Руслан Самигуллин
Зов глубины

Алексею снился кошмар, который не просто вытащил, а скорее вырвал его из реальности, перенеся в иной, холодный и безжалостный мир. Он оказался в узком металлическом коридоре, освещённом тусклым, мигающим светом. Стены, покрытые ржавчиной и кровью, источали отвратительный запах плесени. Пол был скользким, его недавно залило водой, а за стенами слышался глухой звук – то ли тяжёлое дыхание, то ли отдалённый рокот.

Алексей бежал, не помня, почему он здесь и что происходит. Сердце билось так громко, что заглушало всё вокруг. Он знал лишь одно: за ним что-то гналось. Эти существа – или что бы это ни было – оставались в тени, но их присутствие ощущалось физически. От них исходил осязаемый холод, пробиравший до глубины души.

Он оглянулся. Вдалеке, в конце коридора, мелькнули искажённые силуэты. Их тела были бесформенными, покрытыми блестящей, словно кристаллы льда, чёрной массой, из которой торчали острые когти. Но самым ужасным были их «лица» – пустые, зияющие глазницы, из которых сочилась густая чёрная жидкость. Они издавали нечеловеческие звуки: смесь стрекотания и утробного рычания.

Алексей побежал быстрее, ноги скользили по мокрому полу, дыхание сбивалось. Было слышно, как твари приближаются. Шум их отвратительных тел, волочащихся по полу, становился всё громче. Они преследовали его с неумолимой целеустремлённостью, и от этой мысли сердце сжималось в груди.

Внезапно коридор оборвался. Впереди раскинулось чёрное ледяное море. Волны неистово бились в агонии, поднимая пену. Холодный ветер обрушился стеной, обжигая лицо. Алексей в панике оглянулся, но твари уже были рядом, их тени заполонили узкий проход, отрезая путь назад. Выбора не было. Зажмурившись, он шагнул вперёд и прыгнул в воду. Ледяные объятия тут же сковали тело, будто тысячи игл вонзились в кожу. Алексей захлёбываясь, на мгновение вынырнул, хватая ртом воздух, а затем снова ушёл под воду.

Он изо всех сил пытался плыть, но вода казалась густой, как мёртвое болото. Ноги путались в невидимых липких водорослях. Вдруг что-то твёрдое обвило щиколотку. Алексей закричал изо всех сил, но не смог вырваться. Существо под водой потянуло вниз, и он почувствовал, как лёгкие наполняются ледяной жидкостью. Жизнь угасала. Последнее, что он увидел, прежде чем всё потемнело, – туманный свет где-то далеко над головой. Он вытянул руку, надеясь, что его спасут, но свечение угасло, и разум растворился в бесконечной глубине.

***

С диким криком Алексей открыл глаза. Лицо его было мокрым, но не от ледяной морской воды, а от липкого, тёплого пота. Дыхание – рваным и тяжёлым, сердце бешено колотилось. Холод из кошмара всё ещё цеплялся за него, сон был не просто видением, а чем-то живым, почти осязаемым. Однако в каюте царил покой, нарушаемый лишь завываниями северных ветров за иллюминатором. Очередной кошмар нехотя отпускал старшего лейтенанта, а по совместительству главного корабельного навигатора Алексея Ковальчука. Его вахта начиналась только через пару часов, но заснуть вновь не удалось.

Корабль двигался медленно, словно ощущая, что каждая пройденная миля разрушает давно сложившиеся устои, погружая всё глубже в ночную бездну. Окружающий мир напоминал пространство, вырванное из кошмара: абсолютная тьма, безбрежное Баренцево море, мрак, поглощавший свет и следы времени. Моряки в тёмных бушлатах будто сливались с этим пустырём, их движения становились плавными, почти механическими, они сами превращались в часть этого холодного, бескрайнего пространства.

«Северный ветер» был кораблём, некогда внушавшим уважение. Его стометровый стальной корпус, покрытый тёмно-синей краской, казался высеченным из мрака северных вод. Белые полосы вдоль борта и силуэт полярного медведя на носу подчёркивали суровый, неподкупный характер судна. Моряки, ступая на его палубу, чувствовали себя частью чего-то большего – машины, созданной для борьбы с самой природой. Увы, с годами часть этого величия поблекла, но полностью не растворилась в пучине времени.

На мостике, высоко возвышавшемся над палубой, капитан любил стоять в минуты затишья. Огромные обзорные иллюминаторы открывали вид на ледяные глыбы, скользящие по краю горизонта, безбрежность ночного океана и редкие проблески далёких звёзд. За стеклом лежал безжалостный и таинственный мир, который «Северный ветер» не просто пересекал, а покорял.

Внутри корабль был аскетичным, но до предела утилитарным. В научном отсеке поблёскивали приборы, экраны мерцали цифрами и графиками, а лабораторные столы уставлены громоздкими контейнерами. Большая часть аппаратуры принадлежала новым фрахтователям, и её назначение оставалось загадкой. Здесь не было места бесполезному хламу, привычному для торговых судов. Всё служило одной цели: изучать, анализировать, разгадывать тайны. Но какие именно? Для наспех собранной команды это оставалось загадкой. Даже капитан не был полностью осведомлён о цели экспедиции.

Сам корабль, носящий гордое имя «Северный ветер» в честь давно списанного и разобранного на металлолом американского ледокола, когда-то служившего в советском флоте, всегда казался странным и загадочным. Электроника порой давала сбои без видимых причин, а в жилых каютах по ночам чудился слабый шум, будто корабль тихо переговаривался с морем. Экипаж списывал это на изношенность судна, усталость от долгих рейсов или разыгравшееся воображение. Но в глубине души каждый чувствовал: дело не только в этом. В корабле было что-то большее. Он словно не просто выполнял свою функцию, а жил.

– Морские суеверия – это страшная штука, – говаривал старший помощник по фамилии Врунгель, – и далеко не беспочвенные. Вот как-то раз… – после этих слов следовала история минут на двадцать-тридцать, а порой и на целый час.

Экипаж давно смирился с «особенностями» характера старпома – закалённого морского волка, проведшего большую часть жизни в море. Никому и в голову не приходило шутить над его фамилией, созвучной с именем капитана из известного мультфильма.

Врунгель был человеком старой закалки, настоящим сыном моря, знавшим его прихоти и тёмные уголки. Родом из Архангельска, он происходил из семьи, где морское ремесло передавалось из поколения в поколение. Его отец славился как умелый рыбак, дед – как капитан небольшого траулера, а пращуры, по рассказам самого Врунгеля, бороздили моря ещё в эпоху парусников. Выбор профессии был предрешён с детства.

Однако в юности он решил пойти дальше семейных традиций и поступил в морскую академию. Там быстро зарекомендовал себя как смышлёный и дисциплинированный курсант, хотя и с лёгкой склонностью к авантюризму. Преподаватели отмечали его чутьё на море: он мог предсказать шторм по едва заметному изменению ветра или поведению птиц. После академии Врунгель начал карьеру на торговых судах, где столкнулся с суровой реальностью морской жизни: штормами, авариями, поломками и даже пиратскими атаками на южных маршрутах. Эти испытания закалили его характер и научили главному – уважать море, никогда не недооценивать его силу и помнить, что оно может забрать жизнь в любой момент.

За годы службы он заработал репутацию надёжного, но чересчур разговорчивого моряка. На борту любил рассказывать истории, переданные ему отцом и дедом или пережитые им самим. Правда, грань между правдой и вымыслом в этих рассказах порой становилась слишком тонкой. Команда давно махнула рукой на его разглагольствования – пусть рассказывает, если ему так хочется.

Несмотря на эксцентричность, Врунгеля уважали. Его опыт и чутьё не раз спасали судно от беды. Он мог почувствовать неладное на корабле или предугадать поведение людей в критической ситуации. Но главным его качеством была вера в морские суеверия. Он относился к ним не как к предрассудкам, а как к мудрости, пропитанной опытом тысяч поколений. Врунгель никогда не позволял свистеть на борту и всегда носил медальон с выгравированным изображением Посейдона.

– Море – это не просто вода, – любил повторять он, закуривая свою неизменную трубку. – Это живая стихия. Оно слышит, видит и помнит. Разозлишь его – не жди пощады.

Молодые моряки порой посмеивались над его словами, но, когда море показывало свой нрав, все взгляды устремлялись на старпома. И, как правило, именно он подсказывал, как избежать беды.

Вот и теперь туман, тяжёлый и влажный, обвивал корабль, словно паутина, скрывая его от внешнего мира. Свет прожекторов, зажжённых на борту, терял силу, угасая в непроглядном молоке. Густые туманы, яростные ветра и высоченные волны небыли неожиданностью в этих местах, но их стремительная смена без малейшего намёка на предсказуемость приводила в замешательство и старпома, и капитана.

Алексей стоял у пульта навигации, сжимая кружку горячего кофе, который должен был вымыть остатки тревожного сна. Его взгляд был прикован к экрану, где точка на карте застыла, не меняя положения. Туман, сгущавшийся вокруг, будто проникал в мысли, затуманивая сознание и рождая неприятное ощущение. Что-то важное, но неуловимое. Странность ситуации усиливалась тем, что корабль уже несколько дней двигался по маршруту, которого не было на старых картах. Современные навигационные системы и спутниковые трекеры путались, выдавая нелепые и противоречивые данные. Чем дольше Алексей вглядывался в экран, тем яснее понимал: здесь что-то не так.

– Аномалия подтверждена, – доложил он, ещё раз перепроверив данные. Голос звучал твёрдо, но в нём сквозила тревога, нараставшая с каждым метром, приближавшим их к цели. – Мы в центре зоны с нарушением магнитного поля. Вектор подхода стабилизируется, мы приближаемся.

Марина, физик, молча следила за монитором, где отображалась карта с ярко выраженной аномальной зоной. В центре этой зоны – «Глотка Невозвращения», подводная впадина, давно ставшая предметом слухов и древних преданий. Название звучало как вызов, манящий и пугающий одновременно.

– Это не просто аномалия, – заметила Марина, её голос напрягся. – Эти колебания… Они неестественные. Магнитное поле ведёт себя странно. Никогда не видела ничего подобного. Оно двигается. Меняет глубину. Как будто живое.

– Живое? – усмехнулся Кирилл, судовой механик, в чьих глазах читался неприкрытый скептицизм. – Скорее твои дурацкие приборы опять свихнулись.

– Ой, заткнись, умник, – отмахнулась Марина, слегка улыбнувшись. – Кто тут образованный, а от кого машинным маслом несёт за километр?

На самом деле Марина и Кирилл познакомились много лет назад, в совсем другой жизни, когда море ещё не стало их судьбой. Она была студенткой геофизического факультета, увлечённой океанологией, а он – молодым механиком, только устроившимся на судоремонтный завод. Их встреча произошла случайно, на выставке, посвящённой исследованию глубинных экосистем, куда Кирилл попал по просьбе друга.

Марина сразу обратила на него внимание. На фоне учёных и студентов-ботаников Кирилл выделялся: высокий, с сильными руками и усталым, но тёплым взглядом, он казался человеком из другого мира – реального, лишённого бесконечных теорий и формул. Кириллу же понравилась Марина. Её живой голос, сверкающие глаза и страсть к делу напоминали, что в жизни есть нечто большее, чем гайки и трубы.

Они начали общаться – сначала робко, затем всё ближе. Кирилл рассказывал о тонкостях своей работы, о любви к машинам и механизмам кораблей, а Марина делилась мечтами о путешествиях к неизведанным берегам. Их связывала общая тяга к морю, хоть и с разных сторон.

Любовь вспыхнула стремительно. Они часами гуляли по берегу, обсуждая звёзды, волны и планы на будущее. Но жизнь внесла свои коррективы. Кирилл получил предложение уйти в плавание с ремонтной бригадой, а Марина отправилась в долгую экспедицию на научном судне. Разлука была болезненной, но их письма друг другу стали утешением.

Спустя годы судьба свела их вновь. Марина устроилась на научное судно, а Кирилл, уже опытный механик, оказался в команде «Северного ветра». Их встреча на палубе была неожиданной, но полной радости.

Однако жизнь в море, как и их любовь, была нелёгкой. Порой они ссорились: Марина считала, что Кирилл слишком погружён в работу и не замечает её, а он упрекал её в том, что та живёт научными теориями, забывая о реальной жизни. Но всякий раз, когда их взгляды встречались после бури или когда корабль качало на волнах в ночной тишине, они понимали: друг без друга им не жить.

– Не торопитесь радоваться, – вмешалась Ирина Сергеевна, корабельный океанолог, успокаивая излишне бурные эмоции товарищей по команде. – Мы здесь уже две недели, а результаты едва ли лучше нуля. Я не поверю, пока не увижу объект своими глазами. На вашем месте я бы не стала сломя голову приближаться к этой… штуковине. Сначала нужно провести осмотр, взять пробы воды, а уж затем подходить ближе.

Ирина Сергеевна Корниевских отличалась холодным, рассудительным характером, свойственным женщинам её возраста, да ещё и работающим по большей части в мужском коллективе.

Врунгель, как опытный моряк с толикой авантюризма, знал, что называть это «штуковиной» – значит недооценивать опасность. Он почувствовал, как пульс учащается, но не позволил себе усомниться. Они были близко к тому, что искали. Возможно, это был их последний шанс.

Дела у компании «Белая звезда» – владельца судна, в последние годы шли катастрофически плохо. Заказов на исследования почти не поступало – экономика страны переживала кризис, и научный сектор одним из первых оказался под ударом. Оборудование ветшало, персонал увольнялся, а оставшиеся суда ржавели в порту Мурманска, словно памятники ушедшей эпохе. Владелец компании, Михаил Эдуардович, уже подумывал продать всё, что ещё можно было спасти, когда судьба подкинула шанс.

Этим утром ничто не предвещало перемен. В офисе, заваленном старыми картами и отчётами, где едва грели радиаторы, появился человек, чей визит стал поворотным. Его звали Себастьян Кертис-Ван-Кертис – высокий, элегантный, с манерами аристократа нежели учёного. Он представился меценатом Финского научного университета и заявил, что намерен зафрахтовать судно для экспедиции в Баренцево море.

Кертис изложил суть предстоящего похода. Его команда из Хельсинки обнаружила признаки природной аномалии к востоку от архипелага Земля Франца-Иосифа. Исследование могло перевернуть представления об океанографии и, возможно, привести к Нобелевской премии. Он настаивал на немедленном выходе в море, мотивируя это нестабильностью аномалии и риском упустить важные данные.

Михаил Эдуардович не мог поверить своей удаче. После долгих лет застоя и убытков новая экспедиция казалась спасением. На подготовку «Северного ветра», одного из последних уцелевших судов компании, ушла всего неделя. Срок безумно малый – корабль простаивал почти год, и многие его системы требовали капитального ремонта. Но у «Белой звезды» не было права на отказ. Скорее всего, спешка диктовалась не столько природой аномалии, сколько странной торопливостью самого Кертиса. Владелец компании списал это на учёный энтузиазм и не стал задавать лишних вопросов.

Капитаном «Северного ветра» вот уже тридцать лет неизменно оставался Виктор Сергеевич Плотников. Человек старой закалки, воспитанный в традициях морской службы, он ставил честь, дисциплину и уважение к морю превыше всего. Его лицо, изрезанное тонкими морщинами, хранило следы лет, проведённых в солёных ветрах и под палящим солнцем. Густые, тронутые сединой волосы отражали десятилетия, прожитые на борту кораблей. Плотников любил море, но относился к нему с опаской, как к непредсказуемому и нередко беспощадному спутнику.

Он не был человеком, легко принимавшим риск. Для него корабль был не просто средством передвижения, а живым организмом, требовавшим заботы и уважения. Виктор Сергеевич никогда бы не позволил «Северному ветру» выйти в море в его нынешнем состоянии, если бы решение зависело только от него. Судно, простоявшее месяцы в порту, нуждалось в серьёзном ремонте: машинное отделение скрипело, словно старый сустав, навигационные системы требовали проверки и обновления, а ржавчина некоторых местах умудрилась проесть палубу.

Когда ему сообщили о заказе от иностранного мецената, он сразу почуял неладное. Всё – от поспешности, с которой Кертис требовал выхода в море, до плачевного состояния судна – заставляло внутренний голос кричать об опасности. Несколько бессонных ночей он провёл в раздумьях. Долг мореплавателя твердил, что выходить в таких условиях – самоубийство. Но приказ был чётким, и отказаться он не мог.

– Это безумие, Михаил Эдуардович, – говорил капитан владельцу компании за день до отплытия, указывая на выцветший чертёж судна, разложенный на старом столе в офисе. – Машины нужно отправить на завод, корпус латать, а вы хотите, чтобы я вывел его в Баренцево море? Это север, а не тёплые воды! Штиль – одно дело, но внезапный шторм – другое. Если корабль развалится, кто ответит?

Михаил лишь тяжело вздохнул. Он понимал доводы капитана, но выбора не было.

– Виктор Сергеевич, я знаю, это риск. Но деньги Кертиса спасут компанию. Без них «Белой звезде» конец, а нам с вами – на пенсию, и не на заслуженную. Мы потеряли слишком много времени.

– А вы потеряете ещё больше, если «Северный ветер» ляжет на дно, – парировал капитан, его голос становился всё жёстче.

Но, несмотря на протесты, ему пришлось подчиниться. Он принял приказ, не скрывая негодования. В день отплытия Виктор Сергеевич вышел на мостик с каменным лицом, ощущая внутри тяжёлую тревогу. Он осматривал судно, подобно врачу, оценивающего безнадёжного пациента. Всё было не готово к плаванию: тросы выглядели ветхими, лебёдки удерживающие дополнительные цистерны с мазутом лязгали при малейшем движении, а облупившаяся краска обнажала ржавчину, разъедавшую корпус.

Капитан не доверял даже экипажу. Многие были наняты в спешке – случайные люди, чьи неуверенные шаги и неловкие движения на палубе выдавали отсутствие опыта. В других обстоятельствах он бы отказался брать их в море, но ситуация не оставляла выбора.

На первом общем сборе он посмотрел на команду и тихо, но твёрдо сказал:

– Это судно не готово к такому плаванию, и вы это знаете. Но раз мы выходим, каждый из вас отвечает не только за свою жизнь, но и за жизни товарищей. Ошибок быть не должно. Море их не прощает.

Слова прозвучали мрачно, как предзнаменование. Когда корабль, грохоча и кренясь, покинул порт, Виктор Сергеевич стоял на мостике, молча провожая взглядом уходящие берега. В его сердце поселилось тяжёлое предчувствие, которое не мог отогнать. Он знал, что идёт против своей воли, и чувствовал, что этот рейс станет самым трудным в его жизни.

Машинное отделение гремело, как старый паровоз, а ледяной ветер резал лицо, будто сама природа предупреждала об опасности. Первые дни прошли спокойно. Кертис и его учёные обосновались в научном отсеке на третьей палубе, притащив громоздкие ящики с аппаратурой. Они почти не покидали отсека, обсуждая что-то на своём языке, устанавливая приборы и сверяясь с картами. Экипаж шептался: учёные не походили на типичных исследователей – слишком хорошо одетые, слишком молчаливые.

На четвёртую ночь один из механиков, поднявшись на палубу проветриться, заметил странное: вдали, у линии горизонта, вспыхивал свет, похожий на бледное северное сияние, но слишком ритмичный, словно двигался по заданной траектории. Он рассказал об этом дежурному боцману, но тот отмахнулся, пробормотав, что это привиделось.

Однако через несколько часов датчик, установленный Кертисом на носу судна, зафиксировал мощный всплеск магнитного поля, от которого приборы начали сбоить. Радар мигнул, показав неясный объект вдали, но тут же сбросил сигнал. Кертис и его люди тут же потребовали изменить курс, утверждая, что это и есть их цель.