляпалась, раз полиция ходит по мою душу? Где родные и друзья, если они вообще существуют, где мама? Хочу к ней, домой… ― и «бедняжке» вдруг стало так себя жаль, что я зарыдала от тоски и одиночества.

В палату вошла другая медсестра, нахмуренная и злая ― похоже, эти вопли её разбудили. Она молча и с каким-то садистским наслаждением вкатила мне укол, заставив уснуть. А наутро жизнь понемногу начала меняться: в палате появился новый доктор, внимательный и серьёзный. Он сказал, что физически я здорова, но из-за сильного шока ничего не могу вспомнить. Со временем всё пройдёт…

На вопрос о том, как я попала в больницу, немного поколебавшись, ответил, что «пострадавшую» нашли спящей в лесу, за городом у железной дороги. Вся одежда была в крови, а я бредила, постоянно что-то бормоча про одноклассников. Документов при мне не оказалось, и «скорая» привезла меня в ближайшую больницу.

– А полиция тут при чём? ― от волнения я снова задрожала, ― родители разыскивают, да?

Доктор внимательно посмотрел, держа руки в карманах белого халата. У него было очень напряжённое выражение лица, добрые глаза и печально опущенные уголки губ. Помедлив, он осторожно спросил:

– Ты и правда не помнишь, что случилось?

От этого вопроса я всхлипнула, вытирая слёзы:

– Вот и доктор не верит, что же делать?

Наклонившись, он вздохнул:

– Вообще-то, я не должен этого говорить, да, если честно, почти ничего и не знаю. Но слышал, что рядом с тем местом, где тебя нашли, ну, как бы помягче сказать… обнаружили несколько мёртвых подростков примерно такого же возраста. Возможно, ты единственная, кто выжил. Поправляйся, девочка, и пусть память поскорее вернётся. Будь сильной, желаю удачи, а она тебе понадобится, поверь.

Он ушёл, а я лежала, потрясённая его словами:

– Нашли в крови, какие ещё мёртвые люди? Единственная выжившая… ― это было уже слишком, ― зачем только доктору понадобилось так меня пугать? Разве не понятно, каким ударом стали его слова, я ведь и так в шоке. Возможно, он решил, что клин клином вышибают…

Схватившись за поручень кровати, потихоньку подтянулась и села. В груди разливалась ноющая боль, дышать было невыносимо трудно, и голова шла кругом… Я беспомощно глотала сухой больничный воздух, а он никак не хотел двигаться внутрь. Казалось, ещё немного, и не выдержу, умру на месте. А потом внезапно всё прошло ― меня отпустило: дышать стало легче, и голова прояснилась. Потому что я всё вспомнила и упала на кровать, почти теряя сознание…

Так и лежала, уставившись в потолок, кружившийся всё медленнее и медленнее, наблюдая боковым зрением, как вокруг суетятся знакомые медсёстры. Немного подождав, попробовала пошевелить губами, прислушиваясь к звукам собственного хриплого голоса:

– Я ― Ася Трифонова, улица генерала Смирнова, дом пять, квартира восемьдесят два, телефон…

Как заведённая, несколько раз настойчиво повторила имя, адрес и номер мобильного, пока на меня, наконец, обратили внимание и прислушались к словам. И только после этого выдохнула, закрыв глаза. Было слышно, как оживлённо переговаривались медсёстры, кто-то побежал, и из коридора донеслось пиликание набираемого телефонного номера.

– Спасибо, мамочка, что с детства заставляла дочку назубок учить домашний адрес, который, правда, часто менялся. Мамуля, я знаю, что тебя больше нет рядом, но ты так мне нужна, ― я мысленно разговаривала с ней и сглатывала слёзы, ругая себя за это.

Раньше у меня не было привычки плакать ― даже если наказывали или ругали, обижали и смеялись в лицо ― только усмехалась в ответ.

– Ну что за девчонка, и в кого она у нас такая? ― любил, улыбаясь, повторять папа, а мама всегда отвечала:

– В тебя, красавчик, в кого же ещё…

А теперь вот ревела по любому поводу…

― Папа… Что же такое случилось, что я ни разу о нём не вспомнила? Он же, бедный, наверное, сходит с ума. Ещё бы: обещала вернуться не позже десяти вечера, и пропала…

Разговоры вдруг стихли, и я услышала знакомое покашливание. Он пришёл, тот неприятный полицейский, от которого по коже бегали мурашки.

– Доброе утро! Слышал хорошие новости ― к Вам, Ася, вернулась память. Ну, не будьте букой, открывайте глаза, нам о многом надо поговорить.

И хоть сказано это было спокойным, даже ласковым тоном, почувствовав в его голосе скрытую угрозу, я приоткрыла один глаз. Он стоял рядом с кроватью, чуть сгорбившись, в том же тёмном, как и в прошлый раз, плаще, не отводя неприятного взгляда. «Практиканта» сегодня с ним не было, и меня так и подмывало спросить, где же он потерял такое чудо.

Словно приклеенная к лицу улыбка Ивана Ивановича вызывала тошноту и желудочные спазмы. В его глубоко посаженных глазах, казалось, клубилась тьма. Почему-то подумала, что простое русское имя Иван ему совсем не подходит, а вот какой-нибудь Люцифер ― пожалуй. Мысленно представила его с рожками и хвостом, да ещё в чёрно-красной накидке на плечах, и рассмеялась. Это прозвучало неуместно, словно насмешка. Не хотела же, ей-богу… И что я за дура?

Иван Иванович побагровел, а стоящая рядом медсестра выпучила глаза, решив, наверное, что от пережитого пациентка окончательно свихнулась. Не знаю, чем бы кончилась эта немая сцена, но тут раздались уверенные шаги, и знакомый властный голос произнёс:

– Посторонитесь! ― что прозвучало как сигнал о долгожданном спасении.

– Папа, папочка, я здесь… ― собрав все силы, закричала, или прошептала так громко, как только могла.

Отодвинув могучим плечом растерявшегося полицейского, папа в светлой ветровке и белом, накинутом сверху халате, словно ангел, разорвавший тьму, бросился ко мне и обнял, целуя:

– Как ты себя чувствуешь, малышка? Еле тебя нашёл, так спешил…

– Папочка, ― всхлипывая, прижалась к нему, не сомневаясь, что теперь всё будет хорошо, и никто не посмеет меня обидеть. Даже этот противный Люцифер с рыбьими глазами. Я взглянула на Ивана Ивановича, и испуганное сердце пустилось в неровный, смертельный галоп.

Он был удивительно бледен, тёмные глаза на узком лице казались пустыми, бездонными провалами. Чуть приоткрытый рот, нет, пасть, полная мелких острых зубов, была наполнена кровавой слюной. Я взвизгнула и зажмурилась, а когда разлепила веки, увидела испуганное лицо отца, нежно гладившего меня по волосам:

– Успокойся, зайчонок… Папа теперь с тобой, вместе мы со всем справимся, обещаю…

Я растерянно смотрела туда, где только что стояло отвратительное чудовище, но там никого не было. Всё ещё потрясённая, заикаясь, обратилась к медсестре:

– А где п-олицейский?

– Он только что ушёл. Такой внимательный и приятный мужчина, сказал, что не хочет вам мешать. Обещал зайти попозже, когда ты будешь одна.

– Одна… – это слово кувалдой било в висок, ― он вернётся и достанет меня. И никто не поможет…

Не знаю почему, но я была абсолютно уверена в этом и, плача от неизбежного страшного будущего, зарылась лицом в папино плечо.

– Кому пожаловаться? Кто поверит девушке «со сдвигом», пережившей такую трагедию? Никто, даже папа…

Я рыдала, а он продолжал успокаивать, повторяя снова и снова, что всё будет хорошо. Словно и правда в это верил, наивный…

– Его ни в коем случае нельзя втягивать в случившееся. Придётся тебе самой нести этот крест, а иначе погубишь обоих, ― кто-то невидимый прошептал эти слова мне прямо в ухо, и я ему поверила…

С этого дня всё изменилось: нас двоих перевели в отдельную палату, не разлучая до самой выписки. И неудивительно: вместе с работой в Генштабе у папы появилось много «полезных» знакомых…

Теперь в больнице всё шло как по маслу: врачи были очень вежливы и внимательны, каждый день приходил психолог, полиция тоже вела себя весьма… деликатно ― не докучала и лишний раз не беспокоила. Кстати, загадочный Иван Иванович с «практикантом» больше ни разу не появились. Это было странно, но приятно.

И следователям, и психологу я рассказала всё, что помнила о случившемся. Конечно, о своих видениях демонов-полицейских сообщать им не стала, иначе мне бы нашли больницу поинтереснее…

С этим делом всё было как-то не так ― о нём не писали в прессе, молчало и телевидение. Папа, смущаясь, попросил держать подробности произошедшего в тайне и «не распространяться», намекнув, что это указание «сверху». Я согласно кивала, раз надо ― значит, надо…

Похороны погибших одноклассников пришлось пропустить. Когда меня выписали домой, взяв подписку об обязательном посещении психолога, всё уже было кончено. Я не удивилась, узнав, что их гибель была объявлена несчастным случаем: мол, нетрезвые ребята, погуляв на вечеринке, решили прокатиться за город. Но не справились с управлением ― произошла авария… Наверное, так и сказали несчастным родителям.

Это было очень грустно, и порой хотелось открыть правду о том, как же всё было на самом деле, но подвести папу я не могла. Так что истину о страшной трагедии в лесу пришлось оставить на попечении своей совести, а она пока послушно помалкивала.

Я верила, что, вернувшись из больницы домой, сразу же почувствую себя лучше. Как бы не так… Поселившаяся в душе грусть по погибшей подружке и, как ни странно, нелюбимых раньше ребятах, сознание собственной неполноценности, проще говоря ― уверенность, что я постепенно схожу с ума ― всё это делало жизнь тяжёлой и безрадостной. «Депресняк» поймал Асю Трифонову в свои крепкие объятия ― глупо звучит, наверное, но это так: меня просто замучила тоска.

Я вернулась в университет, как никогда раньше, самозабвенно училась, нагружала себя любой работой и всё только для того, чтобы очередной пустой день закончился, и, наконец-то, можно было уснуть без задних ног, а главное ― без сновидений.

С некоторых пор я не переносила сны, ведь в них видела погибших ребят и Иван Иваныча-Люцифера с огромными когтями вместо рук, разрывающего их на части, а потом впивающегося мелкими острыми зубами в человеческую плоть…

– Ты ― следующая, ― слышался мне его мерзкий голос, и я просыпалась со слезами на глазах.

Регулярные посещения врача почти не помогали: от таблеток страшно болела голова, и невозможно было сосредоточиться. Я перестала их пить, просто изнуряя себя работой ― иногда это срабатывало. Главное, папа был рядом…

– Пока он здесь, монстр в дом не сунется, ― я верила в это и потому кое-как держалась на плаву. Но вот наступил день, когда расстроенный папа, обняв, сообщил, что уезжает в очередную горячую точку, иначе с работой можно будет попрощаться. И хотя он уверял, что готов всё бросить, устроившись простым охранником, его полные тоски глаза говорили о другом. Поэтому приходилось делать весёлое лицо, убеждая его, что я ― в порядке, а он обещал, что скоро вернётся. Мы оба знали, что лжём друг другу…

На время командировки из провинции приехала папина троюродная сестра тётя Клава, решившая пожить в столичном городе в своё удовольствие. Пришлось и на это согласиться, лишь бы папа успокоился. Мы не обещали писать или звонить друг другу, понимая, что это не всегда возможно.

Простились, и я осталась ждать его возвращения, совсем как мама раньше, с ужасом считая часы и дни, когда проклятый монстр придёт за мной. А то, что это рано или поздно произойдёт, сомнений не было, ведь настырный голос в голове не давал мне думать иначе…

Глава 3

Время шло, и, как ни странно, ничего ужасного не происходило: монстры из шкафа по мою душу не вылезали, страшные сны снились всё реже, и даже настырный голос в голове помалкивал. Папа иногда передавал весточки через знакомых, у него всё было хорошо. Во всяком случае, так он уверял ― и это радовало. Тётя Клава не докучала, целыми днями где-то пропадая, и, кажется, кого-то себе нашла. Иногда за завтраком она восторженно рассказывала о своём новом знакомом, но я только кивала, думая о своём, нерадостном. Так мы и жили.

Приближался Новый год. Я всё ещё надеялась, что папа вернётся к празднику: вместе нарядим ёлку и, как в детстве, пойдём смотреть салют. Но, честно говоря, не особенно в это верила… Девчонки из группы предлагали встретить праздник в компании на загородной даче одного из ребят. По понятной причине, я наотрез отказалась ― слишком свежи ещё были ужасные воспоминания. В нашей группе никто так и не узнал о том, что случилось в начале осени; однокурсники считали меня скучной, нелюдимой гордячкой, а я и не торопилась их в этом разубеждать.

Наступил последний день декабря, и стало очевидно, что папа не приедет, значит, и этот Новый год мне предстояло встречать в одиночестве. Тётя Клава извинилась, сказав загадочным голосом, что у неё «планы» на вечер, и, раздражённо пожелав ей повеселиться от души, я закрыла дверь. Вытащив с антресолей ёлку, поставила её посреди комнаты, ещё час просидела, перебирая старые игрушки, но так ни одной и не повесила ― чувствовала себя брошенной и ненужной, даже позвонить было некому…

Однако ближе к двенадцати, притащив из холодильника салат и шампанское, включила телевизор и, усевшись на пол перед «глупым ящиком», начала праздновать. К бою курантов я была уже хороша ― сказалась неумение пить, зато на душе стало гораздо легче. Покричав «ура», даже успела загадать желание, и как только за окном начали взрываться петарды, нетвёрдой походкой побрела к балкону, прихлёбывая шампанское прямо из бутылки.

На улице люди веселились, поздравляя друг друга, и глядя на праздничный салют, хохоча, взрывали хлопушки. Мне вдруг стало так завидно и захотелось туда, к ним, что, не раздумывая, кое-как обувшись и натянув пальто, я поспешила на улицу, так и не выпустив из руки недопитую бутылку шампанского.

Мне даже в голову не пришло задуматься над вопросом ― взяла ли с собой ключи и закрыла ли входную дверь ― в тот момент было не до этого. Выйдя в холл перед лифтом и с трудом попадая пальцем в кнопку вызова, ждала, нетерпеливо прихлопывая ногой в такт известной новогодней песенке, раздававшейся из-под соседской двери.

– Весело им, сволочам, и дела до меня нет ― конечно, зачем я им сдалась! Кому вообще нужна, даже родной отец бросил, ― бубнила себе под нос, распаляясь всё больше и больше. Весёлое настроение очень быстро менялось с «люди, я вас обожаю!» на «ненавижу всех и вся». Лифт, наконец, приехал, и я бесцеремонно в него ввалилась, краем глаза заметив, что там уже кто-то стоит, опустив голову.

– Здравствуйте, с Новым годом! ― чудом сохранив остатки вежливости, пробурчала я, собравшись снова приложиться к бутылке шампанского, которое, как назло, никак не кончалось. Двери с противным скрежетом закрылись, и лифт поехал вниз. Тут молчаливый сосед, даже не потрудившийся ответить на поздравление, поднял голову и улыбнулся. От этой улыбки хмель стремительно меня покинул. Я икнула, вжавшись в стену кабинки так сильно, словно хотела прямо через неё на ходу вывалиться наружу, лишь бы сбежать от попутчика…

Это был… ну, как его там звали, молодой «практикант», помощник страшного полицейского. Такой румяный, лопоухий, всё время прятавшийся за своим начальником. Сейчас он не казался ни испуганным, ни нерешительным, это был абсолютно другой человек, да что я говорю, не человек вовсе. Он был высоким и даже мог показаться симпатичным, если бы не круглые рыбьи глаза, холодные и пустые, и ухмыляющийся рот, прямо как у его начальника, полный мелких, острых, словно специально заточенных зубов.

Парень моргнул, закрыв свой ужасный рот. Я выдохнула, решив на мгновение, что всё это мне почудилось спьяну. Но его длинный чёрный язык, неожиданно высунувшийся наружу и облизавший тонкие губы, убедил, что это точно не видение, а…

– Какая мерзость… Ты, тварь, ещё смеешь ухмыляться и облизываться на меня, да я тебя… получи! ― со всей силы врезала ему по противной физиономии бутылкой, зажатой в правой руке.

Он ещё больше выпучил глаза, сползая по стенке на пол. Я смотрела на него сверху вниз и не могла поверить, что это моих рук дело. В жизни Ася Трифонова и мухи не обидела: ругалась ― да, бывало, но чтобы кого-нибудь ударить? Однако, доказательство, как говорится, было налицо, то есть, на полу.

Перевела ошарашенный взгляд на свою ладонь, сжимавшую отколовшееся горлышко бутылки, и осколки под ногами. Всё ещё не веря в произошедшее, смотрела то на поверженное существо, то на свою героическую руку. Но тут лифт остановился, приветливо распахнув двери.

К счастью, внизу никого не оказалось, и, скомандовав себе:

– Беги, Аська! ― я метнулась к выходу из дома прямо в веселящуюся толпу. Неслась на заплетающихся ногах словно пьяный ветерок, при этом умудрившись ни разу не споткнуться. Ну разве это не новогоднее чудо?

Вылетев из дверей на улицу к соседям, под очередной тост разливавшим шампанское по прихваченным из дома бокалам, я невольно сморщила нос. От одного только вида шипучего напитка тошнота подступила к горлу, но кто-то, подхватив меня под руку, так что я затряслась от страха, закричал явно нетрезвым голосом:

– Это ж Асенька, соседка наша! Ну-ка, налейте ей, пусть выпьет с нами, она хороший, ик, ч-ч-еловек…

Отбрыкаться не удалось: соседи навалились на меня всей толпой, заставив выпить. А потом я уже плохо соображала: кажется, мы дружно покричали «ура!» салюту, кто-то предложил слепить снеговика, но не получилось ― снега в этом году практически не было, поэтому за отсутствием такового выпили ещё и пошли домой праздновать дальше. Меня захватили с собой как почётный трофей, сопротивляться уже не было сил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.