Лауренсия Маркес
Прогулки по времени

Пролог

ЧИСТАЯ ПЕЧАЛЬ ЗАКАТА

В тот вечер, когда над Хахмати опускались тени, и праздничные костры бросали на стены зыбкие отблески, я, Мелх-Азни, пряталась в углу дома Мгелы, скрыв лицо в ладонях. В сумеречном полумраке свет факелов мерцал, словно звёзды на ночном небе.

Я вспоминала: когда-то, в детстве, мне снились такие вечера. И, когда во святилище я стояла вместе с наставником у священного огня, ветер приносил мне голоса предков – шёпот их был похож на музыку, что сейчас струилась из-под пальцев Тариэла. Тогда я не знала ещё ни любви, ни вины, ни страха, – жила во мне лишь ясная тоска по солнцу, которого не хватало в каменных стенах замка Эрдзие-Бе и святилища Тушоли.

Где-то рядом, на крыльце, Тариэл, спаситель мой и похититель, перебирал струны пандури, и в каждой ноте слышала я зов судьбы, которой не могла противиться. Длинные его пальцы танцующими бабочками порхали по струнам, извлекая мелодии, полные печали и надежды. В воздухе витал аромат дождя, и среди вечернего покоя лилась лишь музыка…

Теперь же, не успев стать ни жрицей, ни жертвой, я узнала цену жизни, вырванной из рук смерти. Всё было во мне новым: имя, одежда, даже дыхание. Я чувствовала себя пришлой в этом мире, где каждая трещина в стене, каждый узор на ковре хранили память поколений, к которым я не принадлежала. Но Тариэл смотрел на меня так, будто я была для него всей землёй и небом, – и это было так страшно, так сладко…

Скрывшись в тени за мощным дедабодзи, я исподтишка наблюдала за Тариэлом. Сердце моё билось в такт его игре, и я в который раз ловила себя на том, что мой взгляд против воли снова и снова возвращается к музыканту… Я знала, что должна сопротивляться этим чувствам; но как можно бороться с тем, что кажется естественным, как само дыхание?!

Я не просто смотрела на него – вглядывалась в саму себя, будто в тёмный колодец. Там, глубоко – дышал страх, возле него – тихо восставала из пепла, словно по крупицам сама себя собирала, благодарность, и тут же, рядом – разгорался теперь такой огонь, что от одного лишь помысла мне становилось жарко. Я знала: там, в глазах всей Мелхисты, я перешагнула через черту, которую не переступают дочери моего рода. И всё же – ничего не было во мне сильнее той нежности, которую вызывали во мне эти длинные смуглые пальцы, зелёные его глаза, звук его имени, похожего на взмах пламенного крыла: Тариэл.

Перед яствами и песнями, перед шумным двором и звонкими тостами совершились надо мной обряды дакочва, крещения и обручения. Мгела провёл меня за каменную ограду, обсаженную деревьями, к местному ц1ив – туда, куда здешним женщинам заходить было нельзя, можно было лишь мне одной, ибо прежде была ядевой святилища, а средь них – чужой и ужасом отмеченной. Мгела посмотрел сквозь меня долгим взглядом, в котором чувствовались и снег, и огонь… Я дрожала, как лист в ущелье, где теснятся ветры, но ступала за ним покорно, след в след, чуть поднимая полы тяжёлой ткани, как учат ступать жрицу… даже если я ею так и не стала.

– Дочь солнца, – сказал, обернувшись ко мне, Мгела, и не по-чеченски, и не по-пховски, а так, будто камень заговорил на перекрёстке дорог, – тень твоя была в Эле, имя твоё прожгло след на чёрной воде. Я заберу из твоего дыхания то, что не твоё, и оставлю то, что дано тебе.

Он окурил меня можжевеловым дымом – тёплый, терпкий кустарник из моего детства, но каждая искра в этом дыме была будто письмом из верхнего мира. Он долго молился – негромко, но слова его, верно, знали дорогу: они вошли во мне туда, где ещё шевелилась тень Эла, и вынули её, как занозу. Затем, – быть может, то было в смертном бреду или во сне? – я сбежала от него и кружила по святилищному двору, пока не упала. Мне представлялось, будто небо горит и распадается надо мною… Всё было багрянцем, и казалось, что древние стены Хахмати, разрушаясь, принимают меня в лоно своих предков. Я металась по двору, не узнавая ни человеческих лиц, ни собственных рук, – лишь где-то вдали, на краю горизонта, словно остывающий уголёк, из дверей святилища светился старый каменный крест, затенённый мыслями о пращурах, о божественном заступничестве. Нечто древнее, неконтролируемое затрепетало во мне – жилка во влажной глине, несказанная сила, тянущая к истоку и к гибели… В тот миг я закричала – не своим голосом, не своей болью, и во мне восстала вся кровь, вспомнилась вся память рода – от Ирландского моря до селенья Цайн-Пхьеда… Я даже не поняла, сама ли якричала тогда – или земля под моими ногами. Но сквозь дым и плач камней, сквозь вой туманного ветра крик мой оборвался. Мгновение – и я не была уже сама собой: ветхая рука была возложена на моё чело… Мгела прочёл молитву, что звучала и как псалом, и как заклинание; щепоть соли приложил к моему лбу, и солёная, раскалённая боль сладким облегчением отозвалась в израненном сердце. Потом он обливал меня трижды из ковша тёплой водой, пахнущей травами, и проводил по устам моим каменным крестом, взятым из глубокой внутренней ниши в стене святилища. Голос хевисбери был сух и ясен: – Имя тебе – Мзекала… Кто звал тебя иначе – да забудет. Кто найдёт тебя – да увидит солнечный знак, от которого не уйти.

Двое пховских служек поставили меня на колени у порога амбара. Мгела торжественно вынес из святилища знамя, приложил его к моей склонённой голове и, сняв с неё белое покрывало, на которое я не имела большеправа, навязал его на древко знамени. Один из служек обошёл меня по кругу, звеня бубенцами священного знамени и приговаривая: «Хахматский Крест, силою твоею приди на помощь Мзекале и избавь болящую от злых духов!»

– Будь счастлива в этом селе, – послышался откуда-то сверху голос хевисбери…

Омочив палец в крови жертвенного ягнёнка, Мгела вывел на лбу моём и на обеих щеках алые кресты; этой же кровью омыл мои плечи, грудь и кисти рук.

Я запомнила, как с правого плеча Мгелы слетел голубь, маленькое серое сердце, – он сел на край крыши святилища и совсем не пугался колокольного звона. Как поменялся в ту минуту ветер – дунул с долины, зелёный и влажный… словно взгляд Тариэла. Как сдержанно улыбнулся сам Тариэл, будто скрывал праздник в самом себе. Ладонь Тариэла – удивительно тёплая – тихо коснулась моей, когда Мгела забирал у него серебряного жаворонка и скалывал его иглой вместе концы наших одежд… Прозвенев, покатилась в жертвенную чашу серебряная монета, прозвучал голос Мгелы: – Знайте, что я обручаю эту девицу…

Мгела поднял каменный крест над нами обоими, и наконец услышала я слова, которых боялась, как огня, и ждала, как первого света:

– Да будет крест над вами, расцветите и состаритесь в сладости, в любви друг к другу.

Гул одобрения стал кругом, и круг этот замкнулся на мне. Я была в нём – и не была. Потому что рядом со мной в ту минуту словно встал отец мой, Олхудзур – не живой, а память, и лоб его был суров, как скала… Я снова видела глаза жрецов, святилище Дика-Сели, где по опустевшему жертвенному камню, горячему от взрыва, змеями бежали трещины… Мне виделся раненный осколком метеорита Сей, упавший на колени, когда Тариэл освобождал руки мои и тело от пут… Я видела кровь их на траве; мне казалось – это кровь моей совести…

Вечер окутывал Хахмати своим покрывалом. В доме Мгелы готовили угощение. Дом был просторный, пахнущий дымом, молоком и старым деревом. Был очаг, и вокруг него – голосистые мужчины в расшитых крестами рубахах, будто стая ласточек, вьющихся над отвесом. Сидя среди чужих голосов, под взглядами любимого, я чувствовала, как огонь поедает мои щёки. Я стыдилась и того, что сбежала от своего рода, и того, что была спасена, и даже – что, раскрываясь навстречу запретному счастью, не могла прогнать из памяти того, кто пострадал из-за меня, когда мечи встретились в смертном поединке… Я была не вправе забыть отца, забыть своё имя, священный долг – ведь за меня чуть не погиб Сей, чьё лицо будет преследовать меня в кошмарах и покаянных снах.

Я слышала, как пховцы просили Тариэла рассказать о наших приключениях, о том, как он снял меня с жертвенного камня, о нашем путешествии через царство мёртвых… Тариэл медленно отложил пандури и заговорил, не украшая слов напрасно, как водят коня по узкой тропе: осторожно и верно. Слово шло за словом, как ступени лестницы-бревна. Слушая его голос, я укрывала свою внутреннюю дрожь не покрывалом, а именем, наречённым Мгелой: Мзекала. Это имя сидело теперь у меня на лбу солнечной птицей, которую не спугнёшь ни хлебом, ни камнем.

Тариэл говорил, и голос его поднимал во мне волны – как летний ветер поднимал травы у дверей святилища. Не глядя на меня, рассказывал он пховцам о мраке Эла, о загадках подземного царя, о том, как чудом нашёл меня в чёрном озере ада, не боясь заблудиться навек… А я – изнемогала. Все внутренности мои словно таяли в нежном трепете, в невыносимом блаженном смущении. Каждый поворот его головы, каждый чуть слышный вздох, каждый взгляд его зелёных, почти детских глаз жгли меня, как раскалённый уголь. Я дышала часто и ловила себя на том, что дыхание моё сбивается, и тепло жизни поднимается к самому горлу, точно вот-вот задохнусь я от радости и страха. Прежде я не знала такой муки, не знала, как близки слёзы и счастье. Вся прошлая моя жизнь была лишь притенённой долиной, а теперь моя душа – тростинка, ждущая, когда её качнёт первое прикосновение ветра.

Я была нежностью и виной, огнём и водой. Я была Мелх-Азни, привязанной своим именем к прошлому, и Мзекалой, которую воззвали от смерти к жизни. И всё же страх мой не уходил. В каждом взгляде пховских мужчин я слышала шорох будущей ночи. Мне хотелось раствориться внизу, в долине, стать травой, исчезнуть… И, в то же время, мне хотелось – чтобы Тариэл всегда держал мою ладонь, чтобы мрак, в который падала моя мысль, оказался не пустотой, а убежищем. Всё это одновременно давило мне на грудь, как камень.

Снаружи уже темнело… Я тайком выскользнула во двор, прижалась к прохладному камню столба и стала слушать, как Тариэл выводит на струнах мелодию. Чуткий, словно птица, он встрепенулся, заметил меня…

– Иди сюда, Мелх-Азни, – неожиданно позвал меня он, не отрываясь от пандури, – ведь я чувствую, что ты здесь! Голос его был мягким, как шелест листвы в летний полдень… Я не могла не подойти. Смущённая, я поспешно выбралась из своего укрытия и опустилась на скамью слева от него. Хахматские мужчины сейчас наверняка все разом повернулись, чтобы дружно глазеть мне вслед; просто спина плавится от их взглядов, скоро дыру во мне прожгут, похоже…

Интересно, понравлюсь ли я теперь ему – в пховской рубахе?! Такая толстая и тяжёлая ткань, – впечатление, что меня в истинг со всех сторон зашили! Как только бедные местные девушки могут это носить?!

– Не прячься, – тихо сказал Тариэл, обернувшись ко мне, – здесь ты дома.

Я подняла глаза и встретила его взгляд – глубокий, как ущелья Орги. В нём отражались нежность, тревога и та решимость, что однажды отняла меня из рук самого Села и бросила в этот чужой, но манящий мир. Я хотела сказать ему хоть слово о своей любви, но слова застряли в горле: смущение, радость, вина, тайный жар, – всё спуталось во мне.

В тот миг я увидела себя со стороны – девочку с чужим именем, с душой, выжженной жертвенным огнём и страхом. Я любила Тариэла, как любят солнце – зная, что оно может спалить, но не в силах была отвести от него взгляд. Я была благодарна ему за то, что он вырвал меня из когтей вечной смерти, и боялась, что не смогу быть достойной ни его, ни нового имени, ни того света, что возжёг во мне своим крестом прозорливый Мгела. Я боялась будущего, которое было мне уготовлено, трепетала перед надвигавшейся тьмой, что должна была стать нашей первой ночью. Я боялась той минуты, что должна была наступить, когда мы останемся вдвоём, и никто не спасёт меня ни от его любви, ни от себя самой.

Я была прежде девой солнца; теперь тьма сомнений и стыда окутывала меня: я не знала, как это – стать женщиной для того, кого люблю. Я хотела бы растворяться в его объятиях, как роса в лучах рассвета, но дрожала, будто лист на ветру, не зная, как переступить этот порог меж детством и зрелостью.

А ещё в груди моей жила тяжёлая, как свинец, вина перед наставником, перед отцом, перед Сеем, перед самим громовержцем Селом, которому я была посвящена. Я не знала, простят ли меня боги и предки, и не знала, смогу ли простить себя сама… Я впервые по-настоящему поняла: любовь – это не только радость и упоение, но и боль, и неизбывная тоска.

Но музыка Тариэла лилась и лилась, и в ней я слышала не только грусть и надежду, но и зов – зов к жизни, к свободе, к тому, чтобы стать собой, даже если для этого придётся пройти сквозь пламя. Музыка плыла, как дым от можжевеловых ветвей, которыми Мгела кадил мой лоб и волосы. Я слышала, как струна тоскует – и вдруг переходит в светлую трель, и сердце моё откликалось ей, как родник, в который падают первые капли летнего дождя.

Совсем недавно, в подземных коридорах Эла, в чёрных пещерах, где тьма была такой густой, что, казалось, можно было черпать её ладонями, мы с Тариэлом стояли перед Эл-да. Владыка теней загадывал нам три загадки, от которых кровь стыла в жилах, но Тариэл, не дрогнув, смотрел в глаза самой смерти. Мы держались за руки, как дети, которым страшно в темноте, и Тариэл шептал мне:

– Не бойся, Мелх-Азни, я с тобой, даже если весь мир обратится в прах!

Я отвечала Эл-да, сжимая в одной руке пальцы Тариэла – сильные, тёплые, пахнущие дымом и железом, – в другой – обломок солнечного хрусталика, и каждое слово было шагом по тонкому льду между жизнью и смертью…

– Эл-да морочит нас, – сказала я тогда Тариэлу вполголоса, – в его загадках всегда есть четвёртая, которую не произнесли вслух.

– Значит, мы нашли на неё ответ, – ответил он, чуть улыбнувшись, и посмотрел на меня так, что всё вокруг – стены, огонь, чудовища, души умерших – расступилось, как дым.

– Ты не одна, – повторял тогда мне Тариэл, – я с тобой, пока солнце светит над нашими горами.

В тот миг я поверила: даже из ада можно выйти к свету, если рядом есть тот, кто держит тебя за руку. Тогда я не дрогнула – теперь трепетала от одного лишь взгляда…

Ветер развевал бязевую занавеску на окне, и на мгновенье мне показалось, что за порогом снова раздаётся гул пещер Эла, и голос Эл-да прозвучал во мне: «Всё возвратится на круги своя, дочь солнца. Но ты – сама свой путь выбираешь.»

В глубине души я знала: ночь лишь начинается, впереди – испытание, которого не избежать. Я молилась безмолвно, чтобы мне хватило сил – быть достойной его любви, не предав тех, кто остался по ту сторону времени. И, с затаённой болью и робкой надеждой, я шагнула навстречу своей судьбе – меж светом и тенью, меж любовью и страхом, меж прошлым и будущим.

И в зелёном взоре увидела я отражение собственного сердца – те же страсть и робость, те же надежда и отчаяние…

– Тариэл, твоя музыка… она говорит мне о доме, которого у меня никогда не было, – проговорила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Музыка ведёт нас туда, где мы должны быть, – ответил он.

– Но я… я не могу следовать лишь за мечтой, – прошептала я, опуская глаза. – Ибо судьбой мне был предначертан другой путь, ты знаешь.

– Судьба – это сеть путей, Мелх-Азни. Ты сама выбираешь, по какому из них пойти, – и слова его были словно тёплый ветер, обнимавший мою душу…

Когда он произносил эти слова, я верила, что сегодня вольна выбрать путь, а не стать той дорогой, по которой влачат меня, не спрашивая моей воли. Но я молчала, не в силах поднять глаза. Душа моя рвалась к Тариэлу, как птица к небесам, а тяжесть вины пригибала меня к земле. Вспоминались каменные стены святилища Дика-Сели, суровые лица жрецов. Где теперь наставник мой Элгур и отец мой Олхудзур? Их глаза были бы полны гордости, если бы меня избирали сейчас на служение богам! И Сей, бедный Сей, чья кровь пролилась из-за меня…

Он снова заиграл, и музыка его была подобна горному потоку – неудержимая, чистая, полная жизни. Мгела, мудрый хевисбери, благословил нас крестом сегодня, обручил перед Богом и людьми. Но что ждёт нас теперь в ночи? Я почувствовала, как кровь приливает к щекам… Я любила Тариэла всем сердцем, всей душой, и страшилась неизведанного… Страшилась и желала одновременно.

Тариэл, словно прочитав мои мысли, коснулся моей руки – легко, как касается ветер лепестков горного цветка: – Прошлое – лишь тень, Мзекала. Оно не имеет власти над нами, если мы сами не отдаём ему эту власть. – Но разве не я предала народ свой и веру? – голос мой завибрировал так же, как струна его пандури. – Разве не я теперь причина крови и горя?! – Ты была для них жертвой, а не жрицей, – ответил он, и взгляд его сверкнул клинком на солнце. – Жертвой, которую я не мог отдать ни богам, ни людям. Разве может быть преступлением то, что предначертано самим Создателем?! Ночь приближалась. Я слушала, как гудит за стенами праздник; лес шелестел, склоняя ветви к реке, и детские мои страхи смешивались со взрослым трепетом. Всё же я знала: идти надо теперь до конца, как бы ни жгло, как бы ни щемило сердце, – ибо солнце не спрашивает ветер, прежде чем вспыхнуть над горой. Может быть, ночь эта – всего лишь миг меж светом и тьмой; может быть, потом я встану на пороге пховского дома – уже не Мелх-Азни, даже не Мзекалой, просто – той, что любит, и прощает, и молится за всех, кто остался за этими дверьми, за этой любовью, за мгновением, что может сжечь или спасти…

– Когда ты так играешь, – прошептала я, – мне кажется, горы поют вместе с тобой.

Улыбка его была подобна рассвету над вершинами: – Когда я смотрю на тебя, мне кажется, само солнце спустилось на землю! – Я боюсь, – созналась я, – боюсь, что недостойна тебя. Что проклятие жрецов Дика-Сели настигнет нас…

– Проклятия бессильны против любви, – сказал он. Голос его был твёрд, как скала. – Ты – Мзекала, дева солнца. Сердце твоё чище горного снега, никакая тьма не может коснуться его.

Я не успела понять, откуда возникли враги: грохот, топот копыт, пронзительные крики и хрипы раненых смешивались в единый клёкот хаоса. Всё село шумело, будто лес, застигнутый бурей. Мужчины вскакивали, на ходу влетая в кольчуги, выхватывали мечи, женщины уводили детей…Я хотела возразить, но в ту минуту тишину прорезал свист горящей стрелы, пролетевшей снаружи и вонзившейся в соломенную кровлю. Чёрным шипящим ужом метнулся над нами пылающий её след… Я вздрогнула – и мир треснул вдруг, как расколовшаяся глиняная чаша. Мгела прокричал имя хати. Гости его вскочили с мест, быстро обменявшись настороженными взглядами, и всё вокруг словно ожило, внезапно пробудившись от долгого сна. Дом хевисбери наполнялся звуками приближавшейся бури. Внезапно топот множества ног, звон клинков и громкие голоса во дворе оповестили об опасности. На Хахмати напали монголы!

Я почувствовала, как сердце моё сжимается от любви… и от страха за любимого. Я успела поймать последний взгляд Тариэла перед уходом, – настолько зелёный, что в нём можно было утонуть. Мне казалось: если бы сейчас я сделала хоть шаг!.. Ведь я должна теперь задержать его, не пускать туда, где рубят, режут, колят, пронзают, лишают жизни. Но я подумала, что не имею на это права.

Тариэл оставил пандури и вскочил на ноги, срывая с пояса меч. Лицо его, как у древнего воина, было полно решимости и силы:

– Они уже здесь! – воскликнул он. – Мы должны защитить тех, кто нам дорог!

– Тариэл, прошу, будь осторожен! – воскликнула я в порыве – и лишь на миг дотронулась до его запястья, чтобы в этом жесте передать ему всё, чего не сумею сказать, если уже не станет времени для слов…

Тариэл крепко схватил меня за руку и молниеносно затащил обратно в дом – в укрытие.

– Для тебя я стал бы горой, которую не смогут сломить! – пообещал он мне, прежде чем исчезнуть в суматохе битвы, и бросился к выходу. – Не покидай это место, слышишь?! – крикнул он мне, прежде чем исчезнуть в толпе.

Тело моё, лёгкое, слабое, ещё трепеталo после обрядов; только-только я почувствовала облегчение и умиротворение… – мир снова рухнул! Сердце захлебнулось страхом – за себя ли, за Тариэла ли, за остальных пховцев, – уже было и не различить…

Дальше всё было в дыму. На крыше бесновался жаркий огонь. Он разъедал кровли, крики и топот становились всё ближе, а я не могла ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Тени за окном метались, как призраки. Казалось, сама земля стонет, и духи войны уже пляшут дикий свой танец на развалинах Хахмати. Я бросилась к окну, сверху тут же посыпались камни, нагибая книзу мои плечи. Площадка перед домом стала тесной – будто ножны, в которых больше не умещается меч. Глаза мои отыскали Тариэла в толпе – он стоял вместе с другими пховцами, выставив меч перед монгольскими конниками… Защитник мой, певец с голосом ветра! Стрелы летели на них со всех сторон.

Я молилась всем богам, которых помнила, и тем, чьих имён не знала. Я взывала к Матери вод, Хи-нан, чтобы она уняла кровь раненых и не дала ей до конца вытечь; я шептала ветрам, чтобы унесли они обратно вражеские стрелы… Я просила молча, без слов, чтобы мой Тариэл остался жив, чтобы хоть чудом он выжил в этом кромешном аду, чтобы хоть одна искра надежды не погасла…

Всё происходило, как в дурном сне, где каждый звук был предвестием беды, каждый отблеск пламени – словно чьей-то последней улыбкой. Сердце моё лишь умоляло, борясь с отчаянием и болью: «Прости меня, Тариэл! Прости меня, родная Мелхиста! О, древние ерды и духи предков, – спасите хоть того, кого я люблю больше жизни… возьмите лучше меня жертвой вместо него! О, боги, если вы слышите меня… – защити его, пховский Христос-Бог, новое, непознанное моё Божество, которого едва обрела я!»

Но судьба сплетала уже свои нити. Битва разгоралась с неимоверной яростью. Среди хаоса и криков, в самый критический момент, когда камни стен рушились на защитников Хахмати, когда закованные в сталь тела их падали во прах, – выглянув из окна, я успела услышать лишь последний возглас Тариэла, простёртого в крови – новое моё, крещёное имя, вырвавшееся из глубины живого тела, оттуда, где заканчивается дыхание: – Мзекала!!!

Он выкрикнул моё имя – и тут же упал, залитый кровью… Эта стрела – одна лишь беспощадная стрела! – вдруг сорвала глухой стон с моих губ… Голос мой порвался и рассыпался. Будто кто-то подошёл ко мне сзади и, не дожидаясь позволения, обнял ледяными руками. Видно, все боги в тот миг отвернулись. Друзья кинулись к нему…

В тот миг я ощутила, как вокруг всё пустеет, становится растянутой нитью, вдоль которой трепещут узелки света… Я не знаю, сколько длился этот миг между жизнью и смертью, между трепетом сердца и рёвом пожарища. Стены дома дрожали от ударов, земля наполнялась воплями воинов и звоном стали, – а я оставалась одна в этом мгновении… Всё во мне, казалось, застыло – лишь слёзы, которых я не позволяла себе, жгли где-то внутри. Когда я услышала последний крик Тариэла – «Мзекала!» – я поняла: судьба неумолима, как бурная река, и всё, что мне остаётся, – плыть по её воле, не зная, где берег.

Теперь я была одна. Жрица без храма, дочь без отца, невеста без жениха. Изгнанница между мирами, меж прошлым и будущим, меж любовью и виной… Я сидела, сжав в ладонях край своей тяжёлой пховской рубахи, и молча глядела из окна во двор на пустую скамью, где ещё только что сидел со мною рядом мой Тариэл, мой Торола-Жаворонок – и вдруг всё стало нереальным, зыбким, как отражение луны в ночной реке. Мир вокруг меня задрожал, как отражение в потревоженной воде. Я почувствовала, как невидимая сила подхватывает меня, кружит в вихре времени и пространства. Перед глазами замелькали образы: белое святилище на обрыве скалы, лицо наставника, склонённое над каменной плитой жертвенника, древняя рука, пишущая огнём на судьбе, ослепительная вспышка молнии… Где-то там, за реками и ущельями, в прежней моей жизни, в Цайн-Пхьеде – наставник мой Элгур, упрямый, точно тур, и терпеливый, как зима, ремнями обвязывал расколотый древний жертвенник. Он открыл под священным камнем разверстое, тёмное горло портала – круг, в который глядели века, не видя дна. Удар молнии – то ли небесной была она, то ли из недр самой земли? – вспорол кровлю святилища Дика-Сели, расколол угольную тьму так, что вспыхнул и затлел краешек самого времени. Старый жрец стиснул челюсти, произнося имена тех, которые не хотят, чтобы их называли вслух, из последних сил толкнул порог мира, как толкают створки тяжёлых врат… Я почувствовала, как под ногами сотрясается земля. Надо мною внезапно с оглушительным треском раскололся на части воздух… Я подняла глаза, и сердце моё словно смялось от ужаса: в потолке дома хевисбери Мгелы над моей головой, под глухой вибрирующий гул, разверзалось небо, образуя словно бы круглый вход в воздушный туннель – точь-в-точь такой, какой уже довелось мне видеть в подземных катакомбах у нас под Цайн-Пхьедой; и в глубине того туннеля я ясно видела лицо старца, обрамлённое длинной белоснежной бородой… Никаких сомнений больше – то был мой наставник, Элгур! Он тоже видел меня, смотрел на меня прямо в упор! Он звал меня – не новым, христианским, нет! —прежним моим именем: – Мелх-Азни!!!

Имя моё разносилось эхом среди гор, звенело в моих ушах, штурмом шло по моим жилам, требуя ответа…

– Вернись! – доносился властный призыв учителя. – Вернись, Мелх-Азни! Твоё место здесь!

Я застыла, раздираемая сомнениями – что значило теперь вернуться? Неужели покинуть рисковавшего за меня жизнью Тариэла, бросить его гибнуть здесь одного?! Или – остаться, сгинуть рядом с ним, умереть ради любви, быть похороненной под ударами копыт чужеземных коней?!

– Tариэл! – закричала я, не в силах пошевелиться. – Нет, я не оставлю тебя!

Сила, до которой нельзя было дотронуться рукой, коснулась меня дыханием сладкого ветра. Она пахла знакомым дымом, от которого из души шли слёзы. Она винила меня и отпускала. Она говорила – не слухом, сердцем: заплатишь, но не здесь.

Но тело моё словно уже не принадлежало мне; по-видимому, восстановленный Элгуром портал против моей воли непреодолимо затягивал меня вверх, в отверстие, открывшееся в небе. Я ощущала, как невидимая сила вырывает меня из этого мира, уносит сквозь века, сквозь горы и реки, сквозь саму ткань вселенной. Не стало больше ни пространства, ни времени – лишь боль и свет, лишь зов, разрывающий душу. Я не выдерживала непосильного противостояния; тем временем в голове моей рождались мысли, наполнявшие меня всё более страшным и глубоким ужасом: теперешние страдания, потеря любимого, душа, разрывающаяся надвое, – не цена ли это моего предательства? Достойна ли я свободы, счастья и любви, – я, предавшая семью, наставника и родную землю?! Меня закружило в вихре; я словно взмыла вверх – и тут же рухнула обратно, будто сражалась внутри себя с двумя силами, с двумя противоборствующими мирами, разрываясь между долгом и любовью, между прошлым и будущим… В следующий миг тьма поглотила меня. Я поняла, что больше ничего не могу изменить. В вихре, перекрывающем дыхание, непостижимая сила влекла меня всё выше по туннелю, швыряя о стенки, переворачивая в полёте…

Я протянула ладони – пытаясь хоть как-то удержаться за этот дом, за имя, за взгляд, за крик, – но пальцы мои лишь проходили сквозь свет. Я услышала грохот шагов вокруг – не человеческих, не конских, – казалось, будто это шли в бой сами камни. И меня оторвало от земли, от имени, от вины моей и счастья…

В сердце моём сочится та чистая печаль заката – о том, чему не суждено было сбыться, о том, что каждая любовь всегда немного – прощание. Сердце моё всё ещё хранит память о том, кого оно любило; до сих пор в снах моих звучит тот мотив, который я не могу забыть, – мотив, который я помнила до тех пор, пока не встретила его снова – в ином времени, в иной жизни…

И тогда – даже сквозь времена – я отзовусь. Я приду. Через боль, через времена, через камни. Я приду туда, где назвали меня Мзекалой, и толкну створки ворот так, чтобы отозвалась моя гора…

В самые тёмные ночи, когда дым с вершин вьётся к небу, мне слышна мелодия пандури – тонкая, как лезвие кинжала. Но тогда это казалось вечным прощанием – теперь же стало началом. Я буду слушать её, пока сумерки не сгустятся в свет, я говорю себе: дорога не одна. И выберу я ту, что ведёт в древние горы – туда, где меня ждут. Там имя, которое мне дали, и крик, который стал моей судьбой. Я та, кто помнит и запах праздника, и тёмный вкус горечи, и музыку Жаворонка, звучащую в сердце даже тогда, когда вся земля молчит. И в следующей жизни, под иным солнцем, в иных стенах – я буду ждать того мига, когда голос его вновь позовёт меня издалека.

Я знаю: пока живёт память, пока во мне звучит его музыка, – я не одна. Я – Мзекала, дева солнца, путь мой ещё не окончен.

ТОНКИЕ ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ

…Жизнь моя разломилась надвое – до лекции и после. Профессор Зураб Пирвели, прилетевший в тот день в наш пятигорский универ из Нью-Йорка, пользовался в народе репутацией гения – и немного чудака. Речь знаменитого физика о временно-пространственных мостиках и переходах в древних «местах силы» взорвала сознание всем слушателям, словно красочный фейерверк.

Лекция была настолько захватывающей, что я залипла. Мозг буквально плавился от его теории… Казалось, ещё чуть-чуть, – и Пирвели достанет из кармана машину времени и покажет всем, как она работает!

И чем больше говорил профессор, тем больше я чувствовала, что уже знаю всё это. Будто слова его были частью мозаики, которая складывалась в моей голове.

Все остальные уже давно рванули в кафешку обсуждать только что услышанное… Я стояла у окна в опустевшем университетском коридоре, молча растворяясь в созерцании заката. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками шагов…

– Зураб Вахтангович, простите, что задерживаю, – нервно пробормотала я, когда на пороге аудитории появилась наконец высокая нескладная фигура в синем пиджаке, – можно вас на минутку?

– Элиса, кажется?.. Я заметил ваш явный интерес на лекции. Вы хотели ещё что-то обсудить? – с лёгкой усмешкой спросил профессор, остановившись передо мною и скрестив руки на груди.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом:

– Знаете, ваша лекция – просто бомба. Ваши идеи о параллельных мирах и всё такое – это… реально круто! Но… я не просто так пришла, не из-за любопытства только. Есть кое-что, чем я хотела бы с вами поделиться. Я… как бы это сказать… В общем, у меня есть опыт… взаимодействия с другими мирами.

Профессор вовсе не выглядел удивлённым – скорее увлечённым. Он поднял бровь, заинтригованно наклонив голову и глядя на меня поверх очков:

– Продолжайте… я внимаю.

– Зураб Вахтангович… вот вы когда-нибудь слышали о феномене, который происходит из-за событий, происходящих одновременно в разных временных плоскостях?! Это даёт ощущение, будто все наши действия в прошлом и настоящем переплетаются, – торопливо объясняла я, стараясь не упустить ни одной детали. – Ну, такое… типа déjà vu… на стероидах… но в масштабе жизни! Я была в Цайн-Пхьеде, если Вам это название о чём-нибудь говорит…

Профессор удовлетворённо закивал, глаза его заблестели, как у ребёнка, нашедшего сокровище:

– Правда? – он заметно воодушевился. – Цой-Педе? Ах да, вы ведь из Чечни? – о, конечно же, у вас там огромный пласт неисследованных возможностей для специалиста! Вот как, оказывается… Расскажите подробнее, чем вы там занимались. С вами произошло что-нибудь необычное?

– Видите ли, – продолжала я, стараясь держаться спокойно, но мой голос пресекался от волнения, – мне часто снятся сны – целые сценарии, где я – не совсем я. В этих снах я вижу себя в Цой-Педе… ну, то есть, я как бы живу там, в тринадцатом веке, на территории древней Чечни. Будто, знаете, снимаюсь в историческом сериале на Netflix! Меня там зовут Мелх-Азни, и я – послушница жреца, который годами обучает меня магии, травничеству, готовит к принятию сана…

В табачных глазах профессора заплясали огоньки любопытства, будто он только что обрёл потерянный том с древними знаниями:

– Потрясающе! – серьёзно произнёс он. – Возможно, ваши сны – не просто игра подсознания, а нечто большее. Своего рода окна в параллельные реальности, где вы существуете одновременно в других измерениях. Это можно трактовать как феномен пересечения временных плоскостей… Стоп! А вы точно уверены, что это не просто фантазии… или, скажем, сны?

– Не фантазии. И намного больше, чем просто сны, – покачав головой, твёрдо заявила я. – Это как два мира, которые сосуществуют одновременно, и я, получается, сразу живу в обоих. А ваша лекция дала мне надежду, что я не одна такая! Это приходит – вспышками сознания… из другой жизни! Вот хотите, например, в подробностях расскажу ужастик – как я однажды ассистировала наставнику при трепанации черепа?!

Профессор слушал меня внимательно, не перебивая, и запнулся на мгновение, прежде чем ответить.

– Элиса, – произнёс он наконец, – запомните: реальность многогранна. Наши прошлое и настоящее связаны куда больше, чем мы можем себе представить! Вот ваша история как раз свидетельствует о существовании параллельных миров, о которых я говорил; и ваш личный опыт может быть ключом к их познанию. Исследование таких явлений находится на передовой линии науки. Возможно, учёные в недалёком будущем найдут ответы на ваши вопросы, если займутся углубленным изучением этого феномена.

Профессор сосредоточенно потёр подбородок, глаза его неожиданно блеснули азартом:

– Но что, если… возможно, Элиса, вы и есть наш мост?! То есть… вы, как обладательница уникального дара, могли бы принять участие в особом флагманском проекте, став связующим звеном меж временами и пространствами… Надеюсь, вы не против, если мы продолжим эту беседу завтра в лаборатории? Думаю, нам найдётся о чём поговорить!

Кто знает, куда заведёт меня это странное путешествие между мирами?! Я почувствовала, что наконец-то нашла человека, который может помочь мне разобраться в этом странном переплетении реальностей. Внутри искорками разгорался новый огонь и сердце наполнялось надеждой. Может быть, я не одна такая? Может быть, эти мои сны о прошлой жизни – не просто сны, и там, в том времени, Тариэл на самом деле жив и всё ещё ждёт меня…

– Зураб Вахтангович… – наконец решилась я, – вы знаете, я готова на многое… в общем, пойду до конца, чтобы разгадать эту тайну, – и, возможно – попытаться изменить прошлое! Ведь если допустить, что всё это правда, и что там… я действительно встретила его…

Профессор недоумевающе заулыбался:

– О ком идёт речь? Если я вас правильно понял, – он поправил очки, глядя на меня в упор, – вы утверждаете, что нашли себе там парня?.. А теперь вы вернулись в будущее, а ваш бывший остался в прошлом, так?! Прямо как эта Клэр из американского фильма с бесконечными продолжениями… смотрел недавно, как он там назывался-то… – «Чужеземка», что ли…

– Не смейтесь! – от нахлынувшей злости я едва не расплакалась. – Всё не так. Никакой он не бывший! Но как же мне вам объяснить?!. Тогда – он был хевсурским воином, певцом… Тариэл… Все называли его Жаворонком. Мы любили друг друга. А теперь он… Нет, это очень личное! Вам, боюсь, не понять…

Профессор сделал шаг ближе, наклонился ко мне, его голос стал мягче:

– Так что же случилось-то с этим Тариэлом?

Я упорно смотрела в окно, на закатное солнце, словно пытаясь увидеть там ответ.

– Не знаю, в том-то и дело! – с грустью ответила я. – Каждый раз, когда я просыпаюсь, у меня остаётся чувство, что он – где-то рядом, просто в другой временной плоскости. Он снится мне, и так часто, что мне кажется – я знаю его лучше, чем кого-либо здесь, в этой реальности! Скорее всего, он погиб тогда… но продолжает жить – в моих снах, в том мире! А его песни, его голос… они всё ещё со мной, понимаете?!

Краткий практикум по основам электромистики от мелхистинской жрицы

« – Понимаете… мы, собственно, всегда… как бы это выразить… одновременно действуем в двух планах… – профессор помолчал, погружённый в свои мысли, затем пустился в витиеватые объяснения.

(«Как минимум в двух! – в отчаянии подумала при этом я. – Это для вас, обычных людей – облегчённый вариант. А вот каково быть дочерью Белой Птицы?!»)

– Здесь – и параллельно в запредельных временах, – вдохновенно продолжал Пирвели, – куда нас по своим каналам отправляют архетипы. Искра столкнувшихся харизм вспыхивает здесь – и одновременно в той же точке там… Потому и возникает феномен déjà vu.

Перевоплощений ведь, в христианской версии, быть не должно, так?.. А вот генетическая память – есть: нечто подобное феномену царя Навуходоносора, который требовал у магов и истолковать его сон, и вместо него этот сон ещё и вспомнить (сам он даже и не вспомнит, лишь смутное ощущение его). Именно об этом – лермонтовское стихотворение "По небу полуночи ангел летел…"– помните?

Если заряд проходит лишь здесь, то загорается игрушечный свет в ёлочной гирлянде, – легко, мило, чуть забавно и совсем не опасно, через полчаса забудется. А когда и здесь, и там… – представьте только, какой силой бьёт через слой веков удар молнии по точке, сложившейся по абсолютному образу и подобию!

(Злому врагу не пожелаешь, что называется…)

– Это-то именно и произошло, когда я в первый раз им стихи читала.

– Архетипизация.

– К облакам, к немой вершине

Воскурился пар вдали. -

Над руинами твердыни

Дымкой тает сон земли…

Ключ у отчего порога,

Змейкой косы заплетя,

Песнь творит во славу бога,

Светлою слезой блестя.

Солнце-лев, почуяв запах

Трав, что мёдом луг кропят,

На высоких мягких лапах

Мчится в дом – проведать львят.

А восторженные травы

В рос прозрачном хрустале

Царственным сияньем славы

Приклоняются к земле… -

И над гривой в небосводе -

Сонм лучей, – что копий строй:

Белый диск щитом восходит

Средь долины золотой.

И разве я не знала, что нельзя без спросу и как попало пользоваться тайными кодами?..

Косы… рыжие… да, точно, помню, заплетала; платье было белое…

– Продолжайте же, я вас слушаю.

-… платье верхнее, узорное, с откидными рукавами в жемчужинках; т1оьхкар, кинжал… (злись теперь сама на себя сколько хочешь – для чего (для кого!) наряжалась?!) – ну, а у туьйдаргиш заклинило застёжки, и я решила их просто не надевать, дома оставить (это защитный-то отражатель!) Ага, не так всё просто! Это же не обычное украшение; там всё в сакральной схеме просчитано было, каждая деталь…

Покрывало тоже не накинула, хотя и было оно у меня – то ли торопилась, то ли поленилась… А разве можно, входя в чужое поле силы, столь небрежно обходиться с собственным облачением?!..

Дальше включились стихии по каналам.

Он идёт навстречу, протягивает руки, чуть касается моих плеч…

В этой же точке – восемь веков назад: архетипический герой журавлиным жестом поднимает крылья – приветствие перед танцем на ловдзарге, куда меня выманили из моего тихого укрытия лукавые мои односельчане…

Приходи ты, дескать, милая, со своею дудочкой, спой, сыграй, сказку расскажи, чудо-фокус на десерт покажи, говорили они… Ну что ты, в самом деле, жеманишься, всем аулом тебя просим! Сколько ж можно в чаще-то над отварами сидеть, и так круглый год почти тебя не видим… успеешь ещё наколдоваться, вся жизнь впереди, говорили они…

Экспериментаторы любопытные… уж как я им наворожу чего-нибудь потом…

Лёгкий скрежет зубов. – Циск пристально смотрит жёлтыми глазами и задумчиво чешет за ухом левой задней лапой. Он со мной согласен.

«Раз уж пожелал наш светлейший князь, – спой, Жаворонок, и мы все тебя просим,» – между делом произносит, улыбаясь, Володя и протягивает кому-то гитару.

«… сирла эл…» – безотчётно откликается где-то в глубине жил…

– Ах… что?!

Мир замер. Меня сорвало из цепи, замкнуло и накрыло!

Это здесь – квартирник у Кати Котиковой, и двадцатый этаж, и двадцать первый век. А там параллельно, в фундаментальном плане, уже идёт во всей красе народный праздник на природе под открытым небом. Долина – как глубокая чаша в тёмно-зелёном бархате, лес густой окаймляет края гор…

Нет! Нет! Не может быть; не должно быть… но – тот, кого назвали князем, кивает, улыбается и подзывает меня!

Это наш правитель Олхудзур, мой приёмный отец, и к нему в Цайн-Пхьеду в гости пховский друг его приехал, а матушка моя, благодетельница, госпожа Тийна, хлопочет, раздавая поручения служанкам… Настал весенний праздник Тушоли, жертву закололи, фольклорное состязание, джигитовка, хоровод с цветами (Марха! предательница! ты где вообще??? сестра, называется – бросила меня, как на расстрел, под взгляды публики…)

А вот и моё терзание. – Струны тихо звенят под пальцами…

Торола! О… – Матово-алое облако плывёт, растворяясь в воздухе над вершинами гор. Мягкий, словно кошачья лапка, закат – в совершенно небывалых тонах… Росинки трепещут на лепестках, переливаясь в лучах вечернего солнца. – Преображается земля…

Как… это всё опять так же сложилось, и они ведь все тоже видят это так же, как и я… Мне не показалось! Они… они меня нашли! Они всё знали!!! И ничего не сказали… Ну, благодарность большая им всем… Что со мной теперь будет?!

«Ааай… Алелай… Матушка, спасай меня, Птица моя Белая… – срочно уноси отсюда в укрытие, пока я ещё не уничтожена!» – Свита переполошенная материализуется, кличет, поднимает вокруг метель из перьев, прикрывают крыльями меня… – успеют ли ещё?

– Я только хотела поиграть…

Поиграла она… жизнями человеческими. Кипиш заварила на всю округу, – так просто, мимо пролетала, пёрышком задела. Рассказывай это кому-нибудь другому, кто тебя ещё не знает! Нет, это не ты уже здесь всё решаешь! Это сам Села раздул небесный огонь на жертвеннике, и гудящее пламя, как магнит, находит и выносит тебя к себе!

Чем теперь я заслонюсь, – как теперь я скроюсь? – о, где же ты, мой ясменник… и другие заросли?!

– Добрый вечер…

Включен незнакомый режим. Да, да… Элгур, жрец, рассказывал про чужие поля силы. Опасность таится в неуловимых мелочах. Тембр голоса, мимолётное движение рук… Вот то, чего я боялась, – оно и настигло меня… – Надо было вовремя слушать и спрашивать, а не ворон ловить на уроке, вспоминая песенки с ловдзарга, в душу вкрутившиеся яркой спиралью!

Клюв не повинуется, пытаясь лепетать отмазки… Вот я попала-то… прямо в котёл кипящий!..

Сила уже меня вытолкнула на круг… – десятки глаз… сойти нельзя, уже поздно, уже хлопают, ритм пошёл, программа игры запущена, подведу всех, сорву праздник… позор… что мне скажут?! – А что, кстати, потом мне скажет Элгур-наставник, оттачивающий малейшие душевные движения?.. Зачем меня-то к людям в их жизнь из лесов понесло?!

– …маленькая птичка!

Стоп… Ну… да! Так ведь, собственно, это же я и есть… Птенец Птицы Белой, накануне дня своего посвящения сбежавший в другие времена и пространства… Да… это мы такие… – Сколько ни оттягивай минуты и часы, сколько ни опаздывай, хоть до самого вечера заставь себя ждать, а явиться тем не менее придётся. – Центр поля неумолим. Огонь на жертвеннике разгорелся, полыхает…

Глаза поднимать не буду, – авось меньше харизмой, точно миной, подорвёт провода…

Всё-таки не выдержала…

Аааай… Мааамаааа!..

Я инстинктивно сжимаюсь в комок в безмолвном предчувствии боли, пытаясь отклониться назад…

…но неотвратимо впивается, крутясь пращой, чёрная доска углом в солнечное сплетение мне… – и, как древком копья, толкает в грудь, сметая с ног, невообразимая воинская, мистическая и музыкальная энергетика, – я просто теряюсь – растворяюсь – и отбрасывает меня неведомый поток во времени и пространстве – туда, само собой, в предопределённый мне тринадцатый век – в языческую мою ещё, солнечную Мелхисту…

Хоть тут же в панике беги и слёзно умоляй о срочной помощи (о какой это и кого же?! боги не пожалеют; какие только зелья не булькают в их котле!..) И хитрая Катя… – а в моём прошлом – Марха! – так усиленно мне названивала, торопила, – а сама в засаде пряталась и посмеивалась надо мною: заманю я тебя, а потом выкручивайся как хочешь!..

Жрицам ложь вообще плохо удаётся. Сказывается профессиональная привычка возносить при жертвеннике душу в состоянии прозрачном, как озеро Галайн-Ам, иначе молитва не поднимется, не пройдёт верхние шлюзы, – а если так, то зачем тогда она нужна…

Слабые попытки отовраться по телефону, когда глаз не видно:

– Да я вообще всегда играю…

Ну да, сейчас. Это тебе не перед КатейМархой в костюмы разные рядиться. Клювиком пару минут повертела, крылышками помахала – блесни и можно улетать в новом образе. – Да летай ты, пожалуйста, мотылёк, сколько хочешь, пока не налетаешься… Танцуй себе… вокруг жертвенного огня. Что можно Деле, Селе, Геле и другим богам – то нельзя агнице, им назначенной. Тут выбор невелик: либо в жречество, либо в жертвы… Режим не даст сойти с круга, центр поля тебя притянет.

– Я как-то не заметил. Всё было довольно искренне.

Поздно. Меня давно вычислили по повадкам и с улыбкой наблюдают, как я метаюсь… Вокруг огня.

-… родные души…

– Да, да; вот и у ирландцев есть понятие «anam cara»… – заземляю провод в сторону, срочно, иначе ой как сейчас рванёт…

(– Танцуй же, что ты, мотылёк?

– Дотанцевалась уже…)

– Ирландия… да, не спорю; но зачем сразу уплывать так далеко? У нас явление это называют – равноцветием.

И смотрит он прямо мне в глаза, чуть прищурившись, и улыбаются краешки его губ, и сердце моё обрывается и стремительно кубарем падает с вершины Дакох-корт в глубину ущелья, как подстреленный воробышек, и душа моя слышит, как мысленно он зовёт меня по имени:

– Мелх-Азни!

Оболочка внешняя – ничто; время и ветер давно стёрли изоляцию. Слёзы на подходе, вот-вот чувств лишусь:

– Тариэл?!

Оголёнными концами проводов и справа и слева, друг к другу навстречу – как муравьи антеннами… радужные пучки… искрит без меры… в сознании калейдоскоп взорвался, да и только…

– …А рубашек из крапивы вы, случайно, не плели?

Да он уже напрямую тебе заявляет, что узнал! Беги же ты наконец, послушница-сорванец, enfant terrible портальной эмиграции. Может, случаем каким прорвёшься между полями силы… Нет, видали её, – продолжает беспечно кружить с дудочкой своей в руках… Ооо!.. – Фэйспалм.

Ах… ну, и этим, конечно же, занимались, не без того; был такой курс, несколько лет подряд… – головушка шальная тщательно вычистила из себя теорию, но пальцы-то практику и во сне помнят! Неделями не заживали…

– Нет, конечно… что за странная идея?! – придя в себя, смеётся ошарашенная целительница, принимая беспечный вид. Но кто же ей теперь верит? – Глаза-то, хоть и на миг, а в полблюдечка сделались!

…Как это немыслимое игрище вообще прошло и чем закончилось – кто бы знал, только не я сама. Отключив сознание, на автопилоте летела куда-то, пол и потолок крутились сами собой, темнело в глазах, и вообще ничего из того, что происходило вокруг, не помню. Что там было, – что я ещё-то натворить успела?! Матери зарыться бы в подол, проплакать весь ужас, попросить защитных ритуалов… так её нет. Неизвестно, когда прилетит теперь за мною Белая Птица и прилетит ли вообще, – может, оставила меня здесь и забыла. В селе никому не расскажешь, не объяснишь – засмеют насмерть.

И вот, очнувшись, лечу я, злополучная, с ловдзарга стремглав, падая на ходу и в кровь сбивая колени, не помня себя и не различая дороги – спасаться от стихий в дебри леса… следом за мною горящей кометой несётся сочувствующий Циск.

Котик-фамильяр… совершенно не соответствующих среднему коту размеров. Он ещё вырастет, он себя покажет!

…Вся суть развернулась – там, на уровне архетипов.

Марха вредничала, прыгая передо мной:

– А я видела, видела!! За руку взял! Он за руку тебя держал! Он платья твоего коснулся! Нарушитель устоев! Я всех подниму!

– Да он же ваш гость! Сами же его и пригласили…

– Вот и проводим этого гостя, как полагается, а за границей села снова догоним, убьём, и от тебя всем тейпом отречёмся!

– Я же не сама… – малодушная попытка перевести стрелки не увенчалась успехом, вызвала новый взрыв ярости.

– Ох ты… ути-пути, надо же, какая скромность! Понимать так, что ты могла бы и сама?!

– Как хочешь, так и понимай, – не всё ль равно… (Что я несу, великие боги?!)

– Неслыханно! Именно, – всё равно! Ты позволила, – это ничуть не лучше, вот!!! Ишь, глазки опустила, стоит смирнёхонько! Лицемерка! И я тебе как следует задам! На пьедестале нравится стоять, да?! Живо исправим дело – сбросим со скал в реку!

– Пховцы – христиане… он мог не знать… у них, по их адатам, может…

– Так по нашим зато никогда не может!.. Это я недослышала – или ты что-то имеешь против табу?! Ты что – богов древних наших не уважаешь?! Ададай! Что с нами со всеми теперь будет, – Села молниями всё ущелье испепелит! – Устрою тебе! Жрецу твоему выдам тебя, поняла?! Вылетишь из касты как миленькая! Все будут знать…

Я перепугалась тогда. Зачем Марха так атаковала Жаворонка, – вроде бы конфликт завязался у неё со мной, да и тот на ровном месте?.. – и тут же полетели в него, как в живую мишень, удары врагов, один за другим, успевай только отражать, при нарастающей до максимальной скорости игры… И скляночка ему с зельем для исцелений накануне схватки… и амулет для защиты, – что-то подобное параллельно также и здесь происходило… в проекциях, в соответствующем оформлении.

И мчится горе-ученица при луне на коне, превышающем скорость ветра, то и дело перестраиваясь в полосах дороги, поспешно перекрывая за собой на ключ порталы и отпирая новые, – в Дайн-Кхиел, жизнью расплачиваться, в жертву замены себя предлагать за приговорённого заочно к казни. Волосы разметавшиеся – назад; покрывало с головы неизвестно где, в каких пространствах и временах, меж разных каналов портала слетело и у рельс на земле лежит; застёжка нагрудника защемилась не вовремя, не откроется – эх, ещё минус один доспех, но долго размышлять нет времени; выбираем другой поворот… да и на что эти мелочи теперь, – для казни хватит мне и власяницы…

…И вот лепится под ловкими руками горшечника, и уж вертится стремительно – ошеломлённый кувшин, пущенный на гончарный круг. И другие сосуды тут же вращаются, по своей орбите каждый… Настоящая схема планетного круга галактики. Гончар, как говорится, приделывает к кувшину ручку там, где ему вздумается.

Вспыхивают то здесь, то там, ходят по стенам белые сполохи, – развлекается Сел-громовержец… А вот не разгуливай в ритуальном платье без защитных установок, не играй с огнём всуе! Чему жрец твой столько лет тебя учил кропотливо?!

А это… муравьиный храм! Ну как же иначе…

У них, выходит, тоже бывают праздники?..

Рука робко отламывает хлеб…

Атенгеноба.

– Как это звучит… как?! Сейчас умру…

Где прежде слышала я это?!.

Накрывает… – И – взрывной волной в темноту, головой на каменные плиты…

Меня крестили там, за хребтом, за перевалом… Я приняла его веру. Теперь имя мне – Мзекала. Теперь ведь больше не найдут, не вычислят, к себе обратно не притянут через времена и страны ни лукавая сестрица, ни всеведущий Элгур?..

Птичья благодать

В свитках этих, что дрожат под ладонью, подобно облачку над горной вершиной, стынет дыхание времени. Немногие разумеют, что за тонкой скорлупой дня сокрыт ночной свод – и слово, оброненное у очага, может превратиться в судьбу целого рода. Я расскажу вам о тех весенних днях, когда моё сердце, впервые испытав, на что способны древние обеты и юная любовь, трепетало перед выбором – остаться верной долгу рода или шёпоту чужеземного сердца… Всё, что вы прочтёте здесь, – было, или могло быть, или случится снова в иных горах; и ни одно из слов не придумано мною ради красоты. Я была и свидетельницей, и участницей, и, если вы захотите слушать, не утаю ни слабости своей, ни незримого света Камня Душ, что однажды был зажжён во мне…

«Элгур рассказывал, что я была найдена у святилища зимой, в канун праздника Огу…

Наступал поздний вечер среды. Эрдзие-Бе, замок Летающего по небу (правителя Цайн-Пхьеды Олхудзура, – у нас не принято обращаться к старшим в семье по имени, приходится изощряться в прозвищах) наполнялся тихой радостной суетой.

Пеклись пироги, варились каши, из погребов с довольной улыбкой вынимали заботливо заготовленные сыр, творог, сметану – и повсюду было масло, масло, горшки и кувшины со сбитым коровьим маслом… Мука, поджаренная на масле; молочная и кукурузная каши – с маслом; пирог, облитый маслом… А хмельного в такой праздник не полагалось, к превеликой радости той, что в доме – госпожи Тийны.

Сама же она, как хранительница очага, освятила всё угощение огнём, зачерпнула ложкой масла, трижды обвела ею над блюдом и выплеснула масло в огонь для витающих над очагом душ предков, торжественно читая заклинание: «Да останемся мы здоровыми, чтобы хранить масло для покровителя девиц Ога и встретить чистый год.» Затем явился жрец, и гордый Олхудзур со своим семейством слушал, как тот произносил благословение на скот и умолял богов даровать людям милость… И тут вдруг постучались в двери целой толпой сельчане и принесли меня! – Ну, а теперь лучше по порядку.

В лесу, над нашим селением, есть горный ключ с чистейшей кристальной водой. Неподалёку от этого источника находится местное святилище Тушоли. Марха, сестра моя, готова сама несколько раз в день подниматься вверх по горе, и всё это только для того, чтобы сталкиваться у родника с молодыми людьми, – с неким Мимой, например… и слушать комплименты, – и вот плетётся она потом домой с пустым кувшином, вызывая ворчание идущих навстречу от святилища женщин (кувшин-то пуст – примета скверная!), и возвращается к ручью снова и снова… но это между нами… я ничего не говорила! – Тому уж шестнадцать лет минуло на Огу, – горсточке местных девиц суждено было обнаружить в этих краях меня…

Стайка девушек ходила по дворам и собирала с хозяек праздничную дань – сыр, молоко и масло. Придя в дом, они запевали песни. Пар от тёплых губ мелкими струйками рвался к зимним звёздам…

– Эй, мама, прошу тебя, мама, выходи, мама, – звенел под небом голос первой красавицы села, кареглазой Совгат.

– Эппой! – подхватывал хор её подруг, откликаясь эхом.

– Отпусти ты нас, нам некогда: у тысячи хозяев гости мы…

– Эппой!

– Посмотри в ящик, сунь руку в ушат…

– Эппой!

– О, мама, прошу тебя, мама, прощай, мама!

– Эппой!

– Пусть будет у тебя семь сыновей, и все семеро станут князьями.

– Эппой!

– Пусть будет у тебя три дочери, и все три станут княжнами.

– Эппой!

– Живи благополучно и носи постоянно рубашку из жёлтого шёлка.

– Эппой!

Обойдя село и повеселившись как следует, девушки решили напоследок сходить поклониться Тушоли и там уже поделить угощение между собой. У стен же святилища, в сугробе, непостижимым образом оказался живой младенец. Кроха с головой в золотистых кудряшках была закутана в белую накидку, подбитую лисьим мехом; на шее же младенца висел на шёлковом шнурке специальный мешочек, наполненный волчьими зубами и когтями.

Девушки подняли переполох, обегали с криками всю поляну, расколов пугающую тишину… Но ни души не было рядом; лишь на вершине дерева распростёрла свои крыла невероятной красоты и размеров птица, что была белее снега, и блистала она с высоты ярче, чем убор из тысячи алмазов… (По крайней мере, так утверждали очевидицы, а с их слов жрец, а ему сан лгать не позволяет.)

Олхудзур немедленно разослал гонцов по всем окрестным сёлам, пытаясь разыскать преступных и нерадивых родителей, посмевших оставить малое дитя в холодную пору на снегу… Поиски ничем не увенчались. За всю осень ни в одном ауле не закричал ни один младенец. Год был неурожайным во всех отношениях. Чахли поля и фруктовые деревья; скот не желал плодиться и умножаться; к тому же жителей округи десятками косила страшная болезнь к1иг.

Почти в каждом дворе резали чёрных кур, поливая их кровью все углы дома, пекли пироги и раздавали их соседям, чтобы задобрить Дашуа-Цу и Киги-нан – богов оспы.

– Киги-нан, дорогая наша, хорошая, – увещевал богиню жрец, совершая обход по дворам, – лучше тебе уйти отсюда. Оставь нас без несчастья, без ущерба кому бы то ни было, покинь нас с благим расположением. О Дашуа-Цу, Золотое Пламя, оспины свои милостиво от нас отошли, чтобы и к будущему году были мы в состоянии запастись для тебя кувшином масла… – заговаривал старый Элгур оспу, убалтывал, умасливал…

Масло, масло… потоки масла… целые реки масла! Маслом этим в течение месяца обмазывали беззащитное тельце найдёныша – ежедневно. И меня оспа не тронула, прошла стороной, не взглянула даже.

И нарекли тогда они меня на седьмой день – Мелх-Азни, девой солнца…

Невезучий Мима-чабан, тогда ещё мальчишка, чудом выстоял в битве с хворью, но она навсегда отметила рябинами его лицо, унеся обоих его братьев, Цинто и Кхаралга. И без того у бедолаги на левой щеке родимое пятно…

Иногда, секретничая с Мархой, я подсмеиваюсь над ним заочно, и тогда она мгновенно возмущается и начинает вдруг доказывать, что вот она, мол, подлинная дочь владетеля Цайн-Пхьеды, и знает себе цену, и может назвать восемь поколений своих предков, не то что некоторые с сомнительным происхождением, выпавшие неизвестно из чьего гнезда; а может быть, я вообще биеркат доцу йо, приносящая несчастье, не зря же у меня косы рыжие; а то и алмазлесной, – проверить бы не мешало… – Марха расходится всё больше:

– Мы все знаем, кого подбросили к святилищу Тушоли, будто дикую веточку на праздник! В лесу сломали веточку, в лесу она росла!

Видит ли хоть Мима, куда стрела его летит? Сын беднейшей в округе вдовы Дахки, щеголяет в оборванном бешмете… Вид потешный, сам нескладный, зубы смотрят врозь… А тут – моя сестрёнка, идущая по жизни носом кверху… – и во сне никому бы не приснилось поставить их рядом. Что, если бы отец узнал?!..

– Отец? – надменно переспрашивает Марха. – Ты хочешь сказать – мой отец?

– Я не имею права отрекаться от семьи после всего, чем я ей обязана, – отрешённым тоном произношу я.

Марха растерянно моргает… Ну, значит, сегодня один – ноль в мою пользу…

– Летающий по небу даже не разгневался бы на Миму, – победно продолжаю я. – От души посмеялся бы и наградил шутника как следует!

– Эй, Дикая Веточка, постой-ка… ты обиделась, похоже? – прищуривается дражайшая сестрица.

– О нет, что ты! Обижаются ведь только рабы.

Я спокойно отхожу, не оборачиваясь… Спиной чувствую, как она с открытым ртом глотает воздух. Знай наших! – Обожаю иногда словесно пикироваться с милой сестричкой, да и её это занятие развлекает не меньше.

Дети госпожи Бетты, первой жены Олхудзура, умершей задолго до момента моего появления в их гнезде, уже успели опериться.

Леча, воплощение небесной доброты и прекрасного благородства, сейчас охраняет со своим войском наши южные границы.

(Как долго я не приезжала домой… Я так по нему соскучилась! Не раздумывая, с радостью пожертвовала бы жизнью за любимого брата! Он настолько безупречен… пусть я и не кровная сестра, но всё бы отдала, чтобы хоть чуточку быть на него похожей!..)

Сестру его, нежную Седу, несколько лет назад выдали замуж, она сама уж дважды стала матерью…

Поскольку Тийна, новая элдзуд,вырастившая пасынков, мечтала наконец понянчить и своего малыша, а боги ей всё никак его не посылали, – уступив её уговорам, меня, бездомного птенчика, покинутого (или подкинутого?) под деревом в снегу, славный Олхудзур объявил своей названой дочерью.

Но я не продолжу род: мне суждено стать жрицей. Элгур убеждает меня, что это намного более завидный жребий, чем потерять душу, утонув в пелёнках и крынках до конца дней своих…

Мархе же, нашей самой младшенькой и балованной, довелось увидеть свет через год после моего появления.

– И опять девочка! – ворчал и пыхтел, должно быть по такому случаю владыка наш Олхудзур, сдвинув к переносице нависшие брови, – третья теперь у меня по счёту!!! И всего один наследник. Нет чтобы как у людей!

Та, что в доме, наверняка кротко отмалчивалась с виноватым видом, как всегда…

А у людей как раз встречаются ситуации гораздо сложнее! Кто у нас не знает Бошту-гончара из Комалхи? – У него четыре дочери, которых зовут – Яхита, Тойита, Сацита и… Ялита! Все соседи над этой семейкой подтрунивают, а девчонкам хоть плачь. Ну вот нет у них брата! Ни одного. И терпят, а что поделаешь!

(Я так, к слову: если вдруг что случится… – как же гончар пятую-то дочку назовёт?!)

Разумеется, я благодарна… признательна… – как же иначе? Я не запятнаю имя Олхудзура никаким низким поступком. Они с добродетельной Тийной покрыли меня своим крылом, выпестовали несмышлёную, и трёх лет от роду передали на обучение жрецу. Премудрый Элгур, чтобы добиться разрешения властителя забрать его воспитанницу к себе, просто из облачения выпрыгивал, на любые жертвы был готов, – утверждал, будто получил обо мне откровение свыше:

– Перелётные птицы улетали от нас – и оставили тебя нам в птичий праздник, в самый день Огу! Ты ведь не считаешь, что это случайно?! Мирами управляют боги, это они распоряжаются кхуллам. Сама Белая Птица, приносящая благодать земле, тебе покровительствует. Думаю, что именно её видели люди в тот день над тобой! Ты же не от этого мира, ты избранница, это я сразу понял. У тебя несомненные врождённые способности к тайному знанию. Породистый птенец и в гнезде петь начинает!

У других – восемь поколений предков в подземном мире, а в здешнем, солнечном – отец и мать, братья и сёстры, кров и очаг, и домашние хлопоты, и земные беды, и праздники, и детские игры на лугу, и скачки, и танцы, и взмахи ресниц, и улыбки у родника… А у меня – лишь белый снег кругом, да ясное небо с ослепительными крыльями над головой, да холодный ручей, мелодично плещущий у изголовья… Я не понимаю, кто я и что я, откуда вышла и куда приду, и зачем и на какой час сотворил Ты меня, великий Дел.

Может быть, меня на самом деле и нет в этом мире, и я лишь снюсь всем – и себе самой тоже?..

– Женский ум хвоста лягушачьего короче. Опять закрыла сознание и мечтает о каких-то пустяках! – раздражается и стучит посохом об пол достопочтенный служитель Циу. – Сколько раз втолковывал уже: уважаема всеми будешь, люди чистой назовут тебя, святой. Я не вечно по этой земле буду ходить, сама пойми! Сойду в бухара доьние, – и кому я ведовство и дар свой передам, если не тебе? Не стыдно ль только о своей пользе думать? Да как это можно – оставить весь край без знахаря?! Не старайся для себя одной, как мотыга! Я и сам в молодости был глуп – целых два года сопротивлялся духам, когда они меня избрали, всё не мог принять блага своего… Ничего, все мы через это однажды проходим, перетерпишь и ты… Чем быстрее покоришься, тем больше приобретёшь. Всё равно кхуллам предначертан – какой смысл всуе противиться?

* * *

В самом деле, далеко не каждой такой завидный жребий выпадает: сделаться луар, а в конце концов – преемницей жреца!.. Нет выше призвания на земле. Это честь большая, и ответственность не менее велика. И в моей жизни также есть радости.

Вот, например, я прохожу знахарскую практику, – всё чаще согбенный годами и немощами Элгур посылает меня вместо себя в сёла, чтобы разрушать порчу, исцелять джони ладзар, отсаливать сглаз, раскапывать х1олмач, окуривать над младенческой колыбелью, и тому подобное. Наше ремесло увлекательно, а кроме того, приносит большую пользу людям! Я много разных вещей теперь умею – стала разбираться в травах, благовониях, амулетах, и вполне успешно лечу панариций, гнойные раны, помутнение рассудка и горячку. На всякий недуг есть своё верное средство. Как-нибудь при случае подробнее расскажу…

Выполняя мелкие поручения жреца – я нет-нет да и задержусь, чтобы подольше поболтать о всякой всячине с Нецей, Деши или Масар… Так у меня в окрестностях постепенно появилось несколько знакомых. Каждой из них ведь интересно с моей помощью приоткрыть краешек волшебной завесы и тайком заглянуть в сокровенное:

– А правда ли, что ты можешь обращаться в кошку?

– А в собаку?

– А в муху?!

А это ещё кто?! Вот не было печали, принесла их нелёгкая! – Невероятные нахалы, Шала и Шола… и когда только подойти они к нам успели, подкрались внезапно, будто хищники в засаде. Эти близнецы – редкостные наглецы!

– А ещё говорят, что, когда ты ищешь травы для своих зелий, то ночью бегаешь по горам нагая, задом наперёд…

(«Не повредился ли умом дерзкий юнец?..»)

А вот и второй не унимается!

– Скажи, а ты ходишь туда вместе со своим жрецом или одна?

(«Что?!»)

Девушки на миг застывают в немом ужасе, воззрившись на шутников, и тут же разбегаются, погибая от стыда… – Вот и пообщалась с народом! Грубые, неотёсанные люди никогда не ценят доброго отношения к ним…

Рука моя инстинктивно ищет у пояса рукоятку маленького кинжала:

– Позор вашим родителям! Если сейчас же не раскаетесь – мне ничего не стоит сжечь на медленном огне волчье сухожилие на ваше имя.

Не дав невежам опомниться, сзади, из-за кустов, раздаётся угрожающее шипение, а затем и рычание. – Это Циск опять нашёл меня по следу и ясно напоминает присутствующим о ценности хороших манер… Близнецов-храбрецов как будто ветром сдувает.

Я молча разворачиваюсь и ухожу обратно в лес. Внутри всё кипит, но порча – слишком опасное оружие, чтобы направлять её на своих же односельчан. Теорию я из уроков Элгура назубок помню, а вот на практике ещё ни разу не рискнула чёрные знания применить…

Повсюду в лесной мазанке, под потолком и на полу, сушатся охапки трав, собранные мною летом для зелий… Слёзы подступают к горлу… Я молча падаю ничком, зарываюсь лицом в травяные снопы, сворачиваюсь в комочек и застываю без звука, пытаясь раздышать боль… Некому это рассказать. Брат Леча теперь далеко, ну, а наставник… о, он-то, конечно, выйдет из себя; ему ничего не стоит прочесть на Шалу с Шолой парочку специальных заклинаний… да только я, похоже, сама этого не желаю! Странно, но факт: жаль мне этих людей становится почему-то. Не хватает должного бесстрастия и твёрдости! А ведь посвящение состоится уже через год…

Чья-то мохнатая лапа осторожно, но настойчиво царапает моё колено… – я разворачиваюсь и с улыбкой раскрываю объятия. Так напоминает о себе мой беспокойный Циск.

Пушистый котик, которого я обрела однажды в снежную бурю… ох, видно, сильно была расстроена в ту ночь мать метелей, Дарц-нан! Той ночью под праздник Ниджой, высокорогий Ниджой, джухаргиш – ребята-ряженые в шубах наизнанку, в войлочных масках с рогами и с вымазанными сажей лицами, – подбросили котёнка под дверь нашей с Элгуром избушки и с весёлым хохотом умчались.

Мой первый новогодний гость и самый мой дорогой подарок за всю жизнь, – просто бесценный, молодцы эти ряженые! – У малыша была сломана лапка, порвано ушко, глазки гноились, бедняжка буквально погибал от паразитов… Жрец покосился исподлобья, походил вокруг, понаблюдал – и разрешил оставить зверька с нами.

Я с Циском ни за что и никогда не расстанусь. Мы неразделимы. И во всех моих обрядах он участвует со мною вместе.

– Циск, маленький мой…

(Удивительно крупный для кота… Выходила, выкормила с рожка, будто новорождённого, а он окреп – и как начал расти, точно опара!)

Горячий шершавый язык слизывает слезинку со щеки. Циск трётся о меня своей круглой головой, – я дразню его сухим стебельком…

– Послушай-ка! Ты не зря мне послан. Это – кхуллам, как говорит наш жрец. Ведь ты совсем как я – сирота… приёмыш… ночной найдёныш… У нас один с тобою путь. Иди сюда. Мы не будем плакать. Давай вместе помурчим, дружок мой котуся? Уж как я тебя за ушком почешу…

Янтарный глаз прижмуривается от удовольствия. Огромный котище мягко сталкивает меня обратно в травы, ставит обе лапы мне на шею и плечи и начинает разминать… Это именно то, что мне сейчас нужно. Под тёплое мурлыканье я словно вся до костей прокипятилась в душистом отваре… Ну и создание – и детёныш мой, и утешитель, и телохранитель в одном лице! Этого вполне достаточно для счастья. Другим приходится хуже, не правда ли, Циск?..

А впрочем – поглядим, что ещё ожидает нас там впереди на дороге…»

О том, как встретился мне Тамаш-ерда

«На дороге бедного сельского жителя всегда подстерегает множество неприятных сюрпризов от духов. Если в урочный час направить свой взор во мглу, можно узнать тёмные тайны природы – те, что обыденный глаз так легко упускает. По горам, лесам, рекам и оврагам шествуют во мраке призрачные сонмы – невидимые хранители земли, и кромешная тьма оживает их песней и шорохом, просто кишит ими. Смельчаки, что не боятся глубоких лесов, не раз становились свидетелями загадочных сцен. Кто-то из них утверждает, что видел, как духи разводили костры на дорогах и готовили себе на них еду, приглашая путника разделить с ними трапезу и беседу. Иногда можно заметить, как они уезжают верхом, а потом исчезают, светясь в темноте и оставив на дороге загадочные следы.

Поэтому крайне опасно ходить одному по ночам: не ровен час, угодишь в их обиталище – боьхачу кхета, и как раз наступишь на джинна! Хуже ничего нет для человека, чем наткнуться случайно на войну или свадьбу духов: их боевой танец навсегда вынесет сердце из привычного ритма, и незримые руки раскачают ваш разум, как лодку на бурной реке. Заманят они странника в весёлом танце подальше от дома и швырнут в овраг, в ущелье, и тогда непременно сойдёт с ума тот несчастный (как случилось с сыном сапожника Сонтаэлой), и скорее всего умрёт…

Эти рассказы о встречах с духами и их странных обычаях передаются из поколения в поколение. Многие наивные молодые люди пренебрегают этими предостережениями, полагая, что это всего лишь старые легенды и сказки. Но мудрые знают, что в этих историях заключена истина. Мир намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Не случайно опытные люди советуют воздержаться от мало-мальски серьёзных начинаний и трудов после того, как солнце спрячется за горизонтом. А несмышлёным детям и молодым женщинам и подавно лучше оставаться за порогом в эти загадочные часы! Ну, а если природная любознательность всё же тянет вас к неведомому – пусть вашими спутниками в ночи станут амулеты, защитные средства, – скажем, жаркий уголёк, кусочек хлеба, пшеничные или кукурузные зёрна; на худой конец подойдёт и какой-нибудь острый предмет…

У меня есть кинжал, я всегда ношу его с собой. Это память от старшего брата, Лечи, в семье мы зовём его Авлирг, потому что милосерднее его нет человека на этом свете… Когда он уезжал со своей дружиной на границу, я до света тайком прибежала из лесов к воротам прощаться, в надежде выпросить на память что-нибудь из тех вещей, которых касались его руки. И он подарил мне свой детский кинжал, а я восторженно целовала рукоять…

– Я тебе даю вечную клятву оруженосца, Авлирг, – лепетала я. Он улыбнулся и широкой ладонью растрепал мои рыжие локоны, выбившиеся на лоб:

– Прячь получше руно своё под платком, большой ведь уже, «оруженосец»!

Брат такой же кудрявый, как я, только темноволосый… так, и что с того, что я приёмыш?!

Лезвие кинжала тонко и поёт под ветром, и так легко срезать им травы для будущих зелий в зыбкий предрассветный час… Ведь у нас, знахарей, всё наоборот, – мы должны держаться поближе к духам, не зря нас повсюду называют «друзьями джиннов»; над нами довлеет власть иных законов. Наши ритуалы как раз и проводятся в ночное время, когда простой народ спит и не мешает избранным протягивать незримые ниточки между землёй и небожителями…

Ранним утром я поднималась в гору, возвращалась со сбора трав в нашу с Элгуром лесную избушку, прижимая к груди очередную охапку растений. Босые ступни привычно тонули в леденящей росе, и вились распущенные огненные косы поверх заговорённой рубашки из крапивного холста, которую я выткала сама под бдительным руководством жреца… – о, жгучие эти стебли! Пальцы доныне помнят их жестокость и коварство… С восьми лет учил меня искусству крапивного плетения Элгур:

– Терпи, приучайся, отсекай чувства, умерщвляй плоть, – посмеивался он. – Страдание рождает силу и очищает чувства. Духи любят стойких. Времени за тобой не так много остаётся, ты должна все глубины успеть освоить, пока ещё есть кому тебя просветить! Вот у нас в Майсте отродясь не было непосвящённых женщин, – всех с малолетства наставляли на путь…

И следил, не спуская глаз, наблюдал пристально за каждым моим движением из-под лохматых седых бровей.

Тонкой стрункой пондура натягивалась душа, сердце мысленно сплетало цепи заклинаний, а руки – крапивные нити… И, чуть отвлечёшься, заглядишься в сторону, упустив вдруг внутреннюю собранность, напряжение молитвенного мига, – соскользнёт мимо петля, путая судьбоносный узор, – раз! – и свистит внезапно вишнёвая розга по неловким пальцам…

Даже не знаю теперь, что тогда отдавалось в душе больнее – крапивные ожоги, карающие молнии розги или нарочитый, рассчитанный холод во взглядах и интонациях наставника. Он намеренно отдалял от меня всякий повод к выражению чувств, ограждал от громких звуков, зрелищ, прикосновений, вообще от любого яркого переживания, всплеска страстей, каменным ножом резал прямо и ровно, калёным железом выжигал из сердца мирское, тёплое, человеческое, – в цепких своих когтях направлял курс полёта, вёл, не выпуская, напрямую к намеченной цели. Избраннице духов предстояло научиться отодвигать земные линии на второй план, в пользу священного…

…Я, забыв о быстротечном времени, стояла и любовалась завораживающей картиной весенней жизни: вереница лесных муравьёв торопливо сновала, кружа по гигантскому, тронутому утренними лучами могучему буку и по очереди прикладываясь к полузастывшей лужице смолы вдоль длинной и широкой трещины на стволе дерева.

Чуткие усики погружались в смолу и тут же вынимались, покрытые капельками янтарного клея. Тонкие цепкие лапки тоже были выпачканы смолой, но неутомимые маленькие подвижники были полны решимости и трудились в поте лица. Выстроившись в цепочку, от муравья к муравью, они заботливо передавали друг другу смоляные комочки – словно крохотные частички солнца, прогревающего землю. Каждый из них был полностью поглощён делом, и двигались они так быстро, что казалось, будто изящное тельце одного муравья перетекает в другого. Из-под заскорузлой коры уже начали пробиваться первые зелёные побеги…

Зима убегала в горы. Первые капли света золотистыми сладкими слезинками просачивались сверху сквозь кроны. В вышине нежно, радостно и отчаянно воспели хвалу Солнцу Божьему весенние птицы. Скоро там, внизу, сёла начнут просыпаться к делам нового дня…

Издали послышался негромкий ритмичный перестук, будто деревянные шарики катились по камням… Я зачем-то обернулась назад – и удивлённо замерла: длинный тёмный силуэт – всадник на коне – спускался в ущелье по склону противоположной горы.

Но… тут ведь никто не должен находиться в этот час?! Жреческие ритуалы от века полагается проводить втайне, вдали от чужих любопытных взоров. – И, словно рыбку на крючке, рванул изнутри, перевернул, вспорол и открыл все мои внутренности страх…

«Тревога!!! Тревога!!!» – в полную мощность сигналила каждая клеточка моего тела.

Меня накрыла и сдавила волна безысходной тупой боли… И убежать-то невозможно. Стою, трепещу, глотаю прерывисто холодный воздух, растворяюсь в нём… – а с места двинуться не могу!

Вечерами, когда я чищу котёл для варки зелий или разбираю листья и коренья, старый жрец рассказывает мне древние легенды. Я не раз слышала из его уст предания о Крылатом духе – Тамаше-ерде.

Тамаш – высокий святой, который руководит нравственностью и поступками людей, словно нитью, ведущей сквозь лабиринт жизни. Однажды он придёт к народу, чтобы раскрыть людям тайны их судеб. Смертные обращаются к Тамашу в своих нуждах и страданиях. Болящие молят его о исцелении, ибо верят, что его милосердие и сила могут обрести для них облегчение и здоровье. Несчастные ищут его покровительства и помощи, ибо в его руках способность разрешить тяжкие проблемы и направить их по пути благополучия. Но случайная встреча с ним в горах может оказаться бедой для заблудившегося путника. Знакомство с высшей силой требует смирения и благоговения, ибо сущность её не поддаётся пониманию обычных смертных.

Тамаш проявляет себя перед людьми в различных обликах. Является же он им либо в облике белого тура, символизирующего его божественное величие и непоколебимость, либо – крошечного человека, сидящего на миниатюрной лошади размером с новорождённого козлёнка, что указывает на его непостижимую мудрость и скромность. Однако если Тамаш на кого-нибудь сердится, его рост может внезапно увеличиться раз в пятнадцать, словно подчёркивая мощь его гнева…

Чёрная бурка то – или всё же крылья над плечами?! Конь представился мне вдруг большим, как горная боевая башня, как три чинары, поставленные друг на друга… То марево утреннего тумана окутывает конскую морду – или зловещий дым клубится из его ноздрей?! Сейчас вот-вот из его глаз посыплются огненные искры… Это меня так колотит дрожь – или уже дрожит земля?..

Вороной замер, будто каменное изваяние, а всадник… мне показалось, что он посмотрел в мою сторону! Лица его не различить было издали.

Резкий порыв пронизывающего ветра внезапно сорвал с куста стайку листьев и кинул их мне в лицо, они запутались и повисли в прядях распущенных волос… Дыхание перехватило. Я, вмиг покрывшись холодным потом, медленно попятилась назад, в лес, отступая шаг за шагом – всё пряталась, зарывалась в колючие заросли, пока не потеряла сознание и не провалилась в густую лиловую тьму…

В чувство привёл меня Циск. Как оказалось, я была уже в нескольких шагах от нашей лесной хижины. Встревоженный кот, найдя меня, простёртую на мху под соснами, вылизывал мне лицо тёплым языком, тыкался мокрым носом, громко мяукал и расталкивал меня лапами…

Я машинально подобрала охапку трав, рассыпавшуюся при падении, обхватила родного зверя за шею и кое-как с его помощью доползла до порога избушки… наткнувшись на пронзительный взгляд жреца!

Элгур сидел на истинге с вытканными магическими узорами – и грозно на меня смотрел:

– Где долго так ходила? Отчего до солнечных лучей задержалась? Что молчишь? Не говорила ни с кем, надеюсь?

Я несколько раз молча кивнула, не в силах вымолвить слова.

Жрец рывком вскочил на ноги, подхватывая свой тисовый посох, и быстро приблизился ко мне:

– Был там кто?! Чуял я сегодня, – неладное на путях затевается…

– Ах… – я обречённо опустила голову, – да, наверное, это он и был!

– Он?!

– Ну да… Тот самый.

– О ком ты? Отвечай же. Ты мне всё должна говорить!

– Тамаш-ерда меня заметил. Он и конь были с дуб высотою. Я не знаю, что делать. Пощади меня, судьбинушка моя горькая! – Теперь я умру, да?! – и расплакалась.

* * *

Элгур, хмурясь, обложил меня козьими шкурами, – дары сознательных жертвователей, – и проделал надо мною морщинистыми руками пассы воздушного массажа, снимая напасть.

– Несомненно, на той горе был именно Тамаш, – подтвердил он, – потому ты и сознание после встречи потеряла. Подобное случается нередко, когда братья-ерды ходят по земле среди людей… Да успокойся ты, не так уж всё плохо! Крылатый дух часто путешествует по чужим странам, особенно любит бывать в Хонкар-муохк; а теперь, выходит, вернулся он домой, следит за благополучием своего народа и посылает плодородие земле. Это обещает нам хороший приплод скота и обильный урожай. Теперь только ждать, как кто-нибудь из сельчан серьёзно разболеется и подарит нам за лечение барашка, – принесём его в жертву Тамашу-ерде! А потом будем по левой лопатке гадать… И, коль такое дело, то смотри, в последнее воскресенье года – Козлиный праздник, ничего не ешь тогда и не пей, – тогда можно считать, что Тамаш твои извинения принял.

Я постепенно приходила в себя, даже осталась в живых, но на весь тот день, да и на следующий сделалась непригодной для обучения волшебным наукам. Сознание сбилось, – сказалось слишком сильное потрясение от встречи с божеством, – и я никак не могла настроиться на нужную высоту…

Жрец только головой крутил, шепча отворот от сглаза, и усердно отпаивал меня горячим сладковатым отваром:

– Вот, выпей-ка ещё!.. Что это за разговор пошёл – больше не хочу?! А духовное увечье на откате ты получить хочешь?! В таком состоянии, как ты сейчас, к практике приближаться и думать нечего. – Тьфу, да хоть заново ей основы ставить начинай – опять дыхательный режим сломала, хлопает теперь хуже, чем в кузне дырявый мех!.. Ох, не дай Циу!  – похоже, все тринадцать лет ушли под хвост коту…

Кот – лёгкий на помине – тут же повёл ухом, высоко поднял вышеупомянутый хвост и прошёлся по хижине, неся его с достоинством, будто жреческое знамя, и с удовольствием позируя зрителям… Понял Циск, что снова без него не обойтись, приблизился на мой внутренний вопль о помощи, тугим кольцом свернулся у солнечного сплетения, возложил мохнатую лапу на мои ключицы, прикрыл глаза и загудел в низком регистре, промуркивая недуги. – Особые коты рождаются на свет не для чего иного, как для поддержки нашего священного сословия. Они своё дело знают хорошо…

– Вот же неблагодарное ремесло, – продолжал, расхаживая по хижине, Элгур, – кто бы знал, какой мне ценой каждый из этих новичков достаётся; а ничего не поделаешь – Огонь требует жертв. Самый ужасный возраст!.. Соберись наконец. Что за бремя мне выпало с тобой?!

Я самым неописуемым образом путала давно знакомые базовые заклинания, пропуская и смешивая целые куски, не воспринимала смысл простейших фраз… В конце концов жрец отчаялся:

– Ну, сейчас от тебя толку, я гляжу, никакого – садись прясть лучше, как раз ритм дыхания восстановишь, пусть бури на дно улягутся.

Он бросил к моим ногам мешок:

– С кота твоего линючего эвхантхашнемеренно клочьями по всем углам лежат. Вчера вот, тебя ко времени не дождавшись, сам собрал, – перепряди, всё польза будет.

– Как, опять за веретено?! – попыталась отговориться я. – Учитель, зима давно прошла…

– Э, весной поленишься – зимой намучаешься. Запомни: кто в тёплое время шерсть не сбережёт, тот в мороз простудит ноги!

Я осторожно сдвинула увесистого кота с нагретого им места, – тот изумился и подал недовольный голос, – нехотя выбралась из-под тяжёлых шкур и как можно медленнее направилась к веретену в угол хижины… Всё равно кхуллам предначертан – какой смысл всуе противиться?

Элгур, искоса взглянув на меня, неожиданно решил «подсластить зелье»:

– Сегодня как раз про Тамаша-ерду ещё расскажу…

Размеренно крутится деревянное веретено… Циск в этом отношении сущий клад – всякую зиму исправно обеспечивает нас с Элгуром густой шерстью для к1арахиш и тёплых накидок… Успевай только за ним подметать.

– В мире, пронизанном таинственными силами и зыбкими сущностями, живут сокровенные дети всемогущего Дела, – начал повествование жрец. – В числе этих детей – благородные братья-ерды. Мудрейший Мятсели, величественный Амгали-ерда, всеславный Хало-ерда, грозный Молдз-ерда, нежный Саниба-ерда и добросердечный Тамаш-ерда – их имена отзываются в сердцах верных. Светлоликая Тушоли также произошла от непостижимого Дела; однако остальные дочери его ушли в тень и забыты временем.

Старший из всех братьев – несравненный Мятсели. Он первым осмелился пройти сквозь мрак и покинул родное гнездо, возведя свой трон на венце горы Мат-лам. И это святое место стало вечной опорой для его последователей, где они возносят свои молитвы, совершают обряды и взывают к нему о помощи.

Младший брат – Саниба-ерда, остался верен исходной обители, став её хранителем и стражем.

Прочие братья-ерды, расположившиеся в разных землях, создали храмы, которые до сего дня стоят и наполняются благоговейным народом. В этих священных местах открывается божественная сила, и боги сливаются с природой. Вековечные предания о детях великого Дела раскрывают перед нами двери в мир магии, веры и вечных тайн. Эти братья-ерды, рождённые от небесного отца, нашли своё пристанище в мире, где священные обряды напоминают о них. Божества – источник надежды и опоры для верующих, нерушимое звено между человеком и духовной истиной, в котором они обрели свое место…

Меж тем я, убаюканная вращением веретена, начинаю потихоньку клевать носом над кошачьим даром; Элгур, упоённый собственным сказанием, этого пока не замечает…

– Тамаш-ерда и брат его, покровитель горных озёр Амгали-ерда, вначале обосновались на вершине Эрштхой. Однако позднее они переместились на Цен-берд, возле галгайского аула Хьули. Там возвышается их святилище, в той пещере, что стала святым убежищем для душ, жаждущих осветить тёмные уголки будущего. А над входом прибит железный крест,и перед ним на каменном настиле в знак благодарности и почтения зажигают жертвенные свечи – символ света, что разгоняет мглу неопределённости. Свет их – не только факел, освещающий путь сквозь неизведанные времена, но и мост между земным и загробным миром. Под сводами пещеры поклонники могут установить эту мимолётную связь между человеком и небесами и общаться с Тамашем-ердой и Амгали-ердой. Жители того села поддерживают и передают предания о Тамаше-ерде и Амгали-ерде через поколения, укрепляя нити между прошлым, настоящим и будущим…

Циск снова перебрался ко мне, улёгся в ногах плотным меховым ковром и, видно, задался целью во что бы то ни стало перемурлыкать веретено…

– … Многие говорят, будто в ночь, когда месяц проплывёт над сёдлами Красной горы, – по тамошней лестнице, выдолбленной в камне, восходят туда невидимые стражи душ, тарамы, и сворачиваются клубком в тени неподкупных древних сводов. Молва людская уверяет: тарамы, спутники богов – приходят к тем, кто простёр к земле ладонь и не побоялся уснуть у самого святилища. Они не говорят языком человеческим, не касаются плотью, но словно вливают в душу сновидца особый напиток, и сны обретают тогда бо́льшую тяжесть, нежели явь. Дар жреца – не только долг обряда, но и искусство чтения снов; нам в удел дано различать, где игра леса, а где – призыв иной, высший, исходящий от самого Тамаша или его спутников. Тот, кто увидит вещий сон в святилище – приобщится неведомого, и ответственность его уже не личная, а народная. И тогда сбывается толкование, ибо каждое слово, вскормленное ночью Красной горы, возрастает в жизни семени…

Теперь восстановить в памяти всю легенду я не смогу, ибо сама не поняла, как уснула. Глубокий вздох подхватил меня, словно пушинку, и унёс в неизведанные края.

В чудесном сне очутилась я посреди расцветающей долины. Золотой свет заливал землю, его лучистые брызги повисли в ясном небе, и воздух был наполнен чистотой и гармонией. Лёгкий ветер приносил ароматы весны, что менялись от мгновения к мгновению. Я чувствовала запах свежей зелени и благоухание цветущих деревьев, в которое вплетались нежные нотки душистых цветов. Мир вокруг меня казался прекрасным и бесконечным, и я знала, что здесь я обрету своё счастье и свою истинную душу.

Я стояла на берегу таинственной реки. Капли воды искрились, подобно драгоценным камням, на моих пальцах. Переливаясь, они волшебным образом творили умилительные звуки, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно, и под них я пела от радости, – возможно, так мне был показан верхний мир?.. В тот неземной миг открывалось передо мною самое возвышенное и прекрасное из всего, что только можно представить.

Там предо мною, держа за повод коня, стоял чудный Тамаш-ерда – тонкий, стройный, гибкий, – лоза виноградная! – и улыбался краешками очей, словно знал всю тайну моего существования, и в этих очах, узких, словно миндаль, мерцали весёлые искорки; он наклонился ко мне и на небесном наречии спросил, знаю ли я, для чего была дана мне эта жизнь…

Но поговорить с ердой я не успела. Помешали нам истошные вопли местных жителей, внезапно атаковавших домишко жреца:

– Беда, беда на нас пришла, уважаемый Элгур, несчастье великое и стыд невиданный! Растворим мы с горя все ворота настежь…

Я подскочила от резких звуков, спросонья захлопала глазами, инстинктивным движением поправляя сползший с головы платок. Глиняное пряслице покатилось по земляному полу…  Точно перепадёт мне теперь от наставника на орехи… Хороша же ученица – уснула за работой!..

В ногах сонный кот потянулся, деловито шлёпнул меня по щиколотке лапой и протестующе заворчал. «Пора давно усвоить, что главный здесь я, – говорил, казалось, хитрый круглый его глаз, – а всё остальное – суета!»

– Что там у вас стряслось? – Элгур предстал перед просителями сдержанный и строгий, в белоснежном одеянии, с родовым посохом в руках.

– В замке Эрдзие-Бе нынче гости…

– И кто же? – осведомился жрец, приподняв кустистую бровь.

– К Летающему по небу из Шедалы кунак приехал.

– Так. – Жаворонок, значит,птаха весенняя!..

– …А когда владыка наш Олхудзур друга угощал, прокрались откуда-то подлые воры, – чтоб на семь поколений их предков проклятье Дела пало! – изловчились и под шумок коня со двора свели…

– Олхудзурова, выходит, коня свели?

– Эх, если бы! Куда хуже! Конь тот гостя был, друга его пховского!!! От веку мы такого срама не видали! Даже духи пещер соблюдают законы гостеприимства!! Ведь на нас на всех теперь подумают!!! Помоги, всем миром тебя просим!

Элгур с трудом скрыл усмешку. Он любил и умел производить впечатление на простолюдинов. Жреца в народе чтили, и, когда тот проходил по сёлам, каждый стремился зазвать его к себе, поскольку считалось, что он приводит в дом счастье.

– Элгур, старец премудрый, – как ты у нас человек знающий, поворожи да нам скажи: где искать-то теперь коня?»

Явление Матери вод и обретение клятвенной сестры

«Коня со двора Олхудзура похитили, как выяснилось впоследствии, не без участия моей «дальновидной» сестрички…

И вот как всё это происходило.

Утренний лес дышал весной. Очнувшись наконец от зимнего морока, природа открывала людям свои объятия. Играя в воздухе, у окна с криком носились друг за другом ласточки. Я с улыбкой наблюдала за ними: кажется, они твёрдо вознамерились свить гнездо под нашей крышей… Циск всю ночь пропадал где-то в чаще, завывая там, как неупокоенная душа, – а к рассвету как ни в чём ни бывало вернулся, вылизался и с чувством выполненного долга улёгся в углу. Пол в избушке с утра снова был покрыт клочьями шерсти: кот отчаянно линял… (ох, опять за ним надо бы подмести!)

Тихо напевая, я занималась обычной уборкой и мелкой стряпнёй в отсутствие наставника, который исполнял в святилище тайные ритуалы, – как с вечера ушёл, так до сих пор и не возвращался… И тут в наш лесной домик вбежала запыхавшаяся и взволнованная юная служанка и вручила мне пергаментный свиток с посланием от сестрицы. За мною срочно присылали из замка Эрдзие-Бе!

Девчушка дышала, как загнанная лошадь. Я протянула ей медный к1умаг1 с водой, чтобы ополоснуть руки и лицо, а она… выпила его весь одним глотком! Тут взгляды наши встретились, и она начала медленно заливаться краской:

– Благодарю тебя, госпожа… я не стою такой доброты…

– Не стоит такой благодарности… – отмахнулась я, – вот, держи, – но второй кумганчик тут же постигла участь первого, и, рассмеявшись, я наполнила уже третий:

– Послушай… зачем ты всю дорогу волчьей рысью мчалась? Может, тебя сармаки преследуют? Или ты раньше срока в нижний мир попасть стремишься?

– О нет! Гурметцу сохрани! – в широко расставленных тёмных её глазах плеснулся страх.– Просто мне княжна Марха приказала немедленно идти к тебе с письмом и возвратиться с ответом как можно скорее!

– Значит, ты сестре моей служишь?

– Вот уж полгода, как меня взяли в замок.

– Как имя-то тебе, чудо?

– Чегарди…

Загорелое личико со вздёрнутым носом и громадные очи на пол-лица, – нежные, как распускающиеся в поле тюльпаны… Ей всего лет десять. Совсем ещё ребёнок…

Марха, демонстрируя своё превосходство над слугами, не знает меры. Вот что сложного было отправить девчонку в столь дальний путь на арбе?.. Будешь людям говорить «бук!», они заставят тебя произнести «квак»!

Я принялась за чтение письма. Чегарди, прикрыв глаза густыми ресницами, сползла по стене, опустилась на войлочный коврик и так замерла, приходя в себя…

Из угла выбрался и с величавым видом прошёлся по хижине котище. Он приблизился к девочке, придирчиво её обнюхал – и тут же улёгся, свернувшись кольцом вокруг её ног. Она же, не открывая глаз, заулыбалась и принялась наощупь гладить его мех:

– Цици-цици…

Огромный Циск, в состоянии совершенного блаженства, переворачивался с боку на бок, подставляя под ласку тугое мохнатое брюшко, и удовлетворённо урчал…

* * *

Суть душераздирающего послания от Мархи, приводить здесь полный текст которого нет никакой нужды, заключалась в неотложном требовании прийти с нею повидаться и помочь ценным советом, – иначе она не будет ни есть, ни пить, ни мыться, пока не увидит в своём доме «родненькую спасительницу несчастной малышки, которой больше некому излить огненный плач сердца о своей потерянной судьбе!» – Именно так, ни больше ни меньше. Вот Марха знает, как, когда, кому и что сказать, чтобы успешно вить из всех верёвки и любой ценой добиваться своего…

Подробно расспросив Чегарди о новостях из замка и сопоставив её ответы с тем, что говорилось в письме, мне удалось выяснить – неуклюжий Мима со своими простецкими выходками внезапно попал в опалу. Иная шутка – начало ссоры. На очередном свидании чабан умудрился произнести нечто, уколовшее самолюбие Мархи (а ведь перед нею же, скорее всего, и пытался блеснуть!) Теперь сестра, назло ему, уже с неделю не показывается у родника, отправляя за водой своих служанок (что, право, и давно следовало сделать, – в народе мало-помалу расползлась молва, будто Олхудзур с дочерью родной обращается хуже, нежели с рабыней, – каждый день с утра до вечера гоняет мученицу в гору с кувшином, подумать только!..)

Повадился кувшин наш по воду ходить, не остаться б ему там на берегу… У несчастной малышки, кажется, вместо головы тыква выросла на плечах! Издержки переходного возраста… да уж, и знатных барышень они не минуют. Ну можно ли так бросать тень на семью?!

Зато, сложив с себя тягостную обязанность водоноса, Марха начала подрисовывать брови ольховой краской и принялась менять наряды по несколько раз в день, то загадочно мелькая в окне, то блуждая в одиночестве по замковому саду. Прислуга в Эрдзие-Бе – народ всё чувствительный и красноречивый, имеющий притом многочисленную родню; и теперь все окрестные сёла обсуждают выходные платья и украшения младшей княжны, причём подробности каждый прибавляет и от себя!

Местные кумушки сделали вывод, что Марху, по всему видать, вскоре будут сватать (не зря же ведь модное приданое демонстрируется напоказ всей округе?!), и с возросшим любопытством принялись следить за событиями. Непрерывно кто-нибудь крутился возле замковых стен, высматривая интересные мелочи. Конюхов и стражу засыпали целым ворохом вопросов, стоило им высунуть нос за ворота…

(Смешные люди, – прежде моего посвящения Летающий по небу точно не планирует что-либо менять в участи младшенькой! Милая крошка спокойно может ещё как минимум год доигрывать в игрушки…)

На незадачливого Миму людям больно теперь смотреть: парня шатает при ходьбе; пастушок побледнел и иссох от переживаний, как сушёная рыба; за неделю от него остались лишь уши, по которым и узнают его соседи, исправно оповещающие бедолагу об известиях из замка, – а также о различных домыслах по поводу известий и о вариантах толкований этих домыслов. (Всё это делается ими из самого чистого сочувствия, не иначе!)

Прочтя письмо, я спрятала его в хуаск, где лежали деревянный гребень, шёлковые цветные нитки, иглы и напёрсток, и задумалась. Делать нечего, – пора, кажется, и в самом деле выручать нашу капризную красотку…

Вслед за письмом я уложила туда же узелок с толокном из сушёной дикой груши, затем взяла расписной глиняный кувшинчик с водой, заткнутый восковой пробкой и маленькую дуьтару: всё веселее странствовать будет…

У Чегарди при виде свирели глазёнки засияли радостью:

– А я умею петь, госпожа, и столько песен знаю! – похвалилась она и тут же принялась напевать на неизвестном наречии, прихлопывая руками в такт. Мелодия была приятна и легко запоминалась, но слова песнопения, как ни странно, оказались вовсе мне не знакомы.

– Это что, какое-нибудь редкое заклинание? – удивилась я. Мне впервые довелось такое слышать.

Смех Чегарди, зазвенев, рассыпался в воздухе, – и тотчас сами отозвались в такт медные колокольчики белого жреческого знамени, стоявшего в углу:

– Вот это да, разве ты ни разу не слыхала, госпожа? Это же песни Жаворонка нашего серебряного!

Я отрицательно покачала головой.

– Да как же нет?.. – настаивала Чегарди. – Весь край наш распевает их, – каждую весну он нас радует. Хочешь, я тебе ещё напою? Ты непременно тогда вспомнишь! Послушай… Вот я думаю… – с серьёзным видом начала было Чегарди, уютно устроившаяся в углу на коврике, но умолкла и поспешно вскочила, испуганно косясь на дверь. Ямочки на её щеках растаяли.

– Да, песни те хороши, – послышался от дверей знакомый голос, – но в пути чтобы пели только священное!

Меня так и подбросило на месте:

– С миром приход твой, учитель!

На пороге стоял, опираясь на посох, Элгур и, слегка улыбаясь, созерцал нас. Была у моего наставника такая особенность – беззвучно возникать там, где его в эту минуту не ожидали… Иногда можно даже было подумать, будто он внезапно материализуется из воздуха!

(Постойте-ка! – что значит «… в пути»? – Это как… он понял уже, что я собираюсь куда-то идти?! Ничего-то от него не скроешь! Я даже ему ещё не успела рассказать!..)

– Из какого ты очага? – обратился он тем временем к девочке.

– Я из селенья Коротах… дочь Элхи-каменотёса, – робко ответила та, вся трепеща перед священной особой жреца.

Отец Чегарди, в те времена, славился в наших окрестностях как искусный умелец и неутомимый труженик. Его руки творили чудеса из камня – посуду, корыта, величественные статуи богов для святилищ. А уж детвора округи видела в нём почти волшебника – он умел создавать из камня даже детские игрушки! А во время затяжных дождей и при паводках, когда горные речки, набрав силу, бурлили и неслись, передвигая камни, с корнями вырывая прибрежные деревья, он становился незаменимым спасителем местных жителей. Мастерство Элхи превращало речные булыжники в прочные мосты, ведущие через бурные потоки. Сотни крестьян благодаря ему могли безопасно пересекать горные реки, направляясь из своих сёл на противоположный склон горы к сенокосам и пастбищам, несмотря на природные невзгоды.

– Блажен перед небом тот, кто мост построит! Он при жизни заслужил быть принятым в йелцамани, – отозвался жрец, одобрительно кивая и ставя в угол многогранный посох, испещрённый, как и древко знамени, бесчисленными симметричными зарубками – согласно числу принесённых жертв. Он сложил с плеч увесистый мешок и снова скользнул по нам взглядом через плечо. Выглядел Элгур чем-то озабоченным.

– Наставник… вот мне из замка сестра пишет…

Пожалуй, отпроситься в неурочный час будет непросто. – По раз и навсегда установленному учителем порядку, мне позволялось погостить дома у родных лишь неделю зимой и три недели летом, всё же остальное время посвящалось занятиям: чтобы не расслабляться в безделии и не отвыкать от знания, – так он всегда это объяснял.

Элгур обернулся и чуть насмешливо оглядел меня с ног до головы так, как будто впервые в жизни встретил. Посланница сестры потупилась и спрятала руки под фартук.

– Что, на поболтушки собрались подружки? – старый жрец просверлил нас обеих насквозь острым взглядом. – Делать, на мой взгляд, тебе там особенно нечего, – как всегда, протреплетесь целую неделю о колечках да о парнишках, как будто не наговорились ещё за прошлый раз! Хотя… – вдруг задумчиво произнёс он, – всё ж и тебе полезно иногда понаблюдать со стороны, как маются у себя в миру непосвящённые! Окунёшься в их суету поглубже – быстро надоест, так и вернёшься быстрее. Хорошая лягушка в своём болоте живёт…

Я покорно опустила глаза и кивнула, но про себя подумала нечто крамольное. – Нет, пожалуй, даже ещё не подумала – лишь ощутила внутри зарождающееся облачко противления…

– Да, кстати, – продолжал он, искоса наблюдая за мной, – как будете проходить через Комалхи – скажите местным жителям, чтобы лягушку покрупнее мне принесли! Конокрад должен быть примерно наказан. Совсем совесть малый потерял.

– Неужели тебе уже известно имя вора, уважаемый Элгур?! – прозвенел хрустальный голосок Чегарди.

На восторженный возглас простушки я таинственно улыбнулась и промолчала. Неужели до сих пор кому-то не ясно, с каким человеком все мы имеем дело?!

Жрец отошёл к окну, скрывая польщённую ухмылку, и проговорил, как бы в пространство:

– Сидит иной в глуши лесной, и что-то знает – вслух не скажет… да пчёлка жало всем покажет! Собирайтесь же, не теряйте попусту времени.

* * *

Когда мы с Чегарди выходили из дверей хижины, Элгур кинул вслед нам горсть прошлогоднего зерна – малое жертвоприношение богине ветров и непогоды Дарц-нан, чтобы та уберегла нас в пути от бед:

– Благой дороги вам и тарамов-хранителей в спутники!

И вдруг резким тоном заявил мне:

– И, хотя смешно лишний раз напоминать о подобных вещах, – НИКАКИХ ТАНЦЕВ. Тебе это совершенно ни к чему!

(О… ну какие могут быть танцы? Что такое он сегодня говорит?!

Немощен уже становится уважаемый Элгур… жаль его, долго он служил богам и народу… да, и уже скоро мне придётся заменять его у жертвенника!

Ни разу в жизни ещё в танцах не участвовала. Всё-таки будущая жрица должна иметь благоговение… и вообще, я сестру иду из опасности вызволять, а не на праздниках развлекаться!)

* * *

Мы с Чегарди брели по весенним лесным тропкам сквозь густой буковый лес. Повсюду начинали просыпаться первые зелёные листья. Деревья воздевали к чистым небесам свои ветви. Мне представлялось, будто в Эле – подземном мире – пасутся стада гигантских оленей, а это их рога пробиваются к нам сквозь землю…

Чтобы не износить до срока свою единственную пару обуви, девочка шла рядом со мною босиком, крутя на палке связанные миц1окъинмачиш и трещала, как мельница. Я просто отдыхала душой с нею, и улыбка не сходила с моего лица:

– …а ещё недавно у меня появился новый братик! Угадай, госпожа, как его назвали? – Чачакх, вот! Нарочно птичье имя дали, чтобы жил он долго! Он уже с волосиками народился, и весь как есть в родинках, – счастливый будет!.. Ему на прошлой неделе люльку смастерил сосед наш, Дага-плотник. И вот позвали мы Наджа, – это как раз сын Даги, – чтобы он с хорошими пожеланиями братика в люльку положил, – а его, увальня этакого, и люльку угораздило опрокинуть, и ребёнка самого на землю едва не уронил! В доме нашем такой переполох поднялся, не передать! Бабушка, не помня себя, прибежала, поскорее яйцо на том месте разбила и веточку боярышника навязала на люльку слева, чтобы беду от младенчика отвести…

– Наставник как-то рассказывал, – над люлькой желательно волчий клык или коготь вешать, – кстати вспомнила я недавние поучения Элгура.

– О, надо братьям непременно передать – как только они в лес соберутся, пусть добудут! Мы для нашего Чачакха всё сделаем, нам для него ничего не жалко…

– Сколько же у тебя братьев?

– Кроме маленького Чачакха – трое! Боргул, Буха и Лека! И ещё четыре сестры! Куотам и Моша уже большие, а Чаб и Селисат младше меня… А Моша наша в том году пошла на ловдзарг и не вернулась. Её оттуда Маккхал из Тертие похитил…

Маккхала из Тертие я знала, так как он приходился племянником Летающему по небу и часто бывал в замке. Этот парень вовсе не искал приключений на свою голову, как вы уже поняли! Напротив, неожиданности сами его находили… Тот самый прошлогодний случай с лихим умыканием красотки Моши с соседской свадьбы произвёл немало шума в округе. (Иначе и быть не могло, ведь в этом принимал живейшее участие и мой братец со своим дружком Тархом!)

Не слышала об этой весёлой истории у нас только Сатоха-плакальщица, къайелла дзуд, да и то по причине своей полной глухоты… хотя, впрочем, едва ли! Соседки-то разве допустили бы такое? Пусть на пальцах, но растолкуют всё, что нужно, прежде чем вы успеете спросить.

– …Тогда братья хотели за ним гнаться, Мошу отбивать, а отец им сказал… я подслушала, совсем нечаянно! – оставьте, говорит, тем лучше, всё равно приданого на них на всех не хватит…

Безотчётно подбирая мотив, скользя пальцами по отверстиям свирели, я сама не понимала, что за новые мелодии плыли вместе с южным ветром в мою душу из-за горного хребта – священные или нет… что, если весна сама по себе священна?..

В подсознании снова и снова повторялся напев, и слова сами собой складывались в строчки:

«Девушка, почему сидишь ты дома?.. Твои ровесницы вышли замуж, почему ты осталась?.. Хэй, какая ты красивая! Кого собираешься осчастливить ты своей нежностью?»

Я в изумлении прислушалась к своему сердцу. Наваждение какое-то, честное слово!.. я ведь нигде прежде не могла слышать ничего подобного…

Чегарди болтала без умолку:

– …Мне разрешили сбегать домой, когда малышу третий день исполнился, и мы его купали, как положено, с мёдом и с угольком! Бабушка Чавка мне поручила вылить воду после купания в укромное место – у ограды, подальше от порога дома…

Она прыгала спиной назад, скакала вокруг меня, как молодой жеребёнок, у которого тонкие ножки ещё разъезжаются в разные стороны:

– Я стану отпрашиваться из замка, – вот бы княжна Марха почаще отпускала, – когда у брата зубки пойдут, вдруг и первый зубок мне прежде всех повезёт заметить! Тогда бабушка Чавка мне особый хингал испечёт – вооот такой, во весь рост братика!.. – а может, и от родителей получу подарок…

– А тебе самой чего больше всего хотелось бы? – поинтересовалась я.

Чегарди пританцовывала и вертелась, – ни дать ни взять волчок под кнутом на зимнем льду. Чёрные косицы мотались взад-вперёд по её плечам и груди, будто верёвки от качелей:

– Янтарную бусинку на руку! – затем подумала хорошенько и заключила: – Нет… всё-таки лучше – тейнак новый из ниток! Чаб и Селисат уже ни одной целой куклы мне не оставили, все истрепали! Что с них взять, – глупенькие ещё…

* * *

Путешествие оказалось долгим. Мы устали, на полпути устроили в лесу привал, разделили пополам взятое из дома толокно, успели допить до дна весь кувшинчик, – и я решила, что хорошо бы наполнить его снова из местного родника; к нему-то мы и направились, свернув немного с тропы к оврагу. Чегарди дёрнула меня за рукав:

– Госпожа, госпожа… ах… глянь-ка – нет, нет, да не может быть!.. Х1ай!

– Да в чём дело?

– Черемшаааа!

Я наклонилась над оврагом и посмотрела вниз, – точно, весь склон был усеян «медвежьим луком»… Чегарди, ни секунды больше не раздумывая, кубарем скатились в овраг, я последовала за ней.

– Ай, тут черемши целая поляна! – распевала во всю мочь Чегарди. – Черемшааа! Обожаю черемшууу! Давай же скорее наберём побольше, пока нас не опередил никто!!! Сейчас всё село сюда набежит, а нам что достанется?!

– Сейчас сюда не только из ближайшего села, но и из дальних краёв, – и ингуши, и дагестанцы, и осетины, и бацбийцы, – все набегут, если ты будешь так кричать… – у меня просто слёзы текли от смеха. – Ты нарочно их созываешь, похоже?!

– Черемшааа! Валалей! Вкуснятина! У меня это самое любимое блюдо! И у всех моих братьев и сестёр – тоже! Это первая! – вдохновенно голосила Чегарди. – Первая в этом году!!! Надо поесть черемши хотя бы три раза за сезон. Пусть мне прямо сейчас разбойники голову отрежут, – я на всё согласна, чтобы лишний раз попробовать черемшу!

Тогда я вынула из ножен заветный Авлиргов кинжал и немедленно принялась за дело…

* * *

Нож – вещь в пути незаменимая. Стоя на коленях, я торопливо погружала лезвие в мягкую землю и аккуратно отсекала нежные, лакомые ростки черемши. Бесспорно, это растение у нас считается изысканным угощением, её безоговорочно любят все и готовят по самым разным рецептам. Она часто прорастает в буковых рощах: корни бука, словно тёплые руки, ласкают землю, и именно здесь черемша пробуждается самой первой…

Чегарди немного помогала мне, срывая черемшу руками, но больше щебетала и галдела, выписывая круги вокруг меня и забегая вперёд…

Вот тут и совершилось нечто странное, о чём я не имею права умолчать. – Я потеряла нить разговора и остановилась, внезапно ощутив, что мы не одни. Холод иглами пронзал мне сердце, я словно проваливалась в ману, в пустое безвременье.

И я, и Чегарди – мы одновременно увидели её, – тихо ахнули, переглянулись, крепко схватились за руки и сели на землю, пригнувшись и стараясь не дышать…

На лесной поляне, на берегу ручья, погрузив в его студёную воду ноги по колени (вместе с платьем, – как она выдерживает?!), спиной к нам сидела девушка с распущенными косами.

Чудесная незнакомка с полуулыбкой оглянулась на нас, – и душа моя приняла морозный ожог от созерцания необычайной прелести: тонкий, будто прутик свидины, стан, кожа ослепительной белизны, яркие глаза – сверкающие, как алмаз, излучающие зелёный свет и… зелёные же длинные волосы!

– Айт!.. – вполголоса простонала Чегарди. – Как же она красива, фигура прямо как у рыбы!.. Таких просто не бывает! Я никогда её здесь прежде не видала.

– Тише… – цепенея, шепнула ей на ухо я. – Вот она услышит!.. Хотя… ведь она нас уже видит?!

– Кто… да это же… ах… ты знаешь?.. – ааа!!! – залепетала, в ужасе взвиваясь с места, девочка.

– Да! – Я потянула Чегарди за руку вниз и строго посмотрела на неё, приложив палец к губам. – Молчать надо. Хи-нан она – Матерь вод…

Прекрасная Хи-нан встала во весь свой стройный рост, медленно и плавно направилась к нам – и тут меня будто накрыло изумрудным покрывалом…

Дальше помнится мне не всё; а то, что память сохранила, видится немного расплывчато, как бы из сна. – Говорила ли я с нею?.. Коснулась ли она меня?.. – Это теперь сокрыто от меня, стёрто из моих воспоминаний. Боги подчас умеют играть с человеческой памятью, даже не удостоив людей объяснением, зачем им это было нужно…

Отпустило меня, когда мы находились уже далеко-далеко от ручья. Я пыталась догнать и успокоить Чегарди, которая, не слушая меня и вереща как вспугнутый зайчонок, в панике улепётывала прочь, без дороги, сквозь камни, пни и кустарники… В конце концов девчонка запнулась о какой-то длинный узловатый корень, задохнулась и упала ничком, как подстреленная, а я, не успев затормозить, с разбегу налетела на тот же корень и приземлилась на неё сверху.

Затем нам обеим просто необходимо было обняться и как следует поплакать, чтобы окончательно успокоиться!

* * *

– … И ничего, запомни, страшного здесь нет, – наставительно говорила я, прикладывая «олений язык» к разбитым коленкам отсыревшей от слёз Чегарди и зашёптывая кровь. Та смотрела на меня отчаянными глазами, рукавом утирая хлюпающий нос.

– Это просто духовная жизнь, – всё нормально… – достав из поясной сумочки деревянный гребень, я заново причесалась сама и теперь переплетала растрёпанные косички ей. – Духам иногда нужно ходить по земле и являться людям. Тот источник… видно, он принадлежит самой Хи-нан. Так надо, с этим ничего не поделаешь, – так и должно быть. Это законы, по которым устроены миры!

Чегарди устремила на меня жаркий взор своих необъятных глазищ:

– Госпожа… ведь ты меня не бросишь теперь тут одну, среди всех этих духов? Я боюсь… – она изо всех сил вцепилась в меня обеими руками, уткнувшись лицом мне в плечо.

– Вот ещё! Конечно же, нет! – я обрадовалась: мне пришла в голову замечательная идея. – Мы сейчас даже можем посестриться. И тогда ты будешь мне клятвенной сестрой и оруженосцем!.. – как я Лече…

– А Леча, это…?

– Мой старший брат, – проговорила я, выпрямившись, – хьевди, главный страж Южной башни. Разве ты его не знаешь? Его все знают! Он самый лучший… И я должна буду стать тебе – тем, что для меня есть он, а ты мне будешь… представь – как я, как моё отражение в ручье, понимаешь?..

– Всё ясно! Я буду как твой тарам… только маленький!

– Ну… допустим, – умеет она всё-таки удивить! – И нам нельзя будет просто так расстаться. Тропинки наши пересеклись… Я же будущая жрица, выходит – избранница духов, верно? Моё предназначение – посредничать между мирами богов и живых. Также после посвящения я смогу предвидеть будущее. Духи приходят ко мне оттуда в наш мир, когда на то есть воля Дела. А ты помогаешь мне, ты со мной соприкоснулась… Значит, ты тоже попадаешь в поле действия божественных сил. Кхуллам у нас с тобою такой!

Я надела ей на большой палец перстень со своего среднего, а Чегарди сняла с запястья "вороний глаз"и завязала ниточку на моей руке, – поистине это были очень трогательные минуты… Платьем меняться не стали – учитывая разницу в росте: макушка Чегарди была чуть повыше моего уха.

Мы поцеловались и пообещали хранить друг другу сестринскую верность до вечных, незапамятных времён (то есть до замужества Чегарди).

– Твоё ведь раньше наступит…

– Смеёшься ты надо мною, что ли?! Разве ты не понимаешь, что я буду жрицей?!

– Ах да, извини, – я забыла… Но как же нам быть сёстрами, когда ты жрица, да к тому же из семьи владетеля Цайн-Пхьеды, а я – дочь каменотёса?

– Вообще-то, на самом деле я – дочь Птицы Совершенства, если уж на то пошло, – усмехнулась я, – но обетное избрание выше всего, даже и уз крови! Повторяй же за мной святую клятву: «Сел, о Сел, Золотая Сила, судия справедливости…»

Похвала тараму (в стихах)

Когда я в трудный путь отправлюсь по горам,

Со мной последуй ты, мой тарам!

Над кровлею моей в день ясный и в ночи

Туманно реет образ свечи:

Меж мною и бедой, меж мною и виной -

Твоя мольба легла пеленой.

Приносишь мир душе, на раны льёшь бальзам,

Создателем мне данный тарам.

Тот кроткий шелест крыл, чуть слышный вздох у плеч -

Господней длани преданный меч.

Дашь яростный отпор коварным ты врагам,

Дух пламени и бури, тарам!

Летишь стрелой во мгле, полки их вспять гоня, -

Тарам мой ограждает меня.

Меж мною и бедой, меж мною и виной -

Крыло простёрто крепкой стеной.

Во снах и наяву да будет путь мой прям:

Создатель в мыслях, в сердце – тарам.

Что следует знать о лягушках, звёздах и разбойниках

« – Справедливость обязательно восторжествует! – уверенно заявили трое парней из селенья Комалхи, к которому вывела нас с Чегарди лесная тропинка. Мы передали им просьбу жреца раздобыть лягушку для совершения обряда, и в поисках оной, гордые и окрылённые ответственностью, порученной именно их селу, они немедленно отправились в уже известный нам лес.

Чегарди, затаив дыхание и грызя от волнения палец, смотрела им вслед…

– Они ведь тоже могут встретить там её… – вполголоса произнесла она.

– Ты имеешь в виду Хи-нан? Я думаю, их это вряд ли испугает так же, как тебя, – заверила её я. – К тому же, Матерь вод добрая, и, если им не придёт в голову загрязнять её ручей, она не станет им вредить.

– Всё-таки стоит предупредить их! – решила Чегарди и, прежде чем я успела что-либо ей ответить, она уже мчалась за ними вдогонку, а через несколько минут – обратно:

– Уфф… Сестрица, я успела им сказать!!! Мне же не всё равно, что с ними случится, – объяснила она, отдышавшись, – я знаю этих ребят, не раз бывала в Комалхи!

– Неужели одну тебя отпускали?

– Нет, конечно, – с родителями ходила! Мы родственников навещали, а это их соседи. У меня два мочхий живут здесь – Пхагал и Сагал…

Чегарди вдруг насупилась и умолкла.

– Что с тобой? – я наклонилась и заглянула в её глаза.

– Я о старшем из них, о Пхагале, сестрица… – с тяжёлым вздохом ответствовала та. – Натворил наш Пхагал дел, а мы теперь переживаем за него! Дешича Суй, его мама, рано умерла – давно, ещё когда оспа по сёлам ходила… – бабушка Чавка про те времена сказывала, меня самой тогда ещё на свете не было, – а как Пхагал отправился искать клады да пропал, то вскоре и Алу, отец его, в нижний мир ушёл… Исчез Пхагал три года назад – как в воду канул, и ничегошеньки мы о нём с тех пор не слыхали. Даже и не знаем, что и думать – жив ли он теперь, или случилось что с ним. На вепря ли дикого наткнулся? Бурей ли снежной в горах замело? Может, хьунсага в лесу повстречал, а может, и кровника нашёл… на свою голову!

По дороге я то и дело нагибалась, собирая морозник, ужовник, копытень и другие травы… Знахарь – это метка на всю жизнь; ни во сне, ни наяву не оставляет нас призвание. Девочка, вызвавшись мне помогать, нарвала охапку белых лейдзизигиш и розовых первоцветов и несла их перед собою с видом знаменосца, гарцующего впереди цайн-пхьединского войска… Этот Пхагал, если судить о нём по рассказам Чегарди, был отчаянным сорванцом и доставлял немало горестей своим родителям. Возможно, бродит он теперь по горам в компании лихих друзей, нападая вместе с ними на одиноких путников – таких же, как мы. А что, если вдруг…?!

До замка Эрдзие-Бе, где ждала меня Марха, добраться мы ещё не успели, и мне следует незамедлительно позаботиться о безопасном месте для ночлега с крохой, ведь в случае опасности мы будем лишены всякой охраны (защитите нас, благие тарамы!)

По крутому, поросшему густой травой скалистому склону мы спустились ближе к руслу Чанти-Орг. Целое стадо кабанов захрюкало в ближайших кустах, вспугнув стайку диких уток, огласивших пространство жалобными криками.

Некоторое время мы осторожно пробирались сквозь переплетение зарослей можжевельника и лещины вдоль левого берега реки. Чанти-Орг изменчива, и её глубина у берегов постоянно колеблется. Прихотливый её характер преображался с неуловимой быстротой: она то стремительно сжималась, как разбуженная змея, пришедшая в движение, и петляла между пышными лесистыми зарослями, словно тонкая серебристая нить, потерявшаяся в узорах зелёного ковра долины, то разливалась широко и бурлила, как ледяной кипяток в огромном котле. Казалось, будто чьи-то невидимые холодные крылья окутывают наши плечи, навевая дрожь печальной тревоги… От воды тянуло сыростью, в воздухе висела влага и Чегарди, немного поколебавшись, снова обула свои мачиш.

Тем временем звёзды не заставили себя ждать, одна за другой зажигаясь на небосводе. В горах смеркается рано, и рукодельница Села-Сата уже расшивала тёмно-синий шёлк тверди искристыми хрусталинками, отражение которых мерцало на поверхности реки. Лес и горы создавали неповторимую атмосферу, наполненную таинственной благодатной красотой…

– Сколько же звёзд! – восхищённо выдохнула Чегарди. Она ухватилась за мой пояс, чтобы не спотыкаться, и некоторое время шла так, запрокинув голову к вечернему небу. – И откуда только они берутся каждый вечер, – будто кто-то их нарочно рассыпает!.. Сестрица, скажи, – внезапно обратилась она ко мне, – для чего нужны звёзды?

– Кхоьллинарг Дел создал звёзд ровно столько, сколько есть душ человеческих, – припомнила я наставления Элгура, – каждая из небесных звёзд завёрнута в чью-то душу и хранит её.

Чегарди зачарованно всматривалась в небосвод:

– Выходит, и моя звезда где-то там тоже есть? – такая же красивая, как и те!..

– Непременно, – как и у всякого, рождённого на земле.

– Ведь и у тебя должна быть среди них своя звезда, сестрица!

– У меня? Ах, кто знает, – впервые растерялась я. – Возможно, что и нет…

– Почему? Разве ты думаешь, что на тебя одну на небе звезды не хватило? Такого не должно быть! – горячо заявила Чегарди. – Когда мы вечером садимся за стол, – нас много, но мама раздаёт ужин так, чтобы всем досталось. Хоть по маленькому кусочку, а каждому даст, никого не забудет. Не может ведь Дел любить нас меньше, чем мама!

(Оригинальные всё-таки понятия о мироздании у моего «тарама»…)

– Я, может быть, и не рождалась так, как все, – заметила я. – Меня же птицы в этот мир принесли…

– Как ты можешь это знать, сестрица? Ты совсем маленькой тогда была! – усомнилась Чегарди.

– Мне наставник рассказывал… А он-то, верно, всё знает о кхийранаш!

Чегарди, глубоко вздохнув, задумалась.

– Уж он смог бы отыскать на небе наши с тобой звёзды, – как ты думаешь, сестрица?.. Мне кажется, они обязательно висят близко друг от друга! Как тут, например, смотри, – вот целая цепочка звёзд выстроилась в ряд… – Чегарди принялась считать, загибая пальцы, – одна, две, три…

– Их здесь семь, – внимательно приглядевшись, включилась я, – это б1овСеми братьев.

– Семь братьев – они построили на небе башню? – задумчиво переспросила Чегарди. – Чтобы охранять наши души, да? Как твой брат Леча со своей дружиной…

– Это сыновья Дарц-нан, – начала объяснять я, – они хотели помочь Пхьармату, которого Сел, их отец, приковал железными цепями к скале. И тогда за это Сел со снежной вершины горы Башлам-корт забросил их на небо…

Чегарди расстроенно засопела.

– Но перед тем, как отправиться на небо и покинуть свою мать, – продолжала я, – они обеспечили Дарц-нан неубывающей пищей и негасимым огнём, и теперь у неё в очаге всегда будут гореть три полена… Когда Дарц-нан беседует с своими сыновьями, ночи в таинственных горах окутываются светом, словно звёзды сами спустились с небес, и ветра теряются в бескрайних просторах. Однако иногда её нежные слова к детям сменяются на гнев, направленный на человечество, и тогда наступает ужасная буря, приносящая с собой мрачное бедствие… Семеро же братьев ходят по небу в поисках своего восьмого брата, который ушёл туда раньше них. Если они найдут его, во Вселенной произойдут большие перемены.

– Вот так и мы всё ищем нашего Пхагала… – прозвучало неожиданное сравнение из детских уст. – Расскажи ещё о звёздах, сестрица. Откуда тебе столько всего известно?

– У наставника есть седаджейниш. Он двенадцать лет меня по ним учил.

– А как он сам знание получил?

– В скалах водятся особые, волшебные змеи… Жрец рассказывал мне, что однажды, когда он шёл по горам, ему как раз попалась одна из них. Ему было открыто, что нужно съесть эту змею. С тех пор Элгур начал понимать язык зверей и птиц… А чтобы стать хорошим лекарем, надо обрести дар врачевания свыше. Для этого весной, в первую среду после новолуния, знахарь берёт в руки змеиную шкуру, трёт её в ладонях и молит: «Великий Дел, да будут мои руки целебными!» Этот древний обряд повторяется дважды в последующие две пятницы, и таким образом обновляется каждый год…

Чегарди вся обратилась во внимание и самозабвенно слушала, приоткрыв рот.

– А ещё есть у наставника медная де1ехк – точно такая, как бывает у жертвенных животных. Вся она покрыта линиями, а вдоль них написаны магические знаки…

Чегарди благоговейно сложила руки:

– И ты сама можешь их прочесть?!

– Разумеется, – с некоей тайной гордостью отвечала я, – это же моё ремесло! Послушай, что я тебе скажу: не все знают о том, что на всех жертвах, посвящённых богам, показано состояние мира, а на медной печени в момент гадания отражается связь стихий с божествами, населяющими небесный свод. Ибо красная медь сродни огню и крови и, подобно им, передаёт тепло и жизненные силы…

Чегарди созерцала меня сияющими глазами:

– Какая же ты счастливая, сестрица! Ты умеешь сама читать и писать письма, знаешь даже священную грамоту… Научи и меня тоже, прошу тебя!

– Если тебе так хочется, почему бы и нет?

(«Настанет некогда предречённый час, – думала я, – и Элгур воссоединится с предками, – как же мне, должно быть, станет тоскливо одной без него! Впору завыть в ночной чаще, с Циском в унисон… как волк над своим последним курганом!..»)

– Знаешь что, – с зарождающейся внутри надеждой предложила я, – ты прибегай к нам в лес, как только сможешь, – мне ведь твой приход только в радость будет.

Чегарди в предвкушении захлопала в ладоши:

– А нельзя ли нам начать учиться прямо сейчас?!

– У меня здесь под рукой нет пергамента и шекъанаш, – с сожалением молвила я. – Пока просто слушай и запоминай… Кроме Семи звёзд семи братьев, есть и другие семь звёзд, что слетелись вместе, как птицы, стайкой, – это ещё один б1ов. Эти звёзды восходят в первую ночь лета, а заходят в первую ночь зимы.

– И кто живёт в той башне? Ещё одна дружина?.. Ну, так и есть, – рассуждала Чегарди, – всё как у вас в Цайн-Пхьеде – там тоже две башни!.. Выходит, на небесах всё делается совершенно так же, как на земле!

– Нет, – возразила я, – эти семеро – шайка нарт-орстхойских разбойников. Их предводителя звали Чухи. Они похитили сына у одного богатого человека и потребовали выкуп. Но, пока отец собрал выкуп, мальчик уже умер, потому что разбойники плохо за ним ухаживали…

Девочка жалобно пискнула:

– Но, сестрица, милая, это же несправедливо!!!

Я погладила её по голове и терпеливо продолжала:

– Тогда родственники мальчика объявили им кровную месть, и разбойники скрылись, но даже побег не помог им избежать наказания: Дел обрёк их на вечный голод. Отправились они странствовать и по пути украли из жилища Джоьр-бабы волшебную чашу, еда из которой не иссякает. Это было для них единственным способом насытиться. Но Дел не оставил и этот их поступок безнаказанным. Подул сильный ветер, и все разбойники вместе с чашей поднялись на небо. Они превратились в звёзды. Все, кроме одного…

– А куда делась потом их волшебная чаша?

– Она превратилась в Северную звезду. Вот она, смотри! Теперь разбойники кружат вокруг неё и хотят дотянуться до чаши, но никак не могут.

Чегарди сосредоточенно размышляла о чём-то, наконец подала голосок:

– Сестрица, скажи – как звали того, последнего разбойника? Который не попал на небо…

– Цазик, – так в легенде говорится.

– А где же он теперь?

Нахмурившись как можно строже, я выразительно посмотрела на неё:

– Всё скитается с тех пор по здешним лесам, поджидает в засаде нас с тобой; и нам точно несдобровать, если ты сейчас же не прибавишь шагу!

* * *

Но Дел благ, – мы всё же добрались невредимыми до каменного домика с двускатной кровлей, высотой в человеческий рост, почти полностью укрытого огромной сосной с дуплом, росшей у входа. Это был местный къулли- приют для пастухов, охотников и странников, запоздавших в дороге.

Я со вздохом облегчения повесила свою поясную сумочку на толстый сук дерева, чья густая тяжёлая крона завешивала крышу, и сотворила краткую молитву тарамам:

– Святые хранители, не оставьте милостью нас, под сень вашу пришедших…

Любопытный носик Чегарди просунулся в дверной проём. Раскинув руки, она покружилась, повертела головой по сторонам, нетерпеливым движением сбросила немудрёную обувку у порога и проскочила внутрь:

– О, мне тут нравится!

Чегарди в полном восторге приземлилась на рысью шкуру перед очагом, обхватив колени:

– Тепло, сестрица… и до чего мягко, представляешь! Иди сюда!

Наощупь домик вполне оправдывал своё название – «гнездо для гостя»: стены и пол его были выстланы войлоком и звериными шкурами. В подобных дорожных гостиницах, по обычаю, oxoтники оставляли шкypы и poгa в дap духам, пoкpoвитeльcтвyющим в дороге. В холодные ночи путников спасал очаг.

Пламя в очаге ещё тлело, зола была горячей, – выходит, предыдущий гость покинул кров совсем недавно. У очага лежали трут и кресало. Я принялась заново раздувать огонь и ворошить поленья, посыпались искры…

Чегарди снова взвилась с места, обняв меня за шею, и зашептала мне на ухо:

– Ты хоть поняла, где мы оказались, сестрица?

– Нет, – удивилась я. – Я ведь прежде здесь не бывала. Скажи, если знаешь!

– Конечно, знаю! – уверенно сообщила девочка. – Я тоже здесь не бывала, – ну и что? Это ведь и так ясно: мы попали в жилище Дарц-нан. Вот – в очаге как раз три полена!.. А значит, тут же должна быть и неубывающая еда! Сейчас проверим.

(До чего забавный мне «тарам» попался, однако…)

Чегарди быстро осмотрела наше новое пристанище и обнаружила узелок с чем-то съедобным:

– Всё сходится, представь, сестрица!.. Погляди-ка – для нас остались саскал, сыр и соль! Давай разделим пополам!

По обычаю, если странник находил в гостевом домике oтдыx или ночлег, то он ocтaвлял чacть cвoих припасов тем, кто придёт после него. Нам досталось по толстой пресной лепёшке с необычными оттисками (лепёшка была чёрствой, твёрдой, как камень), и по куску совершенно ужасного овечьего сыра. Но выбирать не приходилось!

Чегарди, не успев прожевать свою долю, защебетала снова:

– Сестрица, а я всё думаю… зачем жрец просил принести ему лягушку?

– Так полагается – для выведения похитителя на чистую воду, – сегодня, похоже, мне выпала честь заменять Элгура не только у жертвенника! – Чтобы ты знала, лягушка – непростое животное. Она очищает воду, имя её употребляется в клятвах…

– Да, – кивнув, с чрезвычайно серьёзным видом подтвердила Чегарди, – об этом я слышала. Лягушку нельзя убивать. Я помню, бабушка Чавка как-то говорила: кто убьёт лягушку, у того падёт корова.

– Иногда образ лягушки может принимать сама Хи-нан…

Глаза Чегарди расширились, она зажала себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

– Лягушка – одно из лучших современных средств для лечения лихорадки, – невозмутимо продолжала я, радуясь, что могу перейти к любимой теме перед столь впечатлительной слушательницей. – Это непременно нужно знать – может в жизни пригодиться!.. А по поводу того, о чём ты меня спросила, – существует специальный обряд: закидывание лягушки в сыворотку. Если вор не захочет отвратить своего злодеяния, не признается в содеянном и не возвратит украденное, то он опухнет так же, как утопленная в сыворотке лягушка.

– Ооо… – Чегарди благоговейно воззрилась на меня. – Ты даже такое умеешь?!

– Это не так уж сложно проделать, – снисходительно улыбнулась я, – могу, кстати, и тебя научить! Всё очень просто: берём сосуд, наливаем в него пахтанье, погружаем туда обычную зелёную травяную лягушку и произносим заклинание! Слушай и повторяй за мной…

* * *

– Сестрица, – смутным голосом пробормотала Чегарди, уже не открывая глаз, – а что было в самом начале, когда Дел только-только сотворил наш мир?

Мы устроились на ночлег на той самой рысьей шкуре у очага. Головка девочки лежала на моём плече, а она, хотя и засыпала, не переставала задавать мне вопросы. Мой нежданный, такой милый и смешной «тарам»… У меня уже просто отваливался язык. Эх, какой всё же кропотливый труд – передавать знание!..

– В старые времена в горах у нас росло гигантское древо, корни которого уходили в нижний мир, а ветви – в верхний. С вершин этого древа спускалась сверкающая золотая цепь, словно мост между небом и землёй. В моменты раздоров и ссор, жители обращались к этой драгоценной связи, разрешая свои разногласия. Она никогда не колебалась, потому что не знал тогда никто во вселенной, что такое дуновение ветра. Весь мир ещё был благодатным. Люди жили в спокойствии. Изобилие окружало их на каждом шагу – леса были полны дичи, реки богаты рыбой, густая трава гордо поднималась ввысь, словно деревья, а земля была до того жирной, что, если сжать в руке горсть земли, из неё капало масло…

Сонная Чегарди, повернувшись на бок, зарылась в меня носом.

– А до этого? – раздалось её невнятное бормотание.

– А до этого не было на свете ничего, кроме неба и моря. В небе летал орёл, а в воде плавала рыба. Каждый день рыба всплывала наверх, а орёл спускался ближе к воде. И так пролетали дни, словно бесконечный пляж из песчинок времени, где лишь небо и море были верными свидетелями древней тайны. Они вели между собой беседы, и вот однажды орёл увидел, как посреди моря появлялась земля…

Орёл, величественно размахивая своими могучими крыльями, наблюдал за вечной пляскою волн, пытаясь разгадать зовущие шёпоты подводного царства. А воды, вдохновлённые своей бесконечной свободой, шептали рыбе загадочные истории далёких суш. И каждый раз, когда рыба взмывала к поверхности, её чешуя словно сияла от предвкушения: ведь она первой ощущала тайное приближение тверди, которая становилась всё более явной и реальной с каждым витком океанской волны. И вот, как в сказке, земля появилась посреди бескрайнего моря, словно родившись из объятий двух элементов. Орёл и рыба встретили этот момент с восторгом, их взгляды пересеклись, словно они чувствовали себя свидетелями самого рождения мира. Небо и воды, рыба и орёл, – все они были частичками этой новой земли, где началась новая глава их вечного разговора.

– А ещё раньше?..

– А ещё раньше, прежде всего остального на свете была Ана – пустота, никем не заселённая, пространство без конца и края, где рождаются азале и абаде – вечность без начала и вечность без конца… там висят наши с тобой звёзды, завёрнутые в души… вот мы летим к ним… держись крепче, упадёшь…

Чегарди обхватила меня обеими руками, и на этой минуте меня будто на гребне волны выплеснуло из сознания в другой мир…

Во сне видела я праздник в пещерном святилище Тамаша-ерды, о котором когда-то рассказывал мне Элгур. Хватаясь за медные кольца, приделанные к скале для облегчения подъёма, люди цепочкой взбирались по вырубленным в горе ступеням на крутую вершину, где, разгоняя тучи блеском лучей, сверкал ослепительный крест. На извилистой тропе, ведшей к древнему святилищу, туманными клубами, словно зыбкие призраки, из подземных глубин пробивались серные пары. На тех, кто осмеливался пройти путь, веяло с этих мрачных облаков предсказаниями и вещими видениями, отправляя богомольцев в волнующий мир неземной реальности.

Наставник предупредил, чтобы все вели себя как полагается, не разговаривали и соблюдали порядок. Сам он шёл впереди всех, за ним старательно и быстро карабкалась девочка с чёрными косичками, затем – мой приёмный отец Олхудзур, после – Марха и затем многие из знакомых мне жителей окрестных сёл, которых мы когда-то лечили вместе с Элгуром… Молящиеся, держась за одежду друг друга, образовали длинный ряд, а замыкала шествие я сама.

Когда же очередь дошла до меня, – я, к своему изумлению, обнаружила, что и ступени, и мои предшественники вдруг без следа исчезли, а мне предстояло подняться наверх одной, без чьей-либо помощи, держась лишь за две тоненькие золотистые нити из волос, сплетённых цепочками.

«Хоть бы плохенькую лестницу оставили мне!..» – промелькнула в моей голове мысль отчаяния, на которую тотчас же прозвучал неизреченный ответ:

– Это как раз и есть лестница, – твоя лестница. Ступени для неё ты должна сплести сама; если можешь – плети из трав. Ну же, что ты медлишь? Неужели это настолько труднее, чем плести крапиву?

И плела я, плела неисчислимые эти ступени – из виноградных лоз, лесных и полевых трав, связывая между собой перила лестницы, вплетала ароматы и листья, шелесты и чары… Бабочки и стрекозы вмиг дышащим живым покровом облепили лестницу, на глазах сами собой вырастали по ней цветы в уголках ступеней; и слышались над всем этим хитросплетением в высоте птичьи трели; там, на вершине, в самом конце лестницы, ждал меня… – я почти узнала, угадала его по светлому толчку в сердце – тот, кто приходил за мною уже в прежнем сновидении; он это был – Тамаш-ерда, опасный и прекрасный, смотрел на меня с улыбкой, ждал меня одну…

Сквозь сон я почувствовала, будто кто-то накрыл нас с Чегарди большой шкурой, одной на двоих. Шкура была немного тяжёлой, но зато тёплой, прогретой у пламени очага; словно живая, она копошилась, примащиваясь сверху, пробовала на зуб мою дуьтару, фыркала, мурлыкала и лизала мне руки и шею – ну, в точности как Циск!..»

Лейтмотив (в стихах)

– Ты слышишь голос мой, – сердце мне открой!

– Пой мне, соловей, пой ночной порой!

Мой сон -

Златая средь ветвей

Лестница блестит;

Сама ступени к ней

Должна сплести…

– Наяву, иль в бреду, или в вещем сне -

Узнай меня, явись ко мне!

Та тропа в ночь светла, путь найдёшь свой ты, -

Луна взошла, и ждут цветы…

– Это я, я лечу, чтоб помочь в беде,

На зов к лучу, к своей звезде!

Может быть, я найду этот тёплый свет,

Где есть любовь, где смерти нет?.. -

Мы были должны в те дни весны

Однажды встретиться:

Души сплетены Лозой любви

Во всех мирах…

– Послушай соловья, светлая звезда!

Ты мечта моя, что так долго ждал

И жду… -

И вновь среди ветвей

Лестница блестит;

И лишь к звезде моей

Сердце летит…

О душа, ты приди – в милосердный час

Тот день найдёт под солнцем нас.

Будет сад, будет свет, чистая река -

Приди, я здесь, судьба близка…

– Подожди, я в пути, я стремлюсь на свет;

Там есть любовь, там страха нет!

Я пою, я зову, я сама пришла,

Я в небесах свечу зажгла.

Я так рождена, – предречена

С тобою встреча мне,

Чтобы вечно жить в твоей любви,

В твоей мечте…

– Ты помнишь песнь мою, что я пел средь скал.

В том лесном краю я тебя искал… -

Пусть вновь

Я буду сердцем с ней -

Чистою весной,

Открыт в душе моей

Родник лесной…

Я прошу, ты приди в безнадёжной тьме,

В печали час спеши ко мне!

Смерть крепка, боль горька, но любовь сильней.

Горит звезда, – иди за ней!

– Ты моя свеча в звёздной вышине.

Я здесь, люблю, ты нужен мне!

Позови, я взойду в этот горний свет, -

Там есть любовь, страданий нет!

Мы так рождены, – обречены,

Скитаясь, встретиться;

Души сплетены Лозой любви

На всех путях…

– У бездны на краю, клятвенный мой брат,

Трепеща, стою, – нет пути назад! -

Прости

Мне все мгновенья лет, что томили кровь…

Уже сомнений нет, – только любовь.

– О душа, ты слезу не роняй из глаз -

Разбит хрусталь, но твёрд алмаз.

Видишь ты: мир лежит в бесконечном зле, -

Наш свет горит, светя во мгле!

С мотыльком на груди в предрассветный хлад

С небес сойди в наш дивный сад…

Пусть в блаженных мирах луч откроет дверь -

Лети ко мне, я жду, ты верь!

Мы так рождены, – так суждены

Друг другу в вечности;

Души сплетены Лозой любви

Во всех мирах…

– Под солнцем золотым биться с тьмой пришлось

Именем твоих солнечных волос, -

Пусть так, -

Хоть сам я в темноте,

Но тебя веду;

И на ступенях тех

Я тебя жду… -

Я приду, если ты меня ждёшь всегда,

Сестра души, небес звезда;

Я пою, если ты сердцу льёшь в ответ

Твою любовь, твой добрый свет!

– О мой князь, прилетай за мной в смертный час,

Чтоб мой огонь во тьме не гас.

Я тебя отыщу посреди теней.

Любовь светла – иди за ней!

Мы осуждены за дни весны

С попыткой вечности, -

Освобождены рукой Любви,

Самой Любви…

– Я за плечом стою – грустно смотришь вдаль…

Той весной в раю я так долго ждал!.. -

Усни, -

Там, на вершинах гор,

Я тебя всё жду,

И я твою с тех пор

Храню звезду… -

Я прошу в первый раз – возвратись домой!

Настал тот час заветный мой, -

Я тебя сквозь века, сквозь миры зову,

Ведь я люблю, пою, живу!

– Я клянусь, для меня нерушим обет, -

Сама Любовь вела к тебе.

Мы с тобой улетим в Невечерний Свет:

Здесь Бог Живой, здесь смерти нет!

Мы так рождены, – сотворены,

Чтоб снова встретиться, -

Мы воскрешены, ведь сплетены

Лозой Любви…

Серебряный знак завета

«Циск осторожно скрёб моё плечо когтистой лапой, усердно распевая во весь голос. Наощупь я протянула руку – она была немедленно облизана. Вторая рука по-прежнему сжимала дуьтару… Кажется, вечером я хотела подобрать мотив колыбельной для Чегарди, да так и уснула, не выпуская из рук свирели…

«Так… сейчас я дома, у наставника, – через прикосновения кота реальность уже возвращалась ко мне, хотя ресницы всё не хотели подниматься, – а что же та девочка, с которой мы шли одним путём и от которой светильником горит сердце, – она лишь привиделась мне?.. – о, это ведь был мой тарам!.. вот каков он, оказывается… А говорят, будто тарам похож на хранимого им человека, – но тогда получается… что и я такая же смешная, как она?!.»

– Сестрица, вставай же! Что тут творится, ты только погляди!

(Снова её голос… значит, это не сновидение?! Алелой!.. Но как здесь очутился Циск?.. – он ведь остался в хижине Элгура!)

Я села и провела рукой по туманящимся глазам, оттеснив прочь дремотную пелену.

Первый бледно-золотистый луч скользил вместе с ранней свежестью в дверной проём, и уже слышно было, как снаружи наперебой щебечут, словно оживлённо споря о чём-то, на весенних ветвях птицы. Лес вовсю наполнялся непрерывным движением новой жизни.

Вместо шкуры или одеяла, я и в самом деле оказалась накрыта… пушистым телом огромного зверя, который то потягивался, то бил хвостом, то, без малейшего чувства вины за своеволие, с уморительными ужимками тёрся об меня круглой своей головой.

(«Пришёл сюда по следу, разыскал нас по запаху!» – догадалась я.)

Потешная Чегарди, сновавшая по гостевому домику, с радостным восклицанием кинулась мне на шею, обнимая одновременно и меня, и кота…

Значит, мне одновременно даровано всё, здесь и сразу, – и всё это истинно: и приютивший нас къулли, и дорогой, неповторимый котище – и моя маленькая, в звёздах мне обещанная сестра!

Но пора уже было спускаться к реке – умыться и привести себя в порядок, к тому же охапку подсушенных за ночь цветов и лекарственных трав необходимо было чем-то перевязать, чтобы удобнее было нести их в дороге. Иногда, появляясь в замке, я делюсь припасёнными растениями с расторопной Хассой, женой садовника Хоси, – всё не с пустыми руками в гости приду… На такой случай как раз и пригодились бы нитки из моей сумки! – Итак, мы вышли из дорожной гостиницы и осмотрелись по сторонам. Игра теней и света, проникавшего сквозь листья деревьев, создавала редкостные узоры на лесном мху. Зелень вокруг мягко светилась в лучах раннего утра…

От расстилавшейся перед нашими глазами картины захватывало дух. Величественные горы напротив бесконечно тянулись в небо. Солнце выходило из-за них, наполняя всё вокруг тёплым сиянием, и восход постепенно окрашивал тёмно-синее полотно неба в оранжевые, розовые и голубые тона. Невозможно было находиться здесь и не ощутить благодарного смирения перед красотой природы. Я чувствовала, что являюсь лишь малой частью чего-то гораздо более великого, чем я сама…

В свежем до хруста горном воздухе, как звонкие ручейки, изливались на землю сладкие трели – там, в прозрачной вышине, раскинутыми крылышками вился круг за кругом маленький героический жаворонок. Восходя в небеса в порыве счастья, устремилась следом за ним и моя душа…

Снизу, от берега, слышался шум воды, бившейся о камни.

Циск, похоже, решил не нарушать веками сложившегося адата путников, украсив порог къулли свежей обезглавленной тушкой куропатки, – в дар следующим гостям, надо полагать! Рядом покоился обглоданный клюв.

Громадный кот придирчиво обнюхал свой натюрморт, остался в целом доволен идеей и теперь усиленно требовал похвалы, мурлыча и прижимаясь к моему колену то одним, то другим ухом.

Смеясь, я наклонилась погладить его – и замерла: средь нежных глянцевых листочков на кусте держидерева, росшем вплотную к стене домика, сидела, красуясь в блестящих каплях росы, птица… – в ладонь величиной!

Жаворонок. Серебряный.

– …Сестрица! Беда-то какая! Сумка пропала твоя!

Я не сразу обратила внимание на крики Чегарди… Всё стояла, смущённо улыбаясь, и созерцала неведомую птицу. Откуда могла она попасть сюда?

Пульс заколотился в висках скорыми толчками, – откуда ни возьмись, сорвались маленькие белые молнии, быстрыми тонкими штрихами намертво прочертили жилы и сокрылись, проникая в тёмную глубину, – как если бы вдруг горным речкам вздумалось пойти вспять и устремиться по скалам вверх…

«Это же он, он мне оставил!.. – совершенно определённо осознала я, – знаком, залогом, – чтобы я не сомневалась больше!.. это он на самом деле является мне, уже второй раз; теперь я в точности вспомнила сон, снова пронизавший меня и радостью, и страхом… – ах, возможно ли?! О меткие, коротенькие стрелы, – кто пропитал вас горечью яда? – и теперь он так и будет подступать к сердцу?! – да, наверное; но, вкусив вашего зелья, я уже не хочу назад. Жидкое пламя в крови, идущее, как сок по стволу дерева, приносит боль… – а вместе с нею несёт и жизнь!»

Медленно-медленно, стараясь не зацепиться за колючки и не спугнуть волшебство – обеими руками, кончиками бережных пальцев взяла я фибулу за краешки и сняла её с куста…

Я держала жаворонка в своих ладонях и тихонько дула на него. Прохладные крылья постепенно окутывала лёгкая дымка – словно пар, курящийся над вершинами гор… Ещё оглушённая сном, счастливая, я подумала, что это он, великий Тамаш-ерда, оставил мне на память свой тайный знак, чтобы я отныне не забывала о своём пути. Я прикоснулась губами к жаворонку и поклялась, что, когда приму долгожданный сан – буду служить ему, и этой любви, трепещущей, навеки свитой в моём сердце с ветром и солнечным светом над Красной горой…

– Постой, сестрица! Что это у тебя такое? – подлетевшая вплотную Чегарди смотрела на меня округлившимися глазами. Я бережно прижала птицу к груди, накрыв ладонью.

– Айя! Покажи мне!.. а можно потрогать?

Со вздохом, как бы нехотя, я показала ей свою нежданную находку – чтобы тут же снова её поспешно спрятать:

– Это секрет… Послушай, Чегарди, я не могу дать это тебе. Посмотреть можешь, но только из моих рук.

Чегарди возмущённо уставилась на меня:

– Разве мы не сёстры? Как скоро ты всё забыла!.. – укорила меня она.

– Понимаешь, это же не просто вещь, как прочие, – пыталась я объяснить несмышлёной девочке то, чего сама ещё до конца не постигала, – это тайный знак завета… обещание…

Чегарди озарила меня восхищённым взором:

– Надо же, – тайный знак! Обещание… а от кого?!

– Ар дац, дер дац, – произнесла я нараспев, – это же нельзя называть вслух!.. – и словно онемела.

Я ведь погибну, если с моих уст сорвётся чудесное имя! Тонкие-тонкие, словно паутинка, нити тянулись теперь от неба до моей души, пронзая её насквозь… казалось, самый воздух, который я вдыхала, крапивой обжигал лёгкие. Жребий камнем падает с небес; это сродни приговору. Я наконец испытаю сама, как совершается то, о чём рассказывал мне наставник, и на меня снизойдёт благодать. Теперь-то и я знаю, что значит быть избранницей божества!

– Чегарди, – решилась я наконец, – это промыслительный дар. Я должна тебе сказать, – сегодня, в эту ночь… нас посетили духи!!!

Чегарди испустила вопль священного ужаса; в моё же сердце снизошёл блаженный мир.

– Не надо волноваться, – успокаивала я девочку, обнимая её за плечи, – сумка исчезла? – всё правильно, это значит, что мы не забыты небесами. Я же говорила тебе – так предначертано. Боги всё уже решили и принесли свой замысел в нашу жизнь заранее!

Чегарди, изумлённая явным знамением свыше, охотно пожертвовала для связки трав ленту со своей косички; собиралась вынуть затем и вторую, но я остановила её, сказав, что хватит и одной.

* * *

Река сверкала в лучах. Освежившись у воды, мы приветствовали солнце молитвой:

– Дели-Малх, даруй нам благодать свою!

Едва успели мы подняться с колен, девочка немедленно задала вопрос:

– Сестрица, а для чего Дел сотворил солнце?

– Солнце – это небесный пастух, – терпеливо начала объяснять я, – он выходит с ранней зарей и пасёт стада облаков по небосводу, а вечером загоняет их обратно в стойло. Вот Элгур как-то говорил, что братья Адай и Маштай приглашали его провести у них обряд в одном из дальних сёл… Там на окраине выложен круг из огромных камней, а в центре его стоит высокий каменный столб. Как бы ты думала, что это такое? – с лукавой улыбкой я ждала ответа.

– Не знаю… – Чегарди растерянно помотала головой. Косички опять резвыми змейками затанцевали взад-вперёд, – одна уже начинала расплетаться…

– Так вот, этот камень – одновременно и алтарь главного святилища, и стрелка солнечных часов! – заявила я торжествующе. – По ним определяют время. Следить за движением самого светила нельзя, чтобы не оскорбить божественного Хало, но можно наблюдать за его тенью на земле, ведь тень солнца – тоже его ипостась.

– А почему бы нам не сходить в это село сейчас?! – Чегарди всплеснула руками и тут же выронила охапку трав.

– Во-первых, это далеко, – наставительно произнесла я, – а во-вторых, сейчас наш путь лежит в замок. Нас Марха ждёт…

Чегарди тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежностью, и принялась подбирать упавшие растения, но её тут же осенила новая свежая мысль:

– А что будет с нами, если не станет солнца? – мой любознательный «тарам» нещадно палил меня чёрными лучами своих глаз.

– Тогда солнечное тепло нам будет добывать небесный орёл, как это было в давние времена… Запомни: солнца нет только в Эле, подземном мире. Там всегда холодно и темно!

Урок об устройстве вселенной пришлось прервать, поскольку востроглазая и быстроногая Чегарди заметила мою дорожную сумку, лежащую неподалёку на траве, и, громко оповестив меня об этом, бросилась к ней, а следом рванулся и Циск. Сумка оказалась пустой!

Но пропавшие вещи постепенно обнаружились – и мои швейные принадлежности, и, конечно, самое главное сокровище – письмо Мархи! Всё это было в беспорядке разметано по зарослям невдалеке… Девочка недоуменно воззрилась на меня в ожидании объяснений.

Улыбаясь, я развела руками:

– Видишь, – всё наше отыскалось и к нам же возвратилось, а ты напрасно переживала!

Недоставало лишь деревянного гребня и расписного кувшинчика, но меня это не обескуражило. Боги ведь лучше знают, как распорядиться судьбою странников!

(«Зато теперь со мною птица, моя птица, – пело всё у меня внутри, – вокруг всё такие мелочи, не стоящие внимания, – люди не могут понять, насколько это несерьёзно.. а у меня – дивная птица; и никому я её не отдам, и будет теперь она хранить меня вечно. Это Тамаш-ерда, чудесный и гибельный, –он положил на мне свою печать, он оставил залог…Теперь-то я знаю – он думал обо мне, он помнит, он опять придёт за мною и снова отыщет меня!..)

Чегарди вприпрыжку бежала впереди и беспрестанно стрекотала что-то своё, болтая попеременно то со мной, то с Циском!

Она и кот, похоже, нашли полное взаимопонимание и весело носились по зелёным холмам за мотыльками; спугнули между делом молодого оленя, чутко дремавшего в густой траве на склоне, – бедняга прянул и стрелой понёсся прочь, почти не касаясь земли. Циск намеревался было преследовать жертву, ради одного лишь охотничьего инстинкта, но тут его, окликнув, отвлекла Чегарди, и они вновь принялись гоняться друг за другом.

Я же иглой чудо-птицы сколола края своего платка и время от времени, тайком от маленькой попутчицы, едва касаясь, исподтишка гладила серебряные перья…

Я весь день вспоминала сон – не могла отвести от него мысли: будто сама трава становилась тропой, и собственные мои волосы свивались в тонкую, зыбкую лестницу, ведущую туда – к святому обрыву; я взбиралась так, будто возвращалась домой после долгого странствия, и сердце моё билось вперемешку и со страхом, и с восторгом, и с беспомощной, стыдливой радостью… Я верила: это сам Тамаш-ерда нисходил из-за туч, смотрел, как я поднимаюсь к нему, звал меня безмолвным взглядом, чтобы посвятить во что-то особое, невиданное; он выбрал меня, трепещущую перед ним деву, чтобы во сне моём говорить со мною без слов. Мне казалось, это – нежнейшая из всех любовей: не суд земной, не случайная радость, а избрание, как если бы Крылатый дух взял меня под своё крыло навеки…

Тем временем приблизились мы к кошун-б1ов – сторожевой башне, увенчанной открытой площадкой меж четырёх зубцов по углам. Башенные стражи несли здесь службу день и ночь, охраняя склепы от коварных соседей, которые могли, воспользовавшись случаем, осквернить святыни и могилы чужих предков, умышленно причиняя им оскорбления. Временами случалось даже, что похитители уносили из склепов останки усопших и затем требовали выкуп за тело у их отчаявшихся родственников, стремясь сполна отомстить врагам за все обиды, которые были им нанесены.

– Доброго пути вам! – раздались весёлые голоса сверху.

Подняв голову, я заметила на башенной кровле двух стражей, приветственно нам махавших, и узнала Сея и Лога – братьев моей подруги Масар. Почти соседи, – правда, теперь я редко бываю здесь…

Ах… это ведь уже и Эрдзие-Бе близко, – следует отослать Циска восвояси, не то он вот-вот увяжется за нами и в замок!

– Циск! Ты ведь знаешь, что дальше тебе нельзя, – обратилась я к коту. – Иди сюда, мой славный, я тебя ещё почешу под шейкой, и давай прощаться.

Тот же расставаться не собирался. Наоборот, улёгся на бок у моих ног посреди дороги и с великим искусством ударился в кошачьи капризы.

– Ну почему, сестрица? Пусть бы он шёл с нами! – попробовала было заступиться за мохнатого дружка Чегарди, но тут я проявила твёрдость и настояла на том, чтобы Циск всё-таки нас покинул:

– В замке ему совсем не место, очень уж он становится крупным; да и нехорошо учителя надолго одного оставлять. – Слышишь, Циск? Иди домой, жди нас там!

Кот, явно расстроенный (не меньше, чем Чегарди!), очень медленно поплёлся по тропе назад.

Он невероятно мил; но, по правде говоря, я сомневаюсь, что в Эрдзие-Бе оценят его склонность к сезонной линьке, размеры и манеры. У меня нет желания ни напугать кроткую и чувствительную госпожу Тийну, ни дождаться, пока небрежная ручка Мархи дёрнет кота за хвост или усы, вводя брата меньшего, так сказать, в искушение кровной мести… Да к тому же, в лесу зверь живёт охотой, а в замке, пожалуй, к нему пришлось бы личного повара приставить!

– …Сестрица, сестрица! Отчего ты молчишь?! – Чегарди настойчиво дёргала меня за край рукава.

Я внезапно очнулась от своих мечтаний – словно из облака выплыла.

– Ты меня не слушаешь? – Чегарди смешно нахмурилась и надула губки. – Я уже третий раз подряд тебя спрашиваю!

Да уж, тарам мой строг, не хуже жреца во время занятий!.. Придётся быть внимательней, чтобы глазастая девчонка не заметила моих уловок с неотмирной птицей!

– Что же ты хотела знать?

– Вот – что это? – Чегарди указала рукой на мозаику, украшавшую стену башни между последними этажами. По серому фону там была выложена более светлыми камнями человеческая фигура с расставленными ногами и руками, распростёртыми в стороны. В одной из рук было изображено копьё.

– Должно быть, это делали керистиш, – предположила я. – Наставник говорил, что некоторые из здешних жителей теперь придерживаются новой веры. Это их солнечный ерда… кажется, он называется Толаман Аг1о… – я попыталась припомнить о нём что-то ещё: – Он настоящий къоьнах: победил сармака и освободил княжескую дочь.

(Ах, как узнать бы, – а для меня Тамаш когда-нибудь решился бы на подвиг?! – О, боги мои, что за странные мысли иногда рождаются в голове…)

– Сестрица!!! Вот о чём ты думаешь?.. Скажи, отчего ваш замок зовётся Эрдзие-Бе?

– Давным-давно, – начала я рассказ, – из-за суровых гор, что отделяют нас от Картлойн-мохк, прилетал в Мелхисту огромный, словно грозовая туча, орёл. С его приходом в наши земли принёсся ужас – он уносил людей в небесные дали, как ветер уносит пыль; легко мог похитить и двух человек сразу… Даже два сильных мелхистинских нарта, о которых я сегодня расскажу, могли одолеть его только вместе. Имена их были Мейра и Буолат.

Чегарди внимала мне, раскрыв рот и боясь проронить лишнее слово.

– Тот орёл был невероятно могучим созданием, а его когти и клюв, выкованные из железа, впечатляли всех, кто встречал его, – продолжала я. – Нарты смогли окружить орла с двух сторон, исколоть его своими саблями, сорвать с него грозные когти и отрубить клюв. Но перед этим орёл напал в последний раз, успев клюнуть Буолата в затылок. После мощного удара железного клюва голову Буолата пронзила острая боль, и вскоре сошёл он в нижний мир. Мейра же выбрал в Мелхисте самый лучший горный склон, который только можно было найти, и на вершине его зарыл орлиные трофеи. Над ними велел он построить маьлх-каш, в котором положил тело своего соратника, и завещал, что, когда придёт и его час, егособственное тело должно быть похоронено на этой святой земле рядом с его дорогим другом. Там остались они навечно вместе, как друзья и братья, несмотря на жестокость той битвы…

– Между ними, наверно, было клятвенное братство? – угадала Чегарди, – точь-в-точь как у нас с тобой?!

(Надо же… не иначе как моего «тарама» тоже влекут к себе нартовские подвиги?!. Ну, с нею не соскучишься!)

Я кивнула и продолжала:

– Род Летающего по небу, по преданию, произошёл от потомков Мейры, и в память о том событии замок, стоящий на железных когтях и клюве орла, назван «Орлиным гнездом», и с тех пор в семье принято давать мальчикам орлиное имя. Вот у самого Олхудзура два брата, и их имена Бирка и Гирга, а брата моего назвали Леча…

А вот и два сланцевых селинга в человеческий рост! Мы стояли возле входа в местный «городок мёртвых».

– Возле могильника Буолата люди затем основали село Цайн-Пхьеду; стали они селиться там и устраивать захоронения поблизости, ибо место это непростое: орёл – птица Села; случалось, что и сам Сел являлся народу в облике орлином… Сейчас мы с тобой находимся именно здесь. Оно считается святым, и даже в непогоду освещено солнцем. Каждый мелхисчитает за честь перейти в бухара доьниечерез священную Цайн-Пхьеду, ведь отсюда душа покойного обязательно попадёт в верхний мир, к свету и солнцу, и будет счастлива там.

Девочка с трепетом подняла глаза к небу, будто хотела убедиться, не парит ли над нами священный орёл. – Но… в самом деле, так и есть! Вот он уж облетел нас по кругу и скрылся из глаз…

– Он что, наблюдает за нами?! – воскликнула потрясённая Чегарди.

– Подумаешь, что здесь такого – наблюдает? Он же нас с тобой оберегает! Как те башенные стражи, – спокойно пояснила я.

На Чегарди этот случай произвёл такое впечатление, что она мгновенно умолкла, и, сколь это ни удивительно, до самого конца пути я больше не услышала от названой сестрицы ни звука, и смогла предаваться сладким среброкрылым мечтам всё то время, что мы брели к югу от некрополя вдоль примыкающей к башне высокой стены… За этой стеной и находилась крепость-аул Цайн-Пхьеда – родовое село Летающего по небу.

С крепостных стен послышался резкий звук сигнальных ма1иш, – тотчас же стража распахнула створы, и, стройными рядами по четверо, из ворот Цайн-Пхьеды выехали шестьдесят вооружённых копьями и щитами конников в блистающих под солнцем бронзовых шлемах и латах, на совершенно одинаковых серых конях, – личная гвардия эл Олхудзура, которая считалась образцовой, лучшей во всей стране.

Именно у нас, в Мелхисте, у подножия горы Селин-лам, в ущелье, где стремительные воды Орги сформировали широкую дельту, ежегодно сходилось на смотр общечеченское войско. Всеобщий сбор мужчин-воинов объявлялся внезапно, чаще всего под покровом ночи, и тот, кто приходил последним, подвергался жестокому наказанию – его сбрасывали со скалы. Таким образом испытывали военную дисциплину и готовность чеченских воинов к защите своей родины.

Там же, в двух башнях горы Селин-лам, проводились и заседания Мехкан-Кхиела– собрания старейшин всех тейпов, к которому обращались горцы, стремящиеся найти справедливость в спорных вопросах. Решения этого совета, по словам наставника, уступали лишь вердикту Дайн-Кхиела – Высшего Совета майстинских мудрецов, в число которых входил и сам Элгур…

Вдосталь налюбовавшись и всадниками, и лошадьми, мы с Чегарди проскользнули во внешние ворота, поспешно следуя по единственной узкой улице через весь аул в пхьакоч, к воротам внутренним, открывавшим вход во двор крепости. Цайн-Пхьеда, – своего рода остров, окружённый ледяной рекой, – была надёжно защищена: с обеих сторон её омывали бурные воды двух сливающихся на юге рек, Чанти-Орг и Меши-хи, а на неприступных скалах вокруг этого природного бастиона рос густой, дремучий лес. Замок Эрдзие-Бе, находившийся на окраине, в юго-восточной части села, гордо возвышался над крутым обрывом, словно бдительный страж.

По периметру замкового двора были выстроены три жилые башни, соединённые между собою внутренними переходами и оснащённые бойницами и защитными балкончиками-машикулями. У самого основания сооружения эти имели четырёхугольную форму, постепенно сужавшуюся к верхней части. Камни, из которых были сложеныг1алниш, были испещрены множеством мистических изображений солярных крестов, свастик, спиралей и человеческих рук. Эти магические символы должны были хранить башни и живущих в них от врагов и сил тьмы. Не обошлось здесь также и без орлиной головы, символизировавшей княжеский дом. Углы крыши были украшены оленьими рогами: олень, как родовой тотем Бетты, первой жены Олхудзура, по праву покровительствовал и детям её – Лече и Седе. Что касается госпожи Тийны, то она собственной тамги изначально не имела, о чём не принято было упоминать вслух при Летающем по небу…

Мы с Чегарди скорым шагом шли по дорожке, вымощенной сланцевой плиткой, через большой двор. Внутри замкового двора, обнесённого каменным забором, располагались мельница, кузница и другие г1ишлуош и каменные укрепления.

В главной башне проём одной из комнат второго яруса выходил на плоскую крышу, где имелось подобие балкона – площадка, окаймлённая низкой стеной. Там, несмотря на ранний час, беспокойно металась, заламывая руки, фигурка в нарядном бирюзовом платье. То и дело боязливо озираясь, она нетерпеливо и пристально всматривалась вдаль… О нет! – несколько секунд – и слышится возглас; и вот уже Марха стремглав мчится к нам вниз по внешней лестнице, каждый миг рискуя зацепиться краем одежды за ступени и упасть…

Ааа… деллахь! Держите меня, сейчас сама я упаду, – это дитя суетного мира, она… нет, нет, мне не кажется, – она выщипала брови!!!»

Моя сестра и простые смертные

«Брови сдвинув, мимолётный грозный взгляд на Чегарди кинув и эффектную позу приняв, Марха оценивающе присмотрелась ко мне и со снисходительной улыбкой удостоила своих объятий… Затем тут же опасливо оглянулась назад, на стены башни, и вполголоса приказала не терять времени и следовать за ней, соблюдая тишину.

Вскарабкавшись по узкой деревянной лестнице и пройдя через балконную площадку вслед за Мархой, мы очутились сразу на втором, женском этаже замка. Потолки были закопчены дымом и лоснились; комната Мархи, довольно тёмная, освещалась благодаря балконному проёму, а также с помощью къуьды – медного светильника в форме ковша с носиком, через который был пропущен шерстяной фитиль, окунутый в расплавленное топлёное масло. Пол был устелен коврами; коврами же были покрыты деревянная кровать на высоких ножках и большие сундуки с богатой резьбой, наполненные нарядами и украшениями Мархи; вдоль стен стояли две низкие резные лавки и в стенных нишах, на ремешках, вдетых в просверленные дырочки, хранилось множество медной и оловянной посуды.

– Ну наконец-то догадались вспомнить обо мне! – напустилась на нас Марха. – Я столько вас жду, а вы только теперь изволили явиться. Что хитрая прислуга только и ищет случая, как бы лишний день пробездельничать, я давно поняла, – не сметь оправдываться, негодница, ступай на кухню; подашь нам с сестрой воды, сладостей и ягод с фруктами. Сейчас мне недосуг тебя наказывать, твоим воспитанием я займусь позже – у меня есть дела поважнее.

Чегарди унеслась, как вихрь.

– Но тебя, Мелх-Азни, я просто не узнаю, – разве можно заставлять сестру так мучиться? Чему там твой жрец тебя учит, раз ты можешь так со мной поступать?!

В первое мгновение я даже слегка опешила под таким натиском:

– Марха, послушай, вообще-то путь был неблизкий, тем более и идти нам пришлось пешком…

– Конечно! – понеслась яростная отповедь. – Должна же я была принять меры для того, чтобы отец прежде времени ни о чём не узнал? Видишь, – я вынуждена всё предусматривать, заранее продумывать детали, – и одна за всех, заметь, ведь мне никто и никогда не помогает. Я сильно сглупила бы, послав за тобой арбу. Без ведома отца мне это нипочём не удалось бы сделать, и пришлось бы ещё как-то объяснять ему твоё появление здесь!

Я чуть не лишилась дара речи:

– Ты хочешь сказать, что теперь мне, находясь в замке, нужно ещё и скрываться от отца?!

– Вот именно! Как долго до тебя доходит иной раз!.. (Сестра зевнула, прикрыв рот ладошкой). Ну, и где же вы прохлаждались, пока я глаз не смыкала ночь напролёт? – Марха, подбоченившись, в упор взирала на меня. – По моим расчётам, вы должны были прийти вчера вечером!

– Останавливались на ночлег в охотничьем домике, – призналась я.

– Вот и всё, – развела руками Марха, – об этом-то я и говорю! Ты, Мелх-Азни, всегда думаешь только о себе. Не было никакой причины вам там останавливаться и даром тратить время – шли бы да шли себе, что вам за беда; чуть за полночь уже были бы здесь. Просто лениться поменьше надо!

Внезапно Марха засияла улыбкой, показав ямочки на щеках:

– Но я прощаю тебя, ибо что с тебя взять?.. Я знаю, что должна терпеливо сносить все недостатки своих домашних, – и, с помощью богов, как-то управилась со всеми хлопотами сама! – как бы невзначай демонстрируя фасон откидного рукава, она плавно повела рукой в сторону настенных полок.

На полках были разложены: душистые мыла из смеси белой глины и благовонных трав; несколько зеркал в изящной оправе; железные туалетные щипчики; замысловатые костяные гребни для волос; головные уборы с височными подвесками; многовитковые бронзовые браслеты; бусы из сердолика, гагата, стекла, горного хрусталя, раковин, сурьмы, голубой стеклянной пасты…

Комната, наполненная множеством скляночек с притираниями, источала все возможные ароматы разом. Здесь можно было обнаружить полный арсенал орудий для сокрушения мужских сердец – миндальное масло, маковые и тюльпановые румяна, сурьму из жжёных грецких орехов, свежий творог для протирания зубов…

– Тебе удалось скупить всю палатку бродячего торговца? – поинтересовалась я. – Или ты решила превратить родительский дом во дворец восточной принцессы?

Первое предположение заметно задело Марху, но она тут же безмерно обрадовалась второму:

– Не правда ли? – подхватила она, – я развиваюсь, не отстаю от жизни… как некоторые; и следую урсалимской моде, – даже ты обратила внимание!

Урсалимской.Ооо… – Я отметила новое словечко в лексиконе сестрицы.

– Нам повезло, – продолжала Марха, – несмотря на твоё опоздание, у нас ещё есть время, потому что отец сейчас в отъезде, а мама – настоящий мушкарт: из неё умеючи можно какие угодно верёвки вить…

– А куда отец уехал? Случилось что-то?

– Ах, точно не знаю… Разбирать в соседнем селе какую-то историю, – кажется, межевой камень сдвинули… кто-то там кого-то убил, что ли… Какая-то ерунда, короче. Неужели ты думаешь, что меня занимают такие проблемы?

У меня от каждой фразы Мархи просто глаза лезли на лоб!

– Все в округе только и говорят, что об исключительном происшествии в замке, – осторожно начала я, – да ещё о каком: у гостя конь пропал. Наставник будет проводить обряд распознавания вора на сыворотке с лягушкой…

– Ох уж, дался вам всем этот конь! Носитесь тут с ним, будто с прошлогодним пучком овса! Сам найдётся как-нибудь! – беспечно махнула рукой сестра, поскорее переводя тему. – Давай лучше поговорим о более важных вещах. У меня подарок жениха пропал, а ты всё о каких-то конях да лягушках… Знаешь что? – пора взрослеть, Мелх-Азни!

– Пропало что? – поражённая, переспросила я.

Марха повторила…

– А что же он такое мог тебе подарить?!

Марха для виду картинно помолчала…

– Ну ладно, так уж и быть – любуйся, – сестра слегка откинула покрывало и повернулась ко мне вполоборота, демонстрируя прелестное ушко, а в нём серебряную серьгу с филигранью и сапфиром. – Милота, скажи?! А вторая-то исчезла, вообрази себе! Я просто с ног сбилась искать её за эти дни, служанки уже седьмой раз все уголки комнаты обшарили… По-хорошему, надо бы во всём замке поиски организовать, но ведь тогда родители узнают! Я потому тебя и вызвала – поворожить, чтобы серьга сама нашлась.

– Постой… это – подарок Мимы?! Он может позволить себе делать такие подарки?! Да он же верёвкой подпоясывается и обедает через два раза! – я начала прозревать. Мне внезапно стал понятен драматический тон её письма… Вот в чём дело – видимо, злосчастный чабан, чтобы преподнести Мархе достойный её дар, от безысходности кого-то ограбил!

Сестра смерила меня высокомерным взором:

– Какой Мима?

– Марха, – мягко начала я, – мне кажется, бессонная ночь не пошла тебе на пользу, – ты сегодня явно нездорова. Имена людей начинаешь забывать… Может быть, ты хочешь заново познакомиться с пастухом?

– Ничего подобного, – вспылила Марха, – это тыиди сама знакомиться с пастухами, если без них обойтись не можешь, а мнене смей навязывать их общество! Как ты могла упомянуть при мне это имя? Ну кто такой Мима, сама подумай! И кто вообще здесь сказал хоть слово о Миме?

– А о ком же тогда идёт речь? – я была совершенно сбита с толку.

– Разумеется, среди местных молодых людей тут не в кого влюбиться – это даже тебе понятно, – сухо заявила Марха, – а он на порядок выше всех местных парней, вместе взятых! Он – выдающийся человек, истинный джигит… да просто герой! Приятель самого Сонтаэлы…

– Чей… чей он приятель, скажи ещё раз?!

Я не удержалась и залилась смехом. Сонтаэлой звали тамошнего сельского дурачка! Грешно смеяться над убогими людьми… но я ведь не над ним… Я над сестрой…

Марха покраснела, метнув на меня убийственный взгляд:

– Язык подвёл, а ты и рада-радёшенька!.. Я сказала – побратим самого Саладина, а тебе – не знаю, что послышалось.

– Саладина?! Да ведь он…

– Вот именно, – торжествующе закончила Марха, – даже тебе хоть что-нибудь да известно о Саладине!

О Саладине мне и в самом деле нечто было известно, – например, то, что Саладин уже покинул наш мир лет пятьдесят тому назад. Я знала, что в истории Марха не сильна, но спорить с ней было бесполезно: ничего не докажешь. С трудом скрывая улыбку и боясь расплескать блаженство раньше срока, я бессовестно смаковала ни с чем не сравнимую сцену…

– Завидуй молча, – разрешила Марха с видом милостивого превосходства. – Надеюсь, теперь ты осознаёшь глубину пропасти между теми людьми, с которыми я знакомлюсь, и твоими пастухами? Да, всё так и есть: Саладин – великий полководец, султан урсалимский, а мой избранник – его друг.

– Да кто же он такой, твой избранник? Скажи наконец, не томи!

Она повернулась ко мне в профиль, прикрыв глаза длинными подкрашенными ресницами, прошлась по комнате, постояла немного у выхода на балкон, исподтишка наблюдая за мной, обернулась… Я терпеливо ждала. Сестре первой надоела игра в молчанку:

– Его зовут Джамболат, – осчастливила меня она.

* * *

Итак, сестрица моя приняла твёрдое решение проучить Миму как следует – и, похоже, поставив для него ловушку, сама попалась в новый капкан. Наломала-таки дров – и помогай нам Села-Сата, чтобы до родителей каким-то образом не дошли последствия истории…

– Поручить тебе кое-что хотела… забыла; столько хлопот: у нас ведь ещё и гость! – с важностью заявила мне Марха.

– Джамболат – это и есть ваш гость? – полюбопытствовала я.

– Да ну, что ты! Гостя этого с Джамболатом даже и сравнить нельзя. Так, меци один… друг отца. О чём бишь я… Ах, вот что: как только ваш лягушачий обряд закончится – придёшь ко мне снова; как раз и принесёшь сыворотку. Заранее припрячь половину – жрецу твоему остатка за глаза хватит. Тебе ведь не сложно!

– Зачем тебе вдруг понадобилась сыворотка? – удивилась я.

– Ты, Дикая Веточка, и вправду будто с неба свалилась. Волосы мыть, чтобы мягкими сделались, – зачем же ещё! – свысока пояснила та. – Хотя, конечно, о чём я, – где тебе в твоём кругу слышать о таких вещах! Я всё забываю, что ты у нас с самого детства – рабыня жреца.

Это что-то новое?!

Достаточно было этой вскользь, мимоходом брошенной реплики, чтобы я взвилась, как скакун, оскорблённый ударом хлыста:

– Думай хотя бы немного, что говоришь. Я не рабыня. Я свободнорождённая!

(На что, собственно, и рассчитывает всегда дражайшая сестрица. – Ведь сколько раз давала я себе слово не поддаваться на её умышленные подначки, – и вот снова…)

– Да-да, я именно об этом, – поджала сочные губки Марха, – ведь только одно и слышно от тебя: «мне не полагается», «наставник сказал», «наставник велел», «наставник запрещает»… Ты даже не представляешь, как мне тебя жаль! Но ты, разумеется, можешь отрицать очевидные вещи и успокаивать себя, сколько хочешь, если тебе от того легче!

Дёрнув плечиком, Марха фигурной походкой прошлась по комнате, между делом любуясь собственным отражением в начищенной служанками до блеска медной посуде, развешенной по стенам. Затем развернулась ко мне и сокрушённо покачала головой:

– Горемычная ты наша! А и впрямь, единственное твоё спасение – в том, чтобы смотреть Элгуру в рот и повторять за ним его занудные поучения. Вот жрец, а вот его учёный скворец! Ведь правда же, смешно?!

(Мне отчего-то вдруг вспомнилось, как однажды Циск зимой поймал карминового снегиря. Перед глазами сама собой отчётливо всплыла картина: растерзанная, жалкая птичья тушка – поющий в упоении охотничьего инстинкта кот – слипшиеся пёрышки и пятна крови на снегу…)

– Но ты, умница, как всегда, права, – не унималась сестра, – держись за своего жреца обеими руками! Ведь, если ты ему не угодишь, он выгонит тебя – и где приклонишь ты тогда головушку свою рыжую? – Марха облизнулась. – Вот и будешь тогда по лесам скитаться – как настоящий алмас лесной! Кто тебя приютит, кому нужна ты станешь? – поразмысли-ка, Дикая Веточка.

Так изрекала она за гадостью гадость, и в глазах её горела радость! Передо мной будто приплясывал на хвосте хорёк, забравшийся в курятник…

«Чужая она мне, совсем чужая!» – с тоской думала в эту минуту я.

Каменный, смертный холод пошёл по моим жилам… Внутренним взором я увидела, будто обе руки мои с трудом поднимают огромный меч… Но нет, нет… остановись, душа! Мне не хочется проливать кровь!.. Ведь обратный путь из Эла невозможен…

Сказать уже, что ли, на этот раз Олхудзуру, – больше сил нет терпеть это?!

Нет, нет, – зачем же разрушать мир в их семье… Чтобы накануне праздника Тушоли они перессорились – из-за меня!

Будто кто-то всё нашёптывал на ухо противным голоском:

«Вот если б не появилась в их жизни ты, – у них бы всё шло отлично! Теперь хоть поняла, что приносишь в этот дом одни неурядицы? Биеркат доцу йо1!»

Кто поможет мне? Матушка, Птица Белая… что же ты меня средь вьюг одну покинула…

Непролитые слёзы жгли глаза… – Только не при ней! Не при ней…

С трудом, занемевшими губами, я проговаривала слова:

– Я искренне чту богов, слушаюсь наставника и считаю, что священные обеты равны воинской присяге…

За спиной послышался нежданный шорох, перешедший в грохот. – Это незаметно переступившая порог комнаты Чегарди запуталась в дверной занавеске и, отбиваясь от волн окутавшей её ткани, нечаянно опрокинула т1апильг и шу! Кувшин опрокинулся, чашки перевернулись, сладости и ягоды с фруктами полетели на ковёр…

– Ах, вот кто нарушает мой покой, – ты, растяпа, лягушка девятиногая! Тебе, видно, твои сородичи клешни одолжили взамен рук? – накинулась на неё Марха, топнув ногой. – Что ты вообще здесь делала? Подслушивала небось? Шпионишь за мной, верно?! Теперь я догадываюсь, куда могло пропасть моё украшение!

(Марха абсолютно несправедлива к бедняжке! Но имею ли я право голоса в замке, могу ли я позволить себе делать замечания родной дочери эл Олхудзура, будучи сама дикой веточкой, привитой к чужому дереву? Поймёт ли она меня? Поддержал ли меня бы в этой ситуации сам Олхудзур? Он и сам-то крутого нрава, слуги побаиваются рассердить его…)

– Немедленно убери это! – приказала служанке Марха. Она задрала подбородок и повелительно вытянула вперёд руку с кольцами на всех пальцах… И смех, и грех. Левый же глаз исподтишка косил на меня: видала, дескать, какова я во всей славе своей?!

Ох, несладко, по-моему, приходится здесь моему маленькому тараму!

Чегарди стояла, не шевельнувшись, и смоляные озёра её глаз возмущённо жгли княжну.

(Когда-то, прежде – мою сестру. Давным-давно…)

– …И даже на ум не придёт ей извиниться!.. Что за люди пошли, – не правда ли? – подбоченясь, Марха обернулась (вроде бы за поддержкой) ко мне и с весёлой ухмылкой добавила, глядя прямо мне в глаза: – Можно подумать – её тоже воспитывали в лесу!..

Можно подумать, что все мы сейчас, как в заколдованный лес, попали в нелепый страшный сон и не знаем, как из него выбраться…

– Если бы я не справлялась со своими обязанностями, и Элгур бы меня отослал… – начала я.

– Кому сказала – убрать! – перебила, не слушая меня, Марха.

Чегарди, как упрямый бычок, молча наклонила лоб и сопела, но не двигалась с места.

– … Но до сей поры я полагала, что у меня естьсемья, – безуспешно пыталась я пробиться сквозь глухую стену.

Не было смысла вообще что-либо говорить. Меня попросту не слушали! Похоже, я играла на зурне среди могильников…

– Ты что себе позволяешь, дерзкая дворняжка?.. – покрикивала меж тем на служанку Марха. – Что молчишь – язык проглотила?

А это она… кому?.. Моей Чегарди?.. или… – а впрочем, нет уже разницы! Нечем стало дышать, и словно бы подтаяли все звуки. Полотняно-белые облака надвигались со всех сторон…

Отважный чегардёнок вскинул голову, рванулся ко мне:

– Сестрица, я сейчас…

– Сестрица?! Это что значит?! Кто тут тебе сестрица, я спрашиваю? Ты что там себе возомнила?.. Ну-ка на место! Быстро собрала всё и вышла вон! – командовала Марха.

Чегарди на миг застыла, глотнув воздуха, затем клювик её разверзся необъятной бездной – и замок Олхудзура огласил вопль гнева и печали…

Вышла вон – я, не в силах терпеть творившийся на моих глазах произвол, – и на пороге столкнулась с молодым джигитом, сиявшим, как солнце чистое.»

Борьба коалиций в замке Эрдзие-Бе

«Чистое, смелое, великодушное сердце, лёгкий характер, высокий рост, ясные глаза, красивые черты – вот наш Авлирг!

Когда он приехал?! А Марха мне даже не сказала, что брат сегодня дома!!!

– А что за мощный рог здесь только что трубил сигнал тревоги?

Чегарди смущённо отступила и кинулась наспех собирать с полу остатки несостоявшейся трапезы.

– Ну, ты, надеюсь, ещё не забыла, что у тебя есть брат, – расплывалось в улыбке надо мной родное его лицо, – который хоть редко теперь в гнездо своё залетает, но всё-таки рад случаю подставить тебе крыло…

(Как же хорошо… как тепло в йелцамани… – ведь это, наверно, уже йелцамани, да? Нет, – ещё пока мы здесь, в солнечном мире… А сосульки в тепле тают… ручьи весенние омывают мир – и плотиной их не остановить…)

– Хьо сан жима Маьлх ма ю… Эй, да прекрати же, в самом деле! Этак чокхи моя совсем отсыреет! Выходит, можно её уже и не стирать?

Слегка дурачась, Леча вполголоса запел:

– Среди благостного дня, нынче в доме у меня вышла Меши-хи из берегов…

Немедленно раздался громкий смех Мархи:

– Вот и я говорю – Мелх-Азни у нас самая несчастная!

И она добавила, играя глазами и входя во вкус:

– Сейчас опять, как всегда, жаловаться на жизнь свою пришла… Надоела уже!

(Это что… она обо мне?! О боги, да за что же возложили меня на этот жертвенник?! – Я изо всех сил старалась не плакать при ней!.. А теперь она будет торжествовать…)

– Так… – Леча задумчиво посмотрел на Марху.

Опустив довольные глаза и примерив милую улыбку, Марха подошла поближе к брату и сложила руки с видом пай-девочки – в ожидании внимания и комплиментов. Но – на сей раз нет:

– Я до сей поры был уверен… – медленно и раздельно заговорил Леча, устремив на Марху тяжкий взгляд, – что у нас в доме все в порядке, – как должно быть…

Марха заметалась, не находя себе места. Взгляд Лечи неотступно следовал за ней по комнате, и был тот взгляд – что заточенный клинок г1ама, того самого, который мне оказалось поднять не по силам:

– …и отец, и мать… и йежарш!!!

– Авлирг, нудве-то сестры в порядке точно, – сказала Седа, нежданно возникшая за его плечом.

Сегодня просто день встреч!.. – Я попыталась улыбнуться Седе, и та перехватила меня в свои объятия… Марха наблюдала эту сцену с раскрытым ртом.

– Я имела в виду себя и Мелх-Азни, – пояснила Седа, – а остальныепусть теперь сами о своей участи позаботятся, – ибо незавидной будет та участь.

– …И вот я прихожу; и что же я вижу?! – продолжал заводиться Леча.

Седа внимательно и быстро, с весёлой злостью оглядела опешившую Марху с головы до ног и сделала вывод:

– Ты видишь теперь, Авлирг, что я оказалась права. Думаю, отцу стоит как можно скорее узнать о том, что кое-кто берёт на себя смелость оспаривать решения, однажды принятые им, – чему сегодня мы с тобой, похоже, оказались нежеланными свидетелями!

Тонкие ноздри Седы раздувались, пламенем подземной бездны полыхали лазурные глаза. Казалось, будто ещё один, в облачках горячего пара, только что раскалённый в горниле Пхьармата клинок надвигался на Марху, – та от выражения лица Седы извивалась, как червь под ранним плугом…

У брата брови сошлись на переносице – точно так же хмурился, когда бывал не в духе, сам Олхудзур. Он стремительно вышел из комнаты, увлекая меня за собой наверх по лестнице:

– Идём, Мелх-Азни!

* * *

Дальнейшую картину событий мне не довелось видеть самой, но потрясённая зрелищем семейного скандала Чегарди пересказала мне её затем в мельчайших деталях.

Вначале сёстры, увлечённые выяснением отношений, забыли отослать девочку, а затем их страсти достигли такого накала, что на присутствие маленькой служанки в комнате обе попросту махнули рукой. Она же не смела отлучиться без приказания, продолжала стоять при них безмолвной невидимкой, обмирая, не чувствуя рук и ног, и слышала всё! Представьте только себе эту сцену!..

– … и у меня найдётся нечто ценное, чтобы передать госпоже Тийне! – продолжала тем временем Седа.

– Моя мать… – задрав нос, гордо начала Марха – и внезапно осеклась. Седа разглядывала её в упор, потешаясь от души:

– О, твоя мать, несомненно, будет просто счастлива узнать, как ты проводишь время без её ведома. – Седа сделала паузу, явно наслаждаясь: – Но, может быть… это происходит как раз с её подачи?! Хотя до сей поры я лучшего мнения была о ней… Вот это нам и предстоит выяснить.

Марха дышала бережно, мелкими глоточками, – Седа неслась рысью, как наездник на скачках, не позволяя той вставить ни слова:

– Поэтому я поспешу сообщить ей замечательную новость первой, пока меня не опередили слуги!!! А уж как твои дела порадуют отца, о том и говорить нечего!.. Признайся, дорогая, ты задалась целью покрыть наш род позором? – но знай, этого не случится, по крайней мере – пока здесь я!

– Не понимаю, что ты имеешь в виду… – скривила личико младшая.

– Не понимаешь, детка? – Седа сощурилась и придвинулась к ней ближе. – Ну-ка, объясни мне – как эта вещь оказалась в конской поилке?!

– Какая… вещь?!

Марха неровными рывками заметалась от стены к стене, томимая страхом и дурными предчувствиями.

– Да как сказать… Денна ца яхьа хе чалх!

На раскрытой ладони Седы, в её длинных белых пальцах горела, искрилась гранями, словно звезда в морозный день – изящная серьга с сапфиром…

– Так это та самая, что ты потеряла, госпожа? Видишь, вот и нашлась твоя пропажа, а меня ты напрасно подозревала! – подала голос Чегарди – и мгновенно пожалела об этом. Как только Марха взглядом её не испепелила!..

– Ах, вот ещё в чём дело, оказывается… – зловеще протянула Седа. – Прекрасно: хвостик свой увяз, а клювиком на других кажем. Что прыгаешь, как солёная лягушка?

И, будто стрелы в цель, хлынули на Марху лучи из глаз Седы. Меткие, ледяные, искристо-синие, почти такие же яркие, как драгоценные камни…

– Я ни при чём! Ни при чём! – забормотала Марха, загораживаясь руками. – Это… она всё лжёт!

Настал миг абсолютной пустоты – без единого дуновенья ветерка. Как в первозданной пустыне – какой была она при сотворении мира…

– Кто – лжёт? – тихим шелестом выдохнула Седа.

– Вот эта наглая девчонка! – крикнула Марха, указывая на прижавшуюся к стене девочку пальцем и отступая назад. – И Мелх-Азни ваша, что с нею заодно!

Чегарди обнесло холодным потом. Что вообще у них тут происходит и в чём обвиняет Марха её и меня? О, неужели теперь и княжна Седа…

Седа кивнула и жестом отстранила её, не успевшую произнести ни звука:

– Мелх-Азни наша – твоя сестра. Дочь твоего отца, которой он дал своё имя и которая носит на обруче его тамгу! – Марха напряглась, прикусила губу и хотела что-то поспешно вставить по поводу тамги, но Седа тут же снова повела атаку: – Ты допускаешь мысль, что дочьмоего отца может позволить себе лгать?!

Марха растерялась, а Седа тут же добавила:

– Вот – хотя бы ты…

– Ну, я-то не она! – самоуверенно заявила Марха.

– Справедливое замечание, – с иронией молвила Седа. Глубоко вздохнула, опустила пушистые ресницы, собралась на миг: – Значит, ты утверждаешь, что Мелх-Азни лжёт? А в чём же именно она лжёт?

– Да она постоянно… наговаривает на меня!

– Кому, например?

– Да всем!

(Ах, есть ли край земли?.. И есть ли хотя бы там предел наглости Мархи?!)

Седа вновь с подчёркнутым интересом обратилась к Мархе:

– Как ты считаешь – зачем бы могло ей быть нужно на тебя наговаривать?

– Откуда мне знать!

– Ну… подумай… – сдерживая улыбку, предложила Седа. – Иногда не мешает это делать!

– Из зависти, например…

– А есть чему позавидовать? В самом деле?.. – Ну-ну!

Марха вытаращила глаза… «Какая муха укусила сегодня Седу?» – ясно читалось в них. Всё шло совершенно вразрез с её планами!

– Мелх-Азни, которую ты так стараешься очернить, – заметь, о тебе мне ничего покане говорила; да в том и нет нужды. Серьгу мне только что вернул Дуй – конюх!

Марха изменилась в лице:

– С чего это вдруг он вернул мою серьгу тебе?!

– Да так, есть тут мелочи разные, не стоящие твоего внимания… – съязвила старшая сестра. – Но может быть, ты для начала признаешься, как к тебе попали эти серьги?

– Это моиукрашения! – Марха решила нипочём не сдаваться. – Страдаешь, что тебе муж таких не дарит, да?!

(Провокация чистой воды. Муж Седы, Ага, пылинке на неё сесть не даёт. У Седы есть всё, чего только душа пожелает.)

Седа закатывает глаза:

– Нет, просто решила уточнить, где именно ты их взяла!

Марха молчит.

– Итак… – напоминает Седа.

– Да что тебе надо от меня?! Не ешь мою душу! – внезапно визжит младшенькая.

– Я жду.

Если бы Седе выпало родиться в незапамятные времена, в пору амазонок-мехкарий, – с каким талантом вела бы она осаду неприступных вражеских городов!

– Это вообще не твоя печаль! Я что, обязана отчитываться тут перед каждой… Кто ты такая… – Марха в своём обычном репертуаре.

– Сейчас наконец познакомимся, дорогая, – обещает Седа. – Ты узнаешь, кто я такая – и навсегда запомнишь это!

Короткий свистящий взмах узкой твёрдой ладони – и словно раскалённая добела молния осыпала пространство алыми искрами… Седа ли предстала в тот день перед Чегарди в порыве стихийной ярости – или сам Сел-громовержец явился в женском образе?!

Марха прикрывает лицо руками и горько рыдает, – в течение ближайшей недели ни маковые, ни тюльпановые румяна ей точно не понадобятся. Скорее уж тройной слой белил…

– Не забывайся впредь, – сочувственно советует Седа.

– Вы нарочно собрались против меня – с этойзаодно! – кричит Марха, захлёбываясь слезами.

– Потише, – одним краем рта улыбается Седа. – Кажется, ты запамятовала, что гость в доме!

– Я всегда знала, что так будет! Вы с Авлиргом никогда меня не любили!

– Всегда знала, говоришь, – вздыхает Седа, – но тем не менее продолжала ходить по кривой дорожке… – да уж… Тему любви в таком случае на другой раз оставим, вспоминать о ней теперь не вполне уместно. Давай-ка лучше о более насущных предметах, – как давно ты этим промышляешь, скажи мне?

– Промышляю… я! – чем?! – как ты смеешь! со мной – в таком тоне…

– Повторим? – мило предлагает Седа.

Марха безутешно воет от ужасного воспоминания; Седа невозмутимым мраморным изваянием стоит перед нею, ожидая, пока наступит полная тишина.

– Мне… это подарили, – лепечет Марха, давясь, всхлипывая, но не поднимая глаз.

– Правильно; дальше, – почти ласково тянет Седа и заботливо подсказывает: – А кто подарил? Родственники, – не так ли?

Голос Седы мягок и вкрадчив. – Так Циск усыпляет бдительность полёвки, пряча когти перед тем, как дать им впиться в добычу…

Марха молчит.

– Когда подарили, по какому случаю? – продолжает Седа. – Случайно не припомнишь?

– А вот не скажу! – Марха с вызовом исподлобья смотрит на Седу и уточняет: – Тебе не скажу.

– О, неужели? – слегка усмехнувшись, произносит Седа. – Впрочем, иного ответа я и не ожидала… Тогда вот что: как только возвратится отец, брат обо всём ему расскажет, и как раз в присутствии их обоих я созову сюда слуг и всех их допрошу! Уж им точно должны быть знакомы эти украшения.

– А слуги-то здесь при чём?! – выходит из себя Марха. – Ты, Седа, последний рассудок уже потеряла, – не знаешь, как бы ещё меня унизить!

Седа выпрямляется, словно до звона натянутая тетива лука…

– Как удачно, и целительница ваша ненаглядная как раз сегодня в замке, – продолжает Марха, – есть кому оказать тебе помощь…

Новый зигзаг кипенно-белой молнии… Видели ли вы когда-нибудь, как когти пустельги хватают мокрого цыплёнка?..

– Что ты вообще творишь, – ноет Марха, – Совести, видно, у тебя совсем нет…

– Да что ты говоришь! – хладнокровно отвечает Седа. – Уж кто бы поминал о совести.

– Взгляни… ты мне губу рассекла своим кольцом!

– А теперь ты взгляни, – наклоняется к ней Седа. – На это самое кольцо. Видишь?!

И Чегарди взглянула – и тоже увидела!

У Чегарди подкашиваются колени, она не в силах отвести взгляд от руки Седы… Лучится синий камушек…

«Точно такой же, как на серьге Мархи!» – осознаёт Чегарди, засмотревшись на камни. Искусная работа…

– Это кольцо, как и серьги, – бесстрастно говорит Седа, – принадлежали раньше моей матери. Вскоре после рождения Лечи она погибла – оборвалась верёвка садовых качелей. – Хоси срезал в саду цветы, и я бежала к маме, несла их ей… мне было лет пять… – Серьги отец пожертвовал в селинг, а кольцо было оставлено мне как память.

Марха в недоумении смотрит на Седу, ей как-то немного не по себе.

– Что касается Мелх-Азни, – не решусь даже и спрашивать, как долго она все твои немыслимые выходки терпит… – неожиданно произносит Седа, пристально глядя на Марху, и в глубине глаз её прочной стеной стоит холодный звёздный огонь. – Так вот, значит, что здесь происходит, когда нас с братом рядом нет?.. Хотела бы я посмотреть, что бы стала ты делать, если бы наши с нею матери были ещё живы!

Марха съёживается и потихоньку садится на пол…

Седа отрешённо опускается рядом с ней.

– Старые слуги помнят тот день, когда мамины серьги возлагали в чашу столпа, – грустно продолжает поникшая, опустошённая Седа, – и Дуй узнал камни своей прежней госпожи… Он мне дал слово, что ничего не передаст отцу, но мог бы принести ему эту серьгу и сам!

Тихо охнув, Марха зажимает себе рот рукой…

– Марха, Марха… – качает головой Седа, – везан Дел, какой же стыд! Я знаю тебя: ты, как сорока, легко жизнь отдашь – и свою, и чужую – за очередную блестящую побрякушку… Но украшений у тебя и без того немало; и, я надеюсь, есть – или было… когда-нибудь… ну, хоть в раннем детстве! – малейшее понятие о божественном?! Женская рука не имеет права касаться святыни. Как решилась ты на кощунство, отвечай!

Язык Мархи, похоже, прилип к гортани.

– Ты сделала запрещённое, – ровно говорит Седа. – Только человек, лишённый духа, мог додуматься до того, чтобы ограбить святилищный столп, – о Марха, какой позор!.. – и вдобавок осквернить затем жертвенный дар и память моей матери!..

Марха кусает пальцы и продолжает безмолвствовать, как моргильг.

– За подобный проступок боги насылают безумие. Так и оборотнем сделаться недолго… – Кому, кстати, ты отдавала приказ бросить серьгу в нечистое место – конскую поилку?

– Никому, – у Мархи зуб на зуб не попадает.

– Что это значит?! – Седа строго смотрит ей прямо в глаза. – Не вздумай опять мне лгать, ведь я всё равно сама дознаюсь!

– Это я была на конюшне…

Седа стонет, схватившись за голову:

– Час от часу не легче! Так ты даже собственными руками… Отвечай: это было сделано тобою ради глупой потехи – или… – постой… о, как же сразу я не подумала!!! – с целью колдовства… на нашу с братом кровь – ради наследства?! – пожалуй, с тебя и это станется!

Седа сверлит Марху сапфировым взглядом, та совсем потерялась:

– Нет, клянусь… всё было не так… я не нарочно… я не хотела!..

– Неужели такомутебя учит госпожа Тийна? – мне придётся просить Авлирга ещё и об этом поговорить с отцом!

Вместо ответа Марха тоненько, пронзительно пищит, закрыв лицо руками. Взор Седы надолго ныряет куда-то в сторону…

– Седа… – наконец тихонько произносит Марха, не поднимая головы. – Ты мне веришь?

Седа смотрит в пространство и сдержанно хмыкает, слегка мотнув головой.

– Седа… – ты ведь не сделаешь этого на самом деле..?

Седа, поведя бровью, наполовину оборачивается лицом к сестре…

– …не предашь меня?!

Стрельчатая бровь в гневном изумлении ползёт вверх.

– Сеееедаа… – в голосе Мархи тлеет слабый огонёк надежды.

Ответа по-прежнему нет.

Марха снова прощупывает почву:

– Тебе непременно надо перед всеми меня так уничтожить?

Седа тихо фыркает.

– Сеееедаа… Не говори никому, пожалуйста!.. Ну вот что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?!

– Довольно, – устало роняет Седа. – Для начала – перестань лгать! А теперь – я готова тебя выслушать.

Марха мгновенно вскакивает на ноги:

– Седа… Ведь ты любишь меня?!

Попытка Мархи кинуться сестре на шею не возымела эффекта, – та отворачивается, не дав ответа…

Марха изучающе присматривается к сестре и, подумав, берёт её за руку. Ту, что без кольца…

Седа резко выдёргивает руку:

– Эй, бозбуунча… Оставь свои фокусы, пожалуйста!

Далее следуют громкие шмыганья носом:

– Ааа!.. тыыы!.. всегда меня презиралаааа…

– Так, мне всё здесь ясно. – Седа, не торопясь, поднимается. – Остальное пусть дослушают отец и брат! Я больше не желаю терять времени на это представление ряженых.

И тогда-то наконец с отчаяния Марха сдалась и рассказала старшей сестре всё, как было…»

Побратим самого Саладина

«Было иль не было, – кто теперь станет утверждать это достоверно? – ведь подобную версию не впишешь в официальный таьптар знатного рода, – люди воспримут по-разному; ну, а всё же, если смотреть вслед за прошлым временем…

Упоминала ли я уже об этом или нет, – моя сестра нимало не сомневалась в собственной неотразимости.

Можно было бы сказать, что как-то раз Марха склонялась над источником, набирая воду в кувшин и демонстрируя публике совершенства своей фигуры, прихотливо заплетённые косы с атласными лентами, бронзовые подвески на висках и х1оьниш из-под умышленно отогнутой бахромы покрывала… Жаждущая публика, в лице известного нам пастуха Мимы, потянулась в тот день не к источнику, не к кувшину, но к чьим-то шёлковым ланитам… Можно было бы добавить ещё, что шатавшийся поблизости Сонтаэла, местный 1ала,отчаянно замахал руками, отгоняя толпу крестьянок, что направлялись к тому же самому роднику, и во всеуслышание предостерёг их: «Не ходите сюда, обойдите с той стороны – тут целоваться будут!»

О, разумеется, Летающий по небу никогда на то своего позволения не давал; возможно, ничего ещё и не успело случиться; но здешние жители почему-то стали с тех пор поговаривать всякое; и почему-то с особым воодушевлением подхватывает эти речи Яхита, дочь Бошту-гончара…

Вереницу девушек с кувшинами на плечах возглавляла разбитная Ловдзаби из Хьейрашкие с крутыми каштановыми кудерьками на висках. Платок на её голове был повязан таким образом, чтобы один конец его свисал спереди, а другой был откинут назад, что позволяло сразу же безошибочно признать в его обладательнице джиеруо.

– Неужто тебя мы видим, Мима? Что ты потерял тут, а? – издалека закричала Ловдзаби, заметившая пастуха, и подмигнула своим товаркам, предвкушавшим очередную потеху. – Без кувшина ведь по воду пошёл, – а овец-то своих, никак, волкам оставил? Гляди в оба, так скоро ветер пасти придётся!

Потерял же чабан, по всей видимости, голову:

– Овечка тут одна моя от стада отбилась, заплуталась, пришлось за ней мне идти до самого родника, – будто бы заявил он, поразив немыслимым ответом как односельчанок, так и мою сестру.

– Правду говорят люди: кто среди овец живёт – глупеет, – сквозь зубы прошипела Марха, – с этого дня с дурачком Сонтаэлой ходи вместе к роднику, – и, не оглядываясь, опрометью бросилась назад, в кровь кусая губы.

Ловдзаби только присвистнула. Молча смотрели вслед разинувший рот пастух и оцепеневшие на месте девушки, среди которых, волею судеб, оказалась в тот день и вышеупомянутая Яхита; казалось бы, что ей за дело, однако именно её данная история отчего-то задела больше всех…

Однако мы с вами должны знать: истина прежде всего заключалась в том, что Марха с детства привыкла избавляться от наскучивших людей так же легко, как от надоевших игрушек…

* * *

На заре следующего дня захотелось прекрасной Мархе пройтись по замковому двору… А куда же ещё оставалось направить свои стопы бедняжке, спрошу я вас? Тропинку, ведущую на горный ключ, теперь ведь придётся забыть надолго!

Девушка была уязвлена до глубины души. Она напряжённо обдумывала планы вразумления забывшегося Мимы, а также очевидиц выпавшего на её долю случайного конфуза. Овечка одна… от стада отбилась… да ещё моя!!! – нет, что за непревзойдённая наглость! И вообще, что такое значит овечка?Уж не хотел ли Мима сказать, что Марха в его глазах не умнее овцы?..Да сознаёт ли этот неотёсанный чабан, кто по сравнению с ним Марха и кто её отец?!

Сама-то Марха это сознавала, и неудивительно, что с недавних пор она решила временно затаиться за стенами замка. Быстроглазая Ловдзаби – заводила на всех посиделках, без неё ещё ни одно игрище не обошлось. Ей палец в рот не клади – скажет мимоходом, сама забудет, а три села тут же хором на все лады повторять примутся. У Ловдзаби-Мельницы язычок – что твой жёрнов, попадись на него только – в муку смелет, вмиг прославишься на всю Мелхисту и далеко за её пределами, до восьмого колена будешь народ изумлять…

Олхудзур на тот момент как раз был в отъезде – разбирал далеко зашедший спор двух крестьян о меже на поле. Один из жителей селения Сахана, по имени Гезг, не найдя согласия по земельному вопросу с Чхьевригом, своим соседом, под горячую руку лишил последнего жизни. Так как родственников у каждого из них имелось великое множество, кровная месть предполагалась с обеих сторон продолжительная и грозила растянуться на несколько поколений (что, впрочем, и никогда не было редкостью для нашего края).

Сложившаяся ситуация могла нанести серьёзный урон населению Саханы, в частности, и Мелхисты, в целом. Дело предстояло важное; на церемонию примирения семей и установления межевых камней собирались срочно созвать местный совет старейшин и даже пригласить жреца.

Временное отсутствие Летающего по небу в замке оказалось спасительной ниточкой, за которую с надеждой цеплялась его дочь: если всю округу вот-вот затопит кровью, то некогда ведь будет князю слушать женские сплетни о таких мелочах, как вчерашнее происшествие у родника, – глядишь, мало-помалу история эта и сотрётся из памяти людской…

Смотря себе под ноги, сестра нарезала круги по двору, но легче на сердце ей не становилось. И тут…

За воротами почудился ей едва слышный шорох, – вдруг силуэт юноши, чёрным мотыльком вспорхнув на земляничном фоне рассветного неба, ловко перемахнул через стену и приземлился во дворе.

Марха тихо ойкнула и метнулась прочь, притаившись за толстым стволом раскидистой старой сливы. По правде сказать, она была изрядно напугана. Кто бы мог так неожиданно проникнуть в замок, минуя бдительную стражу?!

В ту несусветную рань слуги замка ещё спали, а сестра ещё даже и не ложилась! Утренний сон убегал от глаз расстроенной девицы, как резвый сайгак от стрелка; точнее, он с самого заката в её покои не заглядывал.

Может быть, это один из кровников их гоор хитростью пробрался в сад и собирается, выхватив клинок, внезапно из засады напасть на её отца или брата?!

А может быть… о, постойте, – а уж не Мима ли то сам, томимый безнадёжной страстью, явился к ней с извинениями?!

Увы, не был вовсе Мима былинным нартом, да и никогда не отличался он знатностью рода; нищета его вошла в поговорку по всей округе, так что бесполезно при подобном неравенстве ожидать согласия князя отдать руку своей дочери такому претенденту… Ну, разве что Мима вздумал бы доказать всему селу, что и его можно считать мужчиной, и похитить недосягаемую красу!..

Но движения незнакомца были свободны и легки – что совершенно не было свойственно угловатому и неуклюжему Миме. Петляя полукружиями, почти танцуя, он, точно ласка, уводящая след от идущей по пятам своры, бесшумно перемещался по двору, при этом быстро осматриваясь кругом, и всё ближе подходил к её укрытию…

Ах, так?! – вся кровь Мархи закипела. Какой-то проходимец в её присутствии разгуливает спокойно по их саду, как у себя дома! Но она не станет терпеть подобное. Довольно играть в молларехловдзарг! – Марха тотчас выступила из-за сливы навстречу неизвестному, выпрямившись и бесстрашно подняв подбородок.

Молодой человек держался весьма непринуждённо. Он остался стоять на месте и даже сделал Мархе безмолвный приветственный жест, очаровывая её выразительными карими глазами и белозубой улыбкой. Он был среднего роста, черноволос, строен и хорош собой, что успела мгновенно отметить обескураженная Марха.

Неизвестный слегка усмехнулся, скользнув по ней живым взглядом сквозь ресницы; сестра вспыхнула и приготовилась дать надлежащий отпор.

– Как достало у тебя дерзости проникнуть сюда, и в такой час? – молвила она с неприступным видом. – Тебе хотя бы известно, где ты находишься? Это замок Эрдзие-Бе, которым владеет отец мой, эл Олхудзур!

Тот принял вызов, стойко выдержал её взгляд, скрывая чуть заметную улыбку, и протянул ей розовую маргаритку, только что сорванную им с садовой клумбы. Его полупоклон на восточный манер – рукой к сердцу – окончательно вывел Марху из терпения.

– Сейчас я позову стражу! – предупредила она, не сводя с молодого джигита глаз, горящих возмущением и неподдельным любопытством. Не каждый ведь день приходится переживать такие встречи!

Пришелец тотчас пал перед Мархой на колени и простёр к ней руки:

– Да, да, скорее позови стражу, и пусть всё войско эл Олхудзура в полном вооружении явится сюда! – заявил он, преданно взирая на неё. – Ведь и у тебя на поясе есть кинжал, – так где же он? Я с радостью готов немедленно погибнуть от твоей руки! Давно мечтал о такой казни, ибо только ей суждено прекратить мои страдания. Певцы и музыканты сложили столько песен о красоте твоей, я слышал их в Узам-меттиг – и навек потерял покой.

Марха задумчиво внимала ему, а меж тем сердце её, охваченное мощным пламенем скрытого тщеславия, полыхало горном. О, наконец она, кажется, достигла своей цели… вот и доказательства – о ней повсюду говорят! и уже слагают песни! за счастье однажды полюбоваться ею готовы рисковать свободой и жизнью! Ну, уж теперь-то настала пора явить себя миру…

– И вот прибыл я сюда из дальних краёв, – продолжал загадочный джигит, – и долгий трудный путь не был мне помехой, и никакая стража, как видишь, не может меня остановить, никакая стена не станет преградой для меня, коль я решился предстать перед тобою, несравненная пери, чтобы собственными глазами увидеть светлый твой лик!

Марха ощутила себя настоящей героиней романтической древней легенды, – к чему, впрочем, давно стремилась.

Гибкий стан, изящные движения, – всё, всё красило его, даже чекмень из простой тёмной ткани так ему шёл… – безотчётная мысль об этом вынудила Марху залиться краской. В голове её, между прочим, мелькнула замечательная идея – стоит всё-таки снизойти и дать крохотный шанс незнакомцу… Что-то ведь есть в нём, некая изюминка, зацепившая её интерес, – значит, он всё же её достоин?! Не просто же так она обратила на него своё драгоценное внимание!

– Я не могу довериться тебе, – проговорила Марха, отворачиваясь и пряча взгляд, – ведь не знаю ни имени твоего, ни тейпа.

(Следовало выглядеть застенчивой и скромной, не подавать виду, – не то он сразу догадается, что она к нему не так равнодушна, как хочет казаться! Пусть он постарается, рассыпая комплименты… и да, неплохо было бы, если, добиваясь её благосклонности, он совершил бы какой-нибудь выдающийся поступок, а в окрестных сёлах все невзначай заговорили бы о нём…)

– Зовут меня Джамболат, моя золотая луна, – отвечал он, вскочив с колен и подходя к ней. Он старался заглянуть Мархе в глаза, которые та тщательно отводила (о, сердце её словно острая шашка рассекла при звуках его имени!), – а родом я из Гебартойн-мохк и не может того быть, чтобы ты ни разу не слышала обо мне и о многочисленных подвигах, которые я уже совершил в твою честь! Потому-то я и вынужден был одеться как можно проще, чтобы меня меньше узнавали по дороге – ведь люди проходу не дают, то и дело в пути задерживают, буквально коня за уздечку останавливают. Задают вопросы, каждый хочет лично поговорить, расспросить о подробностях…

Марха, разумеется, не могла сознаться, что как раз ни о чём таком до сего дня не слышала. Марха была удивлена… Марха была покорена, – даже растрогана, пожалуй.

«Пусть как следует растеряются теперь болтливые сплетницы с кувшинами, которых в тот неурочный час нелёгкая принесла к роднику!.. – наслаждалась она, мысленно строя планы выше стен отцовских башен. – Если повезёт, то найдутся доброжелатели и Миме втолковать, что сам он виноват – спугнул свою удачу и проворонил её навеки! А этот новенький… Джамболат – совсем иное дело. Как красиво он говорит… и какой чудесный у него голос… и черты лица у него благороднее, чем у местных кегийрхой!..»

Но тем временем светало, – вот-вот слуги выйдут во двор заниматься обычными работами и застанут Марху одну с мужчиной! Что предпримет отец, если узнает об этом – Мархе даже в общих чертах представлять не хотелось… Итак, чтобы получить возможность чаще видеться с Мархой и говорить с нею наедине, изобретательный Джамболат предложил ей покататься верхом с ним вместе.

Сестра, изо всех сил скрывая восторг, согласилась и сама провела его на первый этаж башни, где находилась конюшня Олхудзура, славившаяся породистыми скакунами на всю Мелхисту, – не упустила случая блеснуть перед новым поклонником… Там выбрал он для Мархи спокойную и покладистую лошадь.

Целую неделю продолжались их тайные встречи. Марха с вечера не ложилась спать, до полуночи при светильниках у зеркала подводила глаза, сурьмила брови и ресницы, накладывала белила и румяна, придирчиво выбирала наряды, пояса и браслеты (всякий раз – разные!), снова и снова создавала свой образ – ещё более пленительный, чем прежний, – пробовала приложить то другой гребень, то вон ту ещё заколку…

Чуть за полночь у стен замка раздавалось короткое ржание коня и негромкий свист Джамболата… Сердце Мархи само собой рвалось на тончайшие нити от упоения риском опасной минуты, ужаса быть захваченной врасплох и безграничного восхищения дивным витязем. Услышав условленный сигнал, она поспешно спускалась по крутой лестнице в прохладный мрак ночного сада, пугливо осматриваясь во тьме.

Украдкой проникала Марха в конюшню и затем бесшумно выводила лошадь через известный ей потайной ход. Там, затаившись в густой сени ветвей под скалой, Джамболат уже ждал её, следил за её приближением. Выезжали они в темноте, всегда в полном безмолвии. Марха исподтишка любовалась тонким профилем джигита, его гордой осанкой…

Ещё до света они возвращались. Марха на цыпочках взбегала наверх по той же лестнице, тенью проскальзывала в свою комнату, не разбудив крепко спящую служанку. Истаяв от мечтаний, до краёв наполненная радостными впечатлениями, которые никому нельзя было пересказать, падала она в сон, как камень падает на дно глубокого пруда – чтобы потом грезить о нём долго-долго. Она ли не стоит счастья?.. Ах, не судьба ли это, дарованная ей свыше?..

Окрылённый своим несомненным успехом, Джамболат рисовался перед моей сестрой как только мог. Спешившись, он под уздцы проводил лошадь, на которой сидела, вздрагивая от шелеста каждой травинки, Марха, сквозь священную грушевую рощу у могильников Цайн-Пхьеды, – и затем они ехали дальше, с каждым разом открывая всё новые и новые места, – о, какое увлекательное приключение!

По дороге рассказывал он Мархе множество героических историй со своим участием – о, разумеется, не в последней роли! В предпоследнюю встречу даже играл ей завораживающие мелодии на камышовом шодаге при месяце и звёздах. Держась за его руку, Марха спускалась с седла и взбиралась вслед за любимым на выступ скалы, чтобы с головокружительной высоты полюбоваться видом на змеящуюся внизу зеленовато-серую ленту Меши-хи…

О, в следующую ночь Джамболату суждено было и порадовать её, и опечалить! Марха пришла в недоумение, застав на заветном месте под чинарой лишь засёдланного коня – без всадника. Что же случилось с её рыцарем без страха и упрёка?.. – Сам Джамболат явился с опозданием, вынырнул из зарослей внезапно, запылённый и запыхавшийся. Правый рукав его был разорван. Ей сразу бросилось в глаза, что он как будто чем-то немного взволнован.

Заметив, что юноша держал нечто в руке, Марха кокетливыми уловками добилась, чтобы он разжал ладонь, – и, немного помедлив, тот повиновался…

Там оказались ажурные серебряные г1алкханаш с филигранью и синими сапфирами, даже темнота не могла скрыть всю их утончённую красоту.

– Оцу ц1арор,это серьги моей матери, – произнёс Джамболат, смущённо опустив взгляд, и вдоль ликующей души Мархи целым табуном помчались резвые язычки пламени, отблесками отразившись в её чёрных глазах, – свершилось! Джамболат принёс эти серьги в дар ей, Мархе! Это решающий шаг, – такое ведь дарят только невестам.

Скоро, совсем уже скоро удалец увезёт её на свою родину, в Гебартойн-мохк, и его сёстры с местными ребятишками будут провожать Марху с подколотой к подолу платья булавкой от сглаза, к местному ручью, где разобьёт она о камни куриное яйцо для Матери воды и природы, – пошли нам счастливой жизни, береги наш союз, благая Хи-нан! – и будущая марнан, передавшая ей такой изысканный подарок, выйдет к Мархе навстречу, угостит её символической каплей мёда на кусочке курдюка (придётся пережить и это, – какие только мучения не согласна она претерпеть ради своего Джамболата!), доченькой назовёт, обнимет, приласкает, – как же иначе, где ещё отыскать ей в солнечном мире невестку, равную Мархе? Ведь та – воплощённая грация, нежность, скромность и все остальные добродетели в одном лице!

Конечно же, мать её суженого – умная женщина, заранее оценившая Марху по заслугам, и теперь усердно даёт советы сыну, чтобы тот не упустил редкостный случай… как этот Мима-простофиля! – Смутные воспоминания о незадачливом пастушке теперь вызывали у сестры только гримаску. Конечно, вначале им придётся некоторое время таиться где-нибудь от гнева Олхудзура, но… Если тарамы сговорятся, то свадебный договор состоится. На жизненном счету Мархи пока ещё не числилось ни одного неисполненного желания!

– Джамболат, давай наконец поговорим и о нашем будущем, – замурлыкала Марха, осторожно вдев в уши серьги и искренне сожалея о том, что под рукою нет зеркальца. – Я всё поняла!..

Она потупила глаза и сделала выжидательную паузу:

– Теперь у нас ведь всё пойдёт по-особенному, не правда ли?!

Юный джигит испустил тяжёлый вздох.

– Действительно, всё пойдёт по-другому, – признал он, – я как раз собирался сказать тебе об этом сегодня… С будущим теперь придётся повременить, дорогая. Отложим-ка наше будущее года на два, на три…

Ей, должно быть, померещилось?! Неужели он серьёзно?!

Сердце Мархи оборвалось, камни утёса словно выпрыгнули из-под ног, всё заплясало в глазах… Марха покачнулась и была на волоске от того, чтобы рухнуть вниз с обрыва, но крепкие руки Джамболата вовремя подхватили её.

– Не унывай, моя райская пташка, – уговаривал он её, – в конце концов, долг всякого къоьнаха – быть доблестным и не ведать страха. Для мужчины нет выше жребия, чем пасть героем на поле брани!

Марха отчаянным жестом сбросила наземь с головы платок и залилась горючими слезами. Жизнь её отныне была разрушена.

– Видишь ли, дело в том, что я получил письмо, – успокаивал её Джамболат, осторожно приглаживая её растрепавшиеся волосы, – и оно вовсе не из тех, что оставляют без ответа.

– Письмо? Но от кого же? – насторожилась Марха.

Если, паче чаяния, письмо это написано рукой девушки, – о, несдобровать той, что осмелилась бы перейти дорогу дочери Олхудзура! – Марха готова была хоть на молотильной доске в мелкий порошок истереть и рассеять по ветру любую соперницу…

– От самого Саладина, сердце души моей, – выпевал над её ухом мелодичный голос, – разве я позабыл сказать тебе, что он мой побратим? Ну, просто, значит, случая такого не было!

– А кто такой Саладин? – Марха захлопала ресницами, подобными плавно загнутой кверху каёмке листа крапивы во второй половине лета.

– Саладин – великий султан иерусалимский, гроза неверных! В Иерусалиме у него окружённый тройной каменной стеной замок из мрамора и хрусталя, где вдоль стен стоят покрытые узорами из самоцветов огромные ларцы, доверху наполненные золотом, серебром и драгоценными камнями, а по молокопроводу из древней Мекки течёт парное верблюжье молоко. На склоне горы, чуть ниже замка, раскинулись фруктовые сады.

В садах тех – деревья, перенесённые из самого рая, и целые поля благоуханных роз. Меж ними гуляют вокруг пруда стаи ручных павлинов, купаются в золе на дорожках сада и поют, предвещая дождь, а невольники кормят их с рук винными ягодами…

Так о чём бишь я? – Вот написал мне он недавно: «Отовсюду доходят до меня вести о твоих подвигах и отваге. Для меня большая честь иметь тебя братом! Приветствует тебя мой тейп, с упованием ожидает тебя весь Иерусалим. Нам тебя здесь недостаёт. Приезжай же скорее в Палестину! На неверных вместе ополчимся, а потом, если пожелаешь, попируем с тобою, поохотимся…»

– А кто такие неверные? – робко щебетнула Марха.

– Неужели ты не знаешь, кто главные наши с Саладином враги? – Это керистанаш, радость моя, это дж1архой, они самые! Вот послушай, что он пишет: «Без тебя трудновато будет мне с ними справиться; но вместе два истинных героя обратят в бегство сотню врагов!» Там и много другого говорится, но… я умолкну, чтобы не хвалиться, – хвастовство ведь низкая черта, верно? Сама понимаешь – как же теперь я смогу отказать ему, не оправдать его надежд? Как же тогда огорчится мой друг Саладин!..

Изумлённая Марха слегка приоткрыла рот – у неё просто дух захватывало. Избранник предстал перед ней в столь лучезарном облике, что, глядя на него широко раскрытыми глазами, она почти воочию созерцала горящие под палестинским солнцем его латы и шлем с убором из павлиньих перьев, лебединый изгиб шеи коня, сбрую, увешанную оловянными колокольчиками, блистающий клинок, занесённый над головой вражеского воина… Ей уже наяву казалось, что она слышит гортанный боевой клич и свист огромного копья, пронзающего на лету сразу целую тучу неверных, прервав их жалкие вопли о пощаде…

Поколебавшись с минуту, она всё же попросила показать ей письмо от Саладина. Ей так хотелось притронуться к пергаменту, – к реликвии! – хоть кончиком мизинца… Но Джамболат с сожалением признался, что письмо осталось в его родительском доме, хранится там в особой шкатулке (как и подобает письму от столь высокого лица!) Хотя он клянётся, что непременно покажет его Мархе, и сам прочтёт его полностью вслух, и даст ей подержать послание в руках, – но позже, когда, в сполохах воинской славы, приедет наконец за своей красавицей…

– Ах, когда же случится это, о Джамболат?!

– Когда две пятницы встретятся, цветок мой алый! Жди меня, никогда не забывай о моей любви, ведь там я каждый миг буду рисковать жизнью! Я или сложу там голову в борьбе с неверными, или вернусь к тебе – уже достойным коснуться твоей руки.

На обратном пути Марха всё никак не могла расстаться со своим ненаглядным. Она зашла вместе с ним в конюшню – попрощаться в самый-самый последний раз.

На глазах таяла, стремительно истончаясь в огненном жерле, протянутая над пропастью нить их переплетшихся судеб, соединяющая жизнь и смерть, – о, кто смог бы в такую запредельную минуту помнить о всех условностях этикета? – пересекшись, лучистые взоры вступили в беседу без слов, уста неотвратимо стремились к устам…

На миг показалось Мархе – что-то скатилось с её плеча; будто бы раздался еле заметный всплеск воды у края конской поилки, – возможно, то гребень откололся от её причёски? или от ожерелья монетка оторвалась? – но времени проверить не было: уже послышался скрип двери, чьи-то шаги и кашель… Джамболат стрелой вынесся через чердачное окно на крышу, перелетел через стену – и поминай как звали!

Вошедший, – а то был старый конюх Дуй, – укоризненно взглянув на Марху, завёл речь издалека, обиняками. Попробовал было он напомнить ей знакомые с детства прописные истины о девичьем благоразумии…

Нет смысла объяснять, что эти советы даже не были дослушаны до конца! Строгим тоном, не терпящим возражений, указав конюху на его подчинённое положение, Марха отправила Дуя выполнять его непосредственные обязанности.

Сестра была вне себя от сознания того, что её «поймали с поличным» и теперь вдобавок смеют упрекать в недостаточно хорошем поведении. Потому она поспешила вернуться на второй этаж башни, чтобы разбудить прислугу и как следует отыграться на ней

* * *

– …Хотела бы я посмотреть, что все вы запоёте, когда герой вернётся за мною из Палестины, везя с собою фуандз – несметные сокровища, захваченные у неверных, целую толпу порабощённых им невольников, с ними стаю ручных павлинов, сам на прекрасном белом коне…

– А, кстати! – спохватившись, встрепенулась терпеливо слушавшая откровения младшенькой Седа, – не можешь ли теперь ты припомнить – когда из конюшни отца белый конь пропал?

– Ну… вроде бы через пару дней после того, как мой любимый уехал помогать Саладину, – хотя нет… кажется, на следующий день… а, не знаю! – наморщив безоблачный лоб, честно сообщила озадаченная Марха, – но почему ты спрашиваешь?.. Что вам всем покою не даёт этот конь?

Потрясённая Седа вскинула брови…

– Какая досада, что именно теперь мой жених вынужден был покинуть нас и отправиться в Урсалим, – с воодушевлением продолжала Марха, – я уверена, уж при нём-то нипочём бы это не произошло, он бы такого не допустил! Он без труда в один миг без всякой помощи выследил бы всех этих воров и настиг бы их, как молния в чистом поле! Конечно, – когда вокруг не осталось настоящих джигитов…

– О да, – Седа молча, без тени улыбки, пристально посмотрела на Марху. – А под мышкой у него солнце, а меж лопаток луна, а из пальцев текут вода, молоко, масло и мёд. А шашка его ковалась семь дней и семь ночей, при ударе она удлиняется, а когда отводят – укорачивается. И полчища собакоротых разбегаются с криком, едва завидев его издали!

Та всё не могла остановиться:

– Я понимаю, почему ты пытаешься свести разговор на пустяки! Тебе обидно, конечно, – любая девушка мечтала бы оказаться на моём месте, а у тебя уже всё позади!.. Мне даже иногда становится жаль вас, как только я представлю, какие муки должны вы испытывать от зависти к моему счастью! Что поделать, – как видишь, такова воля богов…

Но во взгляде сестры почему-то вместо зависти читалось сожаление к ней!

– А у вас важнее какого-то коня ничего в жизни нет… Скажи, при чём вообще тут конь? Представь только: ларцы, полные золота, серебра и драгоценных камней, изукрашенные самоцветами…

– Оцу ц1арор!.. – только и проронила с горькой усмешкой Седа.

Марха внезапно осеклась.

– Не хочешь ли ты сказать, что и…?! – но волны прозрения уже находили на Марху неумолимой тяжкой глыбой…

Седа кивнула.

– О… Седа, нет!!! – жалобно простонала Марха, умоляюще складывая руки. – Я не могу поверить!

Седа же лишь покачала головой…»

Вампал, гулинг, убар и сторожевая папаха

« – Головой клянусь, что ни на миг глаз ночью не сомкнул! – размахивая красными руками, в который раз подряд громогласно уверял всех и божился здоровенный лопоухий детина с румянцем во всю щёку. – Стерёг я исправно и конюшню, и двор, всё честь по чести… и за ворота выходил, и округ замковой стены три раза обошёл, вот чтоб с места мне не сойти! Прямо с вечера, как заступил – вооружился, значит, я, в одну руку рогулю взял, головню – в другую, всякий камень оглядел самолично, – тишина везде стояла глухая, всё одно как в склепе, нигде ни единого шороха не было, ни стука; слышно было даже, как муха пролетит…

– Это-то всем давно уж ясно, Алаш, – серьёзно покивал Дуй, старший конюх, – а ты лучше вот мне что скажи: сколько браги с вечера хватил, а? Паппар-к1удал целый, поди, пропустил, а то и поболе?

Что касается браги, то её, по случаю приезда гостя, довелось отведать в замке каждому, за исключением женщин, – но не всем ведь от природы даётся равное чувство меры!

Алаш кулаком ударил себя в грудь:

– Да что ты всё напраслину измышляешь, Дуй! Пригубил только… Ну разве мог бы я себя до такого допустить!.. как раз в эту ночь моя череда была! что, в самом деле…

– Ладно уж, будет тебе, Алаш, верим, ещё как верим, – заулыбались остальные слуги, с понимающим видом подталкивая друг друга в бока.

Отделавшись от их назойливого внимания, Алаш забросил на плечо лопату и направился было к конюшне, но тут его остановил, придержав за локоть, второй конюх – чернявый Янтор-Гила с длинным зарубцевавшимся шрамом на лице поверх правого глаза:

– Ты погоди, Алаш… Позабыл я, видно, – час назад ты нам сказывал: вроде как у тебя не рогуля была в руках, а секира?

– Так и есть; мы сами слыхали, – горячо подтвердил стоявший тут же, опираясь на грабли, садовник Хоси.

К нему присоединились трудившиеся неподалёку во дворе шорники Джонсу и Мюстиг. Худощавый Джонсу усердно разминал мускулистыми руками кожаные ремни между зубчатыми поверхностями деревянного кхима; Мюстиг же, имевший более плотное телосложение, уселся на другом конце оного в качестве увесистого груза.

– Ну так что ж!.. и секира тоже была, – нехотя согласился Алаш, сам будучи зажат, словно ремень в зубцах кхима.

– Точно – была у тебя секира? – напирал на него Гила. – Ты подумай хорошенько, не спеши!

– Говорю тебе, была! – стоял на своём Алаш.

– Стало быть, – Гила обернулся за поддержкой к постепенно растущей у ворот кучке крестьян, – это сколько ж у тебя рук-то выходит? Неужто все три?!

Алаш насторожился, заподозрив, что пропустил подвох. Слушатели прыснули, а Гила незамедлительно сообщил:

– Вот так незадача, парни, – объявился средь нас вампал многорукий!

Сельчане покатились со смеху: Алаш ростом был велик, в плечах широк и с виду неказист, а народные сказания описывали вампалов именно такими.

– Что, ребята, плохо наше дело, – сделал вывод Гила, сочувственно цокая языком, – вампалы-то эти беда как прожорливы, зубы у них – по целому серпу, ножи точить о них можно! Право слово! Бывает, так и шестерых уминают в один присест…

Толпа загоготала. Уязвлённый Алаш насупился и засопел.

– Не дожить нам до завтрашнего солнышка, – тешил соседей Гила, – того и гляди – враз проглотит всех нас Алаш, не поморщится… Эх, что за времена настали нынче!

– С чего бы это я в вампалы многорукие угодил? – озлился Алаш. – Кто у нас кривой-то? – у меня вот пока что оба глаза целы, да и рук, как у всех людей, две!

Гила жестом призвал публику к сугубому вниманию и не торопясь пояснил:

– Так нам всё невдомёк – коль и при рогуле ты был, и при секире, – чем же ты, друг, головню держал тогда?

Алаш слегка смешался. Зрители, тихо хихикая, навострили уши и ждали ответа.

– Зубами ведь, не иначе?! – подсказывал Гила.

Алаш подумал немного и кивнул.

– То-то и оно, про что я и толкую, – торжествуя, заключил Гила, – а он ещё отпирается, братцы! Видали, каковы зубы-то вампальи?..

– Кстати, а шапку я не твою ли возле дуа видал, – неожиданно спросил он, дав всем отсмеяться как следует, – почему не на тебе она?

– Да, точно, вчера я вместо себя её там караулить поставил, – проговорился Алаш.

Народ просто застонал от восторга…

– А ну вас всех в Сикким! – взвыл Алаш, отмахнулся и под взрывы всеобщего хохота вынужден был наконец спешно и надолго скрыться в конюшне.

* * *

День, казалось, начинался как нельзя лучше и сулил селу Цайн-Пхьеда долгое веселье, если бы не портил общей картины один горький неоспоримый факт: ранним утром, когда лошадей стали выводить к коновязи, встроенной в стену башни, – в стойле Чкары, любимого коня гостя Олхудзура, вместо белоснежного скакуна с палевой звёздочкой во лбу обнаружилось… живое недоразумение!

Возможно, небожители, вершащие судьбы и человека, и скота, сошли в тот час с вершины Башлам-корт и за компанию со смертными тоже немного подгуляли, – вот и не замедлил сказаться результат. А он был налицо: виновник всеобщего переполоха, низенький конёк пегой масти, – смирно стоял у каменной кормушки, будто уже целый век тут находился, и, закрыв глаза от непривычного удовольствия, пережёвывал остатками зубов отборный овёс, который изначально предназначен был вовсе не ему!

– Ваа, ватаа!.. Чей такой, откуда взялся он? – Дуй застыл, как громом поражённый. Он протёр глаза, помотал головой…

Пятнистое наваждение даже и не думало исчезать. Оно по-прежнему шлёпало истрёпанными губами и зарывалось мордой в овёс.

– Что это, я вас спрашиваю?! – Дуй повысил голос и, обернувшись, метнул суровый взор на подоспевших младших конюхов, которые в недоумении переглядывались за его спиной.

– Известно что: это гулинг, – авторитетно заявил острослов Гила. – Верно говорю, он самый и есть!

Невзрачный конёк переступил несколько раз на месте, и тут вдобавок обнаружилось, что он хром на одну ногу.

– Смотрите-ка, – удовлетворённо прокомментировал Гила, – о трёх ногах – всё как полагается!

– Разве ж это конь?! – подивился Алаш. – Скорее уж… за зайца принять можно. Маленький-то, пёстрый какой; а уж уши-то, уши!

– Это да, не меньше твоих, – подтвердил Гила.

Недовольный сравнением Алаш покосился на него и скривил рот:

– Кто ж на таком ездил-то, а?!

– Тю, будто ты не знаешь, – подмигнул хитрым глазом Гила, – кто на таких «конях» ездит! Заячьи всадники, вот кто – карлики, что с журавлями воевали.

– Вчера его тут вроде не было… – почесал в затылке Алаш.

– Так ведь то конь особый, – доверительно сообщил Гила, – подарок судьбы. Бродит он на воле и является из-за семи гор, когда сам захочет!..

Дуй закрыл глаза рукой и, не помня себя, закричал в голос…

Подарок судьбы закинул клочковатую головёнку и надтреснутым горлом издал ответный приветственный звук, отдалённо схожий то ли с пением старого петуха, то ли со скрипом ржавых петель…

Контраст с прежним обитателем стойла был столь очевиден, что Дуй даже зашатался от горя.

– Курдючным салом смазать, что ль, его, – озабоченным тоном проговорил Гила, – глядишь, всё меньше скрипел бы…

Алаш гоготнул и тут же удостоился от него лёгкого щелчка по затылку.

Дуй отчаянным взором обвёл соработников и стены конюшни:

– Как же такое случиться у нас могло-то?! Как это мы недоглядели?

– Он, сдаётся мне, долго в конюшне простоял, – нашёлся Гила, – оттого и колченогим сделался в темноте, без солнечных лучей. Ты, Алаш, его выводил вчера по двору? -Забыл, как пить дать!

– Я? – заныл Алаш. – Чуть что, так опять я. Что все сразу на меня?!

– А не расчёсывал-то, поди, век целый?.. – не унимался Гила.

Видавший виды конёк был поистине неподражаем. Хвост, которым он обмахивался от мух, местами облез, как выцветшая мочалка. Жидкую свалявшуюся гривку можно было без сожаления остричь, ибо колтунов в ней насчитывалось едва ль не больше, чем волос…

– Это всё илбизиш, они коням ночью косички заплетают, – подал голос Алаш, – а моей вины нисколько тут нет.

– Да ну, пустое, что там твои косички! – безнадёжно махнул рукою Дуй, – Зверь-то сам, погляди, каков?! Уж тот-то, чудо пховское, снега белее, всем коням был конь, глаз было не отвести! Не уберегли сокровища! Это моя вина… постарел, не справляюсь, выходит, больше…

Собрав лоб скорбными складками, старший конюх погрузился в раздумья.

– Ну что ты, Дуй, не падай духом, – попытался успокоить его Гила, – зато ты много повидал за долгую жизнь свою и сколько всего умеешь! Главное – никогда не вешать нос. Ещё придумаем что-нибудь, – глядишь, всё обойдётся…

– Князь наш вернётся – головы со всех снимет! – изрёк мрачным тоном Дуй.

– И поделом, – резонно согласился Гила, – было бы что снимать. Коль папахи вместо нас караулят, не на чем, видно, нам их носить!

– Что гость скажет, как узнает?!

– Что ему говорить? – пожал плечами Гила, у которого кошки на душе начинали скрести, но он старался вида не подавать. – Он-то, пожалуй, пойдёт хиелхар танцевать на радостях!

– Да в чём же ему тут радость, скажи?! – всплеснул руками потрясённый Дуй.

– Что значит – в чём? – воскликнул Гила. – По-настоящему – цены коню такому нет. Это же турпал-гавр – не скакун, живой огонь! Словно сокол длиннокрылый, в бой по воздуху летит…

Дуй посмотрел сквозь него бесконечным тоскливым взглядом…

Алаш захрюкал от смеха, хлопая себя ручищами по коленям:

– А ещё человечьим языком говорит, – загибая пальцы, взялся он также перечислять свойства турпала, – советы полезные даёт… – и вдруг схлопотал от товарища крепкого тычка в бок.

– Совет полезный и я тебе дам: не раздражай начальство, – вполголоса пояснил Гила, глазами указывая тому на Дуя. – Старику нашему и без того теперь не сладко. А такому, как ты, только и осталось коней обсуждать – девушки тебя небось обходят стороной!

Алаш побагровел и посулил немедленно избавить Гилу от второго глаза – чтобы того, красавчика писаного, ещё больше девушки любили…

– У умного слово, у дурака кулак, – пожав плечами, небрежно ответствовал Гила.

Дуй тем временем уже несколько раз обошёл вокруг турпал-конька и поник головой в тягостных размышлениях.

– Может быть, того, настоящего коня г1ам-сагплетью ударила, – предположил вслух Гила, – вот он и превратился… в это пугало огородное?

– А что ж, и очень просто! – подхватил Алаш. Эта идея вполне пришлась ему по душе, и он с готовностью её поддержал.

– Хороший конь себя плетью стегать не даст, – возразил, рассудив, Дуй.

– А может, та гам-сагв него и вселилась, – оживился Алаш, – а то ицелыйубар?!

– Да ты что?! Держись-ка от него подальше, коли в нём убар, – округлил лукавый глаз Гила, – а ну как он в горло тебе вопьётся и в подземный мир утащит! Убару ведь кровь человеческая слаще, чем, к примеру, нам с тобою них!

На радость шутнику, Алаш задним ходом отскочил от подменыша и немедленно плюхнулся наземь, чуть не опрокинув прямоугольную деревянную поилку, за край которой он зацепился ремешком своего калба. В брызгах выплеснувшейся воды затрепетала серебристо-синяя россыпь искорок…

– Вей-тал! – резким движением вдруг наклонился к поилке Дуй, спешно выхватывая оттуда нечто. – Вот так дела! Да это что же… Вададай!.. Ну, теперь я знаю, какой убар бывает!.. Ух, как он в окошко чердачное вылетел тогда!..

Широкое веснушчатое лицо Алаша при этих словах смертельно побледнело. Приземлившись при падении на ворох соломы, он сидел, в суеверном ужасе вращая глазами.

– Так и сыплются напасти на дом, одна за другой… – сокрушался Дуй, качая головой. – А ведь случись что с этим конокрадом, кровь его будет на владельце коня! Вот же глупышка… с кем связалась она!.. – тут, внезапно опомнившись, он осёкся.

– Интересно… – вмиг подобрался, затаив дыхание, досужий Гила, – а кто бы это была она?.. И что там такое оказалось в поилке? – добавил он вкрадчивым тоном.

Дуя тотчас взорвало, точно котёл, выкипевший на сильном огне:

– Вор к нам забирался, вот что, – возопил он, проигнорировав вопросы и потрясая костистой рукой, в которой был крепко зажат неизвестный предмет, разжигавший любопытство Гилы и Алаша, – а я-то приметил тогда его… да принял совсем за другого!

Алаш и Гила молча уставились во все глаза на Дуя, затем друг на друга, потом снова на него…

– Старый я болван!!! – стенал старший конюх, хватая себя за волосы на висках. – Ах ты, недостойный парень, да лучше б и вовсе ты не родился!.. Дер йис и дж1али ги!.. Ц1е хала хьан! Ворх ватта хьан! Син п1илдаг хал долийла хьан!..

«То, что было ведомо Делу Единому, узнал потом и народ,» – эти строки выведет в летописи родного края молодая жрица с огромными задумчивыми глазами, годы спустя, когда совершится предречённое свыше и станут приходить к ней односельчане, чтобы излить душу и поделиться пережитыми радостями и наболевшими горестями (второе, впрочем – намного чаще…). – «И награда вору – проклятие людское; крыша для него – синее небо; подушка ему – локоть под головой; одеяло его – быстрый ветер; постель его – чёрная земля.»

Ночные тропы и найденные сокровища

«Земля всё глубже погружалась в ночь. Он, устроившийся на ночлег в развалинах старого куах высоко в горах, задумчиво созерцал волшебный пейзаж. Мало-помалу темнело свежее апрельское небо, распростёртое над его головой. Внизу же, по долине, – под льющееся отовсюду слаженное потрескивание цикад, – угольками очага, томящимися в тёплом пепле, то рождались, то гасли, то снова воскресали огни соседних селений.

Ночь распускалась повсюду, как надмирный рододендрон, на глазах многократно меняя оттенки и форму лепестков, перерождаясь и становясь изумительно красивой, а из алого горячего марева её сердца стайками выпархивали посланные людям сны, видения, тени и ц1олаш… Словно самоцветы, врассыпную пущенные из горсти, разлетелись по бархату горных склонов целые колонии светлячков, манящие мягким зеленоватым свечением. Над ними, в омытых прохладой небесах, взмахивали, плавно колеблясь, незримые крылья, и глубокими затихающими вздохами дышали звёздные мехи. Пхагалу казалось в такие минуты, будто границы между небом и землёй исчезали понемногу, и так в распахнувшиеся створки его души, постепенно наполняя всю её до краёв благоуханной дымкой, проникал бескрайний ночной мир…

Уж минул год, как в такую же точно ночь ушёл он из дому. – Пхагал толком и не понимал, что же влекло его вдаль от привычной жизни, от знакомых мест. Скучен ли показался подростку ежедневный упорный труд в отцовской кузнице; угнетал ли его вечный жар раскалённой печи; пугала ли боль бесчисленных крошечных ожогов от мелких искр, поминутно вылетающих из горна; давила ли тяжесть молота в неокрепших ещё руках?.. – безотчётно томясь неведомым, уходил он, погружаясь в стелющийся над вершинами молочно-белёсый туман, откликался на зов безымянных сил, и там, в нарастающем мятеже души, пытался различить тревожные свои пути. Был ли то призыв богов, поиск смысла жизни, или мечты о любви, или тоска по брату, – кто мог бы ответить за него? – но он и сам, похоже, не ведал того, не осознавал до конца…

* * *

Их было трое братьев, и старший из них, удалой, бесстрашный Цхогал, отправившись, как обычно, со своими шичойНалом и Кейгом в опасные места, не вернулся однажды – погиб, видно, в горах. Накануне подметили соседи зловещий синий огонёк, гнездившийся над его дымоходом; предупредили парня о дурном предзнаменовании: так и так, мол, не ходи сегодня на охоту, тебе же добра желаем, – но решил он, как всегда, доказать всем и каждому, что нет для него преград… вот и приключилось непоправимое.

Не спас молодца галочий язык, не подействовали молитвы к Хьун-нан и одноглазому Ялату, не помогло и обережное ожерелье из медвежьих когтей (оно лишь одно и осталось последней памятью об охотнике на камне у обрыва в Эрджа-Цунгал), – да и уж не сам ли медведь, в жуткой борьбе не на жизнь, а на смерть, сбросил там несчастного со скал в реку?!

Виделось многим в тот день, будто реяло вдали над деревьями странное тёмное облако, чьи очертания напоминали волосатое, – возможно, то как раз дух медведя и был, витающий над лесом…

Тягостное, нездешнее ощущение находит всегда на путника в Эрджа-Цунгал. Не селится здесь человек, не пробегает зверь, не пролетает птица. Чуть плеснёт зеленоватый холод волн под чёрной горой да проскрипит под подошвой хуьлчеш серая, привядшая травка синз, – вот и всё, что услышишь ты за целый день в этом месте, больше ни звука, лишь откликнется многократно на твой крик насмешливое илбизмуох. Резки причудливые очертания сланцевых глыб, страшна их мертвенная, бездыханная тишина. Молчаливые громады надвигаются на тебя со всех сторон, словно сговорившись стиснуть пришельца и расплющить за то, что вторгся тот самовольно в божественные владенья, преступил нерушимый запрет – и неумолим будет закон возмездия…

Тела так и не нашли; напрасно ведун неумолчно выдувал из ц1уза призывные мелодии над водами Чанти-Орг; тщетно пускали всем селом по реке свежевыпеченную лепёшку – словом, сгинул Цхогал. Поговаривали, между прочим, перешёптываясь и обиняками, что был наказан Цхогал самим Хозяином Животных, – за что же? За то, что доводилось ему убивать зверей на охоте без нужды – не ради пропитания, а ради развлечения, из охотничьего тщеславия. Вот и покарал его Божий Ялат.

«О, если бы ты не умер, а убит был, чтобы мы могли отомстить за тебя!..» – причитали, скорбя, родственницы покойного в доме на седьмой день после его пропажи. Но мог ли Цхогал и в самом деле так просто умереть, как умирают прочие люди? – Пхагал в это верить никак не хотел. Он сам столько раз незамеченным увязывался за братом и немногим хуже его самого знает все любимые его тропинки; сейчас прямо вот отправится по следам в горы и непременно найдёт Цхогала, приведёт домой живым и невредимым, всем на удивление, разыщет во что бы то ни стало…

Светится кромка льда, прозрачная, словно замёрзшая слеза, пронизанная золотыми жилками солнечного света; крупными живыми жемчужинами пульсируют под ней пузыри воздуха; пробиваются сквозь ломкий снег дерзкие стебельки грациозных эдельвейсов… только Цхогала не встретить уже больше нигде на земле среди живых.

Не ходи по узким крутым тропкам, если не чтишь их хранителей, – здешними местами правят покровитель пещер Хагар-ерда, посягнувший некогда на красоту светлоликой Тушоли, и Мехк-нан, богиня гор. Осенью протягивает она незримую верёвку по низу Башлам-корт – кто перейдёт её, неминуемо замёрзнет… Пхагал поначалу горячо молился ей, рассчитывая заручиться помощью Мехк-нан, ибо ей лишь одной известно, где на горе среди камней сокрыты клады. Но не снизошла та, не ответила… – Покинув дом ради поисков брата, обратно Пхагал уже не стал возвращаться. Сорванное яблоко к яблоне обратно не пристанет.

Поскольку затея с кладоискательством успехом почему-то не увенчалась, – Пхагал, слегка разочаровавшись, надумал податься в проводники и некоторое время пробавлялся небольшой платой от погонщиков заморских караванов, пробиравшихся через горы с товаром. Тонкие ткани и мягкие ковры, оливковое масло, вина, пряности, снадобья, яды, стеклянные египетские и сирийские бусы, драгоценности, оружие, – какие только диковинки не водились в их бурдюках и хурджинах!.. И в пути, и на привалах наслушался он от торговцев такого множества сказаний о далёких землях на Востоке, паччахах и пери, битвах и джиннах, что теперь впору самому было легенды слагать. Рассказывали они и о семи раях, первый из которых назывался Фердовс-аль-Джаннати. Этот рай сделан был из красного золота, и омывали его два источника. В одном текла холодная ключевая вода, во втором – молоко…

Но из всех восточных преданий больше всего западали в душу Пхагала истории об отважных и благородных разбойниках, и неудивительно, что вскоре захотел он сделаться одним из них. А почему бы и нет?! Не страшили его волчьи ночи, когда лишь духи да знахари выходят на промысел; он находил даже особый вкус к темноте и опасности. Он будет не хуже брата… Тот мог бы им гордиться!

Через год после гибели Цхогала он сам пришёл к ним знакомиться в Воровские пещеры, где находилось мазант1и. Это стало его своеобразной тризной по брату.

* * *

На Пхагала хмуро взирали трое матёрых главарей – настоящих разбойников, чей свирепый и живописный вид не оставлял сомнений в их роде деятельности.

В тот вечер разбойники успешно поохотились, выследив на закате в сосново-берёзовом разнолесье небольшое стадо безоаровых козлов. Учуяв издали запах человека, «сторожевой» козёл, наблюдавший за окрестностями, пока собратья паслись, подал сигнал тревоги – предупреждающий резкий свист. Остальные козлы тут же подняли головы и осмотрели окрестности. Спасаясь от опасности, стадо мигом сорвалось с места и пустилось в бега, длинными летящими прыжками приближаясь к отвесной скале, но самому «дозорному» не удалось избежать меткой стрелы…

Теперь же шкура достославного козла просушивалась на камнях у входа в пещеру, в которой был разложен костёр, и разбойники за обе щёки уплетали палённое на огне мясо. Пхагал явился вовремя – то есть как раз к ужину.

– Значит, так! – выслушав его и вытирая засаленные пальцы о пиедзагаш, уверенно заявил ему К1унзал-Сутарби. – Сегодня ты можешь видеть перед собой трёх самых уважаемых волков-основателей нашего дела. Присоединиться к стае – большая честь, как ты уже понял! Только в этом году желающих явилось к нам раз в десять больше, чем свободных мест в наличии.

(Двое других разбойников согласно закивали с набитым ртом.)

– Но мы принимаем далеко не всех! Если ты рассчитываешь стать нашим товарищем, то должен пройти испытания. Не каждому дано с ними справиться. Во-первых: сумеешь ли ты раздобыть коней?

Пхагал долго не раздумывал. Только совершеннейший остолоп упустит такой шанс, когда он сам плывёт в руки!

– Ч1ерана нека ца 1амадо, – храбро заявил он. – Я этим одним и занимаюсь с детства!

У Пхагала была одна маленькая слабость – он любил прихвастнуть и всегда, хоть самую малость, да преувеличивал…

– Как тебя кличут-то, рыбка-пхаринг? – вопросил заросший бородой до самых глаз мрачный смуглый тип по кличке Астах, всё это время присматривавшийся к Пхагалу. Рядом с ним лежал деревянный костыль. Именно ему сегодня удалось подстрелить козла, и потому он был героем дня.

– Пхаринг, да не совсем, – ответил тот, глядя исподлобья. – Я Пхагал из Комалхи.

Астах оценивающе оглядел ладную фигурку шустрого парнишки.

– Ничего, сгодишься, – небрежно бросил он. – Примем тебя, рыбка, – условно. Испытательный срок – месяц, понял? Из Комалхи?.. – стой, а ты Цхогала, сына кузнеца Алу, не знаешь ли? Было время, вели с ним кое-какие делишки…

– Брат мой он, – встрепенувшись, скромно ответил Пхагал с тайным ликованием в душе. Звёздная минута стояла рядом, обнимая его за плечи, и подмигивала ему с заговорщической улыбкой…

Астах подвинулся, давая пареньку место у огня:

– Подплывай, рыбка-пхаринг, попробуешь наживку. В позапрошлом году твой брат две недели в лесу со мной добычей своей делился. Без него я бы к Эл-да отправился из-за этой ноги… – он показал на костыль и заключил: – Ты из правильной семьи.

Лежиг, толстый атаман, лишь важно кивнул, подтверждая сказанное Астахом, поскольку был основательно занят увлекательным процессом обгладывания козлиной головы. Длинные, чуть сплющенные с боков рога с бугристым острым гребнем по верхнему краю торчали сбоку, будто две изогнутые аланские сабли… Пхагал засмотрелся на них.

Тут плешивый Сутарби срезал и вручил парнишке шмат козлиной ноги, и тот, с первой же попытки откусить, чуть не сломал себе зуб о жёсткую коленную мозоль… Астах скосил глаз на подельника, хмыкнул, но вслух ничего не произнёс. Ему самому досталась лопатка.

– А куда потом рога эти пойдут, са вош? – поинтересовался у него Пхагал. – В святилище на жертву?

– Ещё бы, – с хохотом изрёк Лежиг, услышавший его слова, – на жертву, знаешь кому? – Мелер-ерде! Лучшему из покровителей, вел вал со! Мы славим его усердно! Будем пить из этих рогов малар, и куомал, и ч1аг1 – так часто, как только раздобыть сможем! Ты-то, пхаринг, ещё рыбка невеликая – не плавал ещё в реках Мелер-ерды, поди, глубоки они для тебя?..

И так впервые вкусил Пхагал хмельного напитка, изобретённого в подземном царстве, и распевал он с разбойниками их разбойничьи песни, причём плешивый Сутарби дирижировал остальными, размахивая в воздухе берцовой костью; и затем – рассказывал он взахлёб Астаху, как дал зарок не возвращаться домой, пока не найдёт брата – но до сих пор так и не нашёл его…

И сам не заметил он, как прикорнул там, в Воровских пещерах, и виделся ему в том сне родной дом; и там мать его Суй, давно уже унесённая оспой, была жива и здорова, проворно лепила шуьри ч1абилгиши раздувала в очаге огонь; и Цхогал, весёлый и загорелый, вернулся домой с охоты и привёл с собою друга Астаха, а ему, Пхагалу, принёс заветную мечту восточных торговцев – вынутый из козлиного живота вишнёво-красный безоаровый камень, что ценился дороже золота и алмазов и стоил едва ль не с целое село…»

Превратности разбойничьей жизни. Меж конём и барсом

«Село Цайн-Пхьеда было похоже на первый рай из восточных сказок, – тот, что из красного золота, Фердовс-аль-Джаннати. Один край села Цайн-Пхьеда омывали холодные воды Чанти-Орг, другой – ледниковая речка Меши-хи – «молочная река»…

Рыбка-пхаринг стремилась к этим водам душой и телом.

Потому что там, в конюшне аульского князя, находились самые красивые на свете кони!

Пхагал дал разбойникам слово. От себя – и, может быть, немного от имени Цхогала… И теперь-то он добьётся своего!

Просчитав все, даже мельчайшие детали задуманного приключения, – в третью часть ночи, когда особенно крепок человеческий сон, чувствуя себя ловким, изящным и удачливым, сам удивляясь чудесной лёгкости, поющей во всём теле, он широким парящим прыжком преодолел высокий каменный забор, – совсем как тот безоаровый козёл, мясо которого накануне они поглощали с разбойниками!

Но стрела была уготовлена и для него. – Полный колчан длинных, ядовитых, отточенных, оперённых стрел-ресниц княжеской дочки, которая застала его врасплох и вдобавок заявила, что хочет позвать стражу!!! Вот уж непрошеная свидетельница! Принесла же её нелёгкая именно этой ночью в сад! Почему, вы скажите на милость, этой капризной, избалованной девице не спится по ночам, – и как раз тогда, когда джигиту понадобилось выйти на дело, а это, между прочим – дело чести?!.

Молодой человек наскоро погасил в своём воображении потешный образ Сутарби с большущей костью в руке, чтобы не засмеяться в голос и не выдать свои истинные намерения, – коротко выдохнул и настроился на нужный тон, используя всё своё природное обаяние, а уж этого ему было не занимать…

Дальше всё стремительно пошло само собой, будто вне его совершалось, а он лишь смотрел со стороны. Он импровизировал на ходу, разливался сладкогласным соловьём. Караван фраз сам выплывал из его рта, словно стая сияющих рыбок из грота. Руки так и летали в плавных жестах. Душа его в исступлении гарцевала на кругу, выписывая небывалые фигуры, и солярные знаки, и узоры благородной тамги, и все волны морские, а ритм сам звучал мысленно в его ушах, будто хлопали ему все трое разбойников – а с ними вместе и где-то стоявший неподалёку невидимый Цхогал!..

Он поймал это лёгкое пламя, острыми языками цеплявшее тонкие медные нити вен, наполнявшее кровь золотым теплом блаженства, – оно словно бы само вело его к тому, что предназначено, чему суждено быть… Он был тогда точно палхь,в праздник пляшущий на канате перед созерцающей его искусство толпой.

Не поверил бы сам, до чего забавно всё устроилось: дочь паччаха, собственной персоной… точь-в-точь как в сказках, что рассказывали на привалах у костров погонщики караванов. Он и сам теперь стал, как они – и странником, и сказителем впридачу. Успевай только нанизывать слово за словом, словно ракушки на нитку для браслета; а она-то, что ни скажи, всему верит!.. И так смотрит, смотрит на него с надеждой и ожиданием, глазами прикормленного между делом с рук ослёнка, – вот мелюзга-то, даже жалко её немного… Будь со временем у него чуть посвободнее, он, пожалуй, уделил бы ей больше внимания, – но лёгкое, внутри летающее пламя ведёт за собой, зовёт оно, не ждёт; ковать надо железо, пока горячо! – Ему случалось раньше делать под руководством отца подковы для коней…

А кони здесь – о, уж это кони!.. Замечательная, кстати, осенила его идея насчёт совместных прогулок верхом.

Девушки? – неплохо, что они водятся на свете; встречаются средь них порой и очень милые… А она была действительно хороша, что тут говорить, – отметил он взглядом художника – и загодя начал планировать прощание и отъезд.

Эх, зря не выпало ей родиться в семействе попроще, а он бы уж находил повод к ней заглядывать, – но сейчас голос дороги звучал в нём сильней. В ближайшие планы Пхагала ну никак не входило продолжительное знакомство с княжескими дочерьми!

В придорожных «гостевых домиках» всегда можно было найти даровые ночлег и пищу, заодно и захватить с собою на дорожку долю припасов, оставленных предыдущим путником для следующего. Пхагал не гнушался иногда поживиться и приношениями, что жертвовали в святилища почитатели богов. Украшения он перепродавал восточным торговцам, убедительно клянясь, что это его фамильные драгоценности, – а те охотно скупали их у него.

Как ему казалось, он ничем и не рисковал – люди наивны, верят, – верят, как ему Марха! – без тени сомнения, что это сами боги пользуются их сокровищами. И какая в самом деле разница, кому достанутся они? – там, на горных вершинах, касающихся небес, у каждого бога и так всего много, а молодому разбойнику на земле всяко больше бы пригодилось.

Но в последние дни Пхагалу определённо не везло. И рушил его планы, как ни странно, не человек…

Едва успев вынуть руку из ниши цайн-пхьединского селинга, Пхагал застыл, внутренним чутьём уловив чей-то пристальный, немигающий взгляд в спину. Он замедленно обернулся, не хрустнув ни косточкой… – кто выследил его?!

Мощное тело снежного барса царственно возлежало на ветвях груши, длинный хвост свешивался вниз, и хризолитовые шары кошачьих глаз спокойно отмечали движения юноши, стоявшего в нескольких шагах от него.

Вот так встреча – священный зверь, по совместительству – крупный и опасный хищник!

Барс внезапно замер, ощетинился, прижал уши… Пхагала пробрала дрожь.

Барс приподнял верхнюю губу и начал шипеть… Он инстинктивно отступил назад, зацепился правым плечом за ветку и, торопливо высвобождаясь, вырвал целый лоскут из рукава чекменя.

Барс зашевелился и приготовился к прыжку… Крапчатый хвост нервно извивался. Пхагал ринулся в отступление… нет, он же ещё не все дела свои завершил на этом свете! Сегодня ночью у него ещё намечена последняя, решающая встреча с Мархой.

На этот раз он приготовил для её ушей сногсшибательный рассказ о дворце Саладина в Иерусалиме и о судьбоносных его сражениях с неверными, а уж говорить будет так, как будто сам только вчера оттуда уехал.

Она, разумеется, опять всему поверит; поплачет как следует, подождёт немного, отвлечётся потом – и постепенно утешится. Пострадает чуток – да и забудет, от неё не убудет… Так лучше всего. Всё нет и нет Джамболата, и не будет уже никогда, – но ведь случается же, что гибнут в бою даже прославленные воины?..

Поганый барс… – Марха всё-таки углядела разорванный рукав! Пхагал не стал ничего объяснять, но востроглазая заметила и серьги!.. Пришлось, так сказать, пережертвовать их – ради полного успеха авантюры. Серьги-то – дело наживное, это мелочь; теперь безделушкой больше, безделушкой меньше; но вот кони!.. Упустить подобную возможность, стоя в двух шагах от неё, Пхагалу определённо было не с руки. Лучше уж вложиться как следует – на кону дело всей дальнейшей жизни!.. Потому и ставка может быть велика. В конце концов, будем считать, что это его благодарность!

В задней части двора Эрдзие-Бен, в небольшом холме, носившем среди слуг замка название Иепильган-шу, был устроен погреб. От него, замаскированный висящим на сырой земляной стене ветхим, выцветшим истингом, тянулся выкопанный в земле к1аг – подземная галерея, имевшая выход далеко за крепостной стеной, через небольшое углубление в скале. Некогда отец Олхудзура, эл Эрдзу, основавший замок, соорудил этот холм с подкопом, опасаясь за безопасность своей семьи и домочадцев случае вражеских нападений и осады. Предприимчивая Марха показала Пхагалу не только вход в конюшню, но и этот запасной выход…

И вот, Джамболат-г1ебарто уехал в Палестину, – счастливого ему и долгого пути! – а он, Пхагал, на следующую же ночь тайно вернулся и совершил всё, что задумал. Надо же! – неплохая помощница могла бы из неё выйти, между прочим!..

(Да ну, какая из неё, в самом деле, подружка разбойника?! – смех один… Всё равно же её когда-нибудь Олхудзур замуж выдаст! Зато в её жизни была целая неделя, полная романтики и переживаний на высшем накале, и то благодаря ему!)

У Пхагала на миг промелькнула отчётливая мысль о том, что если бы кто его сестре мозги так пудрил, – он бы с немалым удовольствием тому индюку голову с плеч напрочь бы открутил… но не будешь же самому себе её откручивать? И вообще, – это ведь само собой всё так случилось, кхулламтакой и у Мархи, и у коня; предназначены они ему, видать, судьбой; а он сам тут совершенно ни при чём! С богами разве поспоришь?!

Он был первой любовью Мархи, что немного ему льстило; его же истинной любовью стал необыкновенный конь. Нет, не так, но: КОНЬ, и ах, какой конь!.. – Этот конь, словно с облаков сошедший внезапно в конце недели, явился венцом творения в глазах Пхагала, воплощением совершенства.

Прежде ему где-то пару раз в жизни доводилось проникать пешком в Пхейн-мохк через Панкисское ущелье. Затем, меняя похищенных коней, он пробирался обратно по ущелью Ардоти, через Массарех-лам в верховья Чанти-Орг… Все тамошние лошади, что ни говори, хоть и считались очень выносливыми, были отменно некрасивы, ну, а этот… Вот таким должен быть у настоящего разбойника первый угнанный конь, чтобы потом было что вспомнить – белый, как жемчуг, чуткий, как сон, быстрый, как мысль. Да что там! – он с готовностью преклонил бы колени перед новым конским божеством и возвёл бы ему не хлев, а личное святилище…

Конь тревожился, прядал ушами, настороженно поворачивал голову, фыркал, подозрительно отставляя заднюю ногу, точно прилаживаясь оказать сопротивление… Понятное дело – не принимаешь чужую руку, бедняга; так и должен вести себя хороший конь. Ничего, мы с тобой ещё приручимся взаимно, дай только срок!..

И так вот запросто отдать этого коня разбойникам?! – ужаснулся Пхагал, – да ну, куда им такого?.. – что вообще понимают они в конях!.. Привести-то он его им приведёт, рассуждал он сам с собой, – обещал ведь; но с тем лишь, чтобы слегка похвастаться: убедились теперь, чтоя могу, все видели?! – а уж ездить на нём на лихой промысел будет только сам, а для них других коней потом угонит, – чуть похуже… Да нет, не в том дело, хуже они или лучше. Какими угодно могут быть следующие кони, но они – не те! Это будет его конь. Его, и точка!

Через погреб по туннелю он вывел коня к Буордзан-пеш, отодвинул камень и осмотрелся по сторонам. Никого не было поблизости, к счастью. Беспокойный конь храпел и дёргал узду из рук, – вот-вот вырвется, пустится вскачь и сорвётся с узкой горной тропки… Было чистым сумасшествием сесть на него прямо здесь, среди скал, но Пхагала просто несло в упоении минуты…

– Хачо! Хачо!

Потом он сам не мог вспомнить, каким чудом остались они с конём целы и невредимы, и путь их был непостижим (и направление вначале задал Чкара, а не сам Пхагал)!

Вниз на жуткой скорости по крутому склону, – потом замелькали вокруг высокие стволы густого букового леса (вей-вей, куда же мы летим?! как бы не врезаться… и как бы теперь в этой тьме непроглядной найти Воровские пещеры?!) – и где-то совсем рядом слышался леденящий душу вой (в том, что это снова окажется барс, Пхагал почти не сомневался). Явь, похожая на кошмарный сон… Прямо-таки нашествие барсов!

Чаща заканчивалась, деревья постепенно редели… Пхагалу наконец удалось направить коня левее… вот уже они на опушке… а вот наконец и край леса! Одежда Пхагала изодралась в лохмотья из-за веток, цеплявшихся по пути. Впереди маячил чей-то одинокий, расположенный на отшибе от села двор, обсаженный лещиной… вот стоят по всему двору на небольших колышках ровные ряды круглых корзин из тонких прутьев, обмазанных навозом… Так это же пчелиные ульи! Выходит, они прибыли к пасеке? Эти места он знал. Да он невдалеке от родного Комалхи!.. О, скажи-ка, – удачно вынес из напасти! Не конь, а просто сказка!

Пхагал нашёл, как ему казалось, идеальное решение. Соскочив с коня, он привязал его к ореховому дереву возле плетня, огладил драгоценного, охлопал и оставил там до утра. Здесь нахальный барс не посмеет тронуть чудо-коня – его отпугнёт лай пасечниковых собак; ну, а он сам пока сходит подкрепиться чем боги послали в гостевое гнёздышко, которое, как он припоминал, было неподалёку. Малость отдохнёт там, а ближе к рассвету проще будет сориентироваться и взять курс на Воровские пещеры…

Пхагал заранее млел, предвкушая, какна него будут смотреть разбойники, когда он горделиво предъявит их вниманию своего белоснежного спутника, а затем красочно опишет им – и его похищение, и развесёлую подмену красавца-коня паршивеньким лошачком, угнанным накануне вечером у какой-то убогой старушонки. О такой пропаже никто и горевать не будет – наоборот, порадуется небось бабка, что одним бесполезным едоком в хозяйстве меньше стало!..

На ветке здоровенной дуплистой сосны, под которой был почти полностью скрыт низенький къулли, висела у входа чья-то небольшая кожаная сумка, расшитая янтарным и стеклянным бисером…

Порядок! Теперь он будет хоть чем-то вознаграждён за сегодняшние труды в поте лица (Пхагал действительно взмок, и его пошатывало после невообразимой скачки).

На полу, сверху укрытые пятнистой шкурой, сладко посапывали две девчонки: маленькая, круглощёкая, с тёмными косичками, что показалась ему знакомой, он никак не мог припомнить, где же мог её видеть раньше; и светловолосая – тоненький, вытянувшийся подросток с такой бледной кожей, что она почти светилась изнутри в темноте. Сёстры, наверно; а какие разные! Зачем вообще их сюда занесло? Одни, ночью, в лесу!..

Пхагал вгляделся, наклонившись поближе. Рука старшей прижимала к груди свирель… – То, что надо. Сейчас он осторожно вытянет у сони инструмент, который она проспала, а потом загонит его знакомым торговцам. Пусть у них потом снова его же и купит втридорога, ха-ха!.. А ещё не мешало бы перекусить. Ну-ка, – интересно, оставили тут что-нибудь сестрёнки-милашки бедному путнику – лучшему из разбойников?..

Трапезой едва не довелось стать ему самому. Из мрака угрожающе поднимался длинный силуэт огромной кошки… Словно две луны в ночи, взошли, зажглись разом оба необъятных ока, мелькнула белизна клыков, раздалось рычание… Как, это он! Опять и всюду он! Да вездесущий, что ли, этот барс?! Что за ночь вообще такая? – может, завтра праздник какой-нибудь, посвящённый божественному барсу, а ему и невдомёк? Вай-Дел!

Пхагал рванул обратно в лес, не разбирая дороги и вспоминая на ходу все семь поколений своих предков и весь кистинский пантеон заодно; он бежал, пока не закончилось дыхание… Придя в себя, сел на травку и решил осмотреть свою добычу – ради чего, собственно, сегодня он так страдал.

Тьфу!!! угораздило же его сегодня туда сунуться…

Овчинка явно не стоила выделки. Деревянный гребешок для волос… какие-то швейные принадлежности… ну, девочки, – зачем вообще таскаете с собой всякую дребедень?! Читать Пхагал не умел, и потому свиток пергамента с непонятными закорючками не привлёк его взгляда. А ведь там как раз говорилось о нём…

Пхагал с отвращением отшвырнул прочь в траву ненужный хлам и вдруг явственно ощутил, что его мучит жажда. Вот кувшинчик глиняный он прихватил не зря. Тут в Доганаш-чо, в лесном овраге, помнится, был родник; как раз он умоется, напьётся, наберёт воды… Кувшинчик-то ничего, годный; может, его удастся при случае сплавить караванщикам…

А там, у родника, случилось вообще что-то невероятное. – Когда истомлённый жаждой Пхагал наклонился к ручью – из глубины раздался звучный всплеск и оттуда прямо на него выпрыгнуло нечто мелкое, холодное, скользкое; оно хлестнуло его по щеке, да с такой силой, что лицо его мгновенно перекосилось на сторону!

От неожиданности Пхагал выпустил кувшинчик из рук и сам не удержался на ногах. Неодобрительно квакнув, поскакала прочь от него лягушка – и вскоре исчезла в траве…

«И то ли в глазах у него рябило от множества пережитых за ночь впечатлений, – гласила позднее летопись, – то ли грезил он с открытыми глазами от усталости, но видел наяву и, поражённый, всё смотрел вслед, как удалялся от него по течению высокий, величественный женский силуэт в струящемся синем одеянии, с распущенными волосами. Возникла она из воды и ступала поверх неё, как по суше, и уносила с собою кувшинчик – она, Хи-нан, Матерь вод, при воспоминании о которой до сих пор, как в день первой встречи с нею, замирает моё сердце…»

Муза Торолы (поэтическая интерлюдия)

«Я прежде видел тебя – в раю,

А может быть – в вечной тьме… -

Ты спишь, равноцветная, я стою -

И меркнет душа во мне.

Лёг Млечный путь меж звёздных полей,

Мерцает в камнях хрусталь…

Верхом да вверх по крутой скале -

Поверь, нимало не тяжелей,

Чем если б единый лишь вздох во мгле

Мои разомкнул уста!

Светляк средь трав, средь душистых рос

Пал каплею золотой? -

То реки солнечных твоих кос

Струятся, как мёд густой…

Вот тонкой пламенной тетивой

Запели волос лучи…

Мишень для стрел я, но всё ж – живой! -

Как сеть златая над головой…

Но, только взор ты поднимешь свой -

Исчезну тотчас в ночи.»

Пховцы всегда любили стихи и легко их слагали, облекая свою поэтическую мысль в короткую и образную форму. Часто во время беседы они заканчивали свою речь в рифму. Иногда ради развлечения они устраивали шаироба – словесные сражения в стихах между соперниками-мужчинами. В обычае у них также было петь стихами, импровизированными на ходу.

Тороле же удавалось иногда сразу и думать стихами…

Полёт Жаворонка

«Сердце пховца никогда не страшится смертельной опасности. Словно бирюза на золотой цепочке, сияет оно отвагой и несокрушимым духом. Пховцы – настоящие воины, сильные и независимые люди, которые могут приспособиться к любым условиям и справиться с любыми трудностями. Они бросают вызов любым затруднениям и с гордой улыбкой проходят сквозь самые сложные испытания, восхищая своим мужеством. Обладая исключительной выносливостью и лёгкостью движений, пховцы являются идеальными охотниками и путешественниками, ни одно препятствие не сможет остановить их в поисках свободы и приключений. Пховец всегда останется вольным чадом дикой природы, первозданных гор, рек и лугов, которые пребывают под властью витающих здесь неукротимых стихий…

Молодой джигит седлал двух рослых коней на берегу живописной реки.

Река Аргуни, точно хвост гигантского змея, совершала два оборота, и на левом берегу, в месте изгиба между ними, удивительно подходящем для обороны, – будто подсказанном самой природой! – располагалось на высокой скале пховское село Шатили. Деревня-цитадель надёжно защищала обитателей шести десятков квиткири-домов-башен. Каждый из них представлял собой отдельную крепость, и все они плотно смыкались друг с другом, образуя снаружи единую неприступную стену с двумя входами: один располагался у реки, другой же, скрытый от посторонних глаз, находился позади села.

Стройные башни монолитного здания возносились в небеса и сходились на головокружительной высоте, переплетаясь тонкими мостиками, а их пирамидальные крыши придавали крепости вид строгой элегантности. Вдали, за покрытой хвойным лесом скалой, что вздымалась к небесам на своих острых, причудливых зубцах, змеиным зевом распахивалось обрамлённое деревьями и камнями глубокое и узкое ущелье. Оно расширялось дальше и раскрывало взору путника разноцветную мозаику из почти игрушечных клеточек и полосок полей, ютившихся у подножия склона и засеянных ячменём, овсом, рожью и гречихой.

За ними, на самом краю другой грозной, зловещей громады, похожей на мыс, возвышалось мощное сооружение – дозорная башня соседнего селения Качу с необычной, впечатляющей архитектурой. Из невидимых щелей величественного строения и бесчисленных бойниц тянулись в воздух сизые струйки дыма.

Серо-бурый оттенок шиферных плит, из которых была сложена башня, придавал внушительности её стенам и сливался с глубокими, мрачными тонами ущелья. Башенные стены были покрыты мхом и лишайниками, которые словно скрывали их многовековые тайны от посторонних глаз. Ниже, соединяясь под навесом скалы, разлившиеся воды Аргуни и Шатилис-цхали, вздувшиеся и словно пульсирующие от тающего снега, развёртывали непередаваемое зрелище, картину из снов.

Возле селения, у подножия высокой горы, укрытый от солнца тенистыми ветвями священной рощи, лежал холм. На вершине этого холма, будто замершего во времени, находилось древнее шатильское святилище – джвари. Такое святое место имелось почти у каждого пховского села. Здесь, под открытым небом, соединялись земное и небесное: здесь совершались богослужения, звучали молитвы, возносящиеся к звёздам, и на каменной тумбе во дворе в праздничные дни приносились в жертву бараны. Нагромождение оленьих и турьих рогов и гирлянды колокольчиков, снятых с шеи жертвенных животных, украшали крышу святилища, а вдоль стен его были разбиты каменные скамьи. Медный колокол, подвешенный к балке над входом в джвари, на праздники созывал общину своим гудением, отзывающимся по округе, – и ему ежеминутно, словно хор, вторил тонкий звон растревоженных ветром маленьких колокольчиков с крыши.

Возле джвари имелось два крытых навеса, один из которых предназначался для мужчин-мирян, другой же – для хевисбери. Джвари было окружено просторным преддворьем, крытым шиферными плитами. К преддворью примыкал маленький, но крепкий домик – каменный хранитель серебряных священных сосудов и огромных медных котлов для варки священного писа; лишь премудрому хевисбери, причастному к таинствам святого места, дозволялось приближаться к его дверям.

Немного дальше, на север от Шатили текла небольшая речка, окаймлённая колышущимися под ветром дикими травами. Рядом стояла будчула с огромным колесом. Широкие покачивающиеся спицы, разъединённые по краям, образовывали лабиринт, на который то и дело с бодрым плеском обрушивался буйный водоворот. Источником воды служило горное русло. Мощный поток направлялся из него к колесу мельницы. Быстрые вращения валика горизонтального колеса приводили жерновой камень в гудящее движение, и казалось, будто его волшебство рождалось в игре потусторонних сил. Речная вода плавно лилась под тупым углом с выдолбленного деревянного жёлоба. Загрузочная воронка, сложенная колоколом из берёзовой коры, колебалась под действием прикреплённой к ней лёгкой палочки, что соприкасалась с камнем. Острый камень, вращаясь внутри просторной полости другого, выступал в роли штыря для колёсного вала. Маленький жерновой камень, словно танцуя, то высоко поднимался, то тихо погружался с помощью вилкообразной опоры и камня, помещённого ниже. Этот механизм позволял воде свободно падать на спицы и с лёгкостью ритмично вращать жёрнов, рассеивая искристые брызги и разливая по всей округе свою неповторимую мелодию жизни. Купол неба сверкал золотыми лучами, заливая мельничную крышу ярким блеском…

За мельницей высилось ещё несколько домиков-башен. Остальные такие же дома были рассыпаны по другой стороне реки, на правом берегу Аргуни. На зелёном склоне в начале долины вырисовывались очертания старой красно-белой сигнальной башни с чёрным навершием. Примыкавшая к ней крепостная стена уже не раз подверглась испытаниям времени; трещины на её поверхности свидетельствовали о непрерывном сопротивлении. Вокруг по земле в беспорядке были разбросаны выпавшие из обветшавшей кладки камни.

Готовясь к путешествию, Торола седлал Чкару и Раши – белого и чёрного коней, которые уже не раз были ему верными спутниками в походах… В этот момент из дарбази вышел и направился к нему Хвтисо – хевисбери, в чьих глазах мерцали мудрость лет и непреходящий свет духовной силы.

– Ты отправляешься в путь, Тариэл, – начал старый Хвтисо, положив молодому человеку руку на плечо, – вот я и пришёл, чтобы дать тебе благословение. Ведь дорога, которую ты избрал, полна тайн, и лишь твоё отважное сердце приведёт тебя к свету!

– Достойный Хвтисо, – встрепенулся тот, весь озарившись улыбкой, – твоё благословение для меня – светоч, освещающий неизведанные тропы. Я помню уроки, что ты мне давал, – и слова, что звучали, как музыка жизни…

– Пусть и душа твоя звучит так же ясно, как и твои песни, Торола-Жаворонок, – произнёс Хвтисо, кивнув в знак одобрения, – пусть твои кони несут тебя быстро, как стрела, пущенная из лука. Друг твой ждёт тебя, и твой подарок принесёт радость его сердцу. Милости владыки-хати да предшествуют тебе!

– Желаю тебе того же, Хвтисо, – с поклоном отвечал молодой джигит. – Я возьму в дорогу твоё благословение и память о родной земле. И пусть ветер передаёт тебе из-за кистинских гор моё уважение и преданность!

Хевисбери крепко обнял юношу, прощаясь с ним, и отошёл в сторону, позволяя ему завершить последние приготовления к пути.

Торола ощутил, как его охватывает волнение перед предстоящим путешествием. Он знал, что ему предстоит долгий путь, и решил в очередной раз испытать свои силы и выносливость двух своих коней. Горы были его истинным приютом, местом, где он чувствовал себя как дома. Верхом на коне он обретал вдохновение, слушая монотонный ритм топота копыт и наслаждаясь порывами свежего ветра, окутывающего его лицо. Тороле казалось в такие минуты, что конь и он становились частью одного существа, соединяясь неразрывной связью…

Для обоих коней он сам сплёл стремена, представлявшие собой круглые обрамления из гибких веток ивы, и надёжно прикрепил их к сёдлам простой верёвкой. Чёрный скакун, звавшийся Раши, назначался в дар его брату по оружию, цайн-пхьединскому князю Олхудзуру, – к нему-то в гости и направлялся теперь молодой наездник из Шатили. Рядом на поводу легко бежал Чкара – второй, белоснежный конь с палевой звёздочкой во лбу. По мере необходимости, всадник пересаживался в пути с одного коня на другого…

Восемь долгих месяцев в году по пховской земле плывёт долгая, безжалостная зима. Она негостеприимна: долины и ущелья укрыты пеленой и погребены в глубоких снегах, все проходные пути и переправы между селениями перекрыты. Ветер, словно дух холода, несёт с собою призрачные мелодии… Среди мёртвой тишины слышится повсюду лишь вой волков, их голодные завывания растворяются в воздухе, становясь частью бессловесной симфонии, к которой примешиваются шум ветра и гул застывших водопадов, наполовину скованных льдами и словно оглушённых.

В этих местах, где время словно замирает, чувствуются загадка и волшебство, но они жестоки и непредсказуемы, будто чей-то дикий, неуправляемый танец, в котором нет места разуму. Невероятные земли, подчинённые твёрдым, непреклонным законам природы, надолго запечатлеваются в памяти тех, кто оказался здесь. Затерянные среди горных вершин и утопающие в громадных сугробах сёла едва вырисовываются на горизонте; лишь их башни, испачканные сажей, да верхушки сосен, словно стражи замёрзшего царства, проступают единственными контурами на фоне белой пустоты. Нестерпимое сияние солнечных лучей, отражённых бескрайним зеркалом морозного пейзажа вокруг, слепит и бьёт прямо в глаза ледяными иглами. Беспощадные горные склоны поражают своей неукротимой красотой, а разреженный холодный воздух лишает даже вздоха.

Природа беспрестанно движется и, словно вечный художник, без устали рисует свои непредсказуемые шедевры, не допуская тени покоя. Жизнь в том суровом краю не останавливается ни на миг, сплетаясь из нитей упорства, но во время периода зимней чиллыособенно стоит быть настороже. Обрушивающиеся с отвесных высот снеговые завалы возводят над мерцающими руслами рек грандиозные арки. Смелому путнику приходится преодолевать сугробы до пояса, и когда он пытается выбраться, то они, словно гигантские волны, заставляют его буксовать и погружаться в холодные объятия снега, – на каждом шагу он проваливается и тонет снова и снова… Весной же эти необъятные белые полотнища начинают таять, ещё более усложняя движение.

Просторы лугов, поросшие трилистником, дикой люцерной, донником, хохлаткой и водосборами, одевали склон горы и простирались вверх до самой вершины. Теперь их зелень уже не прятало пушистое белое облачение, до недавнего времени её покрывавшее, – оно растаяло, не оставив и следа. Однако в низменности узкие полоски остатков зимы ещё продолжали сверкать слитками серебра, норовя найти укрытие в тени ложбинок. Взорам наездника предстал завораживающий пейзаж, которому вечнозелёный хвойный лес и обильный поток, грудой весёлой пены летящий через скалы с громким плеском, придавали дыхание жизни.

Торола приближался к скалам, окаймлявшим русло Аргуни. Прибой становился всё мощнее, а звук бушующей воды всё громче. Клокочущий поток, ниспадавший бесконечными каскадами, казался свирепым зверем, что раз за разом набрасывался на серый камень огромных скал, испытывая их на прочность. Высокие утёсы дрожали от буйных прыжков неистовых волн и время от времени отпускали вниз каменные глыбы, с глухим плеском рушившиеся в реку, но сами оставались на месте, подобно терпеливым стражам.

Рядом с бурлящим потоком тянулась тесная тропинка, поднимавшаяся высоко над рекой по крутому шиферному обрыву. Под ногами пролегла зелёная дорожка из травы, которая вздымалась здесь почти до человеческого роста. На каждом шагу попадался борщевик, что говорило о влажности земли. Под копытами постоянно обрушивались куски шифера, но бесстрашные кони не останавливались, упорно продолжая движение вверх. Нижние склоны, окаймляющие густой лес, вдоль тропы были украшены пышными кустарниками.

На них, как и на камнях, можно было заметить первые признаки весны – розовые цветы, которые вот-вот должны будут переполнить пчёлы… Встречались молодые сосны, росшие всё выше и выше, до самых вершин скал, где густые кроны деревьев скрывались в тумане и превращались в мрачные тени. На склонах горный лес привлекал своей пёстрой красотой, в которую хотелось погрузиться глазами.

Раскидистые кусты млечно-розовой волжанки с поникшими ажурными листьями источали свой терпко-сладковатый аромат. Среди стройных, высоких лесных деревьев на мшисто-травяном ковре издалека были заметны жёлтые ядовитые наперстянки на долгих стебельках. Местами среди зелени яркими красками выделялись золотистые головки марены, которую пховские рукодельницы используют для окрашивания сукна в алый цвет, сине-фиолетовые лепестки камнеломок и нежные в своей простоте цветы башечницы – кремовые, огненные, лиловые…

В воздухе висел туман, и оттого ведущая сквозь душный пойменный лес тропа распознавалась дурно. Полумрак не давал возможности рассмотреть очертания окружающих предметов. Кони неохотно, с трудом переступая, поднимались по крутым скалам, временами сменявшимся кладками из камней и брёвен. Внизу же, в долине, дорога петляла вдоль реки, чьи воды укрывались от человеческого взора за огромными стволами ольхи. Грунт, из-за сильных дождей и близости реки, сделался совсем скользким. Сырая дорога вязла в сети весенних потоков, местами раскрывая безмолвное ущелье. В некоторых местах поперёк пути лежали, затрудняя проезд, поваленные недавней бурей деревья; половодье местами снесло дорогу, к тому же узкая тропа, идущая по дну ущелья, была затоплена. Тороле пришлось ехать по руслу реки.

Пока молодой джигит пробирался вдоль дна ущелья, тропа внезапно совсем исчезла из-под ног. Таким образом, пховец столкнулся с неожиданной проблемой, оказавшись в ледяной ловушке вместе с лошадьми, и вынужден был преодолевать водоворот. Оглушительный шум воды, словно жуткий хоровод призраков, наполнил воздух, проникая в душу скитальца. Одежда его промокла, отяжелела и, казалось, впитала в себя весь холод ледников, когда они двигались против течения, отталкивавшего их назад. Словно дыхание зимних великанов насквозь пронизывало тело при каждом движении встречной воды… К тому же путь им перекрыл громадный обломок скалы, расположенный прямо посреди реки и разделивший её! – Зубы Торолы выбивали барабанную дробь, в такт его тревожным мыслям, пока он, что-то бормоча сам себе под нос, лихорадочно искал выход из опасного места.

К счастью, вскоре над ревущими водами реки засиял, как радуга после грозы, спасительный мост, построенный из трёх покрытых землёй и хворостом балок, опиравшихся на прибрежныекамни, – в конце концов, и всадник, и его кони как-то сумели выбраться к нему из речных волн вверх по камням.

Торола спешился, тщательно проверил маленький, узкий, качающийся под ногами мост и по очереди осторожно провёл по нему обоих коней. Он не стал попусту рисковать: переезжать верхом через такой мост было бы слишком безрассудно, а решение выпустить по нему двух коней одновременно могло повлечь за собой непоправимые последствия для всей хрупкой конструкции. Ведь если бы под тяжестью животных шаткий мост обвалился в реку, они не смогли бы снова так же благополучно выкарабкаться из стремительного потока – и на этот раз погибли бы!

Перейдя на другой берег, молодой джигит нашёл укрытие от ветра под скалой. Затем он набрал хвороста и не мешкая разжёг на прибрежных валунах большой костёр, чтобы согреться самому и дать обсохнуть обоим коням. Расположив своих четвероногих спутников поблизости, пховец вознёс благодарность Каратис-джвари за спасение от ледяного потока. Продрогший до костей Торола принялся выжимать холодную воду из своей сырой одежды и волос, а затем стал раскладывать свои вещи на камнях подле костра, чтобы просушить их. К счастью, главная его драгоценность – деревянное пандури, привязанное за спиной, – не успела промокнуть, благодаря кожаному чехлу.

Свет и тепло пламени окутывали островок суши вокруг костра, и, наконец, бурка и чоха Торолы начали понемногу просыхать. Он ещё некоторое время сидел у огня, поглядывая на дремлющее небо над головой…

Жар от костра возвращал жизнь в его озябшие конечности, усталость и холод постепенно уходили. Устроившись поудобнее, путник перекусил имевшимися в сумке припасами, сделал пару глотков араки из тыквенной фляги и, поднявшись на пустынный холм, остановился, чтобы посмотреть на горы вдали… Вечные их вершины манили его, как всегда, и, поправив сумку на плече, Торола снова запряг коней и двинулся в путь. Подъём становился всё круче, но душа Торолы, словно целительным эликсиром, наполнялась тайной радостью, пока он поднимался на снежные поля, расположенные двумя величественными террасами.

Каменистые выступы, затерянные среди белых завихрений, выглядели, словно забытые пергаментные свитки, покрытые пылью времён… Пховцу вдруг пришло на память, как в детстве родственники привели его в дом хевисбери, чтобы тот обучил его грамоте. Мальчик подолгу упражнялся в письме, выводя буквы заострённой палочкой на золе, покрывавшей каменную плиту у очага… Старый Хвтисо при этом часто напевал вполголоса песню о саикио, ту самую, что срывалась теперь с уст Торолы:

В обиталище душ мост ведёт невесомый,

По нему как пройти бедняку-бедолаге?

У подножия гор строй судей собрался,

Чтоб дела разобрать по закону, по чести, отваге.

Час настанет и твой…

Всех ждёт мост – власяной.

Взгляд Торолы устремился вдаль, и вот – перед ним разверзлась грань горизонта, обрамлённая заметённым снегом гребнем. Однако по мере того как он, преодолевая преграды, продвигался вперёд, новая картина расстилалась перед его глазами, сама природа претерпевала в этот миг перемены: растворяясь на тревожном фоне неба, линии гребня словно растекались. Это было странное ощущение, будто Торола приближался к некой мистической точке, а та ускользала, удаляясь в недосягаемую даль. Но секрет этого явления вскоре был разгадан: вершины гор носили на себе угрюмые тучи, чьё хмурое присутствие обволакивало небесный свод молочной дымкой.

За мягким клубящимся покровом вечерних облаков исчезали яркие пятна сочных лугов и изумрудные складки хребтов. С каждой минутой тени на земле растягивались, становились всё длиннее, и тёплый луч касался последних шапок далёких гор. По мере того как солнце скрывалось за горами, начиналось незабываемое зрелище – чарующие сумерки, в которых мгновение становилось вечностью… Горы постепенно погружались в пелену ночной мглы, небо над ними всё темнело, и наконец сверкающим венцом загорелись на нём звёзды, словно на холсте, покрытом тысячами кристаллов. Тотчас ответным сигнальным пламенем полыхнули жгучие алмазы ледников, отразившись зеркальным блеском по верховьям ущелья, там, где крутые вершины становились крепостями. Это было место, где обитала сказка, там таились врата в магический мир, там находилось преддверие неприступного замка Тетри-Гиорги…

С трудом кони и Торола сумели покорить вершину хребта, взбираясь по извилистым тропинкам и каменистым склонам, погружённым в мглистый туман. Словно заточённый в сумеречной гробнице, Торола цепенел, не различая ничего вокруг, кроме узких стёжек под ногами…

Слабо проступавшая тропа погружалась в снег, словно пытаясь следовать за спиральной траекторией осы, затерявшейся в белой пустыне… Однако вскоре и она совершенно исчезла, утонув в бездне снежного поля. Кони оказались обречены на глубокие провалы, копыта их на каждом шагу издавали глухой стук с жёстким сопротивлением. Торола на некоторое время был вынужден развьючить коней и нести на себе груз. Но даже без этой ноши животным было трудно продвигаться по крутым холмам, сверкающие валуны под ними поддавались и таяли, и следы копыт ложились на скользком склоне, как тонкие кружева, вышиваемые незримой нежной рукой… Пховец осторожно сводил Раши и Чкару по обледенелым скатам, придерживая за поводья и хвосты.

На рассвете же ласковое прикосновение ветра к его лицу, окутанному мантией из плотного облака, сотворило чудо: застывший туман разлетелся, и перед Торолой открылась картина, исполненная красок и чувств. Распахиваясь по двум сторонам, словно занавес, густой белый туман уступал место сияющей панораме, купающейся в бархатных лучах восходящего солнца.

В небо башни глядят, кипарис – золотой.

Из гор струится там родник живой,

И сердце наполняет радостью святой,

И утоляет жажду, на века даря покой!

Мир посетила весна и расправила свои крылья. Пушистый снег таял, растопившись под лучами солнца; примулы десятком маленьких светил являли из-под него золотистые мечи своих острых лепестков, а благоуханные деревья были окружены зелёной пеленой. Изумрудный ковёр нежной травы расстилался по склонам гор и холмов, приглашая полюбоваться яркой красотой каждого, кто готов был смотреть.

Кони легко спускались по пологому склону Щитовой горы вдоль мелкой речушки, которая словно плела серебристую нить между горных гряд… Раскинувшиеся внизу глубокие зеленеющие долины, разделённые скалистыми громадами, смотрелись великолепно. Вёрст через десять после Кистинского хребта, окружённого множеством массивных ветвистых узких кряжей, впереди, на севере, по правому берегу Меши-хи наконец-то показался аул Джарие. По круче холма лепились маленькие сакли, укрытые лесом и горами; напротив, по склону простирались пастбища, где пастухи со сторожевыми собаками пасли стада коров и овец.

По преданию, прославленная царица Грузии Тамара, не раз гостившая в Чечне у своего союзника и тайного поклонника – терлоевского князя Берг-Бяччи, основным делом своей жизни считала распространение христианства по всей земле и часто отправляла священников к соседям за хребет. Проповедь их принесла плоды в Чечне, – и некоторые вайнахи, к неудовольствию местных жрецов, начали отступать от отеческих традиций. В Нохарасте, Комалхи, да и в самой Цайн-Пхьеде, от самых дней основания посвящённой богу Цу, тайно собирались для совместной молитвы горсточки новообращённых христиан.

В одном из селений Мелхисты местные жители, под влиянием приходящих из Грузии миссионеров, не только в большинстве своём пожелали перейти в христианскую веру, но даже выстроили себе из камня скромную керстнеха арда. Из-за церкви село получило название Джарие, а протекавший неподалёку от него источник – Джаран-Хьостуй. Он стал на долгие годы источником волнения и досады для достопочтенного Элгура, его непреходящей головной болью: обычно там совершалось крещение оглашенных, чьи ряды постепенно умножались…

Путь кряжистый в страну мечты лежит,

Что стелется вокруг благих вершин…

И тот, кто не свернёт с сего пути,

Он счастье в мире сможет обрести

И вступит в рай – наследник он и сын.

На горизонте показались тянущиеся к небу кистинские башни, оживившие массивы гор новыми красками. Эти башни были увенчаны изящными навершиями в виде небольших пирамид, а иные – плоской площадкой вместо крыши, и являлись истинным украшением той местности. В розовых тонах зари они смотрелись словно сказочные шахматные фигуры, выточенные из белоснежной кости. Под лучами восходящего солнца башни эти, обманчиво хрупкие с виду, мерцали нежным серебром, а крытые балкончики, словно вырезанные из голубовато-льдистого жемчуга, с четырёх сторон охватывающие их высокие стены, создавали впечатление защиты и уюта. На фоне башен виднелись высокие горные вершины, покрытые снегом, а под ними простирались бескрайние просторы леса.

Спешившись на перевале, который находился выше Джарие, Торола повёл коней вниз в глубокую долину Меши-хи, где текла река с тем же именем. Путь был долог и утомителен, но прелесть окружающей природы не давала скучать. Когда пховец проходил дальше по узкой тропе вдоль реки, дорогу ему перебежал бесстрашный зайчонок и, не обращая больше никакого внимания на путника, быстро скрылся вгустом лесу, который покрывал крутой склон берега почти до самой вершины.

Лес представлял собой маленький дивный мир. Его неповторимая атмосфера очаровывала, стоило только на мгновение остановиться и вглядеться. Всё вокруг было живым, и дух захватывало от таинственности. Торола слушал плеск протекавшей неподалёку реки, шелест трав под конскими копытами, свист ветра в листьях и птичье ликование, наполнявшее воздух. После долгой зимы, когда всё было тихо и безмолвно, наконец настало время птиц. Легкокрылые создания порхали, перелетая с дерева на дерево, и радовали глаз. Меж ветвей пару раз мелькнул хвост то ли белки, то ли маленькой куницы. Поодаль, в глубине леса пховец заметил пробиравшуюся сквозь заросли лису…

Ветви деревьев скрещивались над головой Торолы, создавая своеобразный свод. Он был таким густым, что свет едва мог пробиться сквозь листву и сливался с нею. Запахи распускающихся весенних цветов и свежей земли, покрытой густым слоем мха и лишайников – всё пронизывало душу особым трепетом, радостью и волнением. Тихие тропинки манили в лес, переплетались с полянами, по пути сквозь которые можно было наслаждаться свежим воздухом и погружаться в удивительную атмосферу.

«Я, похоже, в страну кукушек угодил!» – усмехнулся про себя Торола. Белый конь продвигался вперёд уверенной поступью, неся всадника через лес. В шелковистую гриву его упали сверху с ветки и запутались два любопытных светлячка…

Чкаре, своему белоснежному любимцу, Торола уделял всё же большее внимание, чем другому коню. Стараясь разгрузить его в трудных переходах, дать отдых на привале чуть дольше, чем чёрному скакуну, он невольно выказывал особенную заботу о своём друге. Вот и здесь он решил немного побаловать Чкару, позволив ему на свободе попастись на свежей траве, и, пересев на Раши, направил его вверх по холму, туда, где ещё сгущались извивы утреннего тумана…

Словно бы сама любуясь своей холодной чистой красотой, текла вдоль горных троп Меши-хи, и небесные оттенки переливались на её поверхности, так что Тороле представлялось, будто там небо и земля соединяются в единое целое. С мелодичным плеском волн смешивались птичьи голоса. Вокруг лились трели дроздов, пение соловьёв и щебетание весёлых ласточек…

Весенний пейзаж в горах Кавказа – зрелище поистине пленительное… Словно тёплый целебный настой, проливало свой свет солнце на зелёный шёлк полей, за долгие зимние месяцы истомившихся в узах под тяжким льдом и снегом. В воздухе витала свежесть и лесные ароматы, дарившие ощущение лёгкости и свободы. Жестом танца простёрли деревья объятия тонких рук к прозрачному ярко-голубому небу, с плеч их радостными трелями заливался птичий хор, – и, напевая подхваченный от них мотив, ехал верхом из родного Шатили в Цайн-Пхьеду молодой джигит Тариэл Чинчараули, по прозвищу Жаворонок. Не меньше птиц любил петь Торола, и голос его оживлял лесную дорогу…

Земля несёт волшебный дар,

В ней правит предопределенье.

Здесь каждый шаг исполнен чар,

В природе здесь царят виденья.

У гор, холмов, полей и трав,

У каждой речки и долины

Есть дух, что их хранит устав,

Как пестун – княжеского сына.

Гора, как великан средь туч,

Ввысь над равниною стремится,

И первой встретит солнца луч,

И примет песню ветра с птицей.

Несётся мимо скал река,

Течёт мимо песчаных бродов,

И омывают берега

Живой мечты цветные воды.

Манит природа красотой,

В ней – силы жизни неизвестной,

И счастлив всадник молодой,

Что мир открыт ему чудесный.

Духов земли незримый лик,

Те силы, скрытые повсюду,

Их речи строгие, их крик, -

Пока подвластен мне язык, -

Я в своих песнях славить буду.

Вдруг он почувствовал, что кто-то следит за ним, и оглянулся. На его глазах небольшое стадо забавных пятнистых ланей стремительно вынеслось на склон напротив, по той стороне оврага. Весенние ливни привели к разливу быстротечных горных рек, и возможно, лани как раз торопились к берегу напиться воды. Одна из них, отделившись от своих сестёр, притаилась в зарослях ясменника и оттуда робко наблюдала за чёрным конём и его всадником.

Туман постепенно рассеивался, и неожиданно Торола обнаружил, что на соседней горе за кустом ясменника вместо золотисто-белой лани стоит рыжеволосая девушка в длинной белой рубашке. Она замерла, словно изваяние, с охапкой трав в руках… Грациозное видение было неотделимой частью той природы, которую он созерцал во время своего путешествия.

Пховцы сызмальства проникаются до самых сокровенных глубин влиянием мистики, сочетая в себе дикий дух и таинственное восприятие мира. В глазах их сверкает огонь страсти к загадкам, и они шагают по дорогам, ведущим к божествам и прочим необъяснимым явлениям. Смело они проникают в области, где разум колеблется, а сердце начинает биться сильнее, ощущая волнение перед неизведанным. Их души, пронизанные тайнами ночного неба, открывают перед ними пути к самым глубинам древних мистерий. Неутомимые исследователи мрака, пховцы, не побоявшись риска, часто вступают в общение с богами… Это не означает, что пховцы ведут себя необдуманно или безрассудно, – просто они обладают особым чутьём к потустороннему и могут совершать действия, которые кажутся остальным людям непонятными или даже опасными. Они будто живут в другом измерении, где логика обретает новое значение, а опасности приобретают совершенно иную окраску.

Даже благодатное дуновение учения Христова, осенив краем святого крыла доблестные пховские души, не смогло окончательно искоренить в них привязанность к некоторым давним языческим обычаям. Можно было бы сказать даже, что среди этого народа сложилась своя собственная, особенная религиозная иерархия. Они веруют во Христа, Богоматерь, архангела Михаила и «ангелов обилия», но по-прежнему признают и свои божества – Иахсари, Квириа, Пиркуши, а также чтят второстепенных духов-покровителей лесов, полей, дома и всего, что окружает: Дид-гори, Горис-ангелози, Мухис-ангелози… Именно богов считают пховцы повелителями своей страны, а себя – их верными слугами. Кроме того, пховцы поклоняются ещё маленькому богу, большому богу, богу душ, богу запада и богу востока… Что же странного встретить однажды средь бела дня в росистых травах одного из "миндорт убани"– хранителей видимого мира?! – Торола был готов к новым открытиям в путешествии по этой удивительной земле, где непредсказуемые силы стихий могут повернуть ход событий в совершенно неожиданном направлении.

Девушка несколько минут простояла, не сводя глаз со всадника и коня, застыв среди высоких стеблей ясменника почти вровень с её ростом. Бледные трепетные пальцы рассеянно гладили травинки из охапки, прижатой к груди. Снежная ткань одежды сливалась с белыми соцветиями куста, и разметавшиеся пряди золотых волос словно ложились нимбом в солнечных лучах, теряясь в зелени кустов и деревьев…

Внезапно она выронила собранные ею травы, закрыв лицо руками, стала медленно отступать назад – и, резко развернувшись, быстрее ветра исчезла в густых зарослях. Вспугнутая лань пустилась в бегство от охотника…

Певец зачарованно посмотрел вслед девушке и понял, что был то лесной дух, – Али? – Дали? – Мзетунахави? – а он сам только что стал свидетелем чуда. Сплетаясь с таинствами леса и скрытой жизнью природы, слова, что пропел наш герой, приобретали новые смыслы, новые оттенки цвета и новое дыхание.»

Пховская юность

«Дыхание прохладного ветерка порхало под сводом деревьев, окутывая долину веянием распускающихся цветов. По бархатным чёрным пятнам обнажённых осыпей, высвободившихся из-под покровов снега, яркими самоцветами рассыпались цветы колокольчиков, блестевшие на тёмном фоне, точно звёзды в ночи. Вокруг пели и играли многочисленные ручьи, наполняя бескрайнее пространство музыкой, – и каждая нота, таившаяся в ней, сверкала гранями, словно крошечный алмаз. Сквозь зелёный купол листвы просачивалось солнце, отбрасывая тени на землю и осветляя лесные травы, а небесное полотно над головой, по которому изредка проплывали облака, было глубокого, бесконечно синего цвета и наполняло душу чистотой, – как взгляд незабываемых глаз Цисии…

Вечерами в Шатили, когда солнце начинало склоняться к закату над селом, окрашивая небо в оттенки старинного золота, и горы медленно погружались в прохладу и безмятежность, молодой пховец сидел на кровле своего скромного жилища и наигрывал на пандури. Проворные пальцы скользили по струнам, сплетая проникновенный мотив, пронизанный духом этой древней местности, который струился без усилий и казался простым, будто родился сам собой в объятиях вечерней тишины.

В то время он выступал уже на многих праздниках, и был желанным гостем везде, где исполнял песни собственного сочинения под мелодичный струнный звон… Люди издалека, со всех уголков, приходили послушать игру его и пение. Музыка и голос завораживали сердца слушателей, принося им умиротворение и отраду, и переплетались с неповторимой ночной атмосферой, – словно бы сами звёзды, мерцающие на небосклоне, выткали ему эту паутину из нот.

За это искусство и прозвал народ певца Торолой – Жаворонком, переиначив на свой лад распространённое в те времена имя Тариэл, данное в честь героя всем известной поэмы Руставели.

От сотворения мира ещё ни одно гулянье не обошлось без музыканта. – Однажды, в день Квелиери, отправившись верхом в Муцо с приятелем Имедой, он впервые увидел Цисию, когда та танцевала, напевая шуточную песню на крыше одного из домов.

В косых лучах рассвета, скользящих к ним с горных вершин, соседки её и подруги – три сестры Манана, Маквала и Эндзела, – хлопали в ладоши ей в такт, а четвёртая, Пиримзэ, кое-как подстраивалась в ритм, бренча на стареньком, надтреснутом инструменте, – у Торолы просто уши заложило от такого издевательства над пандури:

"Коль поднимешься в Хахмати, к тем сестрицам загляни!

От Каджети до Джалети строят мостики они.

Кто пройдёт огонь и воду, солнце тот захватит в плен

С Ашекали, Самдзимари и Симэн…"

Отовсюду слышались шутки и смех, напролом дребезжали разбитые струны, и в такт им позвякивали монеты застёгнутой до верхнего края парагиюной певицы.

Та просто наслаждалась жизнью и праздником, как ребёнок. Играя лучами, сияли её ясные очи, а голос звенел, словно цис зареби… Девичью головку обвивала длинная узкая льняная лента, вся расшитая крестообразными узорами, унизанная красным бисером и перламутровыми пуговицами. Из-под неё выбивались мелко заплетённые косы, аккуратно уложенные кольцом вокруг лба. В новом синем (под цвет глаз!) платье, вышитом белым бисером, прыгала она, точно резвая козочка.

На соседних крышах и внизу на улицах – везде толпились люди, они веселились и подпевали. Цисия, как яркое средоточие счастья, притягивала взгляды, многие любовались её живостью и непосредственностью. Она привлекала к себе внимание всех, раскрывая свою свежесть, словно цветок, только что распустившийся под лучами утреннего солнца.

Торола тоже сразу обратил на неё внимание. Почему-то он тогда решил тогда заговорить с нею, не мог пройти мимо… Он отметил, как непринуждённо она держалась, каждый жест её дышал природным изяществом и джиши. Юноша почувствовал, что сердце его забилось быстрее. Вдруг их взгляды пересеклись, – возможно, это был знак того, что и она ощутила нечто особенное, возникшее между ними?! – и в ликующем изумлении он порывисто махнул рукой, сделав знак Имеде…

Перекинув пандури на ремне через плечо и улыбаясь, Торола направился прямо к Цисии и смело обратился к ней:

– Привет тебе, чудная певица! Перед тобой Тариэл, величайший твой почитатель.

Цисия в ответ на встречу нежно рассмеялась, словно весёлая птица, нашедшая своего спутника:

– Добро пожаловать, шатильский Жаворонок! – отвечала ему она, пританцовывая на месте. Голос её звучал как пение ручейка. – Радостно приветствую тебя! Ах, сколько же сегодня слетелось почитателей на все кровли!.. Я сразу поняла, что это ты, – от многих слышала о тебе… – когда лицо её расцветало беззаботной улыбкой, на загорелых щеках появлялись ямочки. – Кстати, меня зовут Цисией!

Она была полна обаяния, и Торола был пленён её непорочной красотой. Все движения Цисии, стройная её фигура, милое лицо источали чистое пламя. Живой, как огонь, нрав только придавал ей прелести во мнении Торолы… И глаза её были густо-синими, как горечавки… О, горный цветок с небесными лепестками! – в тот миг ум Торолы словно потерял дорогу, и он лишь мог восхищённо любоваться ею, как чудом, сотворённым самой природой.

– У тебя исключительный дар сопровождать песню танцем, – рисовался он перед ней. – Бродил я в поисках вдохновения, – а теперь, когда мне встретилась ты, мои песни будут лишь о твоей несравненной красоте.

– Вот-вот, Жаворонок, подари нам сегодня новую песню! – воскликнул тут кто-то из толпы. – Говоришь, ты искал вдохновение, – кажется нам, или наконец оно уже нашлось?!

На миг замер Торола – и зазвенели под рукой чуткие струны, а взор певца ясно говорил каждому о его готовности сражаться ради любви… В тот день весь мир, казалось, действительно стал для него музыкой, а Цисия – вдохновением:

Как пховская юность легка, светла,

И песни просты у нас, -

Ты с неба в сердце моё сошла

И сотни пленила глаз!

Лучистей солнца средь бела дня

И ярче зарниц в ночи,

Улыбки свет озарил, маня, -

Лечу я на жар свечи.

С небес зажжённое колесо

Нисходит на землю вдруг;

Танцуйте, люди, – кружится всё,

И хати пришли в наш круг!

Со всех сторон раздался оживлённый гул; требуя продолжения, публика загомонила, – и вместе с ними хлопала и смеялась прелестная Цисия. Она нисколько не терялась:

– Да уж, такова участь всех певцов и музыкантов! В любое время дня и ночи, хочешь ты того или нет, тебя всегда ждут слушатели, – Цисия тряхнула головой, и густые волосы её разлетелись по плечам. – А пока можешь присоединиться к нашим танцам!

– Славно ты сказала, Цисия, – с загоревшимися глазами молвил Торола, – так что позволь ответить тебе танцем за твою милость к песне! – Передав своё пандури Имеде, он подошёл ближе к девушке и протянул руку, жестом приглашая её в круг.

– Ну, если и вправду ты сможешь удивить меня сегодня… – испытующе взглянув на него исподлобья, проговорила Цисия, кокетливо принимая его руку в свою.

– Кружитесь, пташки! – раздались голоса из народа, – пусть свет весны разливается вокруг!

Так, под звуки музыки и смех толпы, Торола и Цисия начали свой первый танец, свободно отдавшись расцветающей радости и веселью. Имеда же стоял, не шелохнувшись с места, словно к земле прирос, мрачным взором созерцая их обоих…

На том народном гулянье царила атмосфера абсолютного чуда. Каждый перекрёсток был освещён пылающими кострами и к ним собирались в оживлённые круги танцоры; повсюду, куда ни глянь, разгорались пляски и затевались хороводы; тут и там сквозь звучные мелодии уличных музыкантов слышалось пение, смешиваясь с жаркими возгласами лихорадочно возбуждённой толпы. Воздух был пропитан горячими сладкими ароматами свежевыпеченной кады, разносившимися окрест из распахнутых настежь ставней… Жители Муцо высыпали из своих домов и заполнили улицу и перекликались, смеясь, болтая и тепло приветствуя друг друга.

На просторном пустыре за селом разыгрался захватывающий кулачный бой. Бойцы разделились на две противоборствующие команды, и завязалось столкновение железных кулаков. Словесная перепалка унипхито, поощряемых одобрительными криками и гиканьем взрослых, скоро перешла в драку; за ними бросилась в ожесточённый бой молодёжь; затем схватку возглавили присоединившиеся к ним мужчины, привнеся в бой свою храбрость и опыт; и, наконец, в шароварахи рубахах с закатанными рукавами, открывавшими мускулистые плечи, с обеих сторон выступили признанные силачи, чья стать и решимость были видны в каждом движении.

А вот известный многим гордый удалец Важика Шетекаури неожиданно ворвался галопом в сонм остальных наездников! Видный и рослый, он уверенно и невозмутимо гарцевал на своём огромном коне, искусно лавируя меж другими всадниками, ошеломлёнными его внезапным вторжением. Те немедленно попытались дать герою отпор и осыпали его шквалом палочных ударов, но отвага и подлинное мастерство Важики позволяли ему уворачиваться от каждого нападения, будто он предвидел все действия соперников заранее. Все манёвры Важики приводили в невероятный восторг свидетелей, буквально потерявших дар речи.

Однако истинной «изюминкой» праздника была берикаоба – феерическое представление с масками из шерсти и пёстрых лоскутков. Ряженые-берики – несколько молодых мужчин в масках, натянув на себя войлочные шапки, вывороченные наизнанку гуданури и козьи шкуры мехом наружу, вымазав лица сажей, с первыми проблесками солнца отправились на обход по дворам и, стучась в каждую дверь, настойчиво требовали дани – вина, мёда, мяса и других яств, которые обязаны были предоставить им щедрые хозяева. Они пели и приплясывали, подражая четвероногим. Каждый из участников действа воплощал особый образ и вобрал в себя дух своего животного, бесподобно передавая его характерные черты.

Все персонажи предстали перед зрителями в замысловатом хороводе, передававшем естественные движения различных зверей… По Муцо пружинистой походкой важно прогуливались надменные тигры, с таким видом, будто каждый из них владел этим селением; бестолково раскачивались ленивые, будто не очнувшиеся ещё от зимней спячки, неуклюжие медведи; бесстрашно топали, проталкиваясь через толпу, дюжие кабаны; хитро крались утончённые лисы, которым нет равных в искусстве интриги; грациозно, словно живые ленты, извивались скользкие змеи; и, конечно же, бойко скакали, высоко задирая ноги, игривые козлы! Потрёпанный и запачканный костюм каждого берики дополнялся деревянным кинжалом, а также был украшен – для придания полного совершенства! – черепами, рогами, зубами и даже хвостами настоящих животных, птичьими перьями, сушёными тыквами, разноцветными лентами и звонкими колокольчиками…

Шествие это сопровождалось игрой на пандури, чунири и димплипито. Толпа рукоплескала, очарованная яркими масками, затейливыми нарядами и оригинальным зрелищем, развернувшимся у неё на глазах…

К вечеру празднество завершилось продолжительной пирушкой всех присутствовавших в доме одного из жителей села, куда забавные берики с великим торжеством снесли всю провизию, собранную ими за день.

* * *

На поле, залитом ярким солнцем, разыгрывалась драма гордости и мужества. Началась парикаоба- возвышенное и чарующее искусство, свидетельство доблести, достоинства и страсти, имени которого нет равных, которое будет вдохновлять бойцов и зрителей ещё много поколений!

Мастера парикаобы воплощали в себе древние традиции и глубокую философию. Сквозь каждый удар, каждое движение их тел ощущалась связь с прошлыми веками, с воинами, чьи имена затерялись в песках времени. Взмахи клинков казались танцем душ, повествующем об истории битв и подвигов. Чередующиеся моменты накала и гармонии создавали неповторимый ритм этого искусства, песнь, пленяющую сердца. Зрители не могли оторвать взгляд от захватывающей сцены, погружаясь в мир парикаобы, дыхание их замирало. Это было не просто поединок, это было зеркало, в котором каждый мог увидеть свои мечты и страхи. Атмосфера напряжения и волнения витала в воздухе, словно невидимые нити, соединяющие всех присутствующих. Крепость и грация, разум и интуиция – всё это складывалось в гармоничный образ парикаобы. Каждый удар был верным, как рифма в поэзии, каждое движение – выразительным, как аккорд в музыке. Это было творчество, рождённое исступлением и самоотдачей, и оно оставалось живым в сердцах как бойцов, так и зрителей. Парикаоба не только объединяла прошлое и настоящее, но и строила мост к будущему. Молодое поколение смотрело на это искусство с глубоким уважением и жаждой усвоить его тайны. В каждом движении бойцов просматривались решительность и вдохновение, передающие всю палитру эмоций этого великого искусства.

Парикаоба – грандиозное явление, запечатлевшее в себе дух времени и национальную идентичность. С каждым ударом меча она напоминала пховцам о их истории, о их корнях и ценностях. Она покоряла их сердца, даря воодушевление и силу, чтобы они могли смело шагать вперёд, создавая свои собственные легенды и подвиги, достойные продолжения этой великой эпопеи…

Народ, сидевший и стоявший вокруг, оживился при звуках барабанов. В центре поля, словно окружённые сумрачным ореолом, стояли два соперника, готовые вступить в фехтовально-поэтический поединок и продемонстрировать свои навыки в эпичном сражении. Казалось, будто время застыло на месте в ожидании их противостояния…

Первого бойца звали Бердия Дайаури. Это имя было известно далеко за пределами села Муцо, а каждый его бой собирал огромную аудиторию. Он был известен скоростью боя и своими акробатическими прыжками. Опытный мастер и неуязвимый победитель прежних лет, он вызывал трепет среди зрителей своим могучим и харизматичным обликом. Бердия был коренаст, широкоплеч, с короткими рыжеватыми волосами.

– Голова-то круглая, точь-в-точь как у кота! – выкрикнул кто-то из толпы – явно из сочувствующих противнику Бердии. – Поглядите на кота рыжего!

Дайаури недовольно поморщился – кошка у пховцев считалась скверным животным, и сравнение прозвучало оскорбительно.

– Меткость молнии, блистая,

Из руки летит моей, -

Сколько раз у поля ставил

На колени я парней! – выкрикнул Бердия.

Немедленно прозвучал задорный ответ:

– О своей победе громко

Прежде боя ты кричишь, -

Предо мной, небесным громом,

Слаб на деле ты, как мышь!

Всё внимание переключилось тотчас на второго бойца – Тариэла Чинчараули. В отличие от своего соперника, молодой, обаятельный и талантливый Тариэл был одет в свободную одежду, которая позволяла ему легко перемещаться. Он отличался неожиданной тактикой боя и гибкостью движений.

Лучи полуденного солнца разбивались о маленький щит Бердии и огнисто сверкали на его шлеме и массивной кольчуге, а два его длинных меча казались оружием изумительной красоты. Глубоко посаженные серые глаза его излучали храбрость и неистовство.

Бердия взглянул на нового противника с интересом, признавая в нём дерзкий порыв и готовность к сражению. Перед началом битвы воздух над полем был словно заряжён азартом. Каждый из бойцов стремился доказать своё превосходство, но в этом противостоянии играла роль не только физическая сила. Исход боя определяли также интеллект, навыки, а ещё дар манипулировать энергией и управлять ходом сражения.

– Мнишь себя ты меченосцем, -

Брось скорей и меч, и щит!

Стали блеск победоносный

В бегство труса обратит, -

без тени сомнения заявил Бердия.

– От свидетельств дружных наших

Лживый уклоняешь взор, -

Тщетно: я в бою бесстрашен,

Все увидят твой позор!-

не остался в долгу Торола – высокий, тонкий, с растрепавшимися от ветра кудрями цвета воронова крыла. В глазах его мерцали лесные блуждающие огоньки. Он, как и Бердия, держал в руках круглый кулачный щит и клинок.

Бердия, живописно размахивая двумя мечами, с улыбкой обратился к Тороле. В его уверенном голосе звучала нотка насмешки:

– Ну что же, Жаворонок, вижу в тебе стремление доказать свою цену! Я, как опытный воин, готов предложить тебе фору. Давай-ка разрешим тебе сражаться двумя мечами?! Я же буду использовать лишь один. Такая жертва с моей стороны позволит тебе хоть немного уравнять наши шансы!

Торола взглянул на Бердию с уважением, но в глазах его мелькнула непримиримая решимость. Он принял предложение и кивнул, подтверждая свою готовность к испытанию. Сравниться с таким боевым ветераном, как Бердия, казалось безумием, – тем не менее, юноша нёс в себе огромное стремление к победе.

Зрители, собравшиеся вокруг, с удовольствием ждали начала поединка, где сойдутся два разных стиля, две яркие индивидуальности. В каждом движении бойцов они видели отражение своих собственных чувств и стремлений и подпрыгивали от нетерпения на своих местах, стараясь не пропустить ни одного изящного выпада, ни одного блестящего удара.

Получив ритуальное благословение от старейшин, бойцы вышли на середину поля. По звуку дайры, схватка началась, и публика затаила дыхание!

Бердия ринулся в атаку, размахивая своим клинком с невиданным пылом. Его меч мелькал в воздухе, оставляя за собой световые следы. Но перед ним был Торола, легко уходивший от ударов, как лист, кружащийся в ветре. В своей красной вышитой перанги он вился вокруг Бердии, словно алый вихрь, нанося скорые и безошибочные удары обоими мечами, и в глазах его играли болотные светлячки.

Торола двигался по полю с плавностью хищника, жесты его были естественны, словно невесомы, и вдобавок спонтанны, как стихии. Он не стремился прямолинейно атаковать, а скорее дразнил соперника, искусно уклоняясь от его ударов. Торола внимательно изучал стиль и тактику Бердии, выискивая слабые места.

Бердия, стойкий и импульсивный боец, продолжал нападать с яростью молнии. Он наносил сокрушительные удары, стремясь сломить сопротивление противника. Но Торола умело отвечал на каждое нападение своего соперника, словно воплотив в себе чёткость и пластичность. Он маневрировал своими двумя мечами, создавая непредсказуемые удары и защитные барьеры. Зрители были поражены его мастерством и храбростью. С течением времени стало ясно, что Бердия недооценил юного соперника. Торола не только уравнял шансы, но и начал находить уязвимые точки в защите Бердии. С каждым мгновением поединка становилось всё очевиднее, что исход битвы может переломиться в пользу Торолы.

Отточенные движения вызвали ликование в народе – это было шоу двух настоящих героев! Их поединок был так совершенен, что казалось невозможным определить, кто из двоих возьмёт верх. Скорость и ловкость обоих бойцов были поразительными. Оба исполняли сложнейшие комбинации ударов и защитных действий. Бердия и Торола соперничали, словно два танцора в кругу, создавая восхитительное зрелище. Их динамичность и темперамент пронизывали всё поле. Удары вспыхивали быстрее молнии: резкие выпады, крутые повороты и изысканные блокировки…

Постепенно зрелище становилось всё более острым и впечатляющим. Это был не просто бой, это было целое искусство, воплощённое в движениях. Пируэты и выпады сопровождались звуками столкновения оружия, придававшими мелодичный ритм поединку. В каждом ударе меча звучала душа бойцов, их воля к победе и жажда славы.

Зрители не могли оторвать глаз от захватывающей дух дуэли. Все чувствовали накал и энергию, которые плотно окутывали поле, в то время как поединок достигал своего пика, финальной ноты… Оба бойца показали высший уровень мастерства. Они проявили свою решительность, тонкость и меткость настолько умело, что публика то и дело хлопала, выражая безграничное восхищение.

Наконец, после серии ожесточённых выпадов и уклонений, Бердия и Торола оказались прямо друг перед другом, покрытые потом и с вызывающей улыбкой на лицах. Бойцы застыли на миг, глядя друг другу в глаза. Взгляды их переплелись в безмолвном противостоянии, будто каждый читал мысли соперника, пытаясь предвидеть его следующий шаг. Звенящая, наэлектризованная тишина парила над полем… Всё вокруг замерло, словно природа приостановила ход времени, чтобы не упустить ни мгновения этой великолепной борьбы… Затем, прорвав повисшее в воздухе напряжение, противники нанесли друг другу зеркальные удары…

Но Торола с ловкостью и смекалкой уклонился от меча Бердии и совершил решающий контратакующий удар. Внезапно, после краткого затишья, меч юноши блеснул в его левой руке, как искра, вылетевшая из огня, и нашёл свою цель – он сбил с ног Бердию! Зелёными сполохами блеснула радость во взоре Торолы – впервые за долгое время он сумел обойти защиту Бердии и превзошёл своего достойного соперника. Первенство в этой схватке досталось Тороле. Его умение считывать настроение соперника, предвидеть его движения и адаптироваться к ситуации принесли ему верх над мощной силой Бердии.

Бердия упал на одно колено, признавая поражение…

Зрители взорвались рукоплесканиями и восторженными возгласами признания. Все вокруг отдавали дань потрясающему поединку, который запомнится надолго и вряд ли когда-либо будет забыт. Этот невероятный бой стал символом находчивости, решимости и мастерства юного воина, который не побоялся бросить вызов даже такому знаменитому противнику, как Бердия.

* * *

В тот день Торола проявлял удвоенную храбрость и ловкость в парикаобе, зная, что чудесные синие глаза всюду неотрывно следят за ним. Сколько же песен с тех пор посвятил Жаворонок этим глазам!.. Он сразу же увлёкся Цисией, с первого мгновения, и не отходил от неё весь день, как приворожённый. Это она вдохновила его на подвиги, которые казались недостижимыми.

Влюблённые не расцепляли рук до сумерек. Переглянувшись, они покинули площадь, обещая остаться вместе, пока говорит праздник. К тому времени на небе уже начали собираться первые звёзды, и тонкий лунный серп светил им на пути…

О неразлучной, ни на миг не расстающейся парочке знало отныне четыре окрестных села. И имена их всегда звучали вместе, словно две соловьиных трели.

* * *

Весенний вечер окутывал горы дымкой, словно шаль из мягкого шёлка. В этот день Муцо снова было оживлено народными играми и музыкой. Закончился пост, и в конце Пасхальной недели загорелся весёлый праздник Квирицховлоба. На сельской площади, у башни, выстроенной из снега, четыре села состязались между собою в игрищах. Собравшийся народ глазел на представления ряженых в потешных масках…

Возле джвари стояли четыре лиственных хижины, убранных тонким цветущим мхом, в честь Квириа, правителя суши, имеющего шатёр, ведающего и небесной водой, и огнём. Вокруг них горстка местных жителей усердно распевала гимны, благодаря божество за спасение от стихий.

Внутри этих укрытий загадочный полумрак создавал особую атмосферу уединения и тайны. В одном из шатров скрывались от любопытной толпы двое – молодой Тариэл из Шатили, прозванный Жаворонком за свои песни, и прекрасная Цисия. Они познакомились лишь пару месяцев назад, но между ними уже вспыхнуло чувство, чистое, как горный родник.

– Цисия, – проговорил Тариэл, и голос его звучал мягко, как шелест листвы над ними, – как ночное небо не может обойтись без звёзд, так я не представляю своей жизни без тебя.

Юноша взял в руки своё пандури и принялся тихо перебирать струны. И в сердце его играли теперь такие же струны, и в музыке его слышались любовь и страсть, которые он испытывал к Цисии, и каждая нота полна была восторга…

– Тариэл… – отвечала ему Цисия, – словно птица запела в лесной глуши. – И я не могу жить без тебя, как цветы не могут жить без солнца.

Они посмотрели друг на друга, взгляды их встретились, и в этой минуте было столько нежности, что сам воздух вокруг казался напоённым сладким ароматом ранней весны… Тариэл осторожно коснулся губ Цисии… Этот поцелуй был как мягкий ветер, приносящий освежающую прохладу после жаркого дня.

– Давай дадим друг другу слово, Цисия, – шёпотом произнес Тариэл, – что каждый год будем встречаться здесь, в нашем шатре…

И Цисия, смотря ему прямо в глаза, подтвердила его слова, и обещание это прозвучало как священный обет, который никто и никогда не сможет нарушить. Сердца их бились в унисон, дыхание смешивалось, и в их мире, наполненном музыкой и любовью, не было уже места для чего-то другого…

* * *

А затем наступили чёрные дни. Тем же летом исчез вдруг отец Тариэла, – отправившись на Андакские пастбищав поисках пропавшей овцы из стада, принадлежавшего великому Гуданскому джвари, он не вернулся. Больше не было от него никаких известий, будто бы вместе с той овцой сгинул навек Датвия Чинчараули с лица земли…

На вершине утёса воссели вороны высоких гор. И затянувшаяся непогода, словно скорбь небес, ниспослала дожди, что смывали отцовские следы… Тариэл, сын исчезнувшего, испытывал на себе всю тяжесть неопределённости.

Омрачилось над селом солнце,

Возгорелись пламенем горы.

Тень незримая пронесётся

По долине вестником горя.

Изольются в плаче любовь и вера.

Помрачнел очаг под крылом невзгоды,

Пошатнулась башня из плиток серых,

Что на извести ты возводил на годы…

Где теперь ты, Датвия? – Плуг покрыт льдом твой,

Родники твои стужа сковала в камень.

Посреди земли одинок дом твой,

Но продлится память твоя веками!

Ты не умер – в сердцах наших упокоен,

Среди нас теперь будешь жить незримо,

Пока горы не рушатся, и доколе

Бегут воды в реке, что струится мимо.

Тариэл был отчаянно несчастен. Когда отец пропал, он ощутил, будто часть его самого была вырвана изнутри. Он искренне любил отца и чувствовал сильную внутреннюю связь с ним. Перед глазами то и дело вставали картины прошлой жизни – вот отец учит его, мальчишку, управляться с мечом и щитом. Тариэл помнил, как отец терпеливо наставлял его, объясняя тонкости работы с оружием, делясь мудростью, накопленной за многие годы…

А вот отец ведёт за собой по пашне двух быков, впряжённых в борону, с корнем выкорчёвывая из земли злостные сорняки – колючий ланцетник и дикую ежевику, и катает их с братом Вепхо по полю на дэдопарцхиса... Тариэл не мог забыть ту радость и удовлетворение, которые он чувствовал, работая рядом с отцом. Их совместный труд создавал особую связь между ними. Каждый момент, проведённый вместе, становился драгоценным воспоминанием. Он хотел сохранить в своей памяти все уроки и наставления, которые получил от него… Каждая деталь, и запахи земли, и звуки ветра – всё напоминало Тариэлу о том, как сильно он скучает по отцу.

Мысль о том, что какой-нибудь враг сейчас, в сию минуту убивает, пытает или оскорбляет его отца, мучила его день и ночь. Сыновний долг, верность и честь были для Тариэла превыше всего. Он считал своей обязанностью разыскать отца любой ценой, – и, дав обет не стричь волос и не брить бороды, пока его не найдёт, ради успеха этих поисков он пожертвовал всем – счастьем, семьёй, домом, покоем, – и три года отсутствовал в Шатили, не предупредив родных, не подавая о себе вестей… Он старался преодолеть свою печаль и находил источник силы в своих воспоминаниях, чтобы идти вперёд и сохранить то, что было дорого его сердцу.

Но, отправляясь странствовать, Тариэл и предполагать не мог, что это станет началом самой тяжёлой полосы в его жизни. Он был уверен, что сможет найти отца довольно быстро, и они вместе вернутся домой уже через несколько месяцев… Поиски же затянулись на годы, и Тариэл погрузился в них целиком, забывая о матери, брате, сестре, доме, – даже нежный облик Цисии постепенно стирался в его снах…

Три года молчало оставленное дома над очагом пандури, три года искал Тариэл отца, оставив всех своих близких и друзей, и делал всё возможное, чтобы его найти. Он был готов идти и дальше, преодолевая все трудности, которые выпадут ему на пути. Он не захотел беспокоить родных и расстраивать их напрасными ожиданиями во время длительных поисков, – поэтому и не предупредил о своих планах, дабы не обременять их лишними хлопотами и переживаниями. К тому же Тариэл был упрям и настаивал на продолжении поисков, не желая сдаваться, – даже когда почти понимал, что шансов найти отца нет. Три года прошло, а он всё безуспешно обходил пховские и кистинские селенья, расспрашивая о судьбе отца…

Осознав наконец, что отец потерян безвозвратно, Тариэл утратил смысл жизни и не мог понять, что же происходит. Ему казалось, что он заблудился в этом огромном мире, он не знал, куда ему двигаться дальше. Он искал отца повсюду, надеясь, что найдёт его живым и невредимым. Но время шло, а следов отца так и не обнаружилось. Эта неясность и беспомощность медленно переросли в глубокую тоску и отчаяние. Воспоминания о совместных моментах с отцом стали мучительными. Он сам не хотел сломаться, прощаясь с надеждой; вдобавок стыдился вернуться домой с пустыми руками после столь долгого отсутствия, и потому решил не сообщать заранее о своём возвращении, – а потом и попросту исчез, погрузившись в свои поиски…

Мать, сестра и младший брат Тариэла были глубоко расстроены его долгим отсутствием без вести. Они переживали за его жизнь и безопасность, погружённые в неведение о его судьбе. Три года – срок очень долгий, за это время могло случиться всякое. Они боялись, что Тариэл мог тоже погибнуть, навеки пропасть без следа, тосковали по сыну и брату, терзались болью от разлуки с ним. Исчезновение Тариэла стало для его родных тяжелейшим ударом, а возможная смерть его оказалась бы для них невыносимой утратой. Их мучила неизвестность – куда, следом за отцом, пропал и сам Тариэл? Почему он так долго не даёт о себе знать? Что могло с ним случиться?! – Эти вопросы томили их сердца день и ночь. Они то надеялись на счастливую весть о его возвращении, то отчаивались, погружаясь в глубокую скорбь…

Переживая за пропавшего, семья Тариэла всё больше отдалялась от соседей, – без единого укора со стороны односельчан, они сами вели себя так, будто бы на них легла опала. Чувствуя себя виноватыми в том, что не удержали Тариэла рядом, они смотрели на его исчезновение как на наказание свыше за их собственную оплошность. Вдобавок прежде, живя в родительском доме в Шатили, Тариэл помогал семье по хозяйству, а без него им становилось всё труднее прокормиться. Долгое его отсутствие грозило обездолить семью…

Но однажды измученный и обессилевший Тариэл всё же вернулся к ночи в родное село. Внезапное его возвращение явилось для его семьи и всех знакомых потрясением и неожиданностью. В любом случае, несмотря на все возможные обстоятельства и обиды, оно несло им огромное утешение, облегчение и исцеление многих душевных ран. Их любовь к сыну и брату и верность ему была крепче любых размолвок. Они были очень счастливы, принимая его живым и невредимым после трёх лет разлуки. Сердца их переполнялись радостью…»

Нежданные открытия и пошатнувшийся мир

«Встреча с родными краями после длительных странствий оказалась несколько неожиданной… Солнце уже садилось за вершины, когда на горизонте появилась фигура путника. Тихий ветер шелестел, словно приветствуя его возвращение, и разносил запахи горных цветов по долине, обрамлённой неприступными высокими хребтами. Медленно, словно тень, покрытая пылью дорог, молодой пховец возвращался в своё село. Три года он бродил, скитался по горным тропам, по далёким землям, искал своего отца, пропавшего без вести, оставив семью в смятении и страхе. Но все его усилия были напрасны – вернулся он с пустыми руками, лишь с горем в сердце.

Пронизанные косыми лучами заката, скользившими на лужайку, сидели рядышком на расстеленном по траве холсте, вполголоса переговариваясь и напевая тихую песню под звон пандури, – четыре красотки из Муцо: Манана, Маквала, Эндзела и Пиримзэ… Как и зачем оказались они здесь в поздний час?

Из Муцо?!..

Торолу бросило в жар, в глазах у него потемнело… Не подавая виду, он шутливо поприветствовал девиц:

– С миром ли пришли, добилни?

Те загадочно переглянулись, удивлённо засмеявшись; послышался нестройный перебор струн, и сёстры пропели ему хором:

– Перед грозой темнеют небеса,

А жаворонок к солнцу вознесётся!

И мгновенно разом все они скрылись из виду, будто бы их тут и не было, – Торола и глазом моргнуть не успел…

Он вдыхал запахи родной земли, ощущая тепло и искренность, которые здесь всегда царили. Когда он поднялся на холм и издали увидел Шатили, сердце его забилось сильнее. Село виднелось впереди, грозно и живописно раскинувшееся на отвесной скале. Расположенные многочисленными террасами над левым берегом Аргуни, крепкие сооружения из тёмных гладких сланцевых плит лепились к склону и, плотно сливаясь друг с другом, напоминали ласточкины гнёзда.

По всему селу в этот час можно было увидеть жителей, занятых повседневными делами. Взгляд Торолы упал на девочку-подростка в сатаури, что работала у маленького окна, закопчённого смолистой сажей, неуклюже пытаясь справиться с огромным кда… Деревянный бечи наносил равномерные удары по сукну, уплотняя полоску уже вытканной материи.

Мужчины в другом жилище затачивали косы, готовясь к предстоящему сенокосу. На одной из террас старушка мирно доила корову… Мягкие лучи заходящего солнца придавали всему зрелищу тёмно-алый оттенок. Вдалеке, по крутым проходам и коридорам узких улиц, протяжно блеяли овечьи стада, возвращавшиеся с пастбища. Темнота уже начинала окутывать окрестности… На Шатили нисходили горные сумерки, и чёрные покровы южного неба медленно простирались над хаосом пховских строений.

Торола перешёл реку по тонкому мостику, который покорно гнулся под его шагами, и вошёл в селение. Внезапно его появление вызвало неистовую реакцию шатильских овчарок – свирепых косматых зверей, которые с грозным видом набросились на него с плоских крыш домов. Повсюду в темноте загорелись зловещими красными огнями их глаза, и остроухие, лохматые, с телёнка величиной, белые тени ринулись со всех сторон к Тороле, ставя лапы ему на грудь и хрипло рыча.

Огромные местные псы были известны своей жестокостью и могли стать опасностью для любого человека. Для них не редкостью были и схватки с волками и медведями, иногда подбиравшимися к самому селу, о чём свидетельствовали шрамы от когтей на их широких коротконосых мордах. На шее у каждого из них был надет тяжёлый широкий ошейник, украшенный массивными шипами, – чтобы не давать хищникам возможности перегрызть собачье горло. Стая, вне себя от ярости, лаяла на всё село, излучая злобу, действия их были непредсказуемыми, они просто жаждали раздробить его зубами на куски.

Торола чувствовал, что ему нужно быть бдительным, пока он находится рядом с собаками. Он осторожно приблизился, стараясь не раздразнить их. Он смотрел на них с уверенностью, зная, что, если он сохранит хладнокровие, собаки не посягнут на него, но, ощутив запах страха, они станут ещё более агрессивными. И, конечно же, горец не забывал о надёжной палке, которая в подобных случаях всегда должна быть у путника под рукой.

Торола понимал, что справиться с такими соперниками не так-то просто, но не собирался позволить им преградить ему путь. С присущими ему отвагой и сообразительностью он поторопился извлечь свою дашну из ножен и готовился к схватке.

Звери сужали кольцо вокруг него, подходили всё ближе, выражая своё враждебное отношение к прохожему и готовность к нападению… Но Торола не остался в оборонительной позиции. Он приблизился к собакам и начал двигаться по кругу, избегая бросать им вызов напрямую. При каждом движении молодой пховец искусно размахивал то палкой, то дашной, нанося точные и крепкие удары по пастям и телам животных. Несколько выпадов – и вот визг, стон и хрип слились в мрачной симфонии скомканных звуков…

Однако Торола понимал, что его натиск не мог уничтожить всех псов, ведь они были очень крупными и мощными. Поэтому он сделал выбор в пользу тактики и ловкости. Он совершал быстрые и уклончивые движения, уворачиваясь от каждого прыжка собак в его сторону и совершая ответные броски… В шатильских постройках тем временем загорелись огоньки, в дверных проёмах заколебались яркие смоляные факелы… Багровый их свет изливался на стены и башни.

С помощью сноровки и боевой практики Торола сумел избежать зубастых челюстей и отвечал на каждую атаку собак горячими и меткими тычками по их головам, бокам и животам. Он использовал все свои быстроту и гибкость, чтобы преодолеть преимущество противников в размерах и силе. В течение всего поединка Торола продолжал сражаться с бесстрашием и решимостью. Даже когда его охватывала усталость, он находил в себе волю продолжать бороться за свою жизнь.

Длительная битва начинала набирать обороты… Обитатели Шатили, разбуженные неистовым лаем собак, высыпали из домов, собирались у входа в село и с беспокойством наблюдали за сражением, не зная, чем оно закончится. Отдельные сельчане уже скликали соседей на помощь Тороле…

Но тут уже собаки, напуганные неожиданной силой своего противника и его нескончаемым сопротивлением, в конце концов ретировались. Утомлённый, но довольный Торола остался стоять на месте с видом победителя. Затем он вложил оружие в ножны и, пройдя через ворота, был встречен радостными восклицаниями и приветствиями односельчан, покорённых его ловкостью и самообладанием. Старожилы же качали седыми головами и вполголоса переговаривались, намекая один другому на зловещий смысл происходившего.

Возвращение было для Торолы одновременно мучительным и радостным моментом. Каждый шаг приближал его к встрече с матерью, сестрой и братом – самыми близкими людьми. Торола давно мечтал о том, чтобы снова увидеть их, вновь ощутить тепло и любовь семьи. Когда он подходил к своему дому, сердце его замирало от ожидания…

Дом, как и все другие в селе, был построен с помощью сухой кладки из шиферных плит, иногда стены заменялись плетнём. Возле дома, под прочным навесом, украшенным деревянными резьбами, красовались кожи убитых животных, медленно высыхая на ветру; также здесь сушили табак…

Дверь скрипнула, и на пороге дома перед ним появилась мать, с печальным взглядом и уже седыми волосами. В её глазах, словно речные волны, надежда и тоска то и дело сменяли друг друга… Когда она увидела идущего к ней сына, глаза её наполнились слезами, а руки задрожали. Она поцеловала Торолу в лоб, словно берегла для него этот поцелуй все годы, и вот, наконец, отдавала его повзрослевшему уже сыну. Мецкина всегда была опорой семьи, но сейчас сама нуждалась в поддержке. Мать, которая всегда была такой сильной и непоколебимой, оказалась слабой перед его возвращением… Они обнялись и простояли так некоторое время, словно время остановилось, а вокруг них витали лишь шёпот ветра и пение вечерних птиц.

Младший брат его, Вепхо, ещё ребёнок, неопытный и наивный, поначалу держался в стороне. Он восхищался мужеством брата, но не знал, как встречать его после столь долгого отсутствия, стараясь вести себя, как взрослый. Но, когда Торола подошёл к нему и улыбнулся, мальчик не выдержал и, прыгнув к нему на шею, начал беспорядочно его целовать:

– Братишка, ты такой сильный и храбрый, я всегда хотел быть как ты! – завопил он.

Внезапно из темноты выступила, изумлённо всматриваясь, Минани, его сестра, лучащаяся гордой красотой и молодостью. Она смеющимися глазами посмотрела на Торолу и произнесла:

– Вот ты вернулся, Тарика! Мы так скучали по тебе!

Она нежно обняла брата и, не сказав больше ни слова, легонько погладила его щёку.

Торола смотрел на своих близких, и сердце его наполнялось счастьем и гордостью. Он понял, что эти три года безвестного отсутствия не прошли даром. Ему пришлось преодолеть множество трудностей, но они сделали его сильнее. Он так и не нашёл своего отца, но обрёл себя, своё мужество. Торола до глубокой ночи рассказывал семье о своих приключениях, о том, как боролся с опасностями и неизвестностью…

* * *

Мебель в пховском доме была массивна, проста и лишена каких-либо изысков. Обычно она состояла из таблы – небольшого низкого дощатого стола на четырёх ножках, чиги – тяжёлых трёхногих табуретов, и скамеек. С перекладин, прибитых под потолком, свешивались бараньи тулупы, шкуры, запасная одежда. На столбе, поддерживающем крышу дома, висело оружие и несколько пар носков из толстой шерсти. В одном из углов комнаты помещалась украшенная резьбой твёрдая тахта на высоких ножках. Последняя представляла собой просто деревянную конструкцию, на которой можно было отдохнуть после тяжёлого дня, – без особого комфорта и каких-либо признаков постельного белья, она была устлана соломой и накрыта лишь полосатым ярким ковром.

Торола бросился на кровать, едва успев скинуть намокшие тяжёлые башмаки, и немедленно провалился в глубокий сон. Одеяло сновидцу, как водится, заменила его собственная бурка.

* * *

Наутро отдохнувший с дороги и ещё ничего не ведавший Торола решил навестить друга – Имеду Кистаури, да заодно проведать и других своих соседей, – то есть всё родное село в тридцать два двора.

В просторах Хевсуретии, где время держит в плену вековые стены, село Шатили раскрывалось как загадочная крепость-лабиринт. При первом взгляде на облик этих строений представлялось, что художественный беспорядок царит здесь безраздельно. Однако, лишь оставив спешку и остановив свой взор, начинаешь распутывать тонкие нити устройства каменного убежища.

На первый взгляд рисунок села был довольно хаотичным, но, вглядевшись в него пристальнее, можно было отметить, что по периметру пролегала главная улица, пронизавшая всё укрепление, словно извилистая, скрученная артерия. От неё, как корни дерева, разбегались маленькие улочки, ведущие к тесным входам в дома-башни, и в этой разветвлённости присутствовала симметрия, что трогала сердце неизменной гармонией.

Место это было не случайным последствием капризов природы, но тщательно продуманным сочетанием красоты и элементов обороны. Жители этой земли использовали все возможные меры для защиты себя и своих домов от врагов. Выносливые и настойчивые пховцы вложили частичку своей души в каждый слой непробиваемых стен. Все здания здесь были сконструированы из камня и любая попытка поджечь их была совершенно бессмысленной, никакой пожар не мог бы их уничтожить. Они, казалось, росли прямо из скал, тесно примыкая друг к другу и на значительной высоте сплетаясь в единое целое, словно живой организм, своей вершиной уходящий в небо, а проходы меж ними были узенькими. Эта особенность строения делала село неуязвимым для недругов, позволяя ему выстоять перед любой осадой.

Архитектура пховских домов олицетворяла простоту и функциональность. Двух- или трёхэтажные постройки с крышами плоскими, словно сглаженная тропинка, располагались террасами. Такой уникальный подход к планировке создавал на кровлях нижних домов пространство для дворика или уютного балкона для верхних ярусов. Каждый из этажей дома играл свою особенную роль, отражая многогранный характер жизни.

С улицы в дом вела входная дверь – низкая и узкая, еле-еле позволявшая человеку втиснуться внутрь. На нижнем этаже – садзрохе – в темноте содержался скот, воплощение изобилия и благоденствия; там также хранили навоз для удобрения земли, не очень-то радовавшей местных жителей плодородием.

На втором этаже – сацхваре – в центре помещения, был очаг, который в Шатили топили, как правило, сосновыми корнями. Здесь можно было готовить пищу и согреваться холодными зимними вечерами. Вокруг очага уровень пола спускался вниз на несколько дюймов, образуя удобную площадку в форме удлинённого четырёхугольника, которую обкладывали шиферными плитками. Дым от огня медленно тянулся к потолку и выходил на верхний этаж через саркмели; оттуда же проникали в комнату слабые лучи солнца.

В толстых стенах пховских домов можно было увидеть и маленькие окна, больше напоминавшие бойницы. Они предназначались для защиты от врагов и обеспечивали естественное освещение внутренних помещений. В домах более зажиточных людей окна были оформлены не столь примитивно, их украшали подобием рам, обтянутых бычьим пузырём, что добавляло немного света и красоты мрачному, тёмному и холодному жилищу. Но такие дома здесь были редкостью.

Вдоль стен стояли мешки с мукой и зерном и хозяйственные сундуки, в которых хранилось конное снаряжение – сёдла, упряжь, сбруи, потники и всё, что могло пригодиться в сельской жизни. На балках по стенам были развешены тканные вручную ковры, вышитая одежда и символ силы и доблести – оружие: шашка и кинжал, над которыми висели кольчуга, латы, шлем, круглый железный щит, палаш, дашна и зазубренные боевые кольца сацерули. Всё это создавало атмосферу величия, древности и воинского мужества.

Третий этаж, шуатвали, использовался для приёма гостей. А в черхо – наверху, под самой крышей, куда вели крутые лестницы, – укрывалась от зноя летняя спальня, место для сна и отдыха в жаркие дни. В этом месте сберегалось множество полезных вещей, которые помогали обеспечить уют в доме: плетёные корзины, наполненные ячменём, множество глиняной и медной посуды для повседневного использования, медные тазы и котлы, запасные тёплые ковры… Там же находилась кладовая для овечьих шкур и других ценностей. Этот уголок был настоящей сокровищницей, где каждый предмет домашнего скарба был тщательно сохранён и при необходимости легко доступен.

Шатильцы, казалось, не знали границ между строениями. Не спускаясь на землю, здесь можно было проскользнуть из одного помещения в другое – как по ровным песчаниковым крышам, так и по специальным переходам, которые, подобно паутинкам, соединяли каменные тела домов. Чтобы перебраться на следующий этаж высоко расположенного дома, были необходимы жерди-мосты, перекинутые между дворами. Храбрые местные жители балансировали на высоте, словно птицы на ветках, чтобы переходить от дома к дому по тоненьким нитям. Даже дети, родившиеся и выросшие в Шатили, перебегали по этим жердям без страха, будто и не были знакомы с землёй!

Великое множество секретных проходов и подземных туннелей, ведущих в другие жилища, скрывалось в каждом доме. Они, как жилы, переплетали селение, создавая мозаику путей между соседями.

Иные стены таят в себе порталы в другие миры, двери, что открываются лишь тем, кого ведёт истинный путь… Ибо, – как знать? – тайны этих домов – забытые страницы истории… Такова Хевсуретия – земля, где сливаются воедино стойкость и изысканность, где всякий камень – часть рассказа, зовущего нас к мистическому танцу времени и материи.

* * *

Итак, добравшись по одному из внутренних переходов из своего жилища в дом Имеды, Торола на едином дыхании через сакоми взмыл в черхопо лестнице-бревну с косыми глубокими зарубками вроде ступеней, полный надежды вновь увидеть друга, но очам его предстала убийственная картина. И как же был он поражён тем, что ему внезапно там открылось!

Ещё не заметив нежданного гостя, Имеда обнимал свою жену… – Ах вот оно что, – надо же, за время странствий Торолы товарищ уже успел обзавестись супругой, а тот – певец и музыкант! – даже не погулял на их свадьбе?! Уж сколько бы песен он им подарил! Ну, не беда, это-то мы наверстаем!..

Застигнутая врасплох парочка обернулась на смущённое приветствие Торолы, поспешно отпрянув друг от друга. Молодая женщина во мгновение ока накинула на плечи кокло, скрыв от посторонних взоров запретные алые квадраты на спинке платья. Её серебряные украшения – браслеты, кольца, тройные серьги, шиба, – зазвенели в унисон от резкого движения; словно гуройская Адгилис-деда, она была увешана ими до самого мандили… и тут Торола застыл, увидев здесь, в доме Имеды – лицо своей возлюбленной! – и голос его словно застрял где-то в горле…

Волосы Цисии, прежде напоминавшие оттенком спелую рожь, теперь были коротко подстрижены и, лишённые ежедневного подкрашивания, обрели свой природный каштановый цвет, поэтому в первый момент он не сразу узнал её со спины с новой причёской. Но смертельные глаза, сверкнувшие из-под густой чёлки, были всё теми же тёмно-синими – как грозовое небо…

* * *

– Ты вернулся, Тариа! – вскрикнула Цисия, словно огонь в её душе вспыхнул заново, и, скрыв лицо в ладонях, залилась плачем.

– А ты встретила меня – изменой!

Дом Имеды наполнился гневом и слезами. Четыре странные тени нависли над кровлей, словно облака на сером небе…

– Так вот ты как поступил со мной, предатель?! – не в силах сдержаться, воскликнул Торола. – Выходит, пока я бродил в поисках следов отца, ты обольщал мою невесту и нежился с нею?! Сколько же лет нашей дружбы сгинуло в мгновение ока!

– Послушай, Торола, – пытался урезонить его Имеда, – всё не так, как тебе кажется…

– Не так?! – прервал его возмущённый Торола. – Значит, это не я только что видел собственными глазами, как ты обнимал мою Цисию, здесь, под этой кровлей?

– Тариэл, прошу, выслушай, – с мольбой в голосе промолвила трепещущая Цисия. – Всё произошло случайно, внезапно, мы не могли изменить предрешённое божественной милостью…

– Цисия права. Это было неизбежно, мы только исполняли волю богов, – заявил Имеда, пытаясь сберечь свою репутацию. – Судьба нас свела, и нам не оставалось выбора.

– Что это значит?! – с округлившимися глазами застыл на месте Торола. – А!.. я понял всё! – всплеснул руками он и, отстранив протянувшую к нему руки Цисию, вне себя надвинулся на Имеду: – Ах ты, преступник! Чтоб тебе сойти в мрачную могилу с чёрным саваном!

– Торола, друг, – безуспешно уговаривал его тот, – ты ведь три года не возвращался, и мы все уже думали, что это ты сошёл в могилу…

– Умолкни! Чтоб ты лишился брата! – Торола кипел гневом, он презрительно отмахнулся от Имеды, не желая слушать его аргументы. – Ты не заслуживаешь теперь, чтобы твои слова хоть что-то значили для меня! Ты ведь знал, что случилось с моим отцом, а ничего не сказал Цисии, чтобы самому заполучить мою невесту!

Цисия в недоумении пристально посмотрела на Имеду…

– Торола, – засуетился Имеда, стараясь успокоить друга и разрядить напряжение, – сердце Цисии принадлежало тебе; но ты не знаешь…

– Молчи, говорю! – по-прежнему не желал ничего слушать Торола. – Она предала мою любовь, а ты осквернил нашу дружбу! Вызываю тебя на поединок, чтобы омыть позор кровью!

– Торола, ты должен верить мне. Я никогда бы не предал тебя! – Имеда жарко уверял его, но слова его были эхом, падающим в пустоту.

– Давай разрешим это в бою! – голос Торолы не мог скрыть отчаяния и боли, которые разъедали его душу и сердце.

– Тариа, нет! – в слезах металась встревоженной птицей от одного к другому Цисия. – Вы же друзья с детства, не поступай так! Имеда, спаси меня от этого кошмара!

– Дружба мертва! – резко отрезал Торола. – Ты лишила меня всего, чем я жил…Теперь только месть! Имеда, принимай вызов или считай себя трусом!

И две руки, одновременно потянувшись к стене, сорвали с неё два меча…

Чувства вспыхнули в душе Торолы с яростью палящего солнца. Он был ошеломлён тем, что произошло. Ревность, глубокое чувство обиды, растерянность – всё это смешивалось в нём, не давая покоя. Боль ослепляла его, превращая в раненого барса. Он не мог смириться со счастьем предателей на его глазах и был готов немедленно сразиться с обманщиком.

И вот уже он вызывает друга на смертельный поединок, чтобы отомстить за вероломство. Кровь будет пролита, но ни один не отступит!

* * *

Забившись в самый дальний угол женской комнаты, отделённой от прочих помещений дома плотной ковровой завесой, Цисия кусала губы и тщетно пыталась сдержать поток обречённых слёз. Три года она ждала его, каждую минуту надеясь на его возвращение. Расставание с Торолой пожирало её сердце, разбивая его на мелкие осколки. Три года томилась она, надеясь, что вот-вот он вернётся к ней из своих скитаний, – и, не выдержав долгой разлуки с любимым, нашла нежданное утешение в объятиях его друга Имеды…

То был священный день, когда все шатильцы, мужчины и женщины, сходились в Лесу божественной милости ради особенного ритуала, призванного обновить силы их любви…

И день тот стал свидетелем горькой судьбы Цисии, ожидавшей встречи с Торолой.

Прелестная Цисия в задумчивости сидела под деревом, окружённая рассветной тишиной и красотой природы. Её окутывала лишь лёгкая прохлада, проникавшая сквозь густые кроны. Наряд её был снят и расстелен на траве, в знак поклонения духам божественного Леса… Закрыв глаза, она вдыхала свежий лесной воздух, чувствуя, как запахи трав проникают в каждую клеточку её тела…

Внутри Цисии бушевали переживания и надежды. Целых три года ждала она возвращения своего возлюбленного, предвкушая, как он вернётся и объявится в Лесу божественной милости в этот самый день! Много раз уже, как и накануне, видела она его во сне; видения эти поддерживали её мечту увидеть его наяву. Люди уже не раз говорили ей, что Торола, должно быть, погиб и больше не вернётся… Но Цисия не могла забыть его. Нагая и уязвлённая душой, терзалась она, и в глазах её отражались ожидание и безысходность.

Мягкий шелест листвы и голоса природы затихли, когда Цисия услышала чьи-то шаги на тропинке Леса. В глазах её затеплился огонёк радости: ей почудилось, что это Торола, вот-вот он подойдёт к ней… Приближавшийся мужчина показался ей на него похожим…

Но сердце её дрогнуло и бессильно упала на колени рука, теребившая краешек лежавшей рядом на траве вышитой рубашки, когда она подняла глаза и встретила его взгляд…

Перед ней стоял Имеда, друг её Торолы!

Лицо Цисии тотчас застыло, душа её замерла, пронзённая болью…

Ещё когда-то во младенчестве родители обручили её с этим Имедой. – Встретив на празднике Квелиери Торолу, Цисия потянулась к нему всей душой и за полгода встреч ни словом не обмолвилась ему о неприятном обстоятельстве, – она искренне пыталась выбросить досадное воспоминание о немилом суженом даже из собственной головы, и ей это почти удалось! Она не могла сразу определить, кто из двоих больше заслуживает её внимания и любви… Сам же Имеда словно устранился в те дни и, храня мрачное молчание, не искал с нею встреч, не требовал объяснений.

Прежде девочка-сорванец из соседнего села, которая в детстве смотрелась растрёпанным воробышком, не вызывала у него интерес. Имеда не очень-то стремился к общению с ней и рассуждал так, что обручение – дело родительское, когда-то за горами ещё всё это исполнится; ну, а пока никто не запрещал как следует погулять… Но за те несколько лет, что он не заглядывал в Муцо, Цисия подросла, расцвела и внезапно похорошела, да так, что об этом заговорили люди! Встретив её там, на Квелиери, Имеда был поражён настолько, что в первую минуту потерял дар речи… Но на танцах наречённая явно предпочла ему более обаятельного друга… Вот угораздило его притащить туда красавчика Торолу!.. – Теперь Имеда старательно отводил глаза от Цисии, но нежная нагота против воли притягивала его взгляд…

– Где же твой друг, Имеда? Верни меня моему Тариэлу! – прошептала Цисия, сплетя руки на груди, словно бы пытаясь заслонить своё разбитое сердце.

Имеда смотрел на Цисию со смесью сострадания и страсти. Он понимал её скорбь и желал быть рядом, чтобы поддержать Цисию, своим присутствием облегчить её муки:

– Тариэл, он… он погиб, Цисия, – слышно было, как дрожал его голос. – Его давно уж нет в нашем мире. Ты должна смириться с этим…

Слова эти пронзили жаждавшую любви Цисию, словно ледяной клинок. Слёзы полились из её глаз, но она не хотела слушать слов Имеды. Она была разочарована тем, что её любимый Тариэл мог навсегда исчезнуть. Сердце её разрывалось между желанием верить в возвращение Тариэла – и покоем, предлагаемым Имедой…

Она протянула руки к Имеде, словно в нём ища поддержку и утешение… Из груди её вырвался исполненный отчаяния крик:

– Нет, нет, это невозможно! Тариэл не мог погибнуть, любовь должна вернуть его ко мне! Я буду ждать и надеяться, без него моя жизнь лишена смысла!

Имеда медленно опустился на колени рядом с Цисией, и, осторожно протянув руку, стёр капли слёз с её лица… В его голосе зазвучала острая боль, переплетённая с надеждой и желанием:

– Цисия, прекрасная моя Цисия, оставь своё горе и останови поток своих слёз! Видишь, я здесь, с тобой. Позволь мне подарить тебе ласку в этот день – единственный день любви в году, чтобы мне быть с тобою рядом; что, если на один лишь день я стану твоим Тариэлом?! Дай мне исцелить твоё сердце!

Стараясь закутаться в свои распущенные волосы, Цисия отвернулась. Разговор между нею и Имедой был непростым. Имеда признавался ей в любви и пытался утешить, уверяя, будто Торола погиб и больше не вернётся. Цисия, хоть мало-помалу и склонялась к вере в исчезновение Торолы, не могла просто так отпустить свою тоску по нему. То и дело она вопрошала Имеду о его честности и преданности, требуя подтверждения его слов. Она выражала свои опасения и сомнения, не решаясь остаться с Имедой, ведь сердце её всё ещё принадлежало Тороле.

Имеда тоже испытывал душевные муки. Открывая свои чувства и мысли Цисии, он всё более явно проявлял свои чувства к ней, говоря, что, хоть он и не Торола, но хочет быть рядом с нею и дарить ей счастье. Он обещал любить её и заботиться о ней, быть её опорой и поддержкой всегда. Он просил Цисию дать ему доказать ей, что с ним она не будет одинокой; напомнил ей о особой святости дня, в который все влюблённые могли доказать свою любовь и верность друг другу в Лесу божественной милости…

Спор Цисии и Имеды продолжался долго, до самого вечера… В конце концов она решила довериться Имеде. Это было нелёгким решением, но девушка подумала, что вместе они смогут пройти сквозь тени прошлого и создать свой путь к счастью…

Безмолвно заламывая тонкие пальцы, Цисия посмотрела на Имеду. В его глазах читалось неутолимое желание быть с ней, любить её так, как мог бы лишь Тариэл… Её внутренняя борьба, казалось, тянулась целую вечность, – но вдруг она молча кивнула, перед нею отверзлась дверь – словно в кратковременный приют, в объятия другого мужчины…

С тяжёлым вздохом Цисия забылась в руках Имеды… В той ночи Лес божественной милости стал свидетелем потерянных слёз и исполненных мечтаний, столкновения истины с желанием. В той ночи Имеда и Цисия пронеслись сквозь время и пространство, настигнутые и жаждой, и утратой. В той ночи тела их слились на мгновение под лунным светом, и, хоть это была всего лишь ночь, ничто уже не могло изменить прошлое и воскресить погибшую любовь.

Там, под звёздами лесными, стали Имеда и Цисия мужем и женой. Под покровом тьмы уже вместе вернулись они в село, и с того дня пришлось ей уйти в дом Имеды, как и было предначертано им прежде… Одним путём пошли они к своему будущему, надеясь на счастье и любовь, которые они могли создать, обещая быть всем друг для друга до конца жизни.

И вот именно теперь, как Бролискало,лучезарный архангел со сверкающим мечом возмездия в руке, пред нею снова возник Торола!»

Бой на рассвете

«Торола и Имеда встали напротив друг друга на пригорке, держа в руках мечи, словно стражи, готовые противостоять всему миру. В глазах Торолы читались ярость и обида, взгляд Имеды выражал решимость и преданность.

В первый миг Торола нанёс резкий удар своим мечом, но Имеда блокировал его с лёгкостью и ответил мощным контрударом. Отскакивая от клинка, Торола понял, что Имеда не намерен сдаваться и будет сражаться до конца.

Торола резко двинулся вперёд, а его клинок легко скользнул по клинку Имеды. Имеда отразил его атаку и ответил мощным ударом. Он был более опытным воином и быстро анализировал ход боя. Клинки их гремели и сверкали на солнце, создавая великолепное и опасное зрелище.

Дух Торолы не терял мужества, но силы его медленно начинали иссякать. Он бился в неравном сражении, несмотря на усталость, и продолжал бороться за свою честь и любовь. Но страсть ослабляла его бдительность, и Имеда со свирепым криком пронзил его плечо.

Торола покачнулся, но ему потребовалась лишь секунда, чтобы нанести ответный сокрушительный удар. Его клинок оставил рассечину на лице Имеды, и по щеке того полилась кровь.

Оба продолжали яростно атаковать друг друга с безумным упорством, кружа, словно два хищника в завораживающем танце смерти. Мечи их сверкали в руках, оставляя в воздухе огненные полосы. Торола и Имеда были похожи на отчаянных духов, опустошающих поле битвы – и вдруг, совсем рядом, послышался женский крик…

* * *

Сестра Торолы, известная в Шатили и немного даже за его пределами своим мастерством в шитье и вязании, и причёски умела создавать себе такие, которые приводили в восхищение всех соседей и в неизменную зависть – её подруг. Она тонко плела множество мелких косичек и аккуратно укладывала их в сложные узлы над ушами. Чтобы придать ещё большую изысканность причёске, Минани перекрещивала часть косичек на лбу, создавая красивые узоры из волос. Косы обрамляли её лицо, огибая щёки и уши, а затем соединялись на затылке, образуя изящную дугу… Причёски эти были не только утончёнными произведениями искусства, но и отражали гордость девушки и её уверенность в себе.

Минани покрасовалась перед медным кувшином, удовлетворённо любуясь отражением, и, поставив кувшин на плечо, отправилась выполнять поручение матери.

Весь день тот словно с самого утра сулил беду. Воздух был жарким, на небе не было ни облачка, а солнце пекло так сильно, просто кипело, будто хотело сжечь всё на своем пути – сверху так и лилось расплавленное золото… Мецкина затеялась со стряпнёй и уборкой по случаю долгожданного возвращения сына и отправила дочь на реку – наносить побольше воды. Минани, идя по пыльной дороге, тяжко вздыхала и мечтала о тени, где можно было бы укрыться от палящего зноя…

Издали донёсся странный шум, крики и лязг клинков… Минани почувствовала, что там случилось что-то жуткое. Решив проверить, что происходит, она быстро побежала вперёд, туда, откуда доносились эти зловещие звуки – и невзначай оказалась на поле битвы! Девушка увидела, что сражаются два близких ей человека, а невдалеке от них, за схваткой наблюдает смущённая и испуганная Цисия.

Дыхание Минани замерло, сердце заколотилось в её груди… Видя, что Тариэл вызвал их родственника Имеду на бой, она поняла, что кровавая расправа неизбежна. Воспоминания о совместных играх в детстве переполнили её душу, она не могла допустить, чтобы их отношения разрушились вот так, не могла просто стоять в стороне, наблюдая, как её брат и его давний друг и родственник собираются решить свои разногласия мечами!

Девушке стало страшно, она не знала, как тут помочь делу… Но она была шатилькой, с твёрдым характером и непоколебимой верой в добро, и в её сердце горел огонь, который был сильнее любой вражды и ненависти. Не рассуждая долго, она сама кинулась между ними, чтобы не допустить кровопролития, и остановила схватку в последний миг:

– Нет! Тарика, остановись! Прошу, не поднимай оружия против своего друга!

– Уйди прочь, сестра! – крикнул разъярённый Тариэл. – Я не позволю тебе вмешиваться в мои дела!

– Твои дела – и мои дела тоже, коль речь идёт о крови наших сородичей! – возразила неустрашимая Минани.

– Что ты вообще здесь делаешь?! – рявкнул полный гнева Имеда. – Иди домой, здесь не место женщинам!

– Я пришла, чтобы помешать вам убить друг друга! – решительно ответила она.

Сорвав с головы тавчиту, девушка бросила её на землю между противниками. Упал платок, словно молчаливый судья, и сражение прекратилось.

Минани помчалась домой, чтобы немедленно сообщить матери о том, что произошло. На крик её к месту схватки сбегались жители Шатили. Всё село знало о прежней дружбе Торолы и Имеды… Весть о дуэли разносилась быстро. Туда уже спешили старейшины и мудрый Хвтисо, местный хевисбери, также не заставил себя ждать…

* * *

– Несчастье на нашу голову! – ворвавшись в дом, с порога закричала простоволосая и заплаканная Минани. Она вернулась без воды. За ней бежали, галдя и размахивая руками, любопытные соседки.

Мецкина, сидевшая за прялкой, на мгновение застыла, у неё дух перехватило от переживаний. Затем с воплем рванулась навстречу дочери, желая знать всю правду… Она была потрясена известием, но Минани успокоила мать и рассказала ей, что прервала бой и уже всё утихло. И вдруг на пороге, отстранив столпившуюся у порога толпу зевак, возник, сверкая глазами, Торола, с алым пятном на плече, расползающимся по рукаву…

Поединок прекратился, но Торола ещё был вне себя, сердце его было охвачено гневом.

Мецкина, не решаясь подойти к нему сразу, принялась смолистой сосновой лучиной разводить огонь в очаге.

Древний очаг, вытесанный из камней, сложенный с особой заботой, являлся неотъемлемой частью пховского жилища, его сердцем и душой. Он не только обеспечивал теплом весь дом, но и дарил место для отдыха, разговоров и важных семейных советов. Рядом с очагом была устроена и каменная печь, где выпекали хлеб. К ней прилегали низкие деревянные или каменные скамьи, на которых гости могли отдохнуть, пока хозяйка усердно занималась приготовлением угощений. Места же около огня имели особое назначение: правая сторона оставлялась для мужчин, а левая – для женщин.

На печи хозяйка размещала свои сокровища – разнообразную утварь для готовки и хранения продуктов, глиняные горшки, кувшины, блюда, а также различных форм и величин деревянные чашки, ковшики и кадушки из цельного дерева.

Около печи стояли деревянные шкафы, называемые кидобани. Дверцы их были украшены вырезанными на них наивными примитивными рисунками и геометрическими фигурами, что придавало этим шкафчикам особое очарование. В кидобанихранились припасы, – зерно, мука, соленья и всякие вкусности ожидали здесь своего часа, чтобы присоединиться к праздничному столу. По стенам висели дрожжи в кругах, плетённых из соломы, – пховские хозяйки обычно клали такие в свежее пиво для ускорения его брожения. В углу были навалены большие кучи сушёных корней валерианы и марены, с помощью которых тканое на станке сукно окрашивалось в красный цвет.

Всё помещение вокруг очага было покрыто блестящим густым слоем сажи. Балки потолка были черны от копоти очага, которая оседала на них годами, и потолок оттого казался покрытым чёрным лаком. Над очагом, на заострённом крюке толстой цепи, спускавшейся с потолка, висел весь закопчённый котёл…

– Чтоб у них цепь надочажная порвалась!!!

Торола медленно приблизился к очагу и стоял перед ним, рассматривая крюк…

Бросив тревожный взгляд на брата, Минани одним порывом метнулась к нему и положила руку на его локоть. Тот словно очнулся, удивлённо уставившись на сестру.

Стараясь сохранять спокойствие, Мецкина подошла к детям, попыталась заговорить с сыном и понять, что произошло. Она уговаривала его успокоиться и подумать о последствиях своих поступков… Мать была стара, с сердцем, обветренным судьбой, но сильна духом, как горы, окружавшие их село…

В раскалённом воздухе словно потрескивали искры, – наступало затишье перед бурей. Минани, ловко промывавшая и бинтовавшая рану брата, внимательно прислушивалась к их спору.

– Что у вас случилось, Тариа? – начала Мецкина. – Почему вы не смогли найти общий язык с Имедой?

– Это не мелкая ссора, матушка, – проговорил Торола. – Это предательство! Анаторский Крест мне свидетель, я никогда не забуду того, что совершил Имеда!

– Тариэл, остынь, – прошептала Минани, наблюдая за гневом брата.

– Дай Нахарела не чтоб я остыл, а чтоб он потух! – закричал Тариэл, безуспешно пытаясь освободиться из плена её рук.

Минани было непривычно и тяжело слышать от него подобную ругань, но она решила, что должна помочь брату и Имеде восстановить доверие друг к другу:

– Он же Кистаури, – сказала она. – Вы же росли вместе, как братья! Не позволяйте, чтобы поступки, сделанные в гневе, разрушили вашу связь! Вы можете найти путь к примирению.

Торола выглядел мрачным, словно грозовая туча, но глаза его выражали совсем другое. Прислушиваясь к словам сестры, частично он осознавал, что слишком далеко зашёл в гневе и что ему придётся снова найти мир с Имедой…

– Тариэл, не проливай братскую кровь! – взмолилась Минани, проникнутая заботой о его чести. – Если ты убьёшь его, это разрушит наш род! Прошу тебя, не совершай опрометчивых поступков, которые потом будут мучить тебя всю жизнь!

В доме воцарилась тишина… Торола начал ходить из угла в угол. Минани неотрывно следила за ним… Спустя мгновение взгляды их пересеклись, и в глазах Торолы мелькнуло понимание. Выражение его лица смягчилось и стало менее враждебным. После долгого молчания, он подошёл к сестре и сжал её в объятиях:

– Ты права, Минани. Не стоит проливать кровь среди своих. Спасибо, что ты остановила меня. Клянусь солнцем, что пальцем не трону никого из Кистаури! Я благодарен судьбе за то, что ты есть в моей жизни!

– И я счастлива, что ты мой брат, – ответила Минани. – Вместе мы переживём этот тяжёлый удар, как и прежде!

Глаза её блестели от горячих слёз, но теперь это были слёзы радости.

– Я потерял способность ясно мыслить от гнева и обиды, – признался Торола, опустив голову.

– Я знаю, брат, – сказала Минани. – Невзгоды уйдут, и ты снова обретёшь мудрость. Ты не можешь потерять себя в этой тьме!

Мецкина заметила перемену в настроении сына и решила, что пришёл подходящий момент и ей вмешаться:

– Цисия, оказывается, нам тоже сродни приходилась, – так что уж тут, негоже с судьбой спорить. Её, судьбу-то, не обойдёшь…

– Да ну, – в недоумении возразил Торола, – какое там ещё родство? Отец её – Звиада Торгва, они вовсе нам не родственники, даже не с нашего сагмрто!

– Как же! – возразила упрямая Мецкина. – Её двоюродный брат Гамихарди крестил моего племянника Тотиа. И не забывай её происхождение её по матери. Мать её, Тетруа, из боцалигских Арабули, – хоть кровь не определяет нашу судьбу, порой она шепчет нам о многом. В Боцалиго, говорят, народ хиреет; на лице и руках у них шелушится кожа, волосы выпадают, тело покрывается нарывами…

– Матушка, почему ты говоришь так? Разве не видела ты, как она была хороша, как сердце моё трепетало при мысли о ней?!

– Как не видеть, – видела, дорогой мой, всё видела. – Мецкина заговорила загадочно, а в глазах её заблестело лукавство. – Но на жителей Боцалиго гневается хати, а это, знать, неспроста…

Торола поморщился, ему было не по сердцу слышать эти намёки.

– Разве может происхождение затмить чистоту души? – спросил он, но в глубине души начал сомневаться.

– Многие так же заблуждались, сын. Хотя эта девушка и прекрасна на вид, но люди говорили о её кокетстве. Мцолел-мдгомели играла сердцами юношей так же, как ты на праздниках играешь на пандури, – продолжала мать, и каждое слово её было словно стрела, поражающая образ той, кем восхищался Торола. – Не хватало мне ещё, чтобы нам потом соседи дохлую кошку на дверь повесили!

Торола резко встал со скамьи, рука его стиснула край стола так, что, казалось, он может раздробиться:

– Матушка, довольно этих слов! Я должен узнавать правду собственным сердцем, а не слушать чужие сплетни!

– Будь осторожен: сердце обманчиво, и красота – зачастую лишь маска, за которой скрыты иные черты, – сказала Минани. – Мы хотим лишь твоего счастья, Тарика!

– Дети, вы – единое целое, одна плоть и кровь, – снова вступила в разговор Мецкина. – Сохраняйте любовь, которая важнее всего, пусть она преодолеет все обиды. Всегда надо держаться вместе с родными, чтобы поддерживать друг друга. Ведь только семья может выжить в трудные времена!

Минани замерла, напряжённо наблюдая за братом. Торола ничего не говорил, погрузившись в задумчивость…

– А эти Кистаури пусть отдадут выкуп коровами из стада, чтобы вернуть наше расположение, – неожиданно заключила мать, принимаясь хлопотать у печи, – да на том и делу конец, так уж и быть. В жизни всякое случается…

– Да, так выйдет куда как лучше! – подтвердила Минани со вздохом облегчения и нескрываемой радостью на лице.

Мать, с весёлым видом и явным удовольствием, продолжала:

– За увод невесты нам с них причитается никак не меньше шестнадцати коров, а то и все двадцать! Такова цена предательства в нашем краю! Мы можем этого потребовать, ведь никому не позволено оскорбить наш род.

– Коровы?!.. – прервал их изумлённый Торола. – Какие ещё коровы, при чём тут они?! Как будто утерянную любовь и дружбу можно оценить в коровах и заменить ими!.. Я не прикоснусь ни к чему из их добра.

Настроенная на боевой лад Мецкина подбоченилась и не намеревалась отступать:

– Любовь и дружбу Мориге отнимет – Мориге снова и пошлёт. Тебе-то, сынок, может, и не нужны эти коровы; ну, а нам пришлись бы весьма кстати! Тебе ревность глаза затмила, а ведь кому-то замуж выходить пора!

– Ах, замуж?! – взвился возмущённый Торола, подумав, будто мать оправдывает поступок Цисии. – Клятвы, говоришь, – пустое дело, зато замуж невтерпёж?!

– Между прочим, – невозмутимо гнула свою линию хитрая Мецкина, – я о твоей сестре. Ей уж точно приданое не помешало бы!

– Матушка!.. – раздался протестующий возглас вспыхнувшей как маков цвет Минани.

– Уж я знаю, что говорю! – осадила её мать. – Отца вашего теперь нет, без него трудновато справляться стало; Тариа три года странствовал, без единой весточки в дом, – хозяйство наше за это время пошатнулось; Вепхо ещё мал… Это как же мне теперь собрать для тебя сатавно, ну-ка, скажи? Нет уж, что ни говорите, – не нами это заведено, обычай-то древний. На то его и придумали, чтобы простые люди хоть как-то выжить могли!

Торола оглядел свой дом и вдруг почувствовал, что ему не нравится вся эта ситуация. Его душа требовала свободы, а традиции затягивали обратно в оковы чужих правил, придуманных неизвестно кем и непонятно зачем…

– Послушай, Минани! – притворно всполошилась мать, – кувшин-то наш где, я его не вижу, – ты его, поди, там же и забыла, где и платок? Всё только бы красотой своей напоказ хвалиться… Иди-ка снова за водой, дочка, – чем зря стоять без дела, как дедабодзи, мне бы помогла лучше. Народ небось уже посудачил да и разошёлся, а у нас с тобою по дому дел непроворот! Брат твой наконец домой приехал… – она бросила быстрый взгляд через плечо на сидевшего в задумчивости сына.

Торола обречённо махнул рукой и молча ушёл к себе наверх. Хлопоты матери о увеличении числа коров, которых можно было бы прибрать к рукам, ему казались пустыми и даже низменными. Коровы!.. Что за кощунство?! У него свет в глазах померк, жизнь на последнем волоске зависла над обрывом, а тут – речь о каких-то там коровах!

Когда Минани выскользнула за дверь, мать догнала её и, опасливо косясь на поднимающегося по лестнице Торолу, приблизила губы к её уху и зашептала:

– Мне ведь сегодня ещё надо к Бубикай Кистаури заглянуть… она Имеде тёткой приходится… родственники мы ведь, как-никак… договориться об этом деле нужно… зайди к ней, слышишь, Минани, по дороге, скажи, чтоб она меня ждала, как стемнеет! Честь важна, но мы не должны терять друг друга из-за гордости.

* * *

В вечерних сумерках, когда золотое лето ласкало своими лучами мирную Хевсуретию, в душе Минани мелькали воспоминания о детстве Тариэла, о том, каким он был раньше. Она с любовью помогала своей матери растить его, заботилась о нём, как о собственном сокровище. Она вспоминала, как они с братом играли на поляне под зелёными деревьями и вместе радовались жизни, – сами словно две ветви одного дерева…

Ветер, пронизывающий волосы Минани, приносил запах сосен и свежего воздуха с высоких гор. Она сидела на каменной скамейке возле дома, устремив взгляд куда-то вдаль, и, окутанная воспоминаниями, воскрешала перед собой картинки из прошлого.

Вспоминая своего брата в детстве, молодая хевсурка не могла не улыбнуться про себя. Маленький Тарика был милым, живым ребёнком, полным радости, энергии и непосредственности. Он был смелым мальчиком, всегда готовым к новым приключениям.

Тариэл и его друг, соседский мальчик Имеда всегда были неразлучны и всё делили пополам – радости и печали, игры и секреты. Ребята беспечно носились по узким улочкам Шатили, весело крича и смеясь. Их голоса разносились по Шатили, будто звон колокола, когда они играли вместе. Они бегали по узким улочкам села и по окрестным полям, ловили бабочек и листья, уносимые ветром, пугали птиц и гоняли кошек. Они строили песчаные крепости на берегу реки Шатилис-цхали, делали себе мечи из палок, представляя себя бесстрашными воинами, и сражались с воображаемыми драконами. Они исследовали окружающие горы, соревновались в скалолазании, кто первым достигнет вершины, и радовались каждому новому открытию. Они проводили часы на улице, погружённые в мир своих фантазий и приключений, их душевный свет наполнял весь воздух вокруг… Минани смотрела на них из окна, радуясь их дружбе и невинности.

Но время неумолимо, и в жизни Тариэла настали перемены. Прежде Имеда был его лучшим другом, они были неразделимы. Минани вспоминала всё это с нежностью и грустью в сердце… Но как же всё изменилось! Судьба решила иначе, теперь она свела его с Имедой не на игровом поле, а на поле сражения. Дуэль, которая была неизбежной, стала испытанием для обоих. Сегодня у неё на глазах Тариэл и Имеда стояли друг против друга, готовые сразиться на поединке. Их семьи, когда-то родственные, вот-вот должны будут стать врагами…

Минани не могла поверить, что два человека, которых она любила, могут быть вовлечены в смертельную схватку. Она стояла перед сложным выбором – поддержать своего брата или сохранить дружбу с Имедой. Тариэл был её маленьким солнышком, и Минани никогда не допустила бы, чтобы свет его погас; но она также не могла видеть кровь Имеды на руках своего брата. Сейчас судьба Тариэла висела на волоске. Думая об этом, Минани чувствовала горечь и тоску. Она хотела вернуться в те времена, когда мир был ещё цел и непорочен…

* * *

Итак, Минани с Мецкиной смогли утишить гнев Торолы и спасти жизни своих родных. Хотя и их затронула горечь предательства, и сердца их терзали боль и обида, но любовь сестры и матери победила жажду мести, верность родству оказалась сильнее и восторжествовала над раздорами. Кровь родичей не была пролита, и семьи остались вместе, сохранив свои древние узы.

Торола же днём почти не выходил из дома, отказываясь общаться с односельчанами и даже с семьёй, а с закатом забирался в труднодоступные места в горах и сидел там в кратере горы в одиночестве ночами напролёт… либо пластом распластывался по земле. Как жить дальше, и главное, что толку теперь от жизни, когда смысл её потерян? Всё кончилось и потонуло во мгле… Тело отца он так и не нашёл; как называть теперь Имеду другом, и куда бы исчезнуть, чтобы в глаза не видеть больше вероломную Цисию, даже издали?!

Когда тёк холодной струёй мрак по ущельям, в те часы, когда каждая трава заостряет свой запах, а камни делаются живыми и будто внемлют со склонов, – Торола неизменно покидал свой дом и, скользя вдоль шумных вод, карабкался по испещрённым трещинами скалам. Ни один человек не видел его тогда, и едва ли бы узнало село – где и зачем блуждал он ночью, сам не свой, угрюмый, чужой самому себе.

Чаще всего уносили его ноги на старую петляющую тропу, волоком тянувшуюся от крепости в сторону Муцо, где с обочины дороги начинался резкий спуск к водопаду. Именно там, в тени огромного валуна, за трещиной с сырым ветром, скрывался грот, звавшийся в народе «слезами Гуро». В этот грот, как в утробу смерти, скрывался Торола от людских глаз и ушей. Там, за густым занавесом капель, всё было иначе, чем в мире наверху: снаружи царили гул и бессилие, а здесь – лишь бормотанье воды, вкрадчивый говор склона да слепящий тусклый свет, едва проникавший сквозь водяную пелену.

С потолка свисали корни и сталактиты в форме тонких пальцев; стены, то исцарапанные росчерками времени, то гладкие, словно кожа покойника, отливали синевой. Вода, стекая с обрыва, разбивалась о камень внизу миллиардами капель, и каждую ночь грот гудел новым голосом – ведь было сказано: «слёзы Гуро слышны даже теням умерших». Пахло здесь мокрыми корнями, древним лишайником да горьким дымом костра, что когда-то, в далёкие времена, разжигали здесь беглецы.

Торола, ссутулившись, вжимал спину в холодный валун, медленно проводил ладонью по влажной стене – там, где когда-то, в прежней жизни, дрожали под его рукой хрупкие пальцы Цисии. Муравьиная дрожь проходила по телу: некогда они, прячась от людских глаз и от ветра, целовались тут – в полутьме, среди таинственного шума и невидимых духов. Тогда грот этот был для них убежищем, почти святыней, где вся земля сосредотачивалась в одном дыхании, где слова значили мало, а сердце билось настежь, будто дверь перед спешащим путником.

Теперь же здесь, в одиночестве, Торола ощущал себя потерянным, как пещерное эхо, тенью самой тени… Ни огня, ни соприкосновения, лишь хлестанье капель и тоска, сжимающая горло. Слёзы Гуро – они падали сверху и снаружи, но и внутри него было такое же затопленное безмолвие.

Тогда ему казалось: если прислониться ухом к камню, можно услышать далёкий шёпот ушедших – и отца, и всех, кого унесли горы и судьбы. Но голос его любимой, даже отражённый изгибами этой каменной пасти, не отвечал.

Тогда Торола закрывал глаза, позволяя влажной прохладе впитаться в сердце, будто надеясь, что всё былое соскользнёт с него здесь, точно вода по мху. Но лишь сильнее становилась тоска: хотелось забыться, растаять, быть всего лишь каплей в этом источнике боли и памяти.

Ночью грот становился зыбким порогом – между снами и явью, между жизнью человека и воды… Здесь, под водопадом, Торола вспоминал – и первую любовь, и предательство, и поединок – а потом, уже на рассвете, бежал прочь, возвращаясь по заросшей тропе к дому; на губах оставалась горечь, а в сердце – тяжёлое, но очищенное затишье. Так горец медленно учился вновь находить себя: сперва в музыке воды, потом – в памяти об ушедших, и, наконец, в песне, что сыграет он когда-нибудь…

Минани заметила, что яркое сияние глаз Торолы постепенно переходит в угрюмый туман. Она пыталась достучаться до брата, но он словно всё дальше и дальше ускользал от неё, – как вода, текущая сквозь пальцы… Торола потерялся в глубинах своего сердца.

Он вспоминал те недолгие дни, когда был счастлив с Цисией, когда их сердца были едины; понимал, что Цисию он уже потерял, что они больше не могут быть вместе, что судьбы их разделены… Однако его чувства к ней так и не угасли. Со временем боль утихала, сменяясь тихой грустью о прошлом, о том, чего он лишился. В этот момент Торола думал, что важна только семья и близкие люди, которые рядом с ним… Но, на его счастье, судьба его изменилась в считанные дни.

В один их этих хмурых дней на пороге дома Торолы возникли прибывшие в Шатили глашатаи грузинской царицы Русудан. Грузия готовилась дать отпор врагам. Вербовщики настойчиво призывали молодых мужчин отправиться на войну с монголами, угрожавшими порабощением вольным жителям Кавказа. Их задачей было собрать отважных, неустрашимых пховских мужей для укрепления грузинской армии в битвах против монгольских захватчиков.

Торола, как и многие его сверстники-односельчане, записался добровольцем. Ведь нельзя было подвести страну, которая находилась под постоянной угрозой нападения! Он знал, что его ждёт трудное будущее, но сердце его было полно решимости, и он был готов идти и ценой своей жизни восстанавливать справедливость, защищая свою землю и своих близких. Впереди таились опасности и испытания, но он знал, что сможет преодолеть их, ведь он был сыном пховской земли!

На миг он подумал о своей семье, которую снова должен был оставить – и ощутил, что сердце его снова опалено огнём горя… Но как продолжать спокойно жить дальше, если надежды на мирные и спокойные дни были связаны с его отцом, который теперь уже никогда не вернётся?! И совсем недавно его милая изменила ему, – именно тогда, когда он нуждался в её поддержке больше всего…

В душе Торолы было темно и безысходно, там не оставалось больше ни тепла, ни радости, но, как в жерле вулкана, бурлили гнев и душевная боль, – поэтому он тут же решил расстаться с родными краями и отправиться на войну. Раздумья о дуэли, которая так и не состоялась, преследовали его день и ночь. Сердце его, словно конь, не знающий узды, билось теперь в предвкушении страсти боя.

Торола был готов выполнять любые приказы царицы Русудан и завоёвывать славу в нелёгких битвах. Настала та пора его жизни, где на первый план выступала необходимость воинской мощи и стойкости. Он пообещал себе, что будет делать всё возможное, чтобы защищать свою землю и быть верным рыцарским идеалам. С этого момента судьба его изменилась. Теперь он решил не смотреть на прошлое, но идти вперёд.

Отчаянно желая изменить свою судьбу и оставив свои мечты о любви позади, молодой пховец снова уходил в незнакомый мир. В глубине своей души Торола осознавал, что над ним творится нечто непостижимое, и его истинное призвание ждёт его где-то далеко, на другом краю земли…

Торола покидал Шатили с подсознательным мрачным стремлением сложить как-нибудь в бою буйную головушку под монгольские стрелы и мечи и больше не возвращаться в родные края. Он хотел бы исчезнуть из этого мира совсем, надеясь хоть в смерти обрести забвение и втайне мечтая о том, чтобы его геройский подвиг и скорая гибель стали для Цисии с Имедой неплохим жизненным уроком…

Судьба же почему-то его хранила. В битве под Красной Горой Торола с честью прошёл свой первый бой. В последующих сражениях он изредка отделывался лёгкими царапинами. За спиной товарищи прозвали его «нацилиани» и были твёрдо уверены, что не иначе как мать с сестрой в ночь перед отъездом тайно вшили оберег в ткань его рубахи…

Внезапно открывшаяся сердцу Торолы свобода смыла горечь прошлого и открыла ему путь к новой жизни. Пусть и не той, какую он себе представлял, зато насыщенной общим делом, сражениями и дружбой – теми дарами, что стоят любых потерь. Исцелённая душа Торолы, наконец, обрела покой, сменив скорбь на радость жизни под солнцем. В войске у него появилось немало товарищей, которые его поддерживали и с которыми он разделял и радости побед, и горечь поражений.

Бойцы любили Торолу за простой и искренний нрав, а больше всего за то, что он помогал им «настроить душу», когда на привалах играл на пандури… Его музыкальный талант скоро получил огласку, и вскоре игра его стала неотъемлемой частью жизни войска. Товарищи ценили его бесценную способность поднять им настроение и отогнать тоску. Торола находил общий язык с другими воинами и умел подбодрить их в трудные минуты. Вместе с ними он переживал тяготы походов, холод ночей под открытым небом и опасности сражений. Всё это сплотило их и сделало настоящими друзьями, а сила дружбы способна излечить даже самые больные сердца.

Здесь-то, в стане войска, и произошло его знакомство с Олхудзуром, в дружбе с которым нашёл он душевное подспорье. Их неожиданный союз стал для обоих одним из наиболее необычных моментов во время войны – как для пховца, так и для кистинского князя.»

Ночь откровений. Мистика в горах

«Князь, когда Торола прибыл в Эрдзие-Бе, рад был его видеть и горячо приветствовал своего давнего приятеля. Пховец приехал верхом на белом скакуне с палевой звёздочкой во лбу. С собою он привёз в дар другого жеребца – чёрного, как самая тёмная ночь, и такого горделивого, что ветра завидовали его мощи; а также более изысканный подарок – шахматы, недавно завоевавшие популярность на Кавказе, и мечтал приобщить к новой игре всю княжескую семью.

Встреча с Олхудзуром была радостной, ведь они были братьями не по крови, – по оружию, и их связывала память о битвах и братстве в борьбе против монгольских орд. И теперь эти двое вновь встречались, чтобы вспомнить дни сражений и вместе отметить весенний праздник Тушоли. Торола и Олхудзур обменялись новостями и вспоминали свои совместные приключения…

Первый день прошёл в бесконечных рассказах и угощениях. Олхудзур с гордостью показывал Тороле свои земли и народ, который жил под его защитой. Однако, несмотря на счастье встречи, на следующий же день важные и неотложные обстоятельства заставили князя покинуть друга. С удовольствием оседлав бесценного Раши, Летающий по небувынужден был срочно выехать в село Сахана, – там потребовалось его вмешательство, чтобы уладить кровавую распрю между крестьянами, вспыхнувшую из-за спорной межи.

На сердце у Олхудзура было тяжело от необходимости оставить гостя; он обещал вернуться как можно скорее и велел своим домочадцам как следует принять дорогого странника до его возвращения, как того требовали горские законы гостеприимства. И потому, оставшись без хозяина, замок отнюдь не встретил Торолу мрачным молчанием стен.

Во мгновение ока от Южной башни примчался на коне сын Олхудзура, хьевди Леча. Он встретил Торолу с почтением и любопытством. Будучи года на три-четыре младше пховца, Леча смотрел на него почти как на старшего брата и в дни приезда Жаворонка в Эрдзие-Бе становился для него верным спутником в охоте и внимательным слушателем рассказов о подвигах. Сестра его Седа, блиставшая холодной, как горные ручьи, красой, сдержанно приветствовала пришельца. В замке оставались также их младшая сестра, Марха, и княгиня Тийна. Все они приветливо обходились с Торолой, расположив его в одной из лучших комнат и обещая сделать его пребывание в замке приятным и незабываемым. Да и все в те дни в Цайн-Пхьеде суетились в ожидании долгожданного певца.

Тем вечером, у камина, жена и дети Олхудзура развлекали Жаворонкалегендами о героях прежних времён, а тот играл на пандури, и замок наполнился мелодиями, которых его обитатели не слышали с прошлой весны. Взгляд Тийны светился, как утренняя заря, обещая тёплое пристанище путнику. Вышивая золотом на ткани сюжеты из древних преданий, она слушала песни и рассказы Торолы о странствиях, восхищаясь умением пховца запечатлеть в музыке дух гор. Тийна принимала шатильского гостя как самого дорогого посетителя, ведь она знала, как много он значил для её мужа.

Леча был смелым юношей, глаза его горели огнём предстоящих битв. Впитывая каждое слово и звук, он мечтал о дальних землях, которые ждали его впереди, и сердце его пело песни свободы и приключений.

Седа и Марха осыпали гостя вниманием. Смеясь и подшучивая друг над другом, обе удивляли Торолу красотой местных обычаев: одна знакомила его с тонкостями кистинской кулинарии, другая пыталась научить танцам. Дочери Олхудзура были красавицами, чьи улыбки могли растопить даже лёд на вершинах гор…

Весна, как царица, восходила на престол. В том году пришла она поздно, но в начале месяца Тушоли-буттуже всё ожило вокруг, пробудившись от зимней дремоты. Солнце пробивалось сквозь серебристую пелену утренних туманов и, поднимаясь над вершинами, весело играло на кровлях домов Цайн-Пхьеды. Ветер дарил всем аромат цветущих деревьев и предвкушение чуда… Торола сочинял новые песни для будущего праздника, и все знали, что выступление Жаворонка на нём станет душой торжества.

Тиха была та ночь, и лишь звёзды оказались свидетельницами того, как Торола бродил по крепостной стене, словно искал ответы на вопросы, которые могли произнести лишь горы и небо. Он чувствовал, что этот приезд в Эрдзие-Бе был для него особенным. Воздух трепетал от невидимых знамений, и приближающееся веселье скрывало в себе нечто большее, чем праздник жизни и земли.

Местные жители пару раз обмолвились при Тороле о четверорогом белом туре – неуловимом существе, которое является лишь для того, чтобы скрыться вновь в неизведанных уголках Мелхисты; многие считали этого зверя духом высот. Победа над таким существом требовала не только телесной силы и ловкости, но и духовной чистоты…

И вот теперь тревожный зов влёк душу пховца вдаль. Околдованный этими рассказами, Торола решил отправиться на охоту в горы.

Охота на туров заключала в себе немалые трудности и риск для жизни. Тороле и прежде не раз доводилось забираться в такие места, откуда можно было и не вернуться живым. Как и всякий пховец, не впервые выходил он на охоту по турьей вотчине – неприступным скалам, привязав железные цриапи к подошвам бандули, вдвоём или втроём с верными товарищами, – сегодня же он решил пойти один… Леча предупредил друга о трудностях; но разве же можно было устоять перед таким искушением?!

Наутро, собираясь в дорогу, пховец облачился в лёгкую кольчугу и, взяв с собой самодельный лук с тщательно отобранными стрелами и кинжал, отправился в путь. Благовоспитанный Леча вышел с гостем за крепостные ворота, проводив того до Башни склепов, и пожелал ему вслед: «1ад нийса кхетийла хьа!»

В тот день не было на небе ни облачка. Пховец отправился на охоту в горы, где и встретил предназначенное ему "рогатое". Душа Торолы, полная песен и стремлений, жаждала приключений. Здесь, в сердце Чечни, среди скал и лесов, он чувствовал зов неизведанного. Он блуждал по густому лесу, когда заметил белоснежное животное, пасущееся вдалеке на солнечном склоне. Это оказался прекрасный тур, и притом с четырьмя рогами и двумя парами ушей! Рога величаво возвышались на его голове, изогнутые столь странно и изящно, что казалось, будто их в порыве вдохновения создала неземная рука.

«Вот удачу-то послал святой Георгий!» – подумал Торола, любуясь туром. Он никогда прежде не видел подобного. Молодой воин понял, что перед ним само счастье стрелка, и охота на это создание стала бы подвигом, о котором будут слагать песни.

Мясо он отдаст домочадцам Олхудзура, как того требует этикет, а великолепные рога на славу украсили бы стены или потолок родного Шатилис-джвари… Не один год, пожалуй, будут односельчане в сапихвно вспоминать о его удали, – рога каменных козлов, например, жертвуют часто, прося помощи в будущей охоте, а вот турьи здесь – большая редкость, притом – сдвоенные, священные!

– На них и глядеть-то жалко, – скажет кто-нибудь из стариков, и все дружно согласятся.

Тур показался охотнику лишь на миг и тут же скрылся за камнем. Торола расценил это как приглашение к игре, и принял вызов.

Не без умысла, пховец тоже скрылся за выступом скалы. Его расчёт оправдался и не заставил себя долго ждать: любопытный тур не вытерпел, приблизился и выглянул из-за угла, скроив потешную умильную гримаску. Затем он отпрыгнул назад и, то и дело оглядываясь, помчался по горе вскачь, словно маня следовать за ним… Окрылённый мечтой, Торола устремился вперёд, забыв обо всём на свете, и пустился в долгую погоню.

Ловля тура в горах была настоящим испытанием. Следуя за животным, Торола преодолел немало препятствий на своём пути. Ветер вздымал пыльные вихри на склонах… Молодой охотник, исполненный страсти и решимости, покорял крутые склоны и извилистые тропы, словно герой из легенд, звуки которых он так мастерски извлекал из струн своего пандури.

Солнце палило нещадно, но сердце пховца было так же холодно, как ледники, венчавшие горные вершины. Он знал, что охота на туров наполнена неожиданностями и опасностями. Он шёл по следу четверорогого, сливавшегося цветом с сиянием облаков, – настолько редкого, что многие считали его видением. Жители Цайн-Пхьеды рассказывали, что тот, кто завладеет сердцем этого существа, обретёт силу и мудрость, которые будут веками передаваться в крови потомков… Торола был готов принять это испытание, чтобы доказать свою доблесть и глубину духа.

Тур, будто понимая, что его преследуют, не останавливался ни на мгновение, то и дело оглядываясь на стрелка. Белая шерсть сияла, как снег на солнце, создавая впечатление, что тур летит по склонам лесистой горы.

Торола чувствовал, что каждый момент был на вес золота, и продолжал гнаться за туром, несмотря на усталость и напряжение. Каждый новый поворот дороги заставлял его напрячь все свои силы, чтобы не потерять добычу из виду. Тур, уже почувствовавший опасность, стал исподволь подкрадываться к краю скалы… Торола заметил это и решил не рисковать, подходя к животному осторожно, чтобы не испугать его.

Охотник медленно, шаг за шагом, приближался к туру, который всё ещё озирался на него. Наконец, когда Торола был достаточно близко, чтобы совершить точный выстрел, – тур, будто угадав намерения пховца, резко уклонился в сторону, прыгая с камня на камень. Торола не смог удержать равновесия и упал на землю… но тотчас быстро поднялся и пустился за туром, который уже был почти у края скалы.

Он бросился вперёд, стремясь догнать животное, но тур был быстрее и ловко скакал с одного камня на другой. Торола продолжал гнаться за туром, который словно вёл его за собой.

Торола начал уставать, но не сдавался. Он знал, что заветная дичь находится перед ним, и делал всё возможное, чтобы её настигнуть. Казалось, расстояние между охотником и туром вот-вот сократится… Лёгкие струи ветра шептали ему о близости добычи, но тур снова и снова словно растворялся в горных склонах Мелхисты, исчезая вдали, как мираж. Тур был не простым животным, но олицетворением дикой и неукротимой природы. В нём таилась загадка, заманчивая и опасная, как и весь этот горный край…

Из густой травы под ногами вдруг выпорхнула, хлопая крыльями, невольно вспугнутая им тёмно-синяя куропатка с белыми полосками – шуртхи. Следуя за нею вверх по извилистой тропе, охотник взобрался на склон – и обнаружил перед собой окружённое кольцом рыжих скал незнакомое горное озеро, точно спящее под покровом молчаливого неба.

Воды, сиявшие в солнечных лучах, манили своей чистотой. Будто грива серебряного коня, в озеро стремглав обрушивался могучий поток. Неясный шум, что создавал водопад, чем-то напомнил Тороле мотив, который он искал в природе вечерами, сидя на крыше своего дома в Шатили…

Мелхистинцы как-то рассказывали ему, что очарованное Оленье озеро скрывается в горах, среди непроходимых лесов, – драгоценность, достойная немногих. Неприступные горы ограждают заповедное озеро, словно каменные сторожевые башни, и лишь изредка расступаются, чтобы явить сокровище взору избранных…

Меж спадающими каскадами воды пховец заметил группу оленей. Невозмутимо-царственные, подходили они к водопою. Глубокий взгляд одного из них пересёкся с взглядом Торолы, и в тот миг молодой джигит почувствовал незримую связь с благородным существом. Он догадался, что олени – вечные хранители этих гор, и продолжал наблюдать за ними; но вдруг его внимание привлекло нечто иное.

На зелёной поляне, что расстилалась на противоположном берегу озера, снова возник тот самый белый тур. Его рога, подобные ветвям древнего древа, блистали под солнцем… Торола осторожно снял с плеча лук и наложил стрелу. Сердце его билось учащённо, но руки оставались твёрдыми. Сосредоточив взгляд на могучем животном, он приготовился к выстрелу…

Все мысли охотника были о звере, ставшем для него дерзким вызовом и мечтой; но, когда тур не спеша пересекал поляну, приближаясь к озеру, – в поле зрения Торолы внезапно попал крупный барсук. Полосатый зверёк беззвучно выскользнул из-за густого кустарника и торопливо засеменил к нему. Пховец замер, присматриваясь к животному… Как раз в тот момент, когда молодой воин отвлёкся, следя за барсуком, – тур повернулся и исчез в густой зелени леса, оставив вместо себя лишь лёгкое мерцание в воздухе, вскоре затем растворившееся…

Барсук же, как ни в чём не бывало, вдруг преспокойно уселся посреди тропинки и принялся умываться, деловито сопя и пофыркивая. Притаившись за деревом, Торола с удивлением наблюдал за барсуком. Занятый своими делами, зверёк неторопливо умывался, не обращая внимания на пховца. Казалось, маленький полосатый мудрец следовал некоему ритуалу, тщательно протирая мордочку обеими лапками, – видимо, желал предстать перед своими лесными соседями в наилучшем виде…

Но что это? – взгляд охотника упал на предмет, лежавший на траве, – словно нарочно оставленный рядом с барсуком. Вот это да! Деревянный гребень для волос! Выглядело всё так, будто зверёк после умывания собрался ещё и причесаться, как важный вельможа перед званым ужином… – Улыбка тронула губы Торолы, и он, не удержавшись, тихо засмеялся.

Недолго думая, пховец поднял гребень и, склонившись над ним, ощутил необъяснимое волнение. В гребне чувствовалась некая притягательность, что-то загадочное, манящее… Он был явно женским, выглядел довольно потёртым, с чуть выщербленными зубцами, но, вглядываясь в его тонкие резные узоры, Торола отметил про себя, что вещица, несмотря на свою простоту, была исполнена изящества.

Барсук же, закончив свой туалет, бросил на охотника короткий взгляд, будто говоря: «Береги свою находку – тебе ведь она пригодится больше, чем мне!» – и снова скрылся в густых зарослях.

– Ну что ж, братец, быть может, ты и знаешь что-то, чего не знаю я? – пробормотал Торола себе под нос.

Всё ещё улыбаясь, он убрал гребень в свою маленькую плоскую кожаную сумку с медными пуговицами, висевшую сбоку на поясе, хотя до конца и не задумывался, зачем он это делает. Он воспринимал этот случай как дар лесного духа. Возможно, барсук был просто проказником, – а может, и свидетелем иного мира, иасаули – посланником, слугой божественной воли, указывающим на неведомую тайну и оставившим ему неожиданное послание свыше!

Тонкий искрящийся туман, реявший на том месте, где прежде стоял тур, медленно рассеивался, – и внезапно Торола снова увидел проблеск белой шерсти вдали, среди ветвей… Тур словно ждал его, вновь появившись из тени густых деревьев. Это было похоже на странную игру, в которой ведущим был тур, а человек – ведомым.

Пховец шагал по тропинке, заросшей густым папоротником и низкорослыми кустарниками. Где-то впереди то и дело мелькал белоснежный силуэт – на мгновение… Путь был трудным, но молодой воин уверенно шёл вслед за неуловимым туром, который обещал быть не просто добычей, а ключом к разгадке неведомой тайны, сокрытой в сердце диких гор. Лук и колчан покачивались на спине, сердце Торолы билось в такт его шагам. Лес, погружённый в полумрак, казался единым живым существом, дышащим и наблюдающим за каждым движением охотника… В этой бесконечной погоне прошли часы, и силы начали покидать его.

Изнемогший от бесплодных попыток поймать тура, Торола, в недоумении осматриваясь по сторонам, заметил невдалеке «гостевой домик», уединённо стоявший в лесу, – прибежище заплутавших пастухов, охотников и одиноких странников. Небольшое каменное строение уютно вписывалось в лесной пейзаж.

Внутри царил полумрак… Войдя в къулли, пховец растопил т1овга, одно за другим бросив в его жадную пасть три сухих полена, которые тут же охватил голодный огонь. Поленья вспыхнули и приветливо затрещали, озаряя лесной домик тёплым светом. Разведя огонь в камине, он уселся на деревянную скамью. Запах горящей сосны и очага заполнил комнату. Рассеивая холод, пламя танцевало, отбрасывая на стены игру причудливо колышущихся теней… Тепло огня обволакивало его, утомление в теле спорило с азартом в душе.

Из своей сумки Торола вынул простые припасы, собранные ему в дорогу матерью и ещё хранившие запах домашнего очага. Он устроил себе ужин из куска овечьего сыра и хмиади, украшенных знаками его семьи. Деревянный штамп «сачврети», на котором был вырезан лист крапивы, из поколения в поколение оставлял свой оттиск на мягком тесте, – древний символ ветви Чинчараули… Во время скромной трапезы пховец размышлял о предстоящей охоте. Он знал, что успех в этом деле – не только заслуга его рук и глаз, но и благословение высших сил.

Немного отдохнув и подкрепившись, Торола достал заранее приготовленное мосанто – три особые жертвенные лепёшки. Затем он зажёг три свечи… Язычки пламени заколебались в струях воздуха, – видимо, духи леса отвечали его мольбе. Свечи мерцали, по лесному домику разлился их свет, мягко осветив его лицо и придавая ему таинственное выражение, словно Торола сам был частью древнего ритуала, а в свечах горели живые сердца его предков, передающие ему свои кровь и дух, силу и мудрость…

«Ты, Самдзимари, сестрица Хахмати, охрани меня от нечистой силы!» – благоговейно произносил он, пока воск впитывал его слова и вместе с тонкими ленточками дыма молитва тянулась вверх, к звёздам. Голос его сливался с дуновением ветра, проникавшим в тайные уголки леса. Обращаясь к богине, он искренне просил о помощи и защите в грядущем испытании.

Когда вечернее небо окрасилось багрянцем, Торола решил оставить лепёшки и сыр в къулли и вновь отправиться на поиски тура. Он надеялся снова вернуться сюда, чтобы отпраздновать свою победу над четверорогим и поразмышлять о пройденном пути… Что-то влекло его дальше; он почему-то верил, что сможет различить даже в полутьме следы зверя, которому приписываются столь чудесные свойства; и он знал, что тур тоже его ждёт!

Когда уже совсем стемнело, пховец снова вышел в лес. Луна уже поднималась, освещая путь серебристым светом. Сумерки окутывали землю, вокруг сгущались вечерние тени, в воздухе повисла трепетная тишина… И тут, словно по волшебству, тур снова явился ему. Он стоял на краю лесной поляны, а затем медленно двинулся вперёд, как бы приглашая следовать за собой. Белый силуэт мелькал вдали, и Торола, полный решимости, шёл за ним, возобновив погоню за неуловимым созданьем.

Идя по следам загадочного зверя, пховец пробирался сквозь густые заросли, и, углубляясь в дремучий лес, на каждом шагу ощущал, как его сопровождает дыхание тайны… Торола уже понимал, что этот день – не просто испытание ловкости и мужества, но некая проба для его души. Он чувствовал, что ему предстоит испытание, равного которому ещё не было ни в одной из его песен. Но он был готов. С ним были не только его лук и стрелы, но и музыка души, которая сыграла решающую роль во встрече человека и божества, живущего в сердце мелхистинских гор…

Перед ними вздымалась лесистая гора, чья вершина терялась в густом облачном покрывале… Тур оглянулся, и во взгляде его было нечто, чего не мог понять Торола, – приглашение ли это или предупреждение? – Но пховец не остановился, ведь дорога, хоть и трудная, обещала ему раскрытие некой тайны. Впереди, за деревьями, начиналась тропа, ведущая на гору, где, как говорили, обитали древние боги мелхистинцев и духи их предков…

На этот раз тур не исчез сразу, а, словно дразня, медленно пошёл вверх по горе, ведя охотника по узкой тропе, петлявшей меж камней, и всякий раз оборачиваясь, чтобы убедиться, что Торола следует за ним. Тропинка вела всё выше и выше, к вершине, где дул резкий ветер и звёзды казались ближе.

Подъём был крутым и опасным, каждый шаг требовал умения и сосредоточенности. Торола карабкался вверх, хватаясь за выступы скал, поросшие коротким мхом, что скрывал под собой тонкий слой льда. Пальцы его покалывало от холода, но на это он не обращал внимания, ведь все мысли его были устремлены к белому туру, который витал в его мечтах, – духу, рождённому горной мглой…

С каждым шагом вверх воздух становился всё реже, а дыхание пховца – тяжелее… Но он продолжал свой путь, поднимаясь всё выше и выше, – туда, где небо соприкасалось с горами, а время теряло всякое значение. Торолу словно вели вперёд мелодии, звучащие где-то в глубине, на незримых струнах его души… В каждом своём движении он сочетал безмятежность и борьбу, поэзию и войну, гармонию и хаос, составлявшие его внутренний мир, и двойственность эта отражалась в его поисках. Ландшафт вокруг него был таким же – суровым, величественным, в то же время полным очарования и загадок. Каждый шаг приближал Торолу к вершине…

Вечер уже окутал каждый уголок земли, и ветер стих, когда Торола почти настиг свою добычу. Белый тур, чётко вырисовываясь на тёмном фоне неба, стоял на вершине, залитой блеском восходящей луны. Могучие рога возвышались над миром, копыта его утопали в пушистых облаках…

Теперь охотнику следовало быть особенно осторожным – забравшись на высокую гору, хитрые туры нередко сбрасывают копытами камни на своих преследователей!

Остатки тропы то поднимались вверх, то круто спускались вниз. Торола упорно продвигался вверх по ужасной крутизне, и нежданно тропка прервалась… С помощью своей дашны он то и дело выкапывал себе новые ступеньки, в надежде всё же обнаружить некое подобие дороги.

Несколько раз Тороле то ли чудились, то ли и в самом деле слышались сверху чьи-то голоса, странные звуки и дерзкий смех… Выходит, и местные парни сегодня тоже тут охотятся? – ох, как же именно сейчас их здесь не хватало! Горе их очагам!.. Ну ещё бы, сокровище такое – белый тур, да к тому же четверорогий! Добычу, по правилам, придётся разделить поровну по количеству охотников; но кому же тогда, в таком случае, достанется право распорядиться рогами?!

Тропка узкою тесьмой стелилась между отвесной скалой и необъятной пропастью, от которой Торола отводил взгляд, чтобы не закружилась голова. Он смотрел вниз, на огромную бездну, которая расстилалась перед ним, и понимал, что один неверный шаг – и он может упасть вниз. Вот-вот выскользнет, уже качается, едва держится шаткий камень под ногой, и скоро оборвётся отважный пховец, другой уже будет петь сложенные им песни…

Казалось, будто тур медленно колышется и тает, превращаясь в эфир и восходя к небесам вместе с дымом курившейся горы… Рога на его голове, осиянные луной, золотились во мраке двойным полумесяцем.

Теперь оставалось дело за малым – подкрасться к туру на расстояние выстрела и оставить тому самый широкий путь. Иначе напуганное животное, при виде охотника и за неимением свободного прохода, ринется к тропинке с такой скоростью, что человек, сбитый им с ног, рухнет в пропасть и погибнет, заплатив за жизнь тура собственной жизнью, как некогда Синдаурай.

Но, когда пховец наконец добрался до вершины, его ожидало разочарование – тур исчез, словно провалился сквозь землю. И ни одной живой души вокруг! Странно всё это… Торола огляделся вокруг, растерянный и расстроенный. В ночной тиши лишь отзвуки его шагов и шорох его дыхания смешивались с шелестом ветвей и пением птиц.

Зато на том месте, где только что должен был стоять тур, там, где ступал он, – в земле остался отпечаток копыта, и в нём непонятным образом оказались пшеничные зёрна – его награда за упорство и мужество. Торола, озадаченный, взял зёрна в ладонь, кожей ощутив их тепло, как напоминание о живой силе земли, словно бы каждый шаг зверя был пророчеством урожая…

Рядом открылась и сверкающая россыпь прозрачных кристаллов, переливавшихся всеми цветами радуги, – кто-то будто нарочно разбросал средь камней эти сокровища. Встречались тут хрусталинки и винного цвета, и желтоватые, и совсем бесцветные. То там, то здесь в темноте поблёскивали чудные мелкие камешки, – истинное раздолье для собирателей горного хрусталя. Кистинские девушки любят носить бусы, выточенные из него…

Золотистые зёрна были необычно крупны и светились, словно их наполнял изнутри свет самой Луны; хрусталь же отражал его, создавая вокруг себя таинственный ореол. Светлые хрусталинки искрились, играя в лунных лучах. Быть может, то были слёзы прародителей земли?..

Торола рассеянно пересыпал их в длинных пальцах… Удивляясь происходящему, он вместе с зёрнами машинально отправил кристаллики пригоршней в вышитую рукавицу, висевшую у правого рукава – и тут же забыл о них.

Случается иногда, что туры в случае опасности кидаются с кручи и падают на свои рога, всегда оставаясь невредимыми… Молодой охотник упорно вглядывался – нет ли его внизу, искал, но так и не нашёл. Не в толщу же скалы забежал он?! – Этот тур, похоже, испарился. Неужели он растаял, обернувшись облачком пара между мирами?.. – пховец взирал на небеса, ища знака, но небесная воля казалась скрытой за таинственной завесой ночи. Тьма спускалась на мелхистинские горы, только лунный свет освещал пути Торолы.

В сердце пховца зародилась мысль о чуде, о послании, знамении… Взгляд его вновь поднялся к небу. Словно мост над рекой, пролегла над ним через бездну времён дорога богов – кистины назвали её Ча токхина така. Дыхание ночи нисходило на землю таинственным покровом, лишь серебряные проблески на небосводе озаряли тёмные очертания гор. Звёзды над вершинами поднимались и опускались, подобно светильникам, что из рук духов светят путникам в мире теней…

Вот воссияла Т1аара, вот рядом с нею Сацкъар… этот золотой щит – Кха куагь саьда! – Огненный парус золотого кораблика, образованный тремя звёздами, плыл сквозь мглу и уводил Торолу за собой вниз с горного склона. Верхний уголок Треугольника горел ярче двух нижних, тёмных, словно небесный маяк, и свет его разливался свыше, указуя путь страннику земли… Тур, похоже, открыл перед ним двери в иной мир, где реальность сливалась со сновиденьями. А когда пховец спускался с горы, его охватило странное чувство – ему показалось, будто за ним наблюдают.

Продолжать ли преследование, или же признать, что некоторые существа созданы, чтобы оставаться свободными и неуловимыми, как мелодии, что рождаются в глубине сердца и улетают с первым ветром? – Испытывая в сердце трепет перед непостижимыми тайнами природы, молодой джигит спустился обратно к охотничьему домику, где предполагал переждать ночь. Но вместо покоя ожидала его ещё одна загадка.

На полукъулли,разметав свои кудри по охапке трав и мягкой листвы, лежала спящая девушка, укрытая пятнистой шкурой снежного барса. Лунные блики и отблески пламени из камина пробегали, осторожно скользя по золотистым волнам волос и по нежной прелести лица, мерцавшего почти бесплотной белизной в тёплой, прогретой жаром от очага полутьме, пронизанной запахами древесного дыма и душистых смол. Весь облик её, озарённой зыбким дыханием света, был невероятно прекрасным, светлым, как первый снег, мирным, спокойным, как безмятежное утро в долинах, – словно вся она была высечена тончайшим резцом из самого чистого хрусталя…

Торола застыл. Затаив дыхание, он долго смотрел на девушку, не смея потревожить чуткий сон. Он не верил своим глазам и стоял у порога, не решаясь приблизиться и не в силах отвести от неё взгляд…

Вот так чудо!.. – Душа Торолы встрепенулась при виде девы, – та была такой небесной красоты, что излучала сияние изнутри. В ней навечно слились вместе свет и тьма, как если бы она была связующим звеном между миром людей и духами леса.

Она казалась такой хрупкой и невинной, – милее любого сна, и он не мог оторвать от неё глаз… Очарованный, склонился он над нею, словно всё его существо преобразилось под влиянием её присутствия.

Переливаясь в лунных лучах, волнами струились вокруг лица её длинные волосы цвета созревшей пшеницы. Лицо же было светло, как утренняя звезда; сияние это озаряло темноту. И жилка билась под кожей на тонкой шее, как у дикой лани… рядом, словно оленёнок, прильнув к ней, свернулась калачиком темнокосая девочка… неужели – её дочь?! – да нет, не может быть, – конечно же, младшая сестрёнка!

Торола ощутил внутренний огонь, который не мог погасить даже холод ночи, и сердце заметалось в груди тревожно, предчувствуя великую перемену. Это было необычно и захватывающе.

Торолу бросало то в жар, то в мороз. Сердце билось громко, будто хотело разлететься на куски. Он знал, что не должен больше здесь находиться, но что-то будто не давало ему уйти. Сложив руки на груди, он продолжал смотреть на златоволосую девушку, всё больше и больше погружаясь в бездонный омут. Он хотел остаться здесь навсегда, раствориться вместе с ней…

Красота хранительницы трав ошеломила Торолу, – это было нечто непередаваемое, словно созерцание самого Бога… Казалось, что она не только оживляла тёмный лес, но и была живой душой этого леса, наполнявшей его нежным светом надежды.

И вот теперь стоит он здесь в оцепенении, словно растревоженный заклятием мрачный лесной дух, над светлым её изголовьем…

У самого очага, – видимо, сброшенная на пол в спешке и забытая, – лежала треугольная девичья косынка, два края которой, затронутые огнём, уже успели обуглиться… Смущённый внезапной близостью мечты и реальности, Торола затушил тлеющую ткань и, не решаясь разбудить спящих, удалился. Он чувствовал, что душа и голова его переполнены.

Звёзды мерцали в небе над его головой, словно воодушевляя его продолжать свой путь в огромном и загадочном мире…

На выходе из къулли край его одежды зацепился за колючий куст… Поспешно освобождаясь от цепких когтей держидерева, пховец не заметил, как потерял фибулу в форме жаворонка – дар своего погибшего друга, Миндии. Серебряная птичка осталась висеть на покрытой ночной росой ветке – будто некий свидетель, охраняющий лесной домик, его неожиданных гостей и тайну той ночи.

Словно орёл, гнездящийся на неприступном обрыве, цепко ухватившись когтями за скалистый край, Эрдзие-Бе владычествовал над теми, кто не осмеливался взойти к его башням. Серебристый свет луны, пробиваясь сквозь плотную ткань облаков, освещал густые лесные чащи, ведущие к крепостным стенам, и извилистую каменистую тропу, по которой решительно взбирался молодой воин из Шатили. Под сумеречным небом, увенчанным звёздами, похожими на мерцающие горные хрустали, Торола снова поднимался вверх к замку своего друга…

* * *

Луна, в своём полном великолепии отражавшаяся в заповедном озере, чуть заметно колебалась над ним; сквозь неё просачивалась хрустальная чистота ночи. Мир напряжённо замер в ожидании тайны, которую горная страна раз в столетие раскрывала в честь древних богов и неведомых сил. Оленье озеро, затаившееся в объятиях каменистых гор-башен, было священным местом, куда нога человека не ступала без искреннего благоговения и трепета.

Вода в озере казалась недвижной, словно зеркало, отражающее величие небесного свода. Янтарная луна стала досягаемой, – легко можно было дотронуться рукой до её прохладной маслянистой поверхности. Рыжие прибрежные камни блестели в лунном свете и, придавая пейзажу мистическое очарование, точно превращались в золотые амулеты, оставленные здесь могущественными властелинами прошлого. Мягкие туманы окутывали озёрный лик, скользили по нему бархатным покровом, словно дыхание божества, тянулись вдоль него призрачными тенями, создавая ощущение утончённой феерии…

Но в бесконечном спокойствии природы совершалось нечто неописуемое: в небе над Оленьим озером зримо проявились воздушные спиральные арки; свиваясь воронкой, складывались они в один необъятный туннель, ведущий в неизведанные времена и земли… Синева портала пульсировала, словно сердце иного мира, где пространство подчинялось запредельным законам. Откуда-то из глубин вихря звучала неизреченная песнь о днях, ушедших в небытие, и о местах, существующих лишь в легендах…

В то же время в прозрачной глади Оленьего озера сквозь толщу воды, как сквозь стеклянный потолок, постепенно открывался вид на сияющий подземный мир. На дне озера кипела иная жизнь, – в далёкие века осколок звёздного неба упал в озёрные глубины. Теперь огнисто-алый город с его обитателями, поглощёнными неотложными делами, явился ярким контрастом тихой гармонии земного пейзажа. Хлопотливые фигурки, подобно блуждающим огонькам, сновали туда-сюда, являя образ иной жизни, тлеющей под поверхностью земли. Эхо перекликающихся звонких голосов, звуки оживлённых работ доносились через воду, подтверждая, что два мира могут существовать бок о бок, не нарушая притом друг у друга порядок, установленный веками…

А затем с высот к земле сошла предрассветная пора, – те краткие полчаса, когда Хи-нан скрывалась, чтобы подремать в своём царстве, и наступало полное затишье, без единого движения воды или воздуха, – тогда-то и можно было загадать любое желание. Хи-нан, покровительница всех вод, обязательно исполняла его, если только сердце загадывающего было чисто, а намерения – безукоризненны…

Вдруг в тиши раздался мерный перестук копыт. На склоне горы, тёмной от сумрака вековых деревьев, в облике большого белого горного тура появился Повелитель зверей. Он шёл, величественный и неприступный, ведя за собой своих подданных к водопою, и казалось, что рога его могут касаться самих звёзд… Осторожно ступая по камням, словно следуя ритуалу, туры торжественной вереницей один за другим спускались к святому озеру, чтобы утолить жажду. Каждый из них был воплощением силы и независимости, но в присутствии своего предводителя звери были послушны.

Безмолвие вокруг была нарушено лишь лёгким плеском воды, когда первый из туров коснулся её холодной поверхности. Он приблизился к берегу и, опустив свою голову к воде, начал пить. Рога его, словно выточенные из серебра, были теперь усеяны каплями, которые переливались в лунном свете… Стадо последовало его примеру.

Звери не подозревали о таинственном мире под водой, не знали они и о портале, что открывался над ними. Их мир был на земле, среди гор, долин и густых лесов; но каждый шаг здесь оставлял след в вечности. Ветер же, кружась и овеивая вершины, уносил ввысь песнь о временах, когда земля и небо были неразлучны, а существа, населявшие те места, обладали силами, превосходящими человеческие…

* * *

Утром, в светлеющей предрассветной прохладе, у горных вершин, на высотах, где вихри сходятся в дикий танец и слышно тонкое похрустывание гаснущих одна за другою звёзд, – откинувшись навзничь, на земле, устланной мягкими туманами, лежал, утопая в ковре весенних цветов, покровитель этих мест – чудный Тамаш-ерда. Подобно художнику, с неподражаемым мастерством владеющему своей кистью, он создавал прозрачные фигурки, вытёсывая их из хрусталя своим волшебным кинжалом и украшая звёздными осколками. Гибкие, словно лучи, пальцы его танцевали в воздухе, творя миниатюрные башни, в точности напоминавшие кистинские укрепления…

Плечи Тамаша покрывали чёрные кудри, каждая прядь которых вибрировала тихим смехом, вторя мелодиям горных ручьёв. Глаза его, ярко-синие, как редкостные яхонты, блестели хитростью и весельем. Из своего укрытия наблюдал он за молодым пховским воином, который уходил по тропе от охотничьего домика, нимало не подозревая о сверхъестественном присутствии вблизи…

Тамаш тешился от души, раздумывая о том, до чего же обманчивым может быть внешний облик. Однажды наивная дева, безмятежно спящая теперь в лесной хижине, приняла земного джигита за божество, – за самого Тамаша, подумать только! Может ли этот телесный знать, что его встреча с Белым Зверем, звёздным Треугольником на небе и двумя жрицами в лесном домике стали началом истории, которую будут потом пересказывать многие поколения пховцев?! – А смертный удалялся, обронив мелкую блёстку, зацепившуюся за колючий куст держидерева…

Тамаш замер. Он вдруг почувствовал, что его внимание привлекло нечто иное, чем забавные судьбы телесных. Взгляд его упал на серебряного жаворонка, сверкнувшего в лучах восходящего солнца. То было не просто украшение – фибула трепетала, словно настроенная струна, и этот вызов не мог быть оставлен без внимания Крылатым духом.

Тамаш-ерда легко поднялся, – всколыхнулись, стелясь вокруг плеч, его густые волосы, чёрные, словно крылья ворона. Тень от божественного силуэта не легла на росистую траву… Он приблизился к кусту и осторожно взял фибулу в свои чуткие пальцы. Серебро было холодным, но в то же время казалось, будто внутри оно ещё пульсирует теплом рук охотника, его метаниями и мечтами, его непокорной душой…

"Что несёшь ты в себе, маленькая птичка?"– шепнул Тамаш, чуть склонив голову к изящной вещице.

В ответ ветер принёс лёгкий вздох долины, и Тамаш услышал в нём переплетение судеб, вихрь чувств и тайну, которая теперь ждала своего раскрытия. Серебряная фибула была ключом, мостиком меж мирами, и Тамаш понял, что его игра только начинается.

Спускаясь по склону, Крылатый дух мало-помалу изменял свой образ, постепенно принимая вид путника, чьи очертания уже скрылись за соседней горой. Его пронзительно-синий взгляд постепенно зеленел и наполнялся смыслом, который смог бы распознать лишь умеющий видеть сердцем. Прихорашиваясь на ходу, Тамаш-ерда придирчиво осмотрел себя напоследок; остался вполне удовлетворён, прищёлкнул длинными перстами – и медленно растворился в пелене туманов, кротко стелившихся над утренней землёй.

И вот незримый Тамаш направился по следам своего двойника в село Цайн-Пхьеда, где каждый камень, каждое дерево таили в себе истории древности, а воздух был пропитан эхом былых песен и магией предков. Бог гор шёл вплетать в пути златокосой девы и пховского охотника тайну, что ждала обоих в стенах замка Эрдзие-Бе…»

Пховская защита

«Эрдзие-Бе на этот раз, похоже, встречает меня с оружием в руках, – вертелись в моей голове неутешительные мысли, – видно, нежеланен мой приход… что и требовалось доказать. Я лишь тень. Моё место – среди шуршания диких трав и ледяного совершенства горных вершин, где обитают божества, а вовсе не здесь… Неужели беркат доцу йо1 может ожидать чего-то иного?!»

Леча, видя меня опечаленной и желая утешить и развлечь, подошёл ко мне и взял за руку:

– …Чего же иного можно ожидать от Мархи? – произнёс он, пожав плечами. – Не расстраивайся, Мелх! Она завидует тебе.

– Завидует? – удивилась я. – Но почему?

– Во-первых, ты становишься красивой, – неожиданно заявил брат.

(Ну, я же говорила, что наш Авлирг – образец милосердия и великодушия!)

– А ещё у тебя глаза умные… были с минуту назад! – весело продолжал Леча. – Поэтому я утверждаю, что ты – моя настоящая сестра!

Тут я наконец начала оттаивать.

– Я рада, что хоть ты признаёшь меня своей сестрой, – ответила я, с благодарностью взглянув на Лечу и постепенно приходя в себя.

– Брось, не придавай значения глупостям Мархи, – сказал он. – Давай забудем о них и поднимемся наверх. Иди со мной, там нас ждёт гость, и ты найдёшь его общество весьма увлекательным.

– Ты, должно быть, устала с дороги, Мелх-Азни? – снова раздался высокомерный голосок сзади. – И переодеться-то не догадалась…

Марха стояла в проёме своей комнаты, следя за нами с победной холодной улыбкой.

– Кто бы знал, что жрица наша додумается предстать перед нами и гостями в таком убогом виде? – язвила она, измеряя взглядом мой дорожный наряд. – У косынки твоей, погляди, края обгорели…

Прежде чем я успела ответить, из-за её спины огненной стрелой вылетела Седа, крепко схватила младшую сестру за руку и втащила обратно в комнату, чтобы, воспользовавшись минутой, отчитать Марху за её поведение.

Брат усмехнулся, глядя на эту сцену, и повёл меня наверх по лестнице; я собиралась последовать за ним…

– О, Мелх-Азни, неужели это ты?!

Обрывки нашего разговора донеслись до проходившей мимо по коридору княгини. Она остановилась, прислушалась и тут же поспешила к нам. По-видимому, госпожа Тийна направлялась в комнату Мархи и была удивлена, увидев в замке и меня.

– Дорогая моя Мелх-Азни! – сказала она. – Я и не знала, что ты сегодня у нас! Почему же ты сразу не зашла ко мне?

– Я… хотела сделать вам сюрприз, матушка, – растерявшись, пролепетала я.

– Пойдём же, дитя моё, вот как раз и переоденем тебя.

Тийна обняла меня и повела в свои покои, чтобы помочь приготовиться ко встрече с гостем. Она с любовью и заботой ласкала меня, как ребёнка, радуясь и изумляясь моему неожиданному визиту. В комнате, утопающей в мягкости шёлковых тканей и блеске драгоценностей, моя приёмная мать заботливо выбирала для меня верхнее платье и покрывало, дополнив их серьгами и налобным обручем с маленькой орлиной головой – тамгой дома Олхудзура…

– Тёмно-зелёный цвет хорошо сочетается с твоими травяными браслетами на руках, а белое покрывало подчеркнёт твою невинность, – приговаривала Тийна, зашнуровывая мой наряд.

Словно переливались крылья птиц и бабочек, – я утопала в белоснежном и зелёном… но время не терпело, и за занавеской маячил силуэт брата. Постукивая костяшками пальцев по стене, тот торопил нас.

Из-за вынужденной спешки я, в вечной своей неловкости, сломала застёжку туьйдаргиши, растерявшись, застыла посреди комнаты, – поэтому Тийна поспешно отыскала взамен кулон с зеленовато-голубым аквамарином, в котором, казалось, был заключён весь небесный свет, и такие же серьги.

– Они чудесно пойдут к цвету твоих глаз, милая, – успокаивала меня Тийна, тормоша и поворачивая из стороны в сторону.

– Сколько можно, матушка?! Гость будет чувствовать себя забытым! – подал голос нетерпеливый Леча. – Хьаша цхьаъ велахь и ша хаитар бакъахьа дац.

Я наконец последовала за братом на третий этаж башни, где устроился вышеупомянутый гость.

С каким-то волнением и трепетом переступала я порог комнаты… Я была в ту минуту вся словно лист осины, вздрагивающий от каждого порыва ветра; чувство неопределённости и тревоги окутывало меня с головы до ног.

Стены просторной хьешан ц1а были выложены плитками известняка. В камине танцевало пламя и тихо потрескивали поленья. На стенах, украшенных праздничными цветными тканями, висели мечи, щиты, кинжалы и связка заострённых стрел, готовых к бою. Вдоль стены тянулась широкая полка, на которой были аккуратно сложены тюфяки и одеяла. Под нею свисали шкуры туров. К ночи их стелили на полу, поверх узорного истинга, создавая уютное ложе. Деревянные лавки вдоль стен были выстланы вышитыми миндарш, а по углам комнаты мерцали глиняные светильники с маслом. Посреди комнаты разместился небольшой, слегка потёртый низкий дубовый стол с тремя резными ножками, на котором были расставлены восковые свечи в железных плошках и изысканные яства. В посуде из красной глины, покрытой узорами в виде параллельных и волнистых линий, разбросанных зубчиков и зигзагов, источали ароматы: блюдо из бараньих глаз в ореховом соусе с гарниром из мамалыги, чилу, нитташ чубоьхкина хингалш и к1алдмарзаш, а миска из розоватого дерева рябины была доверху наполнена сотовым мёдом. Завершал картину благоуханный чай из горного растения куочар.

Из окна комнаты открывался чудесный вид. С одной стороны простиралась долина, по которой протекала шумная река. За ней тянулся горный хребет, уходящий в синеву небес. С другой же стороны виднелось село с маленькими, словно игрушечными, саклями, а за ними – высокая серая каменная стена, защищавшая Цайн-Пхьеду от ветра…

Я сделала шаг вперёд… И тут я увидела его. На маленькой дубовой скамеечке у окна вполоборота к нам сидел, перебирая струны пандури, молодой человек в алой пховской одежде, которая подчёркивала его стройное и гордое телосложение. На поясе у него висел украшенный резьбой кинжал. Вьющиеся чёрные его волосы струились ниже плеч, как у орстхойских оьзди.

Он играл какую-то мелодию, наполненную мечтательной грустью и надеждой, и что-то негромко напевал, погружённый в свои мысли. Я вслушивалась в его игру с восторгом. Звонкие трели пандури напомнили мне щебет птиц в лесу. Они создавали образ жизни, царящей в дикой природе.

– Взгляни-ка, Торола! – воскликнул Леча, представляя меня, остановившуюся на пороге. – Вот и ещё одна гостья к нам сегодня!

Песня прервалась. Сидевший у окна обернулся ко мне, вскинув ресницы, и мой взгляд, который я вовремя не успела отвести, тут же пересекся с его взглядом, направленным мне прямо в глаза… Он встал во весь свой высокий рост и слегка поклонился, и улыбка его, в которой читалось тёплое приветствие, была яркой, как утренний свет в горах… За окном раздалась звонкая напевная птичья трель…

Торола?.. Видно, так зовут нового гостя? – Жаворонок?..

Это, выходит, и есть тот, чьё имя не сходит с уст у всей округи?!

Жаворонок… Серебряный…

Рука моя, поправляя покрывало, безотчётно поползла к приколотой к нему чудесной лесной находке, словно я пыталась, в своём смятении, заручиться её помощью и защитой, словно сама птица та стала моим талисманом… Гость же проследил за моим невольным движением, и черты смуглого лица вдруг вспыхнули удивлением и радостью…

– Что ж, пора знакомиться, милая сестрица, – сказал Леча. – Торола, это сестра моя, Мелх-Азни.

– Благополучен твой приход, – в голосе Тариэла слышался лёгкий пховский акцент, – значит, к нам сегодня с гор слетела маленькая белая птичка?

Это он сказал обо мне?!

Я робко кивнула, приветствуя гостя. Леча повёл рукой в его сторону:

– Вот кого ты должна была сегодня встретить. Это Тариэл из Шатили, наш давний друг и брат отца по оружию!

– Да, – подтвердил он, и глаза его мягко засветились, когда он увидел моё волнение. – Мы с вашим отцом Олхудзуром сражались бок о бок в войне с монголами.

Тариэл… Так его зовут Тариэл…

Чувствуя, как комок подступает к горлу, я всё же нашла в себе силы заговорить:

– Приходи свободным, Тариэл…

Вежливость требовала как-то поддержать беседу:

– Как тебе нравится наша Мелхиста?

– Великолепные места, – ответил он, и глаза – зелёные, как весенняя трава, – блеснули искренним восхищением. – Природа здесь разговаривает с нами, словно живое существо, хранящее души и тайны.

– Я слышала, как ты пел, когда вошла… Расскажи о ваших обычаях, Тариэл, – попросила я, преодолевая отчаянную застенчивость, – о чём поётся в ваших песнях?

Тариэл снова улыбнулся, – точно солнце засияло сквозь тучи, – и взгляд его снова встретился с моим взглядом:

– Земля наша сурова, и песни наши такие же. Мы поём о горных вершинах и пропастях, о смелости наших воинов и о любви наших девушек!

Голос Тариэла был мягким, но в нём звучала сила, как у реки, скрытой под льдом. И в зелёной глубине этих глаз словно отражались тёплые лучи… Залившись краской, я опустила ресницы.

Затем Тариэл передал пандури Лече:

– Теперь твоя очередь, друг мой. Сыграй мне ладуг1у йиш, чтобы я мог почувствовать душу этого дома, – попросил он.

Леча взял из его рук инструмент и начал играть мелодию, отражавшую счастье и благополучие, царившие в замке. Яркие искристые звуки были подобны бликам на горных ручьях. Они казались такими светлыми и полными сил… Музыка разливалась по воздуху, словно радостное вино, она согревала сердца, наполняя души покоем и умиротворением. Тариэл слушал внимательно, кивая в такт и погружаясь в звуки.

– Хьаша ца вог1учу беркат ца дог1у,– проговорил Леча, улыбаясь. – Подойди ближе, Мелх-Азни, – посмотри-ка, что нам Тариэл привёз!

Молодой воин сделал учтивый жест в мою сторону:

– Да, я бы хотел показать вам обоим кое-что…

В руках он держал ящик, инкрустированный костью, и вынимал оттуда доску, разлинованную на светлые и тёмные квадраты, и деревянные фигурки, каких я ещё никогда не видела. Они были вырезаны с таким мастерством, что, казалось, могли внезапно ожить.

– Это что же, дж1акки? – оживилась я, присматриваясь, – или джеракваоба?

– Нет, – помотал головой Леча, уступая мне место у камина, – ни то и ни другое. Это деревянные альчики, новая игра, владеющая мыслями великих! Видишь, чему учит меня Тариэл!

– Нет, – возразил тот, – вовсе не новая это, а древняя игра – игра князей и полководцев.

Леча уселся напротив Тариэла, они начали обсуждать стратегию игры. Перед ними разворачивался старинный диалог воинов, битва умов, и я, забыв о своей обиде на Марху, любовалась этим зрелищем. Стоя в стороне, я издали смотрела, как брат со вниманием изучал расставленные на доске фигуры, а гость дружелюбно объяснял ему правила и учил его шахматным хитросплетениям…

Наконец, и сама игра началась.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд и негромкими вздохами игроков, чьи силуэты отбрасывали на доску длинные тени. Изредка слышался звук скользящих по доске фигур и редкие хлопки друг другу по плечу, когда кто-то из двоих делал особенно удачный ход. Леча был напряжён и сосредоточен; глаза его, тёмные и глубокие, следили за каждым движением противника. Тариэл вёл партию легко и непринуждённо, словно невидимую битву, улыбка часто озаряла его лицо, придавая ему ещё больше обаяния. Я, затаив дыхание, следила за каждым перемещением шахмат по доске, неожиданно открыв в них гармонию и порядок и не в силах отвести глаз…

– Торола, – окликнул друга Леча, делая очередной ход, – тебе не приходилось играть с таким соперником, как я, верно?

Озорной блеск из-под ресниц молодого пховца предательски выдал его азарт:

– Леча, твоя уверенность – половина победы, но не забывай, что и в Шатили водятся достойные игроки!

– Ну что ж, тогда твой ход!

Увлечённо наблюдая за игрой мужчин, я вслушивалась, как они вполголоса обсуждали достоинства и недостатки различных ходов, отмечая то вздохи и смешки брата, раздражённого собственным неудачным ходом, то одобрительные кивки гостя. Тени огня, качавшиеся на стенах, придавали лицам игроков таинственность и глубину… Но вскоре Леча поднял голову и одарил меня добродушной улыбкой. Заметив мой интерес, он подозвал меня:

– Мелх, я смотрю, тебе тоже нравятся шахматы, не так ли? Не хочешь ли и ты попробовать? – неожиданно прозвучавший голос Лечи заставил меня вздрогнуть.

Тариэл тоже повернулся ко мне…

– Пожалуй, да, са вош, – ответила я. Любопытство взяло верх над робостью, и я медленно приблизилась, устремив взгляд на шахматную доску.

Тариэл предложил обучить и меня хитрости этой увлекательной игры:

– Прошу, присоединяйся к нам, Мелх-Азни, – сказал он. – Вот и брат твой с упоением осваивает эту забаву. Позволь мне научить и тебя такому искусству.

Стараясь скрыть своё смущение, я всё же вступила в разговор и начала расспрашивать о правилах, и Тариэл с удовольствием взял на себя роль учителя, терпеливо объясняя мне тонкости игры.

– Зачем нужны эти фигуры, Тариэл? Что означают они в вашей игре? – спросила я, рассматривая маленькие деревянные изваяния. Фигурки, вырезанные с удивительной точностью и любовью, мерцали в свете свечей, стоявших на столе.

Взяв в руки пешку, он поставил её на две клетки вперёд:

– Вот пешка, – это пеший воин, Мелх-Азни. Она может двигаться лишь вперёд, по одной клетке, но в первый свой ход идёт сразу на две. И если она достигнет другого конца доски, может превратиться в любую фигуру, кроме паччаха.

Затем он показал коня:

– Смелый всадник ходит буквой «Г», перескакивая через другие фигуры! Он ловок и неуловим.

– Это ведь игра мудрецов, да? – спросила я.

Тариэл улыбнулся, отложив в сторону фигуру:

– Это игра тех, кто ищет пути сквозь туманы, – ответил он. – Шахматы – игра, в которой каждый ход может изменить судьбу!

В зелёных глазах блестели искры смелости и тайны, как лучи звёзд на ночном небе… Фигуры в узких загорелых руках легко передвигались по доске, и каждый ход сопровождался тихим стуком дерева о дерево, – словно конские копыта ритмично цокали о камни скал…

По стене вдруг мимолётно скользнула и мгновенно исчезла длинная тень, – будто тёмный призрак заглянул в комнату, дохнув прохладой…

Следующей была массивная и непоколебимая ладья:

– Ладья – как ваша крепость. Идёт она прямо, на сколько угодно клеток, но лишь по прямой линии.

Затем, словно волшебник, раскрывающий тайны магии, Тариэл указал на ферзя:

– Визирь, наиболее могущественная фигура – правая рука паччаха, его защитник и самый верный слуга. Он ходит так далеко, как пожелает…

– Должно быть, он представляет жреца, чьи молитвы и благословения идут через миры? – предположила я.

Тут Леча, желая произвести впечатление и немного похвастаться перед гостем, упомянул, что я сама – ученица великого Элгура, будущая хранительница древних традиций и обрядов, и в этом году, если Делу угодно, сама стану жрицей. Глаза его заискрились гордостью, а я мысленно запаниковала перед великой ответственностью, бремя которой я давно уже чувствовала на своих плечах… Я кивнула, подтверждая слова брата.

Тариэл склонил голову в знак уважения:

– Счастье видеть перед собой будущую хранительницу тайн и знаний, – сказал он.

– Ты знаешь, – продолжал Леча, – Мелх-Азни обучена магическим наукам и разбирает даже жреческую клинопись зилйоза, в которой мы, миряне, ни знака прочесть не сумеем.

Тариэл заинтересованно взглянул на меня:

– Вот как? Тогда тебе наверняка знакома и чугъйоза – светский алфавит. Но знаешь ли ты, что она построена на грузинской азбуке асомтаврули, которую принесли вам мы – ваши соседи? Это позволило нашим народам лучше понимать друг друга.

– Я слышала об этом, – уклончиво ответила я, – но не видела, как это выглядит.

Тариэл тотчас снял с пояса кинжал и взял со стола деревянный бокал на тонкой ножке:

– Смотри, вот так по-нашему пишется твоё имя, Мелх-Азни!

И он ловко вырезал лезвием буквы на тонкой стенке кубка, каждый символ алфавита был исполнен им с удивительной точностью и грацией:

მზექალა

Затем пховец снова вернулся к шахматной доске и продолжил свои объяснения. Теперь новая величественная фигура заслуживала особого внимания. Тариэл осторожно приподнял короля:

– А это – сам владыка поля боя! Он движется медленно, всего на одну клетку, но в его жизни и заключается смысл всей игры.

Он продолжал расставлять шахматы по доске, объясняя мне каждый ход так, как будто в каждом из них были скрыты глубокие законы мира. Я же наблюдала, как красивые фигуры перемещались по доске, а в голове моей витали странные мысли о тайных знаниях и магии слов, которые позволяют строить мосты между мирами и сердцами…

Я постепенно почувствовала, как лёд недоверия тает. Разговор перешёл на наши общие интересы и увлечения.

Я рассказывала о травах, которые собирала в горах, о том, чему с детства училась у наставника, как впервые появилась у меня Чегарди, как мы с нею путешествовали через леса и остановились на ночь в гостевом гнёздышке… В какой-то миг Тариэл словно встрепенулся, дальше молча слушал, не отрывая взгляда.

Наконец, я решилась упомянуть и о Циске:

– И у меня есть ещё один друг. Мы шли в Эрдзие-Бе все вместе, но ему сюда нельзя, и сейчас он гуляет где-то в окрестностях…

Молодой воин удивлённо поднял голову и взглянул на меня. В ясной зелени его глаз мелькнуло лёгкое недоумение:

– Он твой друг, говоришь, – но почему тогда ему закрыт вход в замок? Кто же он такой?

Я застенчиво улыбнулась, опуская глаза:

– Это мой кот, – призналась я.

Услышав упоминание о коте, Тариэл слегка нахмурился.

– Ах, кот, – задумчиво протянул он, с трудом стараясь скрыть своё недовольство.

В его родном Пхейн-Муохк присутствие рядом с человеком кошки – нечистого животного, оскверняющего людей своим мяуканием, – считалось крайне нежелательным.

– В наших краях кошек не жалуют, – заметил он, осторожно выбирая слова. Сердце у меня замерло на мгновение, но брат поспешил всё объяснить.

– Ты не совсем понял, Торола, – усмехнувшись, вмешался Леча, уловив реакцию гостя, – ты не представляешь, о каком звере идёт речь! Это не обычный кот, а снежный барс, которого сестра воспитала. Она сама приручила его. Это редкость для здешних мест. Циск – поистине друг нашей Мелх-Азни, её защитник и спутник.

Тариэл покачал головой, словно не веря своим ушам. Поражённый этим откровением, он взглянул на меня с неподдельным интересом, глаза его загорелись.

– О, снежный барс… это совсем другое дело! – произнёс он.

Я улыбнулась, вспоминая те дни, когда Циск, дрожащий и испуганный, впервые доверился мне, и, почувствовав себя увереннее, начала рассказ:

– Циск был совсем маленьким, когда я услышала слабый писк под дверью и нашла его там, – крошечного барсёнка, чуть живого от голода и холода, одинокого и беспомощного. Он смотрел на меня своими огромными глазами, полными страха и любопытства… Его мать, видимо, погибла, и я не могла оставить его одного на произвол судьбы.

Тариэл внимательно слушал, не перебивая.

– Мелх-Азни, – обратился он ко мне, теперь уже с явным уважением. – Как столь нежное создание смогло приручить такое дикое существо? Расскажи, как тебе это удалось?

– Думаю, скорее он приручил меня, – тихо ответила я. – Я внесла его в дом, отпаивала молоком, кормила, ухаживала за ним, заботилась о нём… Постепенно он привык ко мне. Теперь он мой верный хранитель и всегда рядом со мной. Он блуждает по лесам, но всегда возвращается ко мне.

Тариэл кивнул, впечатлённый.

– Это требует огромной смелости и сострадания, – сказал он с тёплой улыбкой. – Ты удивительная девушка, Мелх-Азни. У тебя есть не только сила духа, но и доброта. Не каждый сможет сделать то, что сделала ты. Теперь я понимаю, почему твои брат и отец так гордятся тобой.

Я почувствовала, как щёки мои начинают розоветь, но в то же время меня переполняла гордость за моего питомца.

– Я думаю, даже опасные существа могут стать друзьями и защитниками, если в них вложить любовь и заботу, – произнесла я.

– Ты действительно особенная, Мелх-Азни, – задумчиво проговорил Тариэл, склонив голову. – В тебе есть что-то, что способно заворожить даже самое дикое сердце.

Я поспешила перевести разговор на другую тему, но в душу запала тёплая искорка радости от его слов…

Пховец поделился с нами историей своей ночной охоты на тура:

– Слышали вы о белом туре, что бродит по горам в месяце, когда цветёт алыча? – глубоко вздохнув, начал он, и голос его очаровывал меня, как и его музыка. – Вчера утром на охоте я встретил его и преследовал, пока не взошла луна.

Мы с Лечей замерли и молча обменялись взглядами. В нашей земле ходило множество легенд, но о белом туре говорили с особенным почтением.

– И охота эта не похожа ни на что, что я когда-либо испытывал. Это создание не сравнится ни с одним из тех, что я видел прежде. Шерсть его блестела, как свежевыпавший снег, а глаза светились. Он показывался мне несколько раз в глубине покрытых облаками гор и каждый раз растворялся в тумане, исчезая неведомо куда, – но оставил свои дары. Вот эти три зерна и россыпь горного хрусталя – всё, что осталось от него, – продолжал Тариэл, высыпая нечто из пёстрой рукавицы, пришитой к рукаву перанги,на свою ладонь.

Белый тур являлся одним из воплощений Ялата, бога охоты и урожая, и зёрна были его несомненным отличительным знаком!

– О… – в изумлении прошептала я, – бог охоты, дающий знамения избранным своим!

– Три зерна?! Да, я тоже думаю, то был не просто тур… то был сам Ялат, – заявил мой брат. – Это он явился тебе, Торола!

– Или… Тамаш-ерда?! – внезапно осенило меня новое предположение. – Он ведь тоже может являться в облике тура.

– Возможно, – помолчав, произнёс Тариэл. – Так или иначе, эти хрустали должны обладать особой силой. Вот они…

Он протянул нам на ладони горсть ярко переливающихся кристаллов. Хрусталинки лежали передо мной, каждая со своим неповторимым миром внутри… Я зачарованно смотрела на них и не могла оторвать глаз, ощущая в этих камешках некую тайну.

– Выбирай, – приветливо сказал пховец, покоряя своей простотой и искренностью. – Всякий из них сам найдёт своего владельца.

Я осторожно потрогала хрусталики – каждый был чудом самой природы.

– Вот этот – самый светлый, – с затаённым вздохом сказала я, указывая на круглый прозрачный хрусталик. Он выделялся среди других своим сиянием, внутри камня виднелся слабый свет и мерцали какие-то крохотные точки.

Но и второй камешек так же неотвратимо притягивал меня к себе, он мрачно отливал то фиолетовым, то чёрным цветом, – да это ведь морион, заветная мечта любого жреца для магических ритуалов!.. Правильный ли выбор я совершаю?

– Возьми себе и этот, – уловив моё колебание, вдруг предложил Тариэл и, улыбнувшись, протянул мне и второй хрусталик, чёрно-фиолетовый. – Пусть останутся у тебя на память о сегодняшней встрече.

– Спасибо, Тариэл, – растерянно ответила я, чувствуя, как тепло его пальцев передаётся мне через хрусталь. – Я сохраню их с благодарностью… – и опустила оба камешка в карман.

Снимая хрусталинки с руки Тариэла, я успела заметить под ними кховраш. Шрамы, пересекавшие его ладонь, переплелись на ней, как дороги судьбы. Пальцы мои дрогнули, чуть скользнув по его коже… Я, словно обжегшись, отдёрнула руку и невольно подняла на него ресницы, – на миг мы снова встретились глазами…

Что сделала я дурного, о боги, за что вы приготовили мне эту казнь?!

– Это следы огня, – с ноткой смущения в голосе объяснил он, отвечая на невысказанные мои мысли. – По традиции нашего народа, в двенадцать лет каждый мальчик проходит через проверку огнём. Это испытание на стойкость и решимость… обряд посвящения, как бы путь в мужское общество. Так мы становимся воинами, готовыми принять любой вызов, который встанет на пути. Пламя лижет кожу, но боль – голос, который должен остаться внутри.

Третий необыкновенный хрусталик достался брату. Его тонкой паутинкой покрывала сеть мелких трещинок, а в глубине они, словно мелкие иглы, складывались в маленькую светящуюся звезду с двенадцатью лучами…

Леча тут же заметил этот камешек и, подмигнув, взял его в руки.

– Смотри, сестрёнка, какой он необыкновенный, – сказал он, поднося камень к свету. – Он пурпурно-розовый, но на свету бледнеет и переливается голубым, как небо на рассвете.

– В таком камне – сок молодой земли, – объясняла я, вспомнив уроки наставника. – Он даёт единство с природой, с камнями, растениями, животными… А ещё покрывает от сглаза, заживляет раны, целит бессонницу и смиряет гнев…

– Значит, точно он меня ждал, – смеясь, заявил Леча, но в его глазах мелькнуло серьёзное выражение.

– Поведай мне, что тому причиной? Уж не сглаз ли? – с плутовской ухмылкой поддел его Тариэл. – Вот не знал, друг, что ты и ранен и сна лишился!

Леча принял притворно грозный вид:

– Я-то нет; но, если вовремя не получу этот камень, кому-то не избежать ран, а все девушки в округе, сдаётся мне, с горя потеряют сон. Так что лучше не прячь его, Торола, а давай сюда поскорее, чтобы всем в нашем замке спокойнее жилось!

Тариэл усмехнулся и, протягивая Лече камешек, обнял его, словно родного брата. Леча хлопнул пховца по плечу и тоже рассмеялся… Весёлое тепло их дружбы наполнило комнату.

Четвёртый же хрусталик был вытянутой формы, с резко очерченными гранями и заострёнными краями, и внутри него, словно длинные светлые локоны, стелились мерцающие золотистые нити…

– Ого! Это же редкость – «волосы Тушоли»! – восхитился Леча. – Они помогают обрести истинную любовь.

– Если не возражаете, этот камень я оставлю себе, – неожиданно произнёс Тариэл и положил золотистый кристалл обратно в рукавицу. – Он похож на твои волосы, Мелх-Азни, – чуть слышно промолвил он, пристально посмотрев на меня.

– Да… кристаллы могут приносить и исцеление, и счастье, – в смятении пробормотала я, чувствуя, как щёки заливает румянец и до конца не понимая, что говорю. К счастью, Леча в ту минуту отвлёкся, любуясь своим трофеем, и ничего не замечал.

Тут взгляд мой случайно коснулся изощрённых узоров, которыми был вышит ярко-алый наряд пховца. Тут и там на ткани мелькали многочисленные кресты, украшенные бисером и мовх1ар… Мне показалось это необычным.

– Скажи, ведь эти знаки на твоей одежде символизируют путь Солнца по небу, – спросила я, – как и те, что вырезаны у нас на стенах замка?

В глазах Тариэла появилось благоговение:

– Нет, Мелх-Азни, я из Пхови, и для нас, пховцев, эти кресты – знак небесной защиты, покровительства Всевышнего. Мы носим их, чтобы помнить о своём происхождении и о милости, которую нам обещает вера. Ведь наши предки были рыцарями Сакдари, которые искали Грааль. Прадед мой, Гарсиа де Ортига, был как раз крестоносцем, он сражался в Иерусалиме, и наш род хранит память о Граале. Быть защитником Грааля – наивысшая честь на земле. Это превосходит всё, что только мог бы пожелать человек.

В Иерусалиме, – ах да, Марха упомянула, что этот её Джамболат как раз собирался ехать воевать в Урсалим… Вот интересно, знаком ли с ним и Тариэл? Но вслух об этом заговорить нельзя – я ведь обещала сестре хранить её тайну, а тут ещё и Леча может услышать…

Я задумалась и спросила, что значит «Грааль».

Взгляд Тариэла заблестел:

– Наш хевисбери рассказывал, что, когда Микелгабриелсражался с сатаной, то выбил зелёный камень из его венца своим огненным копьём. Из камня этого потом изготовили чашу, из которой Христос-Бог пил вино с апостолами Петром и Павлом. У Креста потом в ту же чашу собрали кровь Христову. Чаша та и есть святой Грааль, и ей дана великая сила. В ней страдание и спасение Христа-Бога. И чашу, и копьё того воина, с наконечника которого стекла кровь Христова, и непобедимый меч святого Георгия Иосиф из Аримафеи забрал с собой в Инглиси, в Гластонбери, где заранее было им подготовлено место для строительства церкви. А затем рука спустилась с небес и унесла святыни к горным вершинам, и с той поры стали они недосягаемы и невидимы для людей.

Тариэл заговорил о храбрых рыцарях, о их битвах и походах на коварных врагов. Эти отважные люди отправлялись в далёкие земли в поисках славы и несметных сокровищ. Среди их многочисленных подвигов был и поиск того легендарного Грааля – символа божественной силы и вечной жизни.

– В начале прошлого столетия, – продолжал Тариэл, – грузинский царь Давид призвал под своё знамя сотни воинов-франков из Антиохии. Воины эти добрались до Грузии, они сражались с турками при Дидгори, а затем искали святыни на Кавказе. Некоторые из них остались в Хевсуретии, среди них был и мой прадед.

В словах его чувствовалась страсть, и он рисовал яркие картины подвигов своих предков и их непоколебимой преданности своему делу. Но среди этих доблестных историй в голосе Тариэла вдруг зазвучала нотка грусти. Он заговорил о своих товарищах по оружию, погибших в опасностях их благородного похода, о той пустоте, которую они оставили в его сердце, – о своём друге Миндии, чей голос когда-то разносился эхом по горной долине, но теперь умолк навсегда. Воспоминания словно приносили в душу Тариэла и боль, и силу, напоминая о жертвах, принесённых во имя долга и чести…

Я смотрела на него широко распахнутыми глазами. Эти рассказы были полны приключений и веры, и когда пховец произнёс имя святого Георгия, мне вспомнилось изображение, которое мы с Чегарди видели на башне, и знаки рядом с ним, и я попросила Тариэла объяснить их мне. Кажется, начертанные на стене башни загадочные буквы напоминали те, что он вырезал своим кинжалом на кубке…

– Тариэл, – начала я, с трепетом в голосе, – я видела знак на Башне могильников, когда подходила к селу. Он расположен между последним и предпоследним этажом башни, под машикулями,– человек с распростёртыми руками. И что означает надпись рядом с ним?

– «Христос – их дом»? Ты имеешь в виду эту надпись? – переспросил он, снова произнеся ту же фразу по-грузински, и в задумчивых глазах его зажглось странное свечение, словно отражение далёких миров. Зелёный взгляд словно пытался проникнуть в самую суть моей души.

– Что за странные слова, правда? Мне кажется, лишь сами керистиш понимают, что это значит! – вырвалось у меня.

– Да, пожалуй, – согласился Тариэл. – И поскольку я один из них, то смогу тебе кое-что рассказать.

Как… но разве он христианин?!

Мысли мои заметались, как птицы в клетке.

Теряя почву под ногами, я ощутила, что в эту минуту в замке, знакомом мне с детства, под сенью древних гор, начинается нечто великое, – и поистине, то была встреча, изменившая жизнь каждого из нас…

– Да, я христианин, Мелх-Азни, – заявил он, словно отвечая на безмолвный вопрос в моих глазах, – как уже многие в этих землях. Что до знака, о котором ты говоришь, то знак, похожий на него, есть на стене храма Светицховели. Он означает распятого Христа-Бога. Если же изображено при этом человеке копьё, то это символ святого Георгия. Именно его знак видела ты на башне. Он – победитель змея и воплощение храбрости и чести. Все пховцы чтят Христа-Бога и святого Георгия, защитника нашей земли, который дарует нам силу и мужество, чтобы противостоять врагам. Вера и доблесть – то, что помогает нам выжить в этом жестоком мире, Мелх-Азни!

– В таком случае, может быть, тебе известно и то, как звали княжескую дочь, которую Йоьртие спас от сармака? – сама не зная зачем, вдруг спросила я, вспоминая историю чудесного избавителя, чей образ украшал башню.

– Конечно же, – Сабра имя ей, – удивлённо ответил Тариэл.

– Сообур… – тихо повторила я на свой лад.

– Да, Сабра, – подтвердил он.

Рассказ Тариэла о его предках-крестоносцах, Граале и святом Георгии, и это объяснение загадочной надписи на стене башни раскрывали передо мной новые истины. В этот момент я поняла, что наш гость – человек с чутким сердцем, способный видеть за внешним миром глубокие, скрытые смыслы… Сердце моё затрепетало в смятении, и в глубине его зарождалось новое понимание мира, где шахматная доска стала полем битвы мудрости, а вышитые кресты – мостом между землёй и небом.

– Но… – прошептала я, смущённая, почти испуганная, – я и моя семья – мы язычники. Мы поклоняемся другим богам…

Слова мои прервал явственный вздох брата, стоявшего рядом. Леча, быстро переглянувшись с Тариэлом, казалось, намеревался что-то сказать, но затем как будто передумал и промолчал.

Тариэл же посмотрел на меня с пониманием и нежностью:

– Мы все дети одной земли, Мелх-Азни. И каждый из нас ищет истину.

Удивительный гость был в ту минуту прекрасен, как… как сам Тамаш-ерда!

Я похолодела и сама ужаснулась кощунству своих мыслей; но с тех пор никогда не могла понять, к кому же из них обращено моё сердце – к смертному воину или вечному небожителю…

Вдруг на пороге комнаты возникла всегда жаждущая внимания Марха. Сестра уже успела сменить бирюзовое платье на другое, тёмно-синее, расшитое золотыми нитями, но чёрные глаза её горели недобрым огнём.

– Надо же, вот и сестрица нашей Чегарди, – холодно отметила она, бросив взгляд на меня, – ты-то зачем здесь?

Муки мои, похоже, возобновились! Леча же, вслушиваясь, в изумлении привстал с места…

– Решила теперь похвастаться и перед гостем, как уже привыкла делать перед моимбратом? – насмешливо продолжала Марха. – Или ты пришла сюда в надежде обучиться искусствам, которыми всё равно никогда не сможешь овладеть толком, а, Мелх-Азни?

– Марха! – нахмурился Леча. – В чём дело?

Словно не обратив внимания на гнев брата, Марха жеманно прошествовала через комнату и, опершись на край подоконника, приняла живописную позу рядом с арфой, стоявшей в проёме окна. Эту изящную арфу Летающему по небу, во время его странствий, подарил его абхазский кунак Астамур.

Марха нарочито небрежно провела рукой по арфе… Однако, её попытка что-нибудь сыграть прозвучала, мягко скажем, крайне неудачно. Сестра, к сожалению, не обладала музыкальным слухом, и эта неловкая игра больше напоминала скрежет.

Тариэл вежливо отвёл взгляд в сторону, скрывая усмешку, но Леча смеха сдержать не смог:

– Марха, – сказал он, – оставила бы ты арфу в покое. Твой талант, похоже, в чём-то другом!

Марха вся покраснела от злости и оттолкнула от себя арфу:

– Ты нарочно меня дразнишь! – закричала она, потеряв над собой контроль.

– Я всего лишь говорю правду, – заметил Леча. – Если не умеешь играть, так зачем позоришься?

Марха, гордо вскинув голову, бросила взгляд на меня:

– Ладно, пусть Мелх-Азни поиграет для гостя, раз уж пришла сюда, – самоуверенно приказала она.

– Я не очень хорошо играю, – пробормотала я, искоса взглянув на Лечу и Тариэла.

– Поздно скромничать, – язвительно заметила сестрица. – Сыграй, а мы все послушаем, как играет дитя леса!

Совершенно отчаявшись, я с потерянным видом забралась, как в укрытие, на широкий подоконник, молча обняв инструмент…

Но Леча рассмеялся:

– Это особая арфа, Марха, – сказал он. – Отец не зря привёз её из Абхазойнчуоь, эти струны обладают целительной силой. Ты ведь знаешь исцеляющие мелодии, Мелх-Азни. Может, поиграешь нам, покажешь Тариэлу свои умения?

Я кивнула, и мои пальцы заскользили по струнам, извлекая из них умиротворяющие звуки… Арфа как будто сама вела меня за собой, и звуки, выходящие из неё, казались свежими и прохладными, как родник, без умолку журчащий в горной долине. Задушевная мелодия, рождаемая струнами, словно рассказывала тайные предания родной земли. Плеск ручья, что звучал из арфы, лился неспешно и легко, подобно воде, не знающей усталости. Арфа согревала моё сердце, наполняя его покоем и умиротворением. Я будто оказалась в ином мире, далеко от житейских тревог…

И Тариэл заворожённо слушал, не отрывая от меня взгляда, и рука его на миг сама потянулась к пандури, словно ему хотелось присоединиться. Гриф инструмента был украшен металлическими пластинками, а на деревянном корпусе, как я успела разглядеть, была очень изящно вырезана сцена охоты на оленей!..

Марха фыркнула.

– И это всё? – с презрением спросила она, закатив глаза, едва я успела закончить. – Что за убогий мотив!

Я растерялась, звук внезапно оборвался… Леча же, как нарочно, тут же объявил:

– Ну, разве не чудо? Вот Мелх-Азни дала нам послушать настоящую музыку. А ты, сестрица, иди и поучись играть получше.

Марха насупилась и позеленела. Она не могла позволить, чтобы кто-либо затмил её, и снова не сдержалась:

– Будущая жрица, а сама кокетничаешь перед гостями, – прошипела она вполголоса. – Не пристало тебе так себя вести!

– Марха! Придержи, наконец, язык! – вышел из себя Леча.

Я ощутила тяжесть жреческого покрывала, которое мне навязывали без моего согласия… Не выдерживая соперничества, Марха обрушила на меня свою очередную колкость, презрительно заметив:

– Образумься, Дикая Веточка, и запомни – место тебе у подножия нашей горы, а не у вершины!

– Да что это такое, Марха?! Хьа юьхь т1ехь мар бац? – теряя терпение, Леча ударил ладонью по столу…

Коварный холодный ветер прокрался сквозь тесные стены нашей крепости, – моя обида на сестру снова вспыхнула, как огонь в сухой степи… Слова Мархи были острее шипов, и каждое из них намеренно было направлено на то, чтобы уязвить меня и унизить…

Она отвернулась и внезапно вылетела из комнаты, словно обугленная искра. Леча покачал головой:

– Не обращай внимания на Марху, Мелх-Азни, – сказал он мне. – Она, видно, совсем от рук отбилась, но я ею займусь!

Затем Леча повернулся к Тариэлу:

– Ну что, брат, давай продолжим нашу партию? – предложил он.

Тот улыбнулся и кивнул, погружаясь в игру, – но мне теперь было не до шахмат!

Счастье от встречи с семьёй смешивалось с новой болью, причинённой Мархой; а ещё к этим переживаниям примешивалось странное, незнакомое впечатление, вызванное присутствием гостя… Беседа с загадочным Тариэлом оставила меня в замешательстве, и сердце моё, подобно бушующему горному потоку, металось между радостью и тревогой…

Подавленная внезапным всплеском чувств, я поспешила покинуть комнату:

– Разрешите, я пойду? – робко спросила я, порываясь ускользнуть.

– Куда ты вдруг собралась? – удивился Леча.

– К матушке, – ответила я, не поднимая глаз. – Она звала меня, и я обещала заглянуть к ней…

Прежде никогда не лгавшая, теперь я вынуждена была прибегнуть к этой уловке, чтобы скрыть своё смятение. Еле произнеся прощание, я, будто подгоняемая неведомым ветром, почти бегом спустилась вниз по деревянной лестнице и стремительно вынеслась за ворота замка, направляясь в сторону луга. Там, в уединении, я надеялась успокоиться и разобраться в своих противоречивых чувствах…

Но судьба вновь вмешалась: на лугу, среди весенних цветов, где солнце играло с золотыми зайчиками на молодой траве, на моём пути возник мой приёмный отец, Олхудзур! Он только что вернулся из Саханы, где разрешал спор о меже.

Лицо князя выразило удивление при виде меня. Он рассматривал меня с недоумением, словно пытаясь разгадать, как заблудившаяся птичка оказалась в его руках.

– Дитя моё, что привело тебя сюда в весенние дни? – произнёс он, прищурившись. – Обычно ты приходишь, когда село лежит в снегах или когда плоды зреют под солнцем.

Олхудзур был суров, но справедлив, и меня всегда согревало его тихое одобрение. В этот же раз столкновение с отцом застало меня врасплох. Мои глаза, молившие о пощаде, встретили его проницательный взгляд, и я поняла, что мне сейчас придётся давать какие-то объяснения.

– Что с тобой, Мелх-Азни?

Взгляд Летающего по небу был полон тревоги. Он был изумлён, видя свою непутёвую дочь в таком странном состоянии.

– Отец, прости, я… – не находя слов, я смешалась ещё больше, не желая выдавать настоящую причину своего визита – личные тайны Мархи, из-за которых она вызвала меня.

В этот момент к нам подоспела моя избавительница Седа и по-своему пролила свет на ситуацию:

– Не беспокойся, отец. Мелх-Азни, умница, решила навестить нас на праздник Тушоли. Послезавтра уже будем все веселиться на лугу, с пением и танцами, – добавила она тут же с улыбкой и тенью загадки в глазах.

– ТАНЦЫ?! – переспросила я. – Но ведь наставник…

Я похолодела. Весть о том, что и я теперь, благодаря Седе, вынуждена остаться на этот ловдзарг, заставила меня замереть на месте. Элгур, готовивший меня к скорому служению жрицы, строго запрещал мне вольности и развлечения.

Мысленно же я произносила совершенно иные слова: «Но ведь Тариэл, зеленоокий Тариэл тоже будет на этом празднике! Он будет не просто там присутствовать, но и играть на пандури, ипеть своим чудным голосом, и на джигитовке среди наших юношей будет красоваться на своём коне… А если мы опять ненароком встретимся глазами… я же не сумею это скрыть! Он сразу поймёт, едва взглянув на меня… И все вокруг тоже догадаются… кто ещё не успел. О боги, как мне быть… теперь я точно пропала…»

Шумная толпа, джигитовка, пир, танцы под открытым небом, и этот молодой воин с улыбкой солнца, само имя которого звучало в моей душе, словно песня – всего этого было уже слишком много для послушницы, воспитанной в суровых правилах и закрытости жреческих обрядов…

– Да, наставник твой строг, – одобрительно кивнул Олхудзур, – но разве можно совсем лишать молодость радости? Разумеется, ловдзаргу быть! Впереди ещё почти целый год, пока ты станешь жрицей, – не беда, если иногда и развеешься немного… Скажи Элгуру, что это я позволил. – Кстати, почему ты убегала, Мелх-Азни? Дома что-то произошло, вы поссорились? – он пристально посмотрел в глаза Седе.

– Мы– нет, конечно! – Седа порывисто обняла меня, прижав к себе. – Негодница Марха в очередной раз расстроила бедняжку Мелх-Азни!

– Что-о?! – Олхудзур даже переменился в лице.

Седа, переполненная впечатлениями за сегодняшний день, щедро поделилась ими с отцом.

Оказывается, она заметила на лестнице Марху, выбегавшую из комнаты брата, куда её никто не приглашал, и поспешно увела её подальше, отчитывая за дерзость и безобразное поведение:

– Ты княжна, и тебе недостойно так вести себя. Не забыла ли ты, к какому роду принадлежишь?

– А почему Мелх-Азни тогда можно, кто она вообще такая?! – восклицала Марха, вырываясь из рук Седы.

– Во-первых, она будущая жрица, не забывай, а во-вторых, брат сам привёл её туда, это ему решать! – наставительно отвечала Седа.

Тут и госпожа Тийна с озадаченным видом выглянула из своих покоев, услышав крики протестующей Мархи о несправедливости, и, всплеснув руками, увела её к себе для дальнейшего воспитания; также она попросила Седу позвать к ней позже и меня…

– Правда ли это? – приподнял бровь Олхудзур, обращаясь ко мне.

Сердце моё заколотилось в неистовом ритме. Не в силах вынести внутренней борьбы, я едва ответила нечто невнятное отцу и сестре и внезапно бегом пустилась прочь от них… Миновав пределы села, я мчалась по лугу, вниз по горе, сквозь заросли – в глубину ближайшего леса, – и так, пока передо мною не возникла поляна, где рос раскидистый старый дуб… Мне обязательно нужно было побыть здесь одной и найти утешение, выплакавшись в одиночестве, подальше от людских глаз, от сомнений и тревог.

Как только я оказалась у священного дерева и в изнеможении пала к его корням, слёзы сами брызнули из моих глаз на шероховатую заскорузлую кору, словно источник, вдруг обретший выход в скальном ущелье.

Я ощущала, как мир мой рушился под тяжестью нового знания… К тому же, я была охвачена паникой от неожиданного открытия. Встреча с пховским гостем вдохнула в мою душу недолжный трепет и волнение, недопустимое для будущей жрицы.

«Марха права, какая же я дурная, – думала я, казня себя, – я не заслуживаю священного звания. Я недостойна жреческих одежд и нового имени… Какое имею я право чувствовать всё это, когда душа моя заранее обещана богам?»

Так я терзалась, скрывшись от мира за завесой цветущей зелени. Слёзы катились по моим щекам, когда я осознала, что, несмотря на внешнюю готовность к служению и мою преданность наставнику, небеса обмануть невозможно.

«И всё это оттого, что я не смогла надеть туьйдаргиш – вот и лишилась магической защиты. Надо было лучше слушать учителя! Но что же делать?!» – думала я, обвиняя себя и оплакивая утраченную магическую защиту, которая могла бы теперь уберечь меня от смятения чувств.

Тариэл пленил меня и красотой, и голосом, и своим обаянием, и открытым вниманием ко мне… Но как же грядущие обеты? Ведь тот, кому я уже собиралась себя посвятить, – Тамаш-ерда, являвшийся мне наяву на склоне горы и входивший в мои сны, – сочтёт любую земную влюблённость изменой! Мучимая совестью и страхом предательства перед божеством, которому я готовилась принести обеты, я осознала, что отсутствие туьйдаргиш лишило меня защиты и что теперь моё сердце уже может быть покорено кем-то другим… тем самым Жаворонком, чьё имя звучало теперь в моей памяти, словно запретное заклинание…

Лишь в глубине леса, куда я пробралась меж деревьев, чтобы найти покой в молитвенном созерцании, – лишь там нашли пристанище слёзы, тайные спутники смятения моей души, тихо падавшие на землю вместе со звёздной росой… И, когда ночь опустилась на моё лесное убежище и месяц выглянул из-за облаков, на залитую его блеском поляну, где я возносила свои молитвы, из темноты ко мне тихо вышел белый конь – словно воплощение этого лунного света.

Загадочное существо это было столь необычайной красоты, что даже месяц, казалось, остановился в небе, чтобы полюбоваться таким зрелищем. Шерсть его мерцала, как серебро.

Он стоял передо мной, глядя на меня глубокими, понимающими глазами, и казалось, что ему открыты все мои опасения и надежды… Я протянула руку, чтобы погладить мягкий нос коня, и в этот момент в душе моей зародилось новое чувство – сознание, что с этой минуты всё будет иначе, и что впереди меня ждут удивительные открытия.

Я подумала, что этот белый конь был вестником самой судьбы, или, быть может, духом, который явился ко мне в час моего самого великого отчаяния, чтобы наставить меня и утешить. В его присутствии страхи отступили, а сердце моё наполнилось мужеством и предвкушением будущего, полного тайн и чудес. – Когда первые лучи утра тронули мои волосы, я взяла в руку повод, и вместе с конём мы отправились обратно к замку…»

Змеиные тени над Мелхистой

«К замку в скале, скрытому в сердце древних земель, вели тропы, овеянные чарами мрака и недоступные для смертных. В горах Мелхисты, средь густых сосновых лесов и бурных рек, где над хребтами и утёсами вились хищные птицы, а в ущельях слышался лишь шёпот ветра, стояла одинокая чёрная скала – Эрджа-Цунгал. В недрах её рождался яд, способный унести жизнь безмолвно и стремительно.

Небо, обагрённое закатом, сливалось с тёмными силуэтами гор, и лишь редкие лучи заходящего солнца освещали суровые вершины. Это был край, где сама природа дышала легендами и преданиями, растворёнными в дуновениях ветра, в перекличках орлов, парящих над пропастями, в плеске рек, бегущих меж камней… Мелхиста была домом для людей, чьи сердца, подобно скалам, были крепки и непоколебимы. И пока стояли горы Мелхисты, неподвижные и вечные, в сердце их разворачивалась давняя борьба между тьмой и светом, между добром и злом. В этих горах, среди звенящей тишины и величественных пейзажей, затаилась мрачная сила. Имя было ей – Цкубдар, змей доящий.

Ветер завывал меж ущелий, обнимая чёрную громаду, а внутри её, среди каменных стен и холодных пещерных зал, поселился колдун. Как никто другой, знал он горы, и горы знали его. Чародей обитал в скальном замке, который слился с суровым ландшафтом и был укрыт от посторонних глаз, став частью природы. Лишь немногие слышали об узком змеином лазе под скалой, ведущем в обитель, где сверкали драгоценные самоцветы и шелестели старинные свитки. Цкубдар ведал тайны редких заклинаний, владел секретами зелий и минералов…

Люди прозвали его "Цкубдар, змей доящий", ибо в сырой пещере под скалой держал он своё сокровище и проклятие, приносившее обогащение – целое змеиное царство, где шипели и извивались сотни змей, выращенных для злокозненных дел, и множество кровавых глаз их поблёскивало из полумрака, точно крохотные рубиновые звёзды. Жала их наполняли смертельным зельем стрелы, предназначенные для мести и войны. Проводя свои тёмные обряды, общался там со своими змеями Цкубдар, словно с родными сёстрами.

Цкубдар был мастером своего ремесла, и никто не мог сравниться с ним в умении управлять змеями. Змеиную ферму колдуна населяли создания, которые подчинялись ему, словно зачарованные; добываемый с их помощью яд был оружием Цкубдара, его средством влияния и страха. Люди, с опаской обходили стороной мрачное место; но иногда, в тёмные ночи, кто-нибудь да отваживался прийти к колдуну за запретным товаром. Имя Цкубдара шептали в ужасе, деяния его становились легендами. Слава его предшествовала ему, будто тень, всегда опережающая своего хозяина.

Подземная лаборатория, наполненная запахом трав и мерцанием зеленоватых огней, была местом, где алхимия и магия сплавились воедино. Здесь Цкубдар стремился к величайшей цели – созданию Света древних, Камня душ, который, по местным поверьям, даровал бы своему обладателю неограниченную власть… Долгие годы проводил колдун в поисках истины, скрытой в полуистлевших манускриптах и таинственных формулах. Он знал, что в камне этом будет заключена сила, способная покорить всё живое. С его помощью Цкубдар был намерен подчинить себе мир, истощить его и обнажить, – будто змею, меняющую кожу…

Однако не все в Мелхисте поддались страху перед Цкубдаром. Замыслы его были открыты благородному жрецу, чья жизнь сплеталась из обычаев и ритуалов, передаваемых из поколения в поколение. Мудрый Элгур, хранитель светлых традиций, стоял на страже мира в этих землях. Он знал, что в этом мире, где пересекаются зло и добро, лишь стойкость в истине и чистота помыслов способны одолеть тьму. Ночи напролёт проводил он в молитвах, обращая взор к небесам, ища в них ответы и силу, способную остановить Цкубдара.

Союзницей колдуна была лишь тьма, что покрывает горы ночами. Но мало кому было известно, что у него была и дочь, чьё сердце тлело неутолимым огнём… Лахсет, дитя Цкубдара и одной из его волшебных змей, была столь же прекрасна, сколь опасна. Она унаследовала от своих родителей коварство и хитрость. Раскосые глаза её искрились золотыми огоньками, и в них таилась зловещая тень, от которой не было спасения.

* * *

Однажды, ранним утром, когда вершины и долины ещё окутывал туман, к Эрджа-Цунгал подъехал всадник из Цайн-Пхьеды. Первые робкие лучи играли на его бронзовых доспехах. Лишь редкие смельчаки осмеливались приближаться к владениям колдуна, но этот бесстрашный и неукротимый мелхистинец с глазами, полными решимости, словно парил над землёй. Жестокие монголы, подобно буре, обрушились на Кавказ, и накануне сражения с ними молодой Олхудзур явился сюда по поручению своего отца, князя Эрдзу, чтобы забрать у колдуна оружие, от которого зависела судьба многих.

Со льстивой улыбкой встретил Цкубдар знатного гостя, и с ухмылкой отдал князю его заказ. Щёлки угрюмых глаз блестели и жадно впитывали каждое слово княжеского сына, изучая его намерения…

Однако не он один обратил на Олхудзура внимание. Дочь колдуна, Лахсет, стоя поодаль, в полумраке за скальной колонной, тоже пронзала княжеского сына насквозь своими миндалевидными очами.

Князь, не дрогнув, принял колчан с отравленными стрелами – тонкие, словно смертоносные лучи, они были и ужасом, и произведением искусства одновременно. Лахсет не могла отвести глаз от его благородного лица и гордой осанки. С первого взгляда на Олхудзура в душе её вспыхнула страсть, как огонь, пожирающий сухую траву, что разгорается внезапно и неумолимо… И чувству этому было суждено остаться безответным, – так луч луны, скользя по горным вершинам, не может их согреть.

Стройная и гибкая фигура дочери колдуна и чёрные змейки её кос привлекли взор Олхудзура, – но случайно, лишь на миг. Попытка пленить его обернулась неудачей; сердце князя оставалось таким же неприступным, как окрестные скалы, и таким же холодным, как снег на их вершинах. Чары дочери колдуна, как бы она ни старалась, не могли его растопить и сломить его волю.

Лахсет, змея по крови и духу, прежде не ведала поражений, и велика была её сила; но Олхудзур не поддался волшебству и оставался верен своей любимой. В его мыслях давно жила лишь одна – прелестная, как лань, чистая, как молоко под лунным светом, Бетта из далёкого селения Це-Кхел, красота которой славилась далеко за пределами Майсты. Утончённая нежность девушки пленяла Олхудзура, образ её был ясен в его глазах. Тамга дома Бетты – оленья голова – воплощала благородство и верность, и сердце Олхудзура принадлежало только ей.

Князь рассеянно попрощался и, получив от Цкубдара стрелы, покинул мрачную скалу Эрджа-Цунгал, больше не задерживаясь и не оглядываясь. Он направил коня в сторону Майсты, стремясь туда, как орёл к небесам…

Лахсет осталась стоять у входа в пещеру, с тоской смотря вслед исчезающему в утреннем тумане всаднику, чей облик запечатлелся в её душе неизгладимым клеймом. Она знала, что путь его лежал к другой.

Поглощённый своими мыслями о долгом пути и предстоящей битве, Олхудзур даже не заметил её взгляда. Сердце, полное невыносимой боли, разрывалось в груди Лахсет от невозможности обладать возлюбленным. Она знала, что её отец готов на всё ради своей цели, и понимала, что Олхудзур может стать его врагом. Она знала, что у Олхудзура есть невеста. Ревность, как змея, обвивалась вокруг её души… Но что могла она противопоставить судьбе? Только ожидание и надежду на то, что однажды князь вновь пересечёт её путь… Оставшись одна среди змей и теней, чародейка не могла никак забыть о том, кто уносил с собой её надежды, оставив лишь горечь неразделённых чувств.

* * *

Война с монголами пришла, как грозовой шторм, сокрушая всё на своём пути… Олхудзур, вместе со своим отцом Эрдзу и братьями Биркой и Гиргой, отправился защищать свою землю под знамёнами грузинской царицы Тамары, обратившейся к соседям-кистинам за помощью. В тот раз монголы были разбиты, и князь с сыновьями вернулись домой с победой; доблесть героев славили по всей Мелхисте. Но радость была омрачена: раны, полученные в бою, через полгода забрали жизнь Эрдзу… Олхудзур носил в сердце тяжесть утраты, но не позволял себе сломаться.

Взоры Лахсет непрестанно стремились к Олхудзуру. Много раз старалась она попадаться на его пути, подстерегая всадника на горных тропинках; но гордый джигит почти не замечал её. Когда она обращалась к нему, он едва отвечал ей с холодной вежливостью, глаза его словно отражали стальной блеск меча, и все попытки дочери колдуна обольстить князя оставались тщетными. Олхудзур, исполненный мыслей о долге и чести, не отзывался на её чувства… Он унаследовал замок Эрдзие-Бе… и вскоре женился на прелестной Бетте из Майсты.

Свадьба эта стала событием, которое праздновала вся округа. Звуки музыки и веселья разносились по горам, и казалось, что сама природа радуется этому союзу. Лахсет, скрывая горечь под притворной улыбкой, издали наблюдала, как на её глазах в одночасье рассыпаются её мечты. Ветер, завывавший вокруг скалы, нёс ей лишь шёпот духов и холод утрат… Каждый день возвращались её мысли к Олхудзуру, и с каждым днём страсть становилась всё более невыносимой, – как яд, скрытый в пещерах Эрджа-Цунгал. Но все наваждения так и не смогли изменить выбор князя.

Время шло, в замке Эрдзие-Бе царили мир и счастье. Бетта родила Олхудзуру дочь, потом и сына… Но судьба, как часто бывает, решила иначе и готовила удар семье князя. Из тёмных нитей колдовских чар уже сплетались сети…

Лахсет в исступлении рвала свои косы цвета тьмы, не в силах себя преодолеть. Внутри её разъедали жгучая ревность и злоба. Она чувствовала, что любовь её мало-помалу превращается в ненависть, подобно тому, как яд змей её отца превращал жизнь в смерть. Страсть и горечь смешивались в этом сердце, будто зелья в котле, и она знала, что навеки останется в плену неразделённой любви… Цкубдар же, видя страдания дочери, решил вмешаться и наслал на Бетту порчу.

В тот роковой день молодая княгиня отправилась в сад, чтобы покачаться на качелях. Небо было ясным, воздух был наполнен весенними ароматами. Малышка Седа, радуясь солнечному утру, бежала к матери и несла ей свежие цветы, только что срезанные садовником…

Верёвка качелей, словно подточенная невидимой силой, внезапно оборвалась… Бетта, раскинув руки, взлетела в воздух – и упала с высоты, словно птица с перебитыми крыльями. Жизнь её угасла на глазах у маленькой Седы. Девочка, ставшая свидетельницей гибели матери, в ужасе застыла на месте. Этот миг навсегда остался в её памяти печатью горя.

Разбитый несчастьем Олхудзур не понимал, как всё это могло случиться. Но прозорливый жрец, постигший истину, открыл князю глаза: постигшая его дом беда была делом рук Цкубдара.

* * *

В просторной комнате замка, у высокого окна стояли молодой князь и премудрый жрец. По стенам висели старинные вышитые ковры, в углах мерцали медные масляные светильники… Вечер опускался на мелхистинские горы, окутывая всё селение лёгким туманом, и Олхудзур с грустью глядел на умирающий свет.

– Досточтимый Элгур, – проговорил он, склонив голову в знак уважения, – ты знаешь, что я с тех пор, как потерял мою Бетту, не могу найти мира. Точно ли известно тебе, что её смерть – дело рук Лахсет и её отца Цкубдара?!

– Всё так, князь! – отвечал старик, чей голос был глубок и спокоен, а глаза, казалось, видели сквозь время и пространство. – Я провёл обряд и узнал правду. Хоть нам предстоит долгая и трудная борьба со злом, я верю, что свет победит тьму. Есть на земле место, где мы можем получить помощь свыше. Святое озеро, весь год сокрытое в горах, может дать нам ответы и силу, чтобы противостоять козням Цкубдара и Лахсет.

– Значит, мы должны отправиться туда сейчас же! – решил Олхудзур. В сердце его разгорался огонь гнева и мести.

– Да, – одобрительно подтвердил жрец, – время пришло; ибо сегодня как раз канун той блаженной ночи, когда Хи-нан выходит к смертным. Богиня не оставит нас без помощи и дарует свою защиту. Не медли, Олхудзур; будь чист сердцем, и получишь непобедимый меч из рук самой Хранительницы вод!

* * *

Круг рыжих скал в назначенный срок разомкнулся, и, когда скрылось за горизонт солнце и его сменил серебристый диск луны, двое уже стояли у кромки Оленьего озера, готовые встретить своё предназначение.

– Олхудзур, – сказал старец, – ныне ты обретёшь силу, которой сможешь победить Цкубдара и защитить свой народ!

Хрустальная озёрная гладь мерцала изнутри загадочным светом. Ночь исполнения желаний была особенным временем, когда зеркальные волны замирали, не колыхались, и духи вод раскрывали свои тайны…

– Час настал! – прошептал жрец в полночь, воздевая руки к небу.

Из священных глубин, окутанная водяными покрывалами, медленно выходила к ним эфирная фигура Хи-нан. Белоснежные одежды богини вод струились в лунном свете, мягкой лазурью светились глаза, и, словно длинные водоросли, ниспадали с плеч синие кудри…

Элгур научил князя заветным словам, и Олхудзур попросил у богини оружие, скрытое на дне. Та, с благосклонностью и печалью в глазах, подала ему заговорённый меч, источающий звёздный свет.

– Ты пришёл ко мне за помощью, сын орла, – произнесла Хи-нан мелодичным, но властным голосом, – и я знаю о страданиях твоих и горе. Возьми этот меч Победителя народов, что дарует силу и неуязвимость. Он неодолим в руке праведного воина и поможет тебе покорить зло, ты же используй его мудро. С его помощью сможешь ты сокрушить Цкубдара и освободить свои земли от тьмы, и у озера обретёшь утешение.

Олхудзур преклонил колено перед богиней вод и с благоговением принял меч, чувствуя, как в руке его разливается мощь…

– Благодарю тебя, великая Хи-нан, – отвечал князь, и поклялся тут же: – Я сделаю всё, чтобы защитить свою семью и наш народ. Лахсет не найдёт здесь власти.

– Мы будем бороться до конца, – добавил старый жрец, – сила добра всегда побеждает тьму.

Теперь у них было средство, чтобы противостоять Цкубдару. Подпоясавшись волшебным мечом, поддерживаемый духовной силой Элгура, Олхудзур немедленно отправился вместе со своим наставником в горы, чтобы найти и уничтожить колдуна.

* * *

Тёплая плотная тишина повисла в ущелье. Ночь была безлюдна, лишь шелест листьев и пересвист птиц нарушали покой ночной природы… Двое странников пробирались по узкой и опасной тропе к Эрджа-Цунгал. Старший из них, седобородый, опирался на посох и, закинув на плечо стяг с шёлковым белым полотнищем, крепко зажимал в ладони свисавшие с верхнего, трезубого конца древка медные колокольчики, чтобы звон не выдал их врагам прежде времени… Скользящие извилистые тени тянулись за ними во мраке по горам, выслеживая каждый шаг; но золотистый блеск меча второго, более молодого путника отпугивал их, и они не смели приближаться к путникам вплотную.

Олхудзур надеялся вскоре отыскать логово злодея и вызвать его на бой… Внезапно тишину ночи прорезали истошные крики ворон, словно доносившиеся из глубин скалы – из той норы, где обитал колдун. Над путниками закружилась стая чёрных птиц…

– Это предвестники Цкубдара и Лахсет, князь! – прошептал жрец. – Мы должны быть готовы к скорой встрече с ними.

В тот же миг, не давая мстителям опомниться, из извивов чёрного тумана выступил сам Цкубдар, чьи глаза горели сквозь тьму… За плечом колдуна, дерзко и победно улыбаясь, стояла его коварная дочь.

– Неужели вы возомнили, глупцы, будто вам дано преодолеть меня? – злобно вопросил повелитель змей, поднимая руку и собираясь наложить заклятие.

Не теряя ни минуты, Олхудзур ринулся вперёд и нанёс чародею смертельный удар. Меч, дарованный Хи-нан, лишил Цкубдара правой руки… У подножия чёрной скалы развернулась битва. Князь и колдун наконец встретились лицом к лицу и сошлись в горячей схватке. Меч Олхудзура сиял, как первый луч зари, рассекая змеиные козни…

Тем временем Элгур вступил в бой с Лахсет. Служитель древних богов сражался с чародейкой не оружием, но духом; борьба их была незримой, но от того не менее ожесточённой. Лахсет выпрямилась, фигура её удлинилась, вытягиваясь ещё больше, – и в следующий миг на глазах Элгура она обернулась змеёй. Колдунья замысловатыми кольцами вилась вокруг жреца, пытаясь ужалить; он же, одной рукой воздвигая отчаянно звеневшее медью священное знамя, жгучими ударами посоха во второй руке отбивал её атаки.

Заветный клинок Олхудзура всё же нашёл свою цель и отсёк голову колдуна, и тёмная душа отправилась в небытие. Обезглавленное тело рухнуло на землю и начало таять, на глазах обращаясь в тень; а вместе с колдуном пала и его обитель. Скала, где скрывалась смертоносная лаборатория, мгновенно обрушилась, извергая стаи ворон и потоки змей. Вороны с криками разлетелись из развалин, змеи расползлись по окрестным ущельям… Обессилевшая Лахсет, понимая, что сейчас не сможет победить, скрылась вместе со своей свитой в глубинах леса…

Со смертью Цкубдара чары развеивались, как ночной туман, тьма отступала, и свет снова озарил горы. Но до конца зло не исчезло, ибо всё ещё жива была Лахсет! Сердце колдуньи разрывалось, в груди её бушевала целая буря. Она поклялась отомстить обоим, жрецу и князю, за смерть своего отца.

– Что сделал ты, Олхудзур? – шипела она, извиваясь в тени скал. – Но, хоть ты и убил моего отца, любовь моя к тебе не угасла. Ты будешь или моим, или ничьим! И ты ещё познаешь всю силу моей мести…

* * *

Отчаяние и тоска грызли душу князя, и не находил он покоя ни в своём доме, ни среди родных. Олхудзур чувствовал себя чужим среди величавых пейзажей, которые когда-то были ему домом. Смерть жены оставила глубокий след в его сердце. Живым напоминанием о той, кого он потерял, остались лишь маленькие сын и дочь…

Однажды, странствуя в поисках утешения, Олхудзур отправился к озеру Галайн-Ам. Вода здесь была прозрачной, как слеза, и мирная тополиная роща окаймляла озеро, словно хранительница его спокойствия. Солнце уже клонилось к закату, и он увидел девушку, идущую к воде. Та двигалась с тихой грацией, чем и привлекла его внимание. В чертах её струилась чистая печаль…

Сердце Олхудзура в тот миг будто слегка озарилось, как если бы солнечный луч коснулся мрачных пещер… Когда незнакомка возвращалась от озера обратно, поставив кувшин на плечо, он спросил её об имени – Тийна, – и решил, что судьба свела их здесь не случайно.

Встреча с нею согрела душу Олхудзура. В глазах Тийны словно отражались небеса, а в улыбке светилась нежность, подобная весеннему утру. Она была простой сельчанкой, но душа её и сердце были глубоки, как озёрные воды, и хранили свою загадку на недоступном дне… Князь не заботился о сословных различиях. Он влюбился и в красоту её, и в душу, и, увидев её, с той же минуты горел желанием быть с нею. Вначале он пытался покорить несговорчивую девушку красноречием, – затем, утомившись ожидать согласия от уклончивых уст, просто похитил её и сделал своей женой, поставив всех перед фактом.

Тийна принесла в дом Олхудзура умиротворение. С нею обрёл он покой и радость, которых так жаждал в своём тревожном мире. Доброта её и чистое сердце, по-видимому, защищали князя от змеиных чар…

Но Лахсет не дремала. Далеко, в тёмных и сырых пещерах, восседала она на каменном престоле, окружённая своими змеями. Глаза её сверкали, как у хищной кошки, а думы были полны ненависти и страсти к Олхудзуру.

– Он погубил моего отца, – шипела колдунья, поглаживая голову огромной змеи, свернувшейся у её ног. – но я ещё вернусь, слышите, и заставлю его за всё заплатить!

Под видом змеи нередко она сама навещала Мелхисту, зорко следя за Элгуром и семьёй князя и мечтая им навредить. Вновь обманувшаяся в своих надеждах Лахсет видела, что заклинания её бессильны перед силой любви, и сознание это терзало колдунью хуже, чем в те времена, когда ещё жива была её прежняя соперница – Бетта. Изводясь в напрасной злобе, она то и дело насылала на всех жителей округи то недород, то мор – чёрную оспу… Все козни чародейки разрушились, когда местные девушки нашли крошечную новорождённую девочку, подкинутую под стены лесного святилища.

Воспитывая детей Олхудзура от первой жены, несколько лет Тийна не могла родить сама, что и печалило её душу. И вот в канун Птичьего дня жрец неожиданно возник на пороге княжеского замка с младенцем на руках! Сострадательная Тийна обрадовалась и уговорила мужа удочерить златоволосую малышку. Так в замке Эрдзие-Бе появилась новая жизнь.

– Явление Белой Птицы – это несомненный знак, – сказал Элгур, когда впервые появился с ребёнком в замке. – Мы пережили год войны, год засухи и год болезней; теперь же настанет год благословения. Дитя это – дар богов. Она принесёт мир и покой в наши земли.

И поистине, болезнь и неурожаи прекратились, как только Олхудзур и Тийна приняли девочку в семью. Элгур сам выбрал для неё солнечное имя – Мелх-Азни, хотя обычно такие имена нарекали жрицам.

Через год у неё появилась и сестра – Тийна нежданно подарила Олхудзуру дочь, Марху…

Но что ожидало всех их впереди – о том знали лишь звёзды, взирающие с небесных высот…

* * *.

Луна, словно серебряный щит, стояла над горами… Старый жрец проводил ритуал очищения в святилище бога Цу. Перед ним стояла большая медная чаша с наговорённой водой, а вокруг неё, создавая таинственный ореол, мерцали восковые свечи.

– Древние силы, – молился он, и свет свечей отражался в его глазах, – даруйте нам защиту и мудрость. Помогите нам, укройте вашу землю и людей ваших от змеиных чар!

* * *

В туманном предутреннем свете, когда первые лучи солнца нежно касались вершин гор, Цайн-Пхьеда ещё спала под покрывалом ночи. Замок Эрдзие-Бе возвышался на скале над селом. В месяце Сели-бутт горы Чечни особенно красивы – зелёные долины, покрытые дикими цветами, казались живописными коврами, расстеленными для взора богов… То утро было напоено прохладой и свежестью, оно было особенным, как будто сама природа решила окутать это место завораживающим покрывалом тумана…

Князь стоял на балконе, вдыхая пряный аромат горных трав, что переплетался с запахом увлажнённой земли. Он был высокого роста и крепкого телосложения, с проницательным взглядом, который выдавал в нём человека, привыкшего к битвам и решительным действиям.

Мысли его были далеко, они блуждали в далёком прошлом, в тех светлых днях, когда Бетта была ещё жива. Олхудзур как воочию увидел перед собою её улыбку, словно вновь услышал звонкий смех, который ещё вчера, казалось, наполнял эти стены. Теперь эти воспоминания казались призраками, которые лишь терзали душу… Услышав шаги за спиной, он обернулся.

– Олхудзур… – раздался мягкий голос за его спиной. То была Тийна, стоявшая в стрельчатом проёме, вторая его жена. Глаза её искрились добротой и заботой.

– Тийна, – князь повернулся к ней, – память до сих пор кровоточит в моём сердце…

Та подошла ближе и нежно коснулась его руки:

– Я понимаю, мой князь. Но мы должны жить дальше. У нас есть дети, и мы нуждаемся в твоей любви и защите!

Спокойное присутствие Тийны, казалось, смягчало атмосферу, но лицо её было бледным:

– Мелх-Азни сегодня всю ночь плакала во сне. Ей снилась огромная змея. Я долго не могла успокоить её, – тихо сказала она, и голос её дрожал.

Князь обнял жену за плечи, ощутив тепло её тела:

– Не бойся, Тийна. Я защищу наш дом, тебя и детей. Мы с Элгуром найдём способ противостоять тёмным силам.

Тийна удалилась, и взгляд Олхудзура снова устремился вдаль – к чёрной скале, над которой всё ещё витали силы мрака… Присутствие чародейки Лахсет, как тень, всегда оставалось ощутимым, несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как он уничтожил её отца. Тревога поселилась в его сердце после этой ночи, полной странных сновидений и шёпота духов в стенах замка.

А вокруг горное утро распускалось над Мелхистой, вплетаясь, словно серебряная нить, в прозрачный, как кристалл, воздух. Долины, окружённые величественными скалами, медленно обретали цвета, когда первые лучи солнца начинали ласково касаться земли…

Княгиня Тийна спустилась в сад. Немного погодя из башни вышла служанка и подвела к ней маленькую девочку в золотых кудряшках. Мелх-Азни радостно кинулась в объятия своей приёмной матери и вскоре принялась играть под её присмотром в тени раскидистой сливы. Но девочка была напряжена, глаза её блестели; она, казалось, чувствовала что-то необычное в воздухе. Несколько раз она внезапно останавливалась и замирала посреди игры, поворачиваясь в сторону гор…

– Да что с тобой сегодня такое, Мелх-Азни, птенчик?! – спросила наконец обеспокоенная Тийна, пристально наблюдая за ребёнком.

– Нан, – прошептала девочка, – я чувствую… зло близко. Оно смотрит на нас.

Княгиня крепко прижала девочку к себе, тревога малышки передалась и ей, и сердце её сжалось. Тийна знала силу молитв, но понимала, что и угроза Лахсет реальна.

– Не бойся, моя маленькая, – сказала она. – Мы защищаем тебя. У твоего отца много храбрых воинов, замок наш охраняет крепкая стража, мы все здесь в безопасности.

Туман окутывал горы, и лишь крики далёких птиц нарушали тишину утреннего мира, пропитанного запахами влажной земли и хвои… Но вскоре на тропинке, ведущей к замку, появилась фигура в белоснежном облачении. По извилистой дороге, тяжело ступая и опираясь на свой посох, медленно поднимался старый жрец.

Глубокие морщины на его лице были словно летопись, где каждый изгиб и складка хранили историю земли и народа. Седая борода снежной рекой струилась по его груди, а зоркие глаза были затенены пергаментными веками. Элгур пристально вглядывался в горизонт.

Князь сам вышел, чтобы встретить жреца у ворот замка, в глазах его светилось уважение к мудрости старца. Олхудзур уже знал, что Элгур не приходит без веской причины.

– Мир тебе, Элгур, – произнёс князь, скрывая за приветствием тревогу, которая уже поселилась в его сердце. – Что привело тебя к нам в столь ранний час?

Тот на мгновение остановился, вновь обратив взор свой к небу:

– Мир и тебе, князь, – тихим, но уверенным голосом ответил жрец. – Небесные знамения не обманчивы. Я принёс тревожную весть, о которой мы должны говорить без промедления. И разговор этот не может слушать никто, кроме нас.

Олхудзур пригласил старца войти в замок, и оба поднялись по бревенчатой лестнице на верхний этаж башни, в княжеские покои…

* * *

Молодой князь, взволнованный предчувствиями, смотрел вниз, в сад, с балкона замка. Его глаза, обычно полные спокойного достоинства, сейчас искрились тревогой, лицо его было озабоченным. Рядом с ним стоял жрец, чьи седые волосы казались серебряным венцом на фоне рассветного неба, а мудрые глаза внимательно оглядывали окрестности.

– Что поведаешь ты мне на этот раз, наставник? – спросил Олхудзур, чувствуя, как напрягаются его мышцы.

Жрец посмотрел на князя, словно пытаясь заглянуть в его душу:

– Я пришёл предупредить тебя: зловещая тень нависла над нами. Среди наших гор поднимается зло, – продолжал он, – Тёмные силы набирают мощь. Я вижу, как надвигаются беды.

– Почему эта тьма окутывает нашу землю, скажи мне, Элгур? – произнёс князь. – Я сам чувствую её присутствие, оно будто холодный ветер, пронизывающий до костей!

Жрец поднял высохшую руку, призывая собеседника к особому вниманию:

– Зло многолико и коварно, Олхудзур! Оно не уйдёт само по себе. Мы должны быть всегда наготове. Я видел образ змеи в ночном видении. Змея снова скользит в тени. Я знаю, что враги жаждут посеять хаос.

Князь задумчиво посмотрел на горы, где прежде скрывалось обиталище Цкубдара и его дочери…

– Значит, всё-таки это не просто сны, – медленно произнёс он, вспомнив слова жены о ночных страхах маленькой Мелх-Азни. – Неужели та проклятая чародейка вновь плетёт свои сети?! Сам я не боюсь её, но как защитить Тийну и детей от бесконечных козней?! Если гадина снова вздумает повторить то, что она уже сделала Бетте…

Олхудзур непроизвольно стиснул рукоять висевшего на поясе меча, сиявшего в первых лучах солнца. В памяти его вновь засияла ночь на озере, когда богиня вод даровала ему этот меч, которым он поразил злого колдуна…

Морщинистая рука, успокаивая, легла ему на плечо:

– Да, змеи вновь поднимают голову. Сегодня наступает полнолуние, и мне было открыто, что та битва ещё не окончена. Лахсет просто так не оставит нас в покое, до тех пор, пока сердце её пылает ненавистью и страстью. Она будет мстить за отца и за свои потерянные надежды.

Олхудзур сжал кулаки, в его глазах вспыхнул огонь решимости:

– Я не позволю ей разрушить то, что мы с Тийной так долго строили, – сказал он твёрдо. – Но что же нам делать, учитель? Как защитить Мелхисту от злобных чар?

Элгур взглянул на князя с мудрой улыбкой, в его глазах блеснуло понимание:

– Любовь и единство – вот что защищает нас, князь. Помни это в час испытаний, которые навлечены на всех нас змеиными кознями! И знай, что скоро придёт весть, которая соединит нас с другими народами в борьбе против общего врага…

– Ты должен знать, князь, – снова заговорил жрец, – борьба со злом никогда не бывает лёгкой! На этот раз зло может прийти не только от рук Лахсет. Чародейство способно пробудить древние силы, которые могут обрушиться на мир, как неуправляемый поток. Я видел также и другие знамения – монгольские орды, сжигающие наши земли, – голос жреца стал тише, но ещё более напряжённым. – Взгляни, какое сегодня небо! Видишь ли эту полосу, князь? – жрец указал на небо своим испещрённым резьбой посохом. – Смотри, – вот она, словно огненный меч, пересекающий горизонт! Это знак грядущей войны! Чем видеть разломленное небо, остаться бы мне с конём с переломленным хребтом, как говорят в народе.

Небо и впрямь было рассечено загадочной полосой, окрашенной в ярко-оранжевый цвет. Та полоса казалась пророческой, она словно разделяла небесный свод на две противоборствующие половины… Олхудзур нахмурился, понимая всю серьёзность слов жреца. Он вспомнил, что подобные полосы на небе всегда предвещали бедствия.

Издалека раздался глухой вороний крик, и огромная стая чёрных птиц вдруг разом вылетела в небо над сосновым лесом… Тийна насторожилась:

– Вернёмся домой, детка, – сказала она дочери, пытаясь скрыть тревогу в голосе.

Но Олхудзур и старец уже спускались в сад, и девочка бежала им навстречу:

– Дядя Элгур, – позвала она жреца, потянув его за край рукава, – я сегодня видела сон! Там были змеи… они ползли от чёрной горы к нашему замку.

Лицо старца озарилось вспышкой, он закивал, будто заранее ожидал этих слов. Элгур наклонился к девочке и взял её на руки, ближе всматриваясь в её черты:

– Значит, сроки ещё ближе, чем я предполагал! Ну что ж… Видно, снова мы должны готовиться к приходу испытаний! – Он снова обратился к князю: – Девочка, которую послали нам боги, чувствует приближение беды. Но есть ещё время всё изменить. Мир и покой, что она принесла, не должны быть нарушены. Пусть свет её станет нашим щитом!

Олхудзур с беспокойством посмотрел на ребёнка, затем снова перевёл взгляд на Элгура:

– Что же теперь я должен делать?

Жрец нахмурился, опустил девочку на землю, помолчал некоторое время, затем поднял голову и заявил:

– Нет, не теперь, – не время ещё. Через год! Я снова приду к тебе, Олхудзур, и тогда ты сам всё поймёшь и объявишь мне, что намерен ты делать. Ибо послано уже избранное создание, что однажды довершит моё служение… А сейчас пусть готовят угощение для гостя, – сегодня летит к тебе с вестью из Пхейн-Муохк друг, без которого бы ты лишился жизни!

Князь в изумлении воззрился на Элгура. Иногда предсказания наставника звучали так непонятно! Никаких друзей в соседней Хевсуретии отродясь у него не водилось; напротив того, именно там находился один вечно досаждавший его краю набегами дерзкий парень… Но жрец не стал тогда ничего ему объяснять, лишь таинственно улыбнулся…

* * *

Воздух над Мелхистой дрожал от невидимого напряжения, как будто предвкушал прибытие чужеземца… Солнце уже клонилось к закату, когда на вершине Южной башни вспыхнул сигнальный огонь, а с крепостных стен раскинувшегося на склоне горы села Цайн-Пхьеда запели тревожные трубы. Это был знак того, что в земли князя Олхудзура вступил гость с далёких пховских вершин.

Замок Эрдзие-Бе, венчавший вершину горы, был построен в лучших традициях военной архитектуры того времени. Стены его, как и воля его хозяина, были непреклонны и неприступны. Но в тот вечер врата замка распахнулись перед одиноким всадником, который, казалось, вырос из горного тумана…»

Союз перед бурей

«Туман, словно белая бурка, накинутая на плечи гор, окутывал ущелья и поднимался над лесами, скрывая извилистые тропы и крутые подъёмы, по которым спешил гонец. Второй день подряд он пробирался через горные перевалы. Над землёй седыми старцами, наблюдающими за сменой веков и судеб, возвышались величественные хребты, мохнатые ели охраняли хрупкий покой горных ущелий. Холодный, как дыхание духов, ветер шептал ему в уши о великой войне, что вот-вот должна была вспыхнуть в этих краях…

Пховец стоял на краю высокого обрыва, всматриваясь в глубокую долину, где серебряными нитями вились реки. Голову его покрывал чачканис остроконечным посеребрённым верхом, грудь и плечи обтягивала кольчуга с короткими рукавами, слегка мерцавшая в сером рассвете и звеневшая при каждом движении, на поясе висел длинный меч – символ воинской доблести. Сегодня сердце молодого воина было исполнено гордости за родину, но тревога за будущее не покидала его.

Над горами разливался свет заката, окрашивая снежные вершины в пурпурный оттенок, и всё небо переливалось оттенками алого и багряного. Солнце медленно опускалось за горы; золотистые лучи его, пробиваясь сквозь дымные облака, освещали дорогу, ведущую за хребет. Там, в туманной дали, скрывалась Кистетия…

Торола был известен своей смелостью среди пховцев. Впереди его ждали земли тех самых кистин, с которыми прежде делил он кровь и вражду, словно буря, обрушиваясь на их селенья. В памяти всплывали образы недавних стычек с кистинами, где бой был танцем, а каждое движение – мелодией, рождённой в сердце гор.

Однажды, когда кистины угнали половину скота из Шатили, он собрал отряд пховцев и нагнал врага. В схватке, развернувшейся на узкой горной тропе, он сразил Уста, предводителя кистин, заставив врагов бежать и оставить добычу. Тогда, возвратившись в родное село, он стал героем дня, и песни о его доблести распевали у каждого очага.

В другой раз, когда кистины похитили красавицу Натели, племянницу лебайскарского мехате, Торола вновь проявил свою отвагу. Он догнал похитителей на границе, вызвав их на поединок. Двое кистин пали от его удара; остальные же, раненые, отступили, оставив пленницу. Возвратив её в отцовский дом, Торола получил благословение мехате и признательность всего их рода. Как восхищённо смотрели на него односельчане, когда он возвращался с победой!

Но сегодня перед ним стояла задача иной сложности. На этот раз Торола не собирался снова досаждать кистинам своими набегами, – он шёл с миссией мира…

Словно тёмное облако, над Кавказом нависала монгольская угроза. По решению хевисбери Хвтисо, предрекшего надвигающуюся бурю, Торола должен был отправиться в Цайн-Пхьеду, в земли своих недавних врагов, и лично встретиться с самим князем Олхудзуром. На груди Жаворонка покоилось послание к князю Мелхисты от пховских старейшин, написанное на пергаменте, – символ надежды на примирение.

Торола знал эти места как свои пять пальцев, ведь не раз его отряд пробирался здесь в поисках кистинских пастбищ. Границы между Хевсуретией и Чечнёй были зыбкими, как линия на песке, которую легко стереть…

Когда он достиг горы Тебулосмта и огляделся, тишина, царившая вокруг, казалась зловещей.

Каждый камень здесь напоминал ему о прежних его подвигах. Все склоны и тропинки были отмечены в его памяти, но всякий шаг теперь был полон опасности и мог стать последним, если б не милость князя.

Казалось, сами горы чего-то ждали… Внезапно из тумана, словно из ниоткуда, перед ним возникли два вооружённых конных разведчика. Лица их были полускрыты под башлыками, в глазах светилось недоверие и осторожное любопытство. Торола поднял руку, показывая белый платок – символ мира и дружбы.

– Тариэл из Шедалы? – произнёс один из всадников.

Торола кивнул, подтверждая.

Кистины оскалились волчьей улыбкой, переглядываясь:

– Олхудзур ждёт тебя. Следуй за нами!

Вместе они двинулись вперёд, по узкой тропе: один из спутников ехал впереди гонца, другой – за его спиной. Стук копыт неумолимо разгонял эхо между скалами, и сердце Торолы колотилось в унисон с барабанящим дождём. Земля становилась всё более каменистой и неуступчивой. Путь был долог и труден, но честь и долг вели пховца вперёд.

Вскоре перед ними предстала крепость, и в самом деле возвышавшаяся над долиной, словно орлиное гнездо. Цайн-Пхьеда, основанная на клюве и когтях чудесного орла, была местом силы, и каждый, кто переступал порог замка Эрдзие-Бе, ощущал здесь величие давних времён…

Взгляд Торолы устремился на толстые стены, которые обещали жителям села защиту от всякого недруга. Башни, словно застывшие каменные воины, взирали на приближавшегося гонца. Над ними развевались флаги Мелхисты – жёлтое светило на красном фоне… Сила и гордость кистин перекликались с духом пховцев, и в этом Жаворонок видел надежду на объединение.

Глухой стук конских копыт прервал тишину ночи и раздался эхом у каменных стен… Стражники, дремавшие у ворот, подняли взгляд и уставились на всадников. Торола со своими провожатыми стремительно приближался к крепости.

Кистины спешились, и один из стражников, узнав разведчиков и перекинувшись с ними парой слов, распахнул тяжёлые дубовые ворота и ждал, пока сойдёт с коня гость. Навстречу вышли ещё двое слуг, которые помогли ему спешиться и повели коня в стойло.

– Я прибыл из Пхови, чтобы встретиться с князем Олхудзуром, – голос гонца был мелодичен и звучал как песня. Зелёные глаза его окинули присутствующих быстрым взглядом, словно стрелы, ищущие мишень.

Стражник кивнул и ввёл гостя во двор…

* * *

Двор Эрдзие-Бе был полон жизни и суеты, и внутри замка тоже царила суматоха. Князь Олхудзур, услышав о прибытии пховского гостя, распорядился о подготовке пира. Слуги бегали туда-сюда, готовясь к приёму загадочного гостя, о котором ещё с утра говорил жрец. Кухня ожила, в воздухе пахло свежей выпечкой, жареной дичью и пряными травами. Женщины украшали комнаты цветами и тканями. Во дворе замка воины затачивали свои сабли и стреляли по цели из луков, готовясь к любым неожиданностям. Никто не знал, что за вести привезёт этот человек из-за гор.

Небо надвигалось низко, свинцовые облака грозно складывались в гряды над селением, обещая бурю. Олхудзур тоже ждал неведомого гостя, стоя на высоком балконе. Его острый взгляд, искавший первых признаков приближающегося посланника, пронзал дождливую дымку. Время было неспокойным, каждый гость мог нести предвестие войны.

Сквозь пелену дождя отчётливо проступили фигуры трёх верховых воинов…

* * *

Гонец скинул с себя промокшую шерстяную накидку, отдал слуге доспехи, меч и шлем с бармицей, – чёрные кудри небрежно рассыпались по плечам…

Входя в замок, Торола почувствовал, как холод пробирается под кожу, но шаги его были уверенны и легки. Собрав всю свою храбрость и следуя за стражником, он поднялся по лестнице-бревну на верхний этаж. Тени, будто живые, танцевали и бежали по каменным стенам, освещаемым факелами.

Они шли через мрачный коридор, и каждый их шаг эхом отдавался в глубине замка, пока они не достигли зала для приёма гостей. Все разговоры на миг затихли, все глаза обратились к посланнику… В замке собрался цвет кистинского воинства, благородные жители Мелхисты и окрестных земель. Множество вооружённых и готовых к бою джигитов обменивались взглядами, удивляясь смелости чужака. Мелхистинцы были известны своим воинственным и неукротимым духом, а этот гость из Пхейн-Муохк являлся не только прежним их врагом, но и носителем иной веры!

Пховец вошёл в зал с достоинством. На лице его играла улыбка, но в зелёных глазах, горевших живым огнём, сквозило предостережение. Алая перанги, расшитая крестами из бисера, серебряных галунов и цветных ниток, ярким пятном выделялась на фоне тёмных бешметов и черкесок местных жителей. Он был как ветер, внезапно врывающийся в тишину.

Стены зала были увешаны коврами с изображениями битв и легенд, оленьими рогами, звериными шкурами и оружием предков, напоминавшим о былых победах.

У камина стоял в окружении своих воинов и советников сам Олхудзур – крепкий мужчина с густой чёрной бородой. Могучий и статный, князь был одет в белую черкеску, расшитую золотым шнуром. На голове его красовалась меховая папаха. Рука князя касалась рукояти лучистого меча, украшавшего его пояс, – обычай, который напоминал о вечном праве на защиту и силу.

– Добро пожаловать в Мелхисту, Тариэл, сын гор, – произнёс Олхудзур. Голос его был полон силы и спокойствия, а глаза пристально смотрели на гостя. – Что привело тебя в мои владения в столь тревожное время, что за вести привёз ты нам?

Торола склонил голову в знак уважения и ответил:

– Твоё приглашение – честь для меня, славный князь, и я являюсь к тебе не с пустыми руками. Позволь преподнести тебе подарок от моего народа.

С этими словами он снял с пояса и протянул князю кинжал, выкованный Дзагликой, лучшим оружейником Шатили. Рукоять была инкрустирована драгоценными камнями, а серебристое лезвие клинка было остро, как зимний ветер, гонимый через горные перевалы.

Олхудзур принял подарок с благодарностью:

– Это великолепный дар, достойный великого воина!

Пховец отвесил поклон, приложив руку к сердцу:

– Князь Олхудзур, я принёс тебе вести, что могут изменить наш мир. Но сперва позволь мне отдохнуть и обсушиться у твоего очага.

В знак доверия князь подвёл гостя к огромному огнищу, где яростно трещало пламя, словно воин, рвущийся в битву… Слуги подали гостю вина и еды, и через некоторое время Торола, согревшись у огня, бережно вынул из-за пазухи небольшой пергаментный свиток и протянул его князю.

– Я шёл к тебе, Олхудзур, – снова заговорил он, – чтобы передать послание от моего народа. Тучи сгущаются, зло подступает к границам Кавказа, и тень его уже нависла над нашими землями. Мы должны быть готовы. Я пришёл с вестью о мире и с предложением союза. Настало время забыть о вражде и объединить наши силы.

Голос Торолы звучал спокойно и ясно. Он знал, что каждое его слово должно быть точным. Все чувствовали в воздухе натянутую струну ожидания, ведь предстояло обсудить весть, которую принёс посланник. Олхудзур принял из рук пховца свиток, развернул, начал читать, и взор его заблестел… На руке князя Торола заметил перстень из чернёного серебра с изображением орлиной головы – символ его власти.

Князь задумчиво посмотрел на молодого воина:

– Я всегда уважал храбрость и воинское мастерство пховцев. И о твоих… подвигах немало наслышан, – глаза его сверкнули и сузились, но он быстро остыл. – Мы, мелхистинцы, всегда были гордым племенем, и многое уже пережили, – медленно проговорил он, – но, есл и это правда, что за зло ополчилось на нас?

– Светлый князь, – снова заговорил Торола, – монгольские орды готовятся вторгнуться в наши горы. Царица Грузии Русудан посылает вам, кистины, просьбу о союзе, чтобы нашим народам вместе противостоять угрозе, которая может поглотить каждого из нас поодиночке.

Торола начал свой рассказ о надвигавшейся угрозе и предложении объединить усилия в борьбе с общим врагом. Он говорил искренне, с сердцем, полным надежды и веры в то, что мир возможен. Слова его были просты, но за ними стояла надежда на перемены.

– Союз, говоришь? Мир… – произнёс Олхудзур, словно пробуя эти слова на вкус. – Быть может, и в самом деле настало время для новой жизни, в которой наши народы будут не врагами, а союзниками?

Зал наполнился гулом, мелхистинцы начали оживлённо обсуждать слышанное. Взгляды пересекались, полные вопросов и сомнений.

Тут, опираясь на посох, в зал мерными тяжёлыми шагами вошёл старый жрец.

Элгур выглядел величественной фигурой. На плечах его словно лежала тяжесть неведомых знаний. Борода его была седой, словно древний ледник, а взгляд, твёрдый и пронзительный, искал в каждом движении скрытые смыслы. Но лицо жреца, как резное изваяние, не выдавало ни гнева, ни радости.

Князь подал знак своим воинам, и в зале вновь повисло молчание.

– Времена меняются, как и пути на небесах, – сказал жрец. Голос его был подобен эху, отражающемуся от горных склонов. – Боги велели мне рассказать вам о грядущих переменах, которые могут повлиять на судьбу всего народа. Звёзды говорят, что скоро настанет великое испытание, битва между светом и тьмой. Древние пророчества предвещают войну… Ты, князь, окажешься в самом сердце этого пламени, и от твоего сегодняшнего решения будет зависеть исход войны.

Олхудзур сжал кулаки. Его сердце билось быстрее при мысли о предстоящих тяготах, но князь был не из тех людей, которые легко поддаются страху:

– Что ж, – пусть звёзды свидетельствуют о моей храбрости! Отец мой строил эту крепость на костях своих врагов, и я, как и он, не боюсь никаких превратностей, – отвечал князь, и слова его были полны решимости.

Элгур слегка улыбнулся, всматриваясь в лица Олхудзура и Торолы. С особенным вниманием он изучал черты пховца, словно стараясь прочесть в них нечто. Во взгляде жреца сквозило что-то непостижимое; лоб его собрался в складки от напряжения. Глаза его, глубокие и проницательные, словно видели не только настоящее князя и его гостей, но также и их будущее. Они, казалось, могли проникать сквозь души людей и камни замка…

– Испытания приходят не только в виде битв, но и в виде знамений и чудес, – произнёс он наконец.

Жрец подошёл к окну, за которым раскинулись бескрайние горные просторы… Ветер нёс с собой свежесть ночи, и всем казалось, что сами горы благословляют это начинание. В тишине зала можно было расслышать, как за стенами крепости поёт вечерний ветер, наполняя сердца присутствующих особой мистической силой.

– Ветер, что подул ныне, благоприятен, – произнёс Элгур, оборачиваясь к Олхудзуру и Тороле, – и пришло время вам отбросить вражду, забыть старые обиды и стать союзниками ради будущего наших народов. Гордость и вражда должны уступить место мудрости. Сейчас только единство может противостоять великой угрозе. Мир висит на волоске.

– Если это так, – сказал Олхудзур, – мы должны действовать незамедлительно. Так тому и быть. – Он повернулся к своим воинам, взгляд его был полон несгибаемой воли: – Завтра на рассвете соберём отряд и отправимся навстречу судьбе. Пусть каждый воин будет готов! Мы объединим силы, и наша дружба и братство станут щитом против врагов. Мы докажем, что никто не устоит против мужества и чести воинов Мелхисты!

– Пусть боги помогут нам в этом начинании, – простёр над присутствующими ладони жрец.

Глаза Торолы горели отвагой. Он взглянул на князя… В ответ на это князь и жрец также обменялись загадочными взглядами; но прежде, чем ими было сказано хоть слово, в зал вихрем ворвалась маленькая девочка.

Детский смех, словно звон колокольчиков, на мгновение отвлёк всех от серьёзных мыслей. Тороле сказали, что это сирота, удочерённая князем. Она с изяществом маленькой лани скользнула мимо Тариэла, не удостоив его даже взглядом, и, не обращая ни малейшего внимания на собравшихся гостей, бросилась прямо к князю, обнимая его за ногу, затем, смеясь, скрылась за его креслом.

– Мелх-Азни! – воскликнул Олхудзур, улыбаясь. – Веди себя пристойно, дитя!

По-кистински имя её значило «осколок солнца»… Она поистине была, словно солнечный луч, внезапно прорвавшийся сквозь облака, со своими рыже-золотистыми косичками, и даже строгие воины невольно улыбнулись. Кто-то из старейшин тихо пожурил девочку, и она, с лёгким поклоном, послушно удалилась, исчезнув так же быстро, как и появилась, и оставив за собой ощущение тепла и неуловимого чуда.

Торола, наблюдавший за этой сценой, посмеиваясь, проводил её взглядом, искоса любуясь детской непосредственностью. В этом ребёнке было нечто особенное, нечто, что он не мог объяснить, но что-то в её присутствии согревало его душу… Но, вернувшись к переговорам, он быстро забыл о девочке, сосредоточившись на важной миссии.

– Поведай, как ты добирался до наших владений, доблестный Тариэл, – с проникновенной улыбкой сказал Олхудзур, оценивая силу и уверенность, исходившие от молодого посланника. – Тебе ведь знакомы наши места, не так ли?..

Торола начал рассказ о своих приключениях:

– Я и мои провожатые, – начал он, – пока шли сюда, прошли три перевала. В один переход у нас гудели ноги, в другой – стучали зубы от холода. На третьем переходе, поднявшись на высоту, мы оказались в объятиях грозы. Гром гремел, как барабан войны, молнии разрывали небо, освещая чёрный хребет, с которого потоками сходила сель.

Казалось, сами горы ожили, чтобы испытать нас, и небеса разверзлись. Дождь с градом хлестал нас, будто стараясь смыть с лица земли. Мы попали в плотное облако, и вокруг клубились тучи, словно природа пыталась скрыть нас навсегда от глаз людских. Тут вдобавок нас окружило полчище змей, – и стало нам совсем не до смеха. Их алые глаза мерцали, как кровавые звёзды…

Слушатели зашептались, но князь сделал знак рукой, призывая к тишине. Старый жрец не сводил глаз с Торолы, тот же продолжал:

– И вот, на этом хребте, мы увидели его – коротконогого карлика в тёмном балахоне с капюшоном. Он внезапно возник из тумана, словно видение. Шёл он наперерез нам и в правой руке нёс криво изогнутый, серпообразный жезл, а левой рукой прижимал к своей груди охапку извивающихся змей. Склонив к ним голову, он беседовал с ними. Змеи, как зачарованные, слушали его и поочерёдно отвечали ему шипением – словно древние духи, пробудившиеся от долгого сна.

Голос посла вибрировал, как струна, натянутая до предела. В зале воцарилась тишина. Взор жреца неотрывно следил за каждым словом молодого пховца, и все, кто был в той комнате, ощутили, как в зале замка Эрдзие-Бе повисло напряжение.

– Он увидел нас, окружённых змеями, – продолжал посол, – злорадно и торжествующе ухмыльнулся, что-то приказал этим тварям на непонятном шипящем наречии – и те, повинуясь его воле, оставили нас и последовали за ним.

С жезлом в руке карлик направлялся к чудному озеру, окаймлённому золотистыми скалами. Змеи скользящей вереницей ползли за ним… Не снимая одежд, он вошёл в воду и погрузился почти по шею. Вода в озере вокруг них забурлила, зашипела, в небе появился месяц – и это среди бела дня!

Словно сам воздух стал плотнее, и все, слушавшие Торолу, почти воочию видели перед собою зловещий образ карлика, порождённый туманами и шёпотом ветров. Жрец наклонился вперёд и, казалось, был полностью поглощён рассказом пховца:

– Пройдя по дну озера, карлик вышел на противоположный берег, оглянулся – и тут будто растворился в воздухе. Змей рядом с ним уже не было видно. Мы видели, что он исчез так же внезапно, как и появился… Разве только нырнул в узкий лаз под обломками чёрной скалы, ибо больше там некуда было ему деться!

Элгур задумался, взгляд его устремился куда-то за пределы зала… Гости обменивались взглядами, поражённые услышанным. Когда Торола закончил, в комнате раздавалось лишь тихое потрескивание огня в очаге.

– Такая история достойна летописи, – произнёс князь. В его голосе звучало уважение. – Тебе была явлена мудрость, которую мы должны осмыслить!

Все обернулись к старому жрецу, чей орлиный взгляд был устремлён вдаль – туда, где за каменными стенами замка простирались древние земли, и, казалось, он видел то, что было скрыто от других…

– Карлик этот – хранитель древнего тёмного знания, – медленно проговорил Элгур. – Будь осторожнее, Тариэл! Горы не всегда открывают свои тайны без борьбы.

* * *

В зал вошли слуги, несущие угощение, и затем княжеских гостей ожидал пир. Столы ломились от изобилия блюд из свежей дичи, хрустящих лепёшек с различными начинками, дикого мёда в сотах, ароматного хлеба и лучшего вина из княжеских погребов.

Олхудзур обнял пховца, в знак равенства и дружбы, и повёл гостя к почётному месту за столом. Пир начался, и веселье с каждой минутой набирало обороты. Пондурчи играли, создавая мелодии, которые заставляли сердца биться в такт с музыкой. Танцоры вращались в ритме, их движения были полны страсти и огня. Ловдзарг проходил весело, воины делились историями о своих подвигах, и кубки переходили из рук в руки. Вино текло, как реки в весеннее половодье.

В крепких стенах замка царило оживление, раздавались песни и смех. В зале для пира, под высоким сводчатым потолком, пылали факелы, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, украшенные коврами и оружием. За длинным столом, уставленным блюдами с жареным мясом, свежими сырами и пряными травами, собрались воины и старейшины.

В центре внимания, рядом с князем, сидел молодой пховский посол. Зелёные его глаза озорно сверкали в отблесках огня… Когда пир подходил к концу, Торола взял в руки пандури – инструмент, который был его верным спутником и оружием в мирное время. Обретая тишину, когда последние голоса смолкли, Торола провёл пальцами по струнам, пробуждая первые мелодичные звуки.

Голос его, бархатный и уверенный, наполнил зал, как горная река наполняет ущелье, проникая в каждый уголок. Песня говорила о братстве и чести, о храбрости, что не знает границ, о земле, что сильна своими сыновьями… Она звучала, как призыв, как обещание, как клятва, что свяжет судьбы многих в единый узел.

Олхудзур сидел напротив, вслушиваясь в слова пховца. В глазах его, как в горном озере, отражались испытания прожитых лет. Но долгие годы вражды и недоверия растворялись в этой песне, как утренний туман под лучами восходящего солнца…

Когда последние аккорды стихли, Олхудзур встал, и тяжёлая его рука легла на плечо Торолы с такой силой, что тот почувствовал, как жар разливается по телу:

– Ты привёз нам не только слово мира, но и дух великой силы, что объединит нас, – сказал князь, и замок взорвался одобрительными возгласами. С той поры кистины прозвали пховского певца Торолой – Жаворонком.

Когда гости начали расходиться по своим покоям, князь Олхудзур подозвал Торолу к себе. Он стоял у окна рядом с пховцем, и вместе они смотрели, как лунные лучи скользят по горным вершинам.

– Пусть будет так, – сказал Олхудзур, – мы объединим наши силы. Но прежде расскажи ещё мне подробно об этом карлике…

Так началась их беседа, которая длилась до глубокой ночи, пока огонь в камине не превратился в угли… Переговоры шли, каждое слово, как камень, ложилось в фундамент нового союза. Горы, казалось, замерли в ожидании, пока решалось будущее двух некогда враждовавших народов… В конце концов, соглашение было заключено, и братство между пховцами и кистинами закрепилось и на словах, и в сердцах, предвещая начало единства перед лицом общего врага. Взаимное уважение и осознание общей угрозы связали их крепче, чем любые узы крови.

Возникали планы, рождалась надежда, и, когда Торола наконец удалился в отведённые ему верхние покои, во всём замке Эрдзие-Бе уже кипела подготовка к новой войне с монголами. Той ночью небо словно разверзлось, и дождь лил как из ведра, но в сердцах воинов, готовых к предстоящему испытанию, пылал огонь не меньший, чем в очаге замка.

Покидая затем княжеский замок, Торола чувствовал в душе не только облегчение, но и странное ощущение, что это лишь начало пути. Впереди был новый путь, который они с Олхудзуром должны будут пройти вместе. Теперь их ожидали великие перемены, и он знал, что будет сражаться за мир вместе с кистинами с той же доблестью, с какой сражался против них в прежних битвах.

Так пховцы и кистины, некогда сражавшиеся друг с другом, стали плечом к плечу, чтобы защищать родные земли от грозящего им зла и противостоять надвигающейся тьме.»

В огненном кольце

«Тьме, пришедшей из далёких степей, противостало маленькое упрямое пховское село, славное своей стойкостью. Укрытое в сердце гор, оно жило своей размеренной жизнью. Каменные дома цеплялись за горный склон, как шершавые ладони старика за посох.

Вечернее солнце, словно золотая птица, медленно опускалось за полосатые вершины, окрашивая в тёплые оттенки небо над селом… Это был час, когда тени становились длиннее, а воздух наполнялся спокойствием и обещанием ночи. Вербовщики, прибывшие в Шатили из войска Русудан, собирали молодых ребят, чтобы отразить нашествие монголов. Они вошли, как ветер, приносящий с собой надежду и тревогу. Грузинская царица, наследница великой Тамары, призывала всех, кто мог держать меч, к защите родных земель от нашествия монгольских орд…

В тот день в воздухе витало напряжение. На краю села, возле джвари, собрались воины, готовые к великому путешествию. Суровые, словно высеченные из камня, лица пховцев отражали решимость и стойкость, но в глазах их теплился огонь молодости и надежды.

Торола с волнением слушал речи вербовщиков. Они начали издалека, рассказывая о славных битвах и единстве народов Кавказа против общего врага… Голоса их звучали, как древние песни, взывавшие к духу свободы. По мере того, как они говорили, в сознании пховцев всплывали образы героев прошлого, их подвиги и жертвы во имя родной земли. В их словах было что-то магическое, что отзывалось в душе каждого. Вскоре к ним присоединился и голос Жаворонка, чья душа, казалось, отражала всю красоту и страсть этих земель. Пальцы его, искусно игравшие на пандури, прежде слагали песни о любви, но теперь его ждал иной путь – путь мужества и войны.

Торола стоял чуть в стороне от остальных, сердце его отбивало барабанный ритм, который был слышен лишь ему самому. Рядом, время от времени тихо переговариваясь с ним, стоял его новый товарищ – Миндия из Гуро, с которым он когда-то скрещивал мечи, схлестнувшись в глупой юношеской дуэли… Теперь война, словно кузнец, ковала из их вражды неразрывную цепь братства. Каждый бой, каждая совместная песня у костра станут частью этой цепи.

Цисия наблюдала за ними из окна своего дома, скрытая за плотной занавесью. Душа её, словно птица, билась крыльями о клетку, а глаза, полные тоски и неразрешённых вопросов, следили за каждым движением Торолы. Она смотрела, как её Тариэл, высокий и стройный, с лицом, омытым ветрами, уходит в горы вместе с другими пховцами, готовыми отдать жизнь за свою землю…

Имеда был неплохим человеком, но, увы, он не был тем, кого Цисия избрала бы добровольно… Она была охвачена противоречивыми чувствами: память о первой любви смешивалась с требованиями долга, но тяжелее всего было справиться с горечью от обмана, из-за которого она стала женой Имеды… В синем, как горный вечер, взгляде, провожавшем Торолу в путь, всё ещё таились и надежда, и сожаление, и любовь, и прощание. Она знала, что сердце её навсегда останется с ним, даже если телом она теперь принадлежала другому.

Когда отряд тронулся, пыль кружилась в воздухе, – будто духи предков благословляли их путь. Пандури, казалось, оживало в руках Торолы, рассказывая о прошлом, настоящем и будущем, вдохновляя товарищей и внушая страх врагам… Песня, родившаяся на его устах, затихла, когда лашкари исчезли за первым поворотом дороги… Эта песня была его даром друзьям и земле, которую они оставляли ради битвы с врагом.

* * *

Горы и отвага нас зовут в поход,

Свет лучистый в помощь льёт нам небосвод.

Друг мой боевой, меч свистит в руках.

С нами дух отцов, это путь в века!

Мы сквозь мрак и тьму движемся в ночи,

Голос предков впереди звучит.

Нас теплом священным греет их очаг,

Пламя разжигая в очах.

Мы – братья по оружию, идём в бой,

Наш дух крепче камня наших гор.

Звучит барабан, и зовёт наш строй,

Мы едины во славу тех веков.

Облака запутались в волосах…

Мы – как Божий гром в небесах.

Струны весть сердцам несут в этот час,

В наших жилах кровь горяча!

Глаза наших братьев полны огня.

Не укроется враг, не страшна беда!

Крепок лук в руках, и метка стрела,

И победа к нам вновь пришла!

Мы – братья по оружию, идём в бой,

Наш дух крепче камня наших гор.

Звучит барабан, и зовёт наш строй,

Мы едины во славу тех веков!

* * *

В ту ночь луна была так близка к земле, будто сама Хи-нан вынула её из небесного ковчега и, склонившись, окунула в воды Оленьего озера. Ясный лик светила отражался на зеркальной глади, обрамлённый скалами цвета осенней листвы – багряными, охристыми, шафранными, словно стены древнего замка, ограждавшего тайну веков…

На вершине Тебулосмта горели костры. Войско, собранное по приказу царицы Русудан, объединило под своими знамёнами гордость и мужество двух народов – грузинских племён и их союзников-кистин. Отряд готовился к бою. Рыцари гор стояли плечом к плечу, кольчуги их сверкали в свете звёзд; суровые лица, изборождённые ветром и солнцем, были спокойны, лишь в глазах мерцал непримиримый огонь. Внизу глубоко и зловеще звучали трубы монгольского войска, подобно биению сердца неведомого чудовища, расползавшегося по ущельям.

Силы горцев иссякали: руки их, привыкшие к мечу и кинжалу, уставали, а плечи гнулись под тяжестью битв… Но накануне вечером в Мелхисте жрец Элгур, собрав старейшин и народ у священного озера, вознёс вместе с ними молитву к Хи-нан, богине чистых вод и молчаливых источников, покровительнице живого дыхания земли. Голоса их, прозрачные и звонкие, будто горные ручьи, сливались в единый поток, нисходивший к глубокому, загадочному сердцу Оленьего озера…

И вот, когда луна взошла на вершину небесного свода, произошло чудо, о котором позже пели илланча и шептали старики, сидя у очага. Из заповедного Оленьего озера, окружённого рыжими скалами, поднялась Хи-нан. Глаза её, словно два сияющих сапфира, озаряли тёмную гладь, и свет от них проникал в душу каждого. Она призвала на помощь своих подводных подданных, и те, повинуясь воле богини, откликнулись на её призыв.

Воды озера зашевелились, словно потревоженные дыханием земли, и из глубин поднялся серебристый туман. В нём угадывались очертания фигур, медленно приближающихся к берегу. Вначале были видны лишь их шлемы – золотые, бронзовые, медные, стальные, серебряные, – сверкающие причудливой вязью, словно выкованные древними кузнецами в кузнице подземного царства. Затем на поверхности воды проявились широкие плечи, покрытые чешуёй, преображённой в звонкие кольчуги, а после – руки, крепко сжимавшие мечи, блестевшие холодным лунным пламенем…

Словно ожившие из старинных сказаний, подводные воины выступили на берег. Они шли из иного мира, словно призраки, с каждым шагом вода отступала от их ног, и земля принимала их в свои объятия. Шаги их были тихи, лишь капли, стекая с лат, звенели, словно дождь, падающий на струны ч1оьндарга. Доспехи, переливаясь всеми оттенками металлов, облекали их тела. Сотканные из чешуи кольчуги, мерцали, как звёзды, упавшие на землю, и в этом сиянии отражалась мощь древних богов. Лица их были суровы и прекрасны, глаза – холодны и ясны, будто зеркало самой луны, а движения исполнены достоинства и могучей силы, рождённой в глубинах горного озера.

Горцы без слов приняли новое воинство, словно давно ждали его выхода из древних глубин. Мелхистинцы, стоявшие на страже своих земель, почувствовали, как в них вливалась новая сила, – словно из самого сердца Хи-нан струился в их жилы животворный поток.

Рассвет застал монгольское войско врасплох: наутро вместо утомлённых защитников гор по склонам Тебулосмта стояло войско, чьи щиты и мечи переливались всеми красками металлов, а воины были неподвижны и безмолвны, как живые статуи. Когда завоеватели бросились в атаку, воздух прорезали звонкие клинки, – казалось, сама вода, сама земля и само небо сошлись на защиту родных вершин…

С тех пор, рассказывают старики, в полнолуние, когда луна висит над Оленьим озером, как хрустальное зеркало в кованой золотой оправе, всегда можно увидеть в воде очертания тех, кто спит на дне в ожидании нового зова Хи-нан – богини источников и живой воды, хранительницы тайн Кавказа.

* * *

В центре лагеря, под туго натянутыми кожаными шатрами, кипела жизнь. Воины точили мечи и проверяли луки, готовясь к предстоящей битве. В холодном утреннем свете пховцы и кистины стояли на вершине, вглядываясь в бескрайние дали, где солнечный диск медленно поднимался над горизонтом. Окружающий мир казался застывшим в ожидании. Вихри пронзительно завывали над скалами и лесами, скользя по узким тропам, что вели к вершине Тебулосмта. Её хрустальный венец, окутанный вечными льдами, возвышался до облаков, – там, по кистинским преданиям, обитали горный дух Лам-Тишуол и богиня справедливости Дика…

Небо над горой безмолвно разворачивалось, как свиток, на котором были написаны судьбы всех, кто осмеливался ступить на эти ледяные склоны. Подобно древнему алтарю, воздвигнутому самим временем, сияла в лучах зари вершина, и огненный оракул, солнце, озаряя вечные снега, одевал её в багрянец. Ветер, поднявшийся с первыми лучами зари, мощными порывами расправлял белоснежное лечаки Тебулосмта, наполняя воздух шелестом древних пророчеств о жертве и славе. Здесь, на границе Грузии и Кистетии, располагалось сердце Кавказа, где небо сходилось с землёй, где встречались народы…

– Смотри, Тариа, – сказал Миндия Гогочури, положив руку на плечо Торолы и указывая вперёд, где среди облаков тенями зла таились монгольские всадники. – Там наш враг, и там наша судьба!

– Мы выстоим, друг, – ответил ему Торола. – Мы сражаемся не только за свои жизни, но и за тех, кто ждёт нас дома… за тех, кого мы любим.

Зелёные глаза Жаворонка блестели, как отражение солнца на снегах, и взгляд их был устремлён туда, где скрывались в дымке бесконечности неведомые земли…

– Что скажешь, Жаворонок? – снова обратился к нему Миндия. – Можешь ли ты спеть нам песню, которая вдохновит нас на бой?

– Я спою, но позже, не сейчас, – ответил Торола, задумчиво глядя на далёкие вершины. – Сейчас пусть наше оружие говорит за нас. Пусть монголы почувствуют силу наших сердец и тяжесть стали!

– Копала и Цминда-Гиорги будут с нами, – произнёс Миндия, сжимая рукоять меча. – Сегодня мы покажем монголам, что горы не покоряются так легко!

Торола кивнул, его глаза блестели решимостью и странной внутренней силой:

– Я сложу песню о твоих подвигах, Миндия. Пусть наши потомки помнят этот день.

Неподалёку от них, чуть впереди кистинского войска, прислонившись к скале, стоял князь Мелхисты Олхудзур – сын древнего рода, прославленного от Терека до Алазани. Рядом с ним держался оруженосец – молодой и весёлый парень по прозвищу Гила, с живыми ореховыми глазами, чей острый язык и звонкий смех веселили войско даже в самые суровые дни.

Князь обернулся к своему верному спутнику, который всегда находил слова, чтобы поднять настроение:

– Готов ты, Гила? – спросил Олхудзур.

– Я-то готов, как же, элани. Только не забудь, что я обещал угостить тебя после победы нашим лучшим кхерзан-дулх, – ответил Гила с улыбкой, – вот он ещё не готов… О! Смотри, элани, как солнце покраснело! – вдруг воскликнул он.

– Гила, ты запомни, – сказал Олхудзур, не отрывая взгляда от горизонта, – в каждом рассвете скрыт закат. И если мы должны пасть сегодня, то пусть наши враги знают, что мы пали с честью. Вай делча а дуьсур ду дуьне!

По обветренному лицу Олхудзура со следами боевых шрамов пробегали отблески утреннего света. В юности ему уже довелось сражаться против монголов вместе со своим отцом, Эрдзу, чьё имя было синонимом смелости и благородства – под знамёнами великой Тамары, матери нынешней царицы. В жилах Олхудзура текла кровь его воинственных предков – сегодня он был готов вновь отстаивать свободу своей земли.

Подняв руку к небесам, Олхудзур обратился с молитвой к божественной вершине, которая от века была свидетельницей человеческих судеб:

– О, великий Тюйли-лам! – произнёс он, подняв руку к небесам. – Священный Тюйли-лам, будь с нами! Защитник наших отцов, услышь нас сегодня и попроси за нас великого Дела! Сохрани наши жизни в этой битве, дай нам силу сражаться до конца!

Голос князя, полный силы и веры, звучал как гимн. Пульсирующим светом замерцала рукоять его меча – даже привязанный к поясу, находясь в покое, подаренный Хранительницей озера клинок не забывал о врагах. В тот миг все собравшиеся здесь кистины ощутили невидимую нить, связывавшую их со стражами гор. Они знали, что эта вершина, где облака касались земли, станет их оплотом, а духи предков – их защитниками. Боги, обитавшие среди льда и снега, наблюдали за ними сверху, словно древние судьи, готовые воздать по заслугам…

Торола, услышав его слова, невольно улыбнулся. Он знал, что, несмотря на различие веры и обычаев, их объединяла эта война и желание защитить свою землю от вражеской угрозы. Против них стояли монгольские орды, чьи коварные намерения и жестокие тактики уже были известны кавказским воинам. Противостояние с тьмой требовало не только меча и силы, но и единства душ, готовых пожертвовать всем ради света. Здесь горцы держались плечом к плечу, готовые вместе заслонить свою родину от нашествия, отстояв свою честь и своё будущее. Огонь битвы уже загорелся в их сердцах, и каждый знал, что впереди их ждут испытания, которые навсегда изменят их жизни.

Из ущелья доносился гул. Рокот боевых барабанов и пронзительный визг монгольских труб разрезали воздух, будто лезвия.

На узкой тропе, ведущей вниз с горы, кистинские и пховские воины построили временный заслон из груды камней и поваленных вековых деревьев. Лучники, притаившись за баррикадой, осыпали стрелами монгольских разведчиков, пытавшихся провоцирующими наскоками выманить кавказцев из укрытия. Бородатые горцы стояли неподвижно, сами будто каменные, лишь глаза их горели, как огонь.

В течение месяца уже кавказское войско стойко отбивалось от монголов, проводя дерзкие вылазки и засыпая врага камнями. Когда первый отряд горцев, погребённый снежной лавиной, не вернулся назад, сама земля, казалось, рыдала о них, но дух их оставался с живыми. Вдохновлённые примером своих братьев, вслед за ними и новые воины, неся с собой частицу силы этих вершин, ночами спускались с гор, словно волки, и забрасывали врагов камнями. Вся природа словно вставала на защиту своих детей.

С первыми лучами рассвета издалека, из-за снежных полей, ветер принёс отголоски боевых рогов… Кавказский отряд готовился к новой атаке. Пховцы и кистины начали спуск с вершины, готовясь к нападению на монгольское войско. Битва вспыхнула внезапно, как гроза в летнюю ночь.

– Готовьтесь! – громко крикнул мелхистинский князь и вынул меч Хи-нан из ножен. – Солнце на моей стороне!

Заветный клинок в руке Олхудзура засиял прохладным голубоватым светом, словно горный родник в лунную ночь. Князь повёл своих людей в бой.

Кавказцы были похожи на лавину, несущуюся вниз с горы, и монголы, завидев их, на мгновение ощутили страх, словно столкнулись с чем-то потусторонним.

Миндия и Торола, обменявшись коротким взглядом, шагнули вперёд, чтобы присоединиться к своим товарищам. В их сердцах пылало зарево, которое не могли потушить ни враги, ни стихии. С каждым шагом, с каждым взмахом меча, они чувствовали, как силы гор поддерживают их.

Трубы монголов заголосили тревожно и резко. Монгольские всадники налетели на кавказское войско с яростью, обрушившись на них, как волны беспощадного моря. Из ближнего леса хлынула пехота – разноязыкая толпа покорённых племён, сметённая монгольской волной со всех концов света. С диким криком, размахивая саблями и копьями, они бросились на горцев.

Сошлись две силы, глухо зазвенела сталь. Воины Кавказа, от седых старцев до безусых юнцов, сражались отчаянно, не уступая ни пяди родной земли. Меч Олхудзура кружил в воздухе, словно живой, и монголы падали перед ним один за другим, не успевая взмахнуть оружием. Сила чудесного клинка казалась неисчерпаемой.

Острые концы скал гордо и величественно возвышались над долиной, где закипела великая битва… Ветер призрачным конём мчался по горным хребтам и ущельям, разгоняя облака и неся с собой эхо отдалённых боевых кличей. Он вплетался в крики и стоны, смешивая их с гулом битвы. Вой стоял над полем сражения, смешиваясь с рёвом боевых рогов и криками умирающих, но земля, напитанная кровью героев, не сдавалась.

В гуще боя рассвирепевшим орлом метался кистинский князь. Глаза его сверкали огнём, а руки крепко сжимали меч. Олхудзур был воплощением ярости и отваги. Словно небесный сполох, блистал дивный клинок. Каждый взмах его, каждый выпад извергали смерть на монголов, как удары молнии.

Рядом с Олхудзуром, не уступая в храбрости, бок о бок сражались пховцы. Крепкий и широкоплечий Миндия держался, как скала, не давая врагам пробиться сквозь строй горцев. Гибкий, лёгкий Торола двигался с грацией, будто в танце, чёрные волосы развевались на ветру, меч его словно летал в лучах восходящего солнца и блистал в его руках, движения его были быстры и точны.

– Копала, защити нас! – кричал Миндия, отбивая очередной удар монгольских воинов. – Цминда-Гиорги,дай силы!

Вражеские трубы вновь пронзительно завыли. Монголы стали отступать, прикинувшись сломленными и напуганными. Горцы, не удержавшись, бросились преследовать их, увлечённые азартом боя. Из леса вырвалась скрытая до поры кистинская конница, и с радостными криками горцы устремились вперёд, преследуя бегущих врагов и выскочили на открытое пространство широкой долины, поросшей камышом и ивняком.

Внезапно из-за холма с пятихвостым чёрным знаменем, возвышавшегося в конце долины, медленно и безмолвно, словно мрачная волна, стали вырастать один за другим монгольские всадники – тысячи тысяч, с кривыми клинками, блестевшими в лучах заходившего солнца, с закатанными до плеч правыми рукавами. Новые и новые монгольские орды прибывали, чернея на горизонте, подобно стае летучих мышей…

Ни единого звука, лишь страшная, безжалостная тишина окутывала степных завоевателей. Её нарушали лишь тяжёлое дыхание лошадей и звон стали… Тут монгольский полководец, до сей поры недвижно, будто каменное изваяние, сидевший у холма со знаменем на могучем коне, внезапно пошевелился.

Горцы замерли, поняв, что попали в смертельную ловушку. Субэдэй медленно и неумолимо поднял руку, словно молча приветствуя смерть… Трубы вновь завопили, и монгольская лавина ринулась на горцев с оглушительным криком.

Однако пховцы и кистины не думали отступать. Спина к спине, плечо к плечу, они образовали круговую оборону. Меч Олхудзура сиял ослепительно, разя направо и налево, но врагов было слишком много.

Пламя поднялось высоко, окружая их огненной стеной. В густом и жарком дыму Олхудзур почувствовал, что его силы иссякают.

– Гила! – позвал он своего оруженосца. – Где ты?

– Элани! – крикнул Гила, сражавшийся рядом со своим князем. – Я здесь, элани! Я не оставлю тебя! Смотри, огонь приближается!

– Мы должны пробиться, – сказал Олхудзур решительно. – За мной!

Гила вдруг вскрикнул и упал на колени, закрывая руками залитое кровью и внезапно обезображенное лицо: горящая монгольская стрела пронзила его правый глаз. Князь кинулся к юноше, накрыв его собой, – в ту же минуту другая стрела, пролетев совсем близко, опалила ему бровь. Вокруг них сомкнулось двойное кольцо – врагов и огня…

* * *

Обернувшись, Торола внезапно увидел, что всё пространство вокруг них пожирает голодный огонь. Коварные, словно гиены, монголы, намереваясь окружить и погубить кавказский отряд, зажгли траву кольцом вокруг них. Языки пламени взвивались к небу. Огненное кольцо начало смыкаться, словно злобные челюсти. Олхудзур, оказавшийся в самом центре его, сражался, как дикий зверь, но огонь, будто злое существо, подбирался к нему всё ближе и начал окружать его, отрезая пути к отступлению… Понимая, что время его на исходе, князь взмолился древним богам, давая обет, что, если он вернётся домой живым, то одного из своих детей отдаст на обучение в жрецы…

– Олхудзур, держись! – раздались рядом знакомые голоса. Это были пховцы – Жаворонок, молодой певец, чьи песни услаждали сердца и вдохновляли на бой, тот самый, что приезжал к Олхудзуру с предложением союза, и его друг, могучий воин Миндия Гогочури.

– Мы не умрём здесь, Олхудзур! – крикнул Торола, с глазами, сиявшими решимостью. – Твои дети не останутся без отца!

Пховец даже в аду найдёт место для чести и дружбы… – Миндия и Торола, рискуя собственной жизнью, вместе начали пробиваться сквозь огонь и врагов. Миндия, с громовым криком, продвигался вперёд, расчищая путь к товарищам тяжёлым прангули. Жаворонок, изящный и ловкий, бился рядом с ним, будто танцуя на остриях вражеских мечей.

– Копала и Цминда-Гиорги с нами! – подняв меч, обратился к товарищам высокий и крепкий, словно дуб, Миндия. – Не уступим ни пяди этой святой земли!

Торола горячо поддержал его:

– Мы не отступим, брат!

– Разве тут есть выход?! – с отчаянием в сердце вопросил изнемогающий Олхудзур.

– Только один, – услышав его, тут же отозвался Торола. – Доверься нам!

Он уже приметил участок травы на севере, ещё не охваченный огнём, и решил прорваться туда.

Торола крепко схватил за руку Олхудзура, а Гогочури взвалил раненого Гилу себе на плечо, и своими мечами оба пховца принялись прокладывать сквозь пламя путь назад, к спасительным скалам, туша лезвием огонь на пути. Олхудзур следовал за Торолой, стараясь держаться поближе к нему. Пламя секло им лица, и одежда на них начала тлеть, но они сумели прорваться.

Огненное кольцо сжималось всё туже, и Олхудзур чувствовал, как пламя лижет его щит. В этот момент, в дыму и огне, когда казалось, что надежды нет, Торола, осенённый видением, указал на гору:

– Смотри! Христос-Бог стоит на вершине! Он возносит крест над миром! Мы не можем погибнуть здесь, Олхудзур, верь мне! – крикнул Торола, подхватывая князя в седло. – Вперёд, Чкара!

Конь Торолы рванулся вперёд, словно чудесная белоснежная птица, вынося их из огня… Оба пховца прорвались сквозь ряды врагов и, выбравшись из ловушки, вырвали из когтей смерти и кистинского князя, и его оруженосца. Осознав, что смерть только что прошла мимо, Олхудзур – измученный, но живой – склонил перед ними голову в знак благодарности.

Битва та оставила метки мужества и выносливости и на телах, и на душах бойцов.

Огонь раздробил пополам бровь Олхудзура, оставив ему поперёк лба глубокий шрам от ожога, как память о том дне на всю жизнь. Оруженосец Гила лишился глаза и навсегда с тех пор остался кривым…

– Ты спас мне жизнь! – обратился князь к Тороле. – Я тебе всегда буду обязан.

– Я всегда прикрою тебе спину, – удивлённо ответил тот. – Мы же… братья?

– О чём речь, – произнёс потрясённый Олхудзур, обнимая молодого пховца, – это надо же… Выходит, жрец уже тогда всё знал?!

Тогда же они потеряли и Миндию Гогочури… Тот, не ведая страха, бросался на врагов, кольчуга и меч его сверкали в свете полуденного солнца.

Внезапно из тьмы вырвались и поскакали в их сторону новые монгольские всадники, и Миндия, заметив приближающуюся опасность, крикнул своему другу:

– Тариа, смотри, они идут! Но Копала и Цминда-Гиорги не оставят нас в беде!

– Мы будем стоять до конца, Миндия! – ответил Торола, сжимая меч. – Пусть наша сила и наша вера будут нам щитом!

Вражеские силы накатывали волна за волной… Не обращая внимания на опасность, Миндия продолжал сражаться, защищая своих товарищей и уже сразив нескольких врагов. Но судьба была неумолима, и наступил роковой миг, когда казалось, что победа уже близка…

Вдруг Торола вскрикнул – монгольская стрела оцарапала его плечо. Миндия резко обернулся к нему, чтобы что-то сказать, – и в этот самый миг, заслонив его собой, принял в грудь монгольскую стрелу, назначенную другу…

На лице могучего воина застыло удивление. Он качнулся и рухнул на землю, словно срубленная вековая сосна. Из горла Миндии алым потоком хлынула кровь, окрашивая траву, и конь его пал вместе с ним, тоже истекая кровью.

Торола, увидев, как падает Миндия, почувствовал, что сердце разрывается от горя.

– Миндия! – закричал он, бросаясь к другу. – Нет, не умирай!

– Послушай… Жаворонок… – произнёс Миндия, пытаясь улыбнуться. – Сними седло с моего коня… и не оставляй его здесь… Мы победим!

– Я исполню твою волю, брат… – прошептал Торола, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. – Пусть твоя душа обретёт покой.

– Копала и Цминда-Гиорги пришли к нам… мне уже пора, я ухожу с ними, они ждут меня. А ту серебряную птицу… только…

– Миндия! – закричал Торола. Но было поздно. Гогочури лежал неподвижно, широко раскрытые глаза смотрели в небо, а на губах замерла последняя, невысказанная мысль…

Душа воина уже покинула тело и устремилась к небесам. Ценой своей жизни Миндия спас друга, и последняя его улыбка осталась навеки в памяти Торолы… Слёзы и ярость перемешались в душе Жаворонка… Но в ту минуту он не мог позволить себе скорби – сражение продолжалось.

Горькая ярость охватила Торолу и Олхудзура. С удвоенной силой рубились они, пробиваясь к своим. Торола, пронзённый болью, бился теперь уже с новой силой. Он знал, что должен отомстить за друга. Кавказские воины, вдохновлённые примером мужества и единства Миндии и Торолы, отбивали монголов…

Когда утихло пламя, и враг отступил, Торола взял пандури и, склонившись над телом Миндии, запел погребальную песнь. Пальцы его, привычно бегавшие по струнам, извлекали мелодию, которая словно рождалась из самого сердца гор.

Где в лугах Ашекали ковёр свой стелет,

Отлетела душа Миндии-хевсура.

Не в преклонных годах, он в родном ущелье

От монгольских рук принял смерть безумных.

Заслонили дальние горы

Тропу Миндии, славному герою,

Выстрелом из лука тугого

Воин был убит на поле боя.

Лес притих, и утратило поле силу,

Обезлюдел двор твой над Шатилурой.

Только ветра стон слышен над могилой,

Где покоится Миндия, сын хевсуров.

Враг теснит нас, смерть облетела нивы,

Словно вихри дом наш опустошили.

Но, пока твои здесь потомки живы -

Через песни память твоя свершилась.

И пока флаг с полотнищем сине-красным

На ветру трепещет и замирает, -

Мимо быстрых рек, средь лугов прекрасных

Дух твой в горы восходит, не умирая.

Голос молодого пховца, проникновенный, мелодичный и грустный, как сама судьба, разносился над горами, над полем боя, как обет верности павшим. Звуки песни поднимались ввысь, огибая вершины, и, точно птицы, неслись к небесам – к обители горных духов. То было прощание с другом, с братом по оружию, со всеми теми, кто отдал свою жизнь за свободу родной земли… То была песнь о братстве и вечности, о горе – и о надежде, что, как снега на вершинах, останется с ними навсегда. Миндия погиб, но и в его смерти была жизнь.

Торола бережно уложил в сумку седло Миндии, снятое с убитого под ним коня. Оставить его на поле боя считалось у пховцев дурной приметой.

Меж склонов стелился туман, похожий на седую бороду древнего старца. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая снежную вершину Тебулосмта в багрово-красный свет…

На вершине священной горы два оставшихся в живых воина, христианин Торола и язычник Олхудзур дали друг другу клятву крови и чести, готовые отныне сообща встречать любые испытания, что даст им судьба. Они совершили обряд братания, поклялись в верности и дружбе, навеки забыв о прежних стычках, объединяя свои народы в единой борьбе за свободу. Теперь они стали братьями по оружию, и это братство, прокалённое в огне, было сильнее всех предрассудков и обид прошлого. Их объединило не только сражение, но и общее горе – память о погибших, и надежда на будущее, которое они собирались строить вместе в этих суровых горах. В руках их были пандури и кинжал, в сердцах – песнь и клятва, в глазах – отражение вечных гор, что стояли на страже их родной земли.

Лишь к ночи стихла жестокая битва. Поле перед холмом покрылось телами павших, большинство из которых были монголами. Но и кавказцев осталось совсем немного. Они молча стояли над погибшими братьями, и скорбные голоса ветров, летевших с горы Тебулосмта, вторили их безмолвной печали.

Когда же битва подошла к концу, и поле брани усыпали тела павших, и тишина вновь воцарилась над горой, – подводное воинство, оказавшее кавказскому отряду помощь, тихой вереницей спускалось обратно в озеро. Серебряные, стальные, золотые, бронзовые, медные – исполнившие долг, медленно и торжественно, словно растворяясь в ночи, все возвращались в своё царство. Кольчуги их вновь обращались в чешую, и вода – хранительница тайн, которые не каждому дано постичь – навсегда запомнившая их подвиг, закрывалась над их головами… Их фигуры ещё долго мерцали в свете луны, пока не скрылись окончательно в глубине, оставив после себя лишь тихий шёпот воды и память о великой битве, что навсегда останется в сердцах тех, кто её пережил.

А в сумерках, среди тумана и дыма, над полем битвы, кому-то почудилась стройная фигура богини вод Хи-нан, печально склонённая над телами павших героев. Но это, быть может, был лишь обман усталых глаз, и скоро она растворилась в сизом тумане, уносимом ветром на вершину древней горы. Лишь луна, вечный свидетель времени, продолжала свой путь по небосводу. Она, как хрустальное зеркало в кованой ажурной золотой оправе, висела высоко в небе, озаряя своим холодным светом вершины рыжих скал и спокойную гладь Оленьего озера.

Чудесный меч Олхудзура словно плакал, озаряя вечерний сумрак серебристыми слезами. Монголы ушли на юг, оставив за собой гору тел убитых, дымящиеся следы, пепел и страх. Первый снег, как знак перемен, покрывал израненную, опалённую землю священным жреческим покрывалом…»

Камни мира

«Покрывалом цветущих белым цветом миндальных деревьев была окутана весна, пришедшая в горы Мелхисты; подобно юной невесте, вступила она в селение Сахана. Но не радость и не песни встретили её там – пришла весна в село, раздираемое горем и кровавой враждой.

Природа пробуждалась от зимнего сна, наполняя воздух ароматом цветущих садов и свежестью горных ветров… Однако в этом году природа, казалось, решила проверить стойкость человеческих сердец. Тишина и гармония были нарушены. Село Сахана, зажатое между крутыми склонами и бурными реками, жило своей размеренной жизнью, но тень прошлого нависла теперь над ним грозовой тучей.

Земля, которая веками кормила и защищала своих жителей, стала причиной смертельного раздора между двумя семьями. Крестьяне Гезг и Чхевриг, чьи поля граничили друг с другом, давно не могли прийти к согласию. Спор их о меже стал символом неразрешимых противоречий, и, когда в один из дней ссора переросла в драку, Гезг, ослеплённый гневом, выхватил кинжал и во мгновение ока лишил жизни Чхеврига. Кровь на земле стала немым свидетелем трагедии, развернувшейся на глазах у богов и людей.

Смерть Чхеврига потрясла село, как гром среди ясного неба. Его сын Дедо, молодой и горячий, не мог оставить это безнаказанным. Узнав о гибели отца, он, не задумываясь, решил следовать пути «пхьа хаьрчар». Он знал, что без этого его душа не обретёт покоя, а имя отца не будет очищено. Но, прежде чем взяться за оружие, он, по традиции, вызвал Гезга на «куьг бехке дерг» – поединок, совершая древний обряд, который требовал восстановления чести семьи.

День поединка был выбран так, чтобы дать обеим сторонам время подготовиться и обзавестись свидетелями. На рассвете, когда первые лучи солнца освещали вершины гор, жители Саханы собрались в роще на равнине у подножия старого дуба, разбитого молнией. Здесь, на ровной земле, расстелили бурку – место, где решится судьба Дедо и Гезга. Свидетели, старейшины и мудрецы села, окружили место поединка, следя за соблюдением всех обычаев и правил.

Мудрый жрец Элгур, высоко почитаемый местными жителями за свою прозорливость и справедливость, был приглашён быть свидетелем и, если понадобится, судьёй предстоящего поединка. Он стоял в стороне, вглядываясь в лица участников дуэли своими проницательными глазами, которые казались видящими больше, чем простым смертным.

В предрассветной тишине, когда над долиной у села ещё висела пелена тумана, густая, как битая крестьянская сметана, – на краю поля появился Дедо. Фигура его вырисовывалась на фоне горизонта неумолимым вестником судьбы, что готов вершить правосудие по древним обычаям. Суровый и молчаливый, он ждал, когда первый луч коснётся земли, чтобы начать поединок, который должен был стать итогом кровной мести.

Гезг, виновник смерти Чхеврига, не заставил себя долго ждать. Он пришёл, как того требовали традиции, в сопровождении свидетелей и старейшин, чтобы исполнить ритуал перед дуэлью. По традиции, перед началом поединка оба противника обменивались публичным прощением крови, что исключало дальнейшую месть, даже если кто-то из них погибнет. Эти слова были не менее важны, чем сам бой. Словно сама природа замерла в ожидании, когда Гезг, с тяжёлым сердцем и холодной решимостью, произносил слова прощения над телом убитого, тем самым снимая с Дедо бремя дальнейшей мести…

Дедо и Гезг стояли на одной бурке, разложенной на земле, каждый на своём краю, держа в руках кинжалы, сверкающие под утренним солнцем. Чхевриг, отец Дедо, павший от руки Гезга, казалось, был с ними в этот момент. Его присутствие ощущалось в каждом дуновении ветра, в каждом шорохе травы… Дедо стоял напротив Гезга, глаза его горели решимостью и гневом. Гезг, напротив, выглядел спокойным и сосредоточенным, как человек, принявший свою судьбу.

Эти минуты, когда время, казалось, остановилось, были пропитаны невидимой нитью напряжения, связывающей всех присутствующих. Каждый из них знал, что дуэль – не просто схватка двух мужчин, это действие, где честь и достоинство стоят выше самой жизни. На бурке, расстеленной на земле, стояли два соперника, и каждый из них понимал, что шаг в сторону – и он обречён.

Правила дуэли были строгими. Каждый знал, что начинать первым считалось слабостью и позором. Первый удар, по жребию, остался за Гезгом. Согласно жребию, право первого удара было отдано Дедо, но честь и мужество требовали от него уступить это право своему противнику.

Дедо стоял неподвижно, как статуя, ожидая рубящего удара. Он напряг мышцы, готовясь отразить его. Гезг, понимая, что от этого зависит не только его жизнь, но и уважение односельчан, сделал шаг вперёд, держа кинжал у груди. Лезвие сверкнуло в свете утреннего солнца… Удар Гезга был точен и силён, он стремился поразить плечо Дедо, но молодой человек, ожидая нападения, ловко увернулся, как учил его отец, и лезвие скользнуло по его одежде, не причинив вреда. Теперь настала его очередь.

Передавая кинжал, Гезг сделал это с должным уважением, рукоятью вперёд, как того требовали обычаи. Дедо принял кинжал, словно древний воин, уверенный в правоте своего дела, и, сосредоточив всю свою силу и гнев, сделал шаг, чтобы нанести ответный удар. Слегка пригнувшись, он сделал резкий выпад, стремясь задеть бок Гезга. Однако тот, собрав все силы, отразил удар, и они снова сошлись в дуэли, как две звезды, столкнувшиеся в ночном небе…

Очередное движение Дедо было плавным, почти ритуальным, но кинжал описал дугу, и лезвие с силой врезалось в голову Гезга. Но жрец нахмурился: это считалось запрещённым приёмом.

Толпа затаила дыхание… Гезг пошатнулся и упал в траву, кровь залила его лицо. Череп был разрублен на две части – от мозжечка до переднего мозга. Казалось, что такая рана несовместима с жизнью… Но поединок был завершен, и Дедо, как победитель, первым бросился на помощь упавшему сопернику.

Из толпы вышел жрец Элгур, чьё знание древних трав и заклинаний было известно по всей Мелхисте. Он осмотрел рану Гезга и, казалось, задумался на мгновение. Затем, собрав все свои силы и опыт, начал перевязку. Его руки двигались быстро и уверенно, когда он накладывал повязку и шептал молитвы богам. Жители Саханы наблюдали за ним с благоговением и надеждой. Вера в Элгура была велика.

* * *

В туманных предгорьях Мелхисты, где реки серебристой нитью пробегали через густые леса, а горы стояли, словно вечные стражи, наступил день примирения. В воздухе витал аромат трав и свежести, но сердца собравшихся были наполнены тревогой и ожиданием. Каждое движение, каждый звук, казалось, отзывались эхом в душах тех, кто пришёл стать свидетелем этого события. Здесь предстояло решить судьбу двух враждующих тейпов – рода Гезга и рода Чхеврига. Кровная месть, как чёрная туча, нависла над этими родами, и лишь одно слово могло развеять её.

С раннего утра на пхьоьг1а собрались тысячи людей: старики в высоких папахах, юноши в черкесках с поблёскивающими кинжалами на поясах, женщины в чёрных платках, печалью затенившие свои лица. Даже дети, обычно шумные и весёлые, стояли притихшими, глядя на серьёзные лица взрослых. Взгляд каждого из них был устремлён на приехавшего по такому случаю князя Олхудзура, чей авторитет и решительность были известны за пределами Саханы.

Князь Олхудзур, в тёмной черкеске с серебряной вышивкой, стоял в центре площади на возвышении, на древнем, покрытом резьбой каменном помосте. Его гордость и благородство были видны в каждом движении, в каждом взгляде. На его плечах лежал груз ответственной миссии – вершить суд, который может изменить историю.

Рядом с ним стоял жрец, облачённый в белые одежды, держа в руках принесённое из святилища белоснежное знамя с медными колокольчиками. Фигура его излучала спокойствие и величие.

Перед судейским помостом выстроились в две шеренги мужчины – от самых старых до младенцев, которых держали на руках подростки. Их глаза были полны напряжения и ожидания. Это были кровники, стояние которых разделяло не только пространство, но и бездна вражды. Ближе всех к помосту, склонив в знак уважения к традициям голову и сняв папаху, стоял просящий о прощении за убийцу – Чурк, его двоюродный брат. Сердце его трепетало в ожидании решения. Сам же виновник, Гезг, не мог присутствовать из-за тяжёлой раны, полученной в схватке с Дедо, сыном убитого Чхеврига.

Солнце поднималось над вершинами, словно раздувая пламя нового дня… Наконец заговорил князь Олхудзур. Толпа замерла, словно дыхание горного ветра остановилось в ущельях. Звучный голос князя громовым раскатом разносился над толпой:

– Слушайте меня, люди Саханы! Люди тейпов и селений! Велика беда наша, ибо пролилась кровь между братьями, и горы наши стонут от ненависти и мести. Но сегодня, по воле богов и наших обычаев, пришли мы сюда, чтобы положить конец кровной мести. Ибо кровь поглощает лишь земля, а не новая кровь!

Старейшины, как бесстрастные судьи, стоявшие между двумя шеренгами мужчин, согласно закивали головами.

– Вражда – не каша с пахтой, – продолжал князь. – Не может она насытить, лишь жжёт и обжигает. Мы собрались здесь, чтобы положить конец вражде, что пожирает наши сердца и терзает наши земли. Пусть же сегодня будет положен конец этой вражде, чтобы духи предков не отягчались нашими делами! Пусть сегодняшние слова станут камнями, что укрепят мост примирения между родами вашими!

Серебристая борода жреца горной рекой струилась до пояса, а глаза, зоркие и спокойные, строго смотрели на собравшихся… Элгур поднял высоко над головой священное белое знамя – символ справедливости и вечного порядка, и звон медных колокольчиков разнёсся над землёй, как напоминание о святости момента.

– Слово нашего князя – слово мудрое и святое! – произнёс жрец. – Мятсели свидетель тому, что без мира нет жизни, нет хлеба и нет потомства. Гнев земной приносит гнев небесный!

Двое мужчин, старейшие из родов Чхеврига и Гезга, медленно выступили вперёд. Их лица были суровы и спокойны, как сами горы. Они, как посредники, олицетворяли мудрость, что передавалась из поколения в поколение.

Они обменялись взглядами, в которых читались и горечь, и надежда. В этот момент, казалось, в воздухе повисло напряжение.

– Даже куст, на котором сидит коршун, небезопасен кровнику, – произнёс Дзугу, старейшина рода Гезга, обращаясь к собравшимся. Его глаза были полны мудрости и грусти пережитых лет. – Пусть страх и ненависть останутся в прошлом, ибо пришло время для прощения.

Старейший среди рода Чхеврига, седой и могучий старец Гир с бородой белой, как зимний снег, опираясь на посох, выступил вперёд и тяжело вздохнув, подошёл к Дзугу. Он долго смотрел ему в глаза, затем протянул руку бывшему врагу и сказал голосом твёрдым, как скала:

– Простим друг друга ради того, чтобы дети наши не жили в страхе и крови. Но пусть Дел и все ерды будут свидетелями: граница земель наших отныне да будет ясной и нерушимой! Отцовский долг сын платит. Пусть сыновья наши не знают ненависти, что терзала наши сердца!

Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, руки двух старейшин сошлись в рукопожатии. Толпа затаила дыхание, а затем разразилась одобрительными возгласами. В этом простом движении заключалась вся история их вражды и надежда на будущее. За ними последовали остальные, от молодых до старых, от сильных до слабых. Один за другим, мужчины рода Чхеврига протягивали руки врагам, и этот жест был знаком великого мужества, в нём была сила, способная разрушить стены недоверия, с каждым рукопожатием вражда теряла свою силу. Два мира столкнулись и начали сливаться в единое целое.

Толпа облегчённо вздохнула, хотя из женских рядов всё ещё доносились ропот и горестные голоса, словно эхо прошлого:

– Ах, горе нам! Кровь убитых вопиет из-под земли! Не миритесь, мужчины!

Но князь был твёрд:

– Довольно! Слышите ли вы, женщины, плач сирот и вдов, которые принесла нам месть? Земля требует покоя, а не новых могил!

Женщины, стоявшие позади мужчин, сначала всё ещё вскрикивали о мести, но старейшины, как непоколебимые скалы, стояли на своём, и постепенно их крики стихли и на площади воцарилась тишина. Они наблюдали, как их отцы, мужья и сыновья мирятся, и в сердцах их зарождалась надежда. Когда же Кориг, последний из рода Гезга, юный мальчишка, протянул свою руку, примирение обрело полную силу. Хрупкий, как весенний лёд, мир стал реальностью. После примирения, когда мужчины обоих родов, от седых стариков до младенцев на руках, пожали друг другу руки, князь Олхудзур повелел начать священный обряд восстановления межевых камней.

Под руководством жреца Элгура старейшины обоих тейпов бросали жребий. Жребий выпал так, что роду Гезга следовало доставить священные камни от ерды, а роду Чхеврига – установить их на межу между землями обеих фамилий.

Вскоре вернулись старейшины рода Гезга. Они бережно несли от святилища камни, освящённые древним именем Мятсели, божества справедливости. Камни были тяжёлыми, покрытыми древними символами и узорами, прошедшими через века и хранившими память о многих поколениях.

Каждый камень ставился с особым почтением, дабы видели его все ерды и духи земли, и Гир, старейшина рода Чхеврига, склоняясь над камнями, произносил клятву, обращаясь к земле и небу:

– Клянусь Делом, высшим божеством, и высокочтимым ердой Мятсели клянусь, что ставлю эти камни на земле своей, а не на чужой. Кто же ослушается жребия, того пусть и Дел накажет, и все другие ерды. Испортившего межевой знак пусть в нижнем мире навьючат горой и отправят в Эл вместе с беснующимся духом!

Когда был установлен последний межевой камень, жрец трижды ударил древком священного белого знамени о землю, и медные колокольчики забренчали, разнося гулкий звон по ущельям и долинам. Элгур поднял знамя над головой и, медленно шагая вдоль обозначенной границы, звонко произнёс заклятие: – Кто сдвинет камни эти, пусть будет проклят навеки! Пусть беда преследует вечно его самого и потомков его!

Наконец князь Олхудзур, подняв руки к небу, сказал:

– Теперь земля ваша свободна от крови и ненависти. Пусть отныне дружба и братство царствуют между вами. Да будет так! Толпа закричала в знак согласия, и бывшие враги обнялись со слезами на глазах… Камни, принесённые от святилища, заняли своё место. Они стали символом не только границ, но и новой жизни, основанной на мире и доверии.

Вечер нисходил на Сахану тихим примирением – горы темнели в багряной позолоте, и на склоне, где ещё днём разносились громовые вскрики бойцов, возносился теперь к небу дым курений с жертвенника, сложенного из камней у края поля в честь Мятсели. Земля, напитавшаяся кровью и слезами, жаждала очищения. Над всем селом незримым куполом стояла осязаемая тишина ожидания…

Вострубил рог. К месту священнодействия вместе с Элгуром шагнули три девицы в светлых, ярких платьях и шесть женщин в чёрных платках. Три дня не вкушали они ни хлеба, ни даже глотка чистой воды – постились, чтобы стало сердце их лёгким, а речи – правдивыми для Мятсели, внимающего каждой тени человеческой правды. Старшая из девушек, Исбеха, держала голову прямо и не мигая смотрела на жертвенное пламя.

Жрец, костистый, сухощавый, стоял, возвышаясь над толпой, держа в одной руке особый тисовый молот, а в другой – деревянную доску со старинными клинописными надписями, унаследованную от своих предшественников. Справа от него стояла Исбеха, с лицом ясным и бледным, словно лилия. За её плечами распускал крылья закат. Две младшие девы отступили влево, скрыв лица в складках своих головных платков. За спинами их выстроились все шесть постящихся женщин в одеждах тёмных, как сама ночь, предшествующая рождению мира.

Внезапно Элгур ударил молотом по доске, и в тишине раздался звук – тяжёлый, как поступь великана. Исбеха медленно выступила вперёд, трижды обернулась на месте, кружась так, будто звал её неведомый голос подземного огня, и в этот миг все женщины позади неё подняли руки к небу и разом громко выкрикнули, точно пробудившись от тысячелетней дрёмы:

– Делой! Гелой!

Жрец же, низко склонив голову, взывал в мольбе:

– О Дел, верховный и всемогущий! О Мятсели, хранящий правду! Сведите благодать на поля наши, на очаги; очистите кровь, омывшую землю; не допустите, чтобы межевые камни потрясены были гневом и злобой.

Так повторилось несколько раз. Каждый круг Исбехи, каждый удар молота был положен на весы будущего: быть ли миру – или вновь плачу, урожаю – или граду и мраку?.. Казалось, сама земля слушала дыхание богов.

Исполнив судьбоносный обряд, женщины вдруг запели – мощно и протяжно. Песня их, будто горный ручей, растекалась по окрестным склонам: – Колючим град нам не пошли, о Дел могучий; Да миновал поля бы холод жгучий, Гелой! Да будет чистым в очаге огонь! Будь полным, блюдо, и весёлым – дом, Гелой! Не чахнет скот пусть наш, дождь будет в меру, Чтобы в Мятсели наша крепла вера,

Гелой!

Молитва Элгура в тот день обновляла мир. Он молил Дела о том, чтобы не множить несчастий, даровать стадам здоровье, домам – лад, родителям —дородных младенцев, гостям – щедрость, путникам – защиту. Он взывал к Мятсели – о том, чтобы благодать его сошла на эти межевые камни, чтобы споры не разгорались вновь меж людьми:

– О великий Дел, внемли! Золотой Мятсели, свою благодать даруй нам, и все ерды пусть милостиво примут молитву нашу! Да будет всегда так, доколе поют женщины и девы, и звучат в тени этих древних деревьев имена Дела и Мятсели!

На истёртых камнях жертвенника жрец зажигал восковые свечи – символ божественного света, что не угаснет теперь на новой меже. Прихожане подносили ему дары – чаши, кольца, части овсяных лепёшек… Затем Элгур трижды постучал деревянным молотом по доске у каждого межевого камня. Последний удар эхом отозвался в горах, и в горной тишине снова зазвенели медью колокольчики священного знамени… С той поры, когда останавливается путник у камней Мятсели, склоняет он голову – в память о тех днях, когда корни вражды были иссечены здесь, как сухая трава у порога дома. После завершения обряда были приведены: бык – от рода Чхеврига, чтобы учились они терпению, и баран – от рода Гезга, чтобы те смогли познать забвение. Закалали скот по древнему чину, чтобы кровь его, мясо и шерсть стали свидетелями мира меж бывшими врагами. Вечером, когда формальная сторона дела была завершена, объявили мир, и в знак примирения род Гезга устроил богатое угощение для всех собравшихся. Старшей из девушек, Исбехе, подарили за труды хлеб, испещрённый замысловатыми узорами из колокольчиков, и по целой ляжке от каждого из жертвенных животных. Скот, принесённый в жертву, стал символом нового начала, и вскоре ароматы жареного мяса, сдобренного душистыми горными травами, разнеслись по селению. На пиру весь народ теснился у одного очага, и каждый угощал своего соседа. Люди ели, пили, делились хлебом и вином, словно скрепляя новый союз, и пели древние песни о героях и братстве…

И в тот вечер, когда солнце погружалось за горы, а небо становилось пурпурным, Сахана увидела, как дети её, некогда враждующие, теперь сидели за одним столом, улыбаясь и рассказывая истории. Распря закончилась, и наступил мир, навсегда запечатлённый в памяти тех, кто стал его свидетелем.

Князь Олхудзур, наблюдая за церемонией, чувствовал, как бремя ответственности постепенно спадает с его плеч. Он знал, что сегодня был сделан важный шаг на пути к миру, и, хотя впереди ещё много испытаний, этот день останется в памяти народа Мелхисты как день примирения.

Тем временем Элгур, уже успевший навестить и осмотреть раненого в поединке Гезга, встревожился и отправил посыльного за своей ученицей. Гезгу в самое ближайшее время требовалась сложная операция, и я, Мелх-Азни, находившаяся в то время в Цайн-Пхьеде, должна была помочь наставнику выполнить трепанацию черепа. Вскоре после отъезда князя Олхудзура, в замок Эрдзие-Бе по его следам уже скакал второй всадник – посыльный от жреца…

Над селом тихо расправляла крылья невеста-весна, благословлённая ныне покоем и миром. Камни Мятсели стояли молча и строго, охраняя сон её, стражами границ меж сердцем человеческим и страшной вспышкой мести. Словно бы сам ерда присматривал за людьми, чтобы никогда вновь не нарушилась священная межа, подаренная им свыше. Над горами в ночи восходила круглая луна…»

Сыворотка истины и близящееся возмездие

«Луна серебряной ладьёй медленно плыла по ночному небу, заливая своим холодным светом мелхистинские скалы, словно закутанные чёрной буркой… Эти суровые пики, вздымавшиеся к небу, напоминали старинные каменные башни. Густые седые облака неспешно ползли по ночному небу, точно стая волков, преследующих свою добычу. Будто неподвижные стражники небесного свода, нависли они над вершинами, как бы предупреждая о мрачных событиях. На горный край опустились сумерки. Окрестности села Сахана погрузились в густую синеву. Вечерний свет, пронизывая облака, создавал таинственные тени, скользившие по склонам. На лесной поляне, вокруг холма, опоясанного кругом камней, был разожжён огромный костёр, ярко освещавший темноту ночи. У этого костра в тревожном ожидании собрались жители Саханы и других тринадцати селений, подвластных князю Олхудзуру. Все они пришли, чтобы стать свидетелями древнего ритуала, который должен был восстановить справедливость и возвратить украденного коня княжескому гостю.

Мелхистинцы стояли в тесном кругу, взволнованно переговариваясь и с нетерпением ожидая начала обряда. Лица людей, собравшихся вокруг, освещались лишь мерцающим светом факелов. Воздух был наэлектризован и натянут, как струна, и мрачные тени деревьев и людей, колеблемые языками пламени, казались зловещими фигурами лесных духов или неуловимыми душами предков, что явились взглянуть на обряд.

На холме жреца ожидали несколько местных старейшин, молча наблюдавших за происходящим. Перед ними возвышался покрытый ритуальными знаками – символами древних богов – небольшой каменный алтарь, на котором находились: кадильница, чаша из тёмной глины и чистая деревянная миска, наполненная водой. Там теперь плавала и плескалась крупная лягушка, олицетворявшая судьбу вора. Большие выпуклые глаза её испуганно мерцали в свете факелов. Рядом с алтарём стоял медный чан, до краёв наполненный сывороткой.

На вершину холма восходил, опираясь на посох, Элгур в облачениииз белого льна, вышитом священными символами. Его длинные седые волосы и борода, освещённые пламенем костра, казались серебряными нитями, вплетёнными в ткань ночи, и развевались по ветру. В проницательных глазах всеми уважаемого жреца горел огонь решимости, мудрости и древнего знания. Сама ночь, казалось, сжималась и становилась меньше перед его магическими дарами и премудростью… Он знал, что ритуал не только позволит найти вора, но и укрепит веру народа в силу богов.

Элгур поднял руки к небу, призывая народ ко вниманию. Он стоял, возвышаясь над толпой, окутанный кадильным дымом полыни, что серебристым туманом стлался над землёй… – О великие боги наших отцов! – возгласил он, и голос его, полный силы и власти, разнёсся эхом по лесу. – Вы, хранящие наши земли и дарующие нам благоденствие, услышьте моление наше! Сегодня мы собрались здесь, чтобы призвать вашу справедливость и вернуть украденное. Наш молодой гость из Шедалы, Жаворонок, пришёл к нам с миром, но злоумышленник покусился на его имущество и на нашу честь, украв у гостя коня. Люди вглядывались в лицо жреца, словно надеясь увидеть на нём заранее ответы на все свои вопросы. Молчание было напряжённым, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения… В лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом листьев и далёким уханьем совы.

Лягушка тихонько квакнула. Этот звук услышали все от мала до велика.

– Народ Мелхисты, – продолжал величественный старец, – я, Элгур, жрец Дайн-Кхиела и служитель славного и великого Циу, обращаюсь к вам. Ныне мы собрались здесь, чтобы призвать помощь древних богов, узнать правду и восстановить честь наших селений. Вор, дерзнувший украсть коня княжеского гостя, будет найден и наказан! Мы знаем, что воры не имеют покоя в совести, и ныне мы призовём силы, которые не подвластны ни времени, ни страху. Лягушка, что перед вами, станет связующим звеном между нашим миром и потусторонним.

Толпа забурлила, одобрительно кивая и перешёптываясь между собой. Слова старца нашли отклик в сердцах людей, глаза их жадно ловили каждое его движение. Воспоминания о краже коня княжеского гостя были свежи и болезненны. Каждый знал, что вор должен быть обнаружен, иначе позор падёт сразу на все окрестные селения. Никто не хотел быть напрасно подозреваемым по чужой вине!

Элгур налил в глиняную чашу сыворотки, зачерпнув из медного чана, воздел чашу над головой, и голос его, как боевой рог, грозно зазвучал над толпой:

– О великие боги гор и лесов, услышьте нас! Мы пришли просить вашей помощи в обличении нечестивца, осмелившегося нарушить мир наш и покой. Пусть же лягушка, утопленная в сыворотке, станет печатью его судьбы, если не признается он в своём проступке и не вернёт украденное! Пусть познает он всю силу вашего гнева!

Цепко держа двумя пальцами за заднюю лапку маленькое, хрупкое лягушачье тельце, судорожно дёргавшееся в его пальцах, он торжественно вознёс его перед народом, – и тишина повисла над толпой, будто грозовая туча накануне бури. Взоры всех были устремлены на процесс священнодействия… Элгур медленно, словно в трансе, опускал дрожащую лягушку в чашу, произнося заклинание на древнем молитвенном языке, который был известен одним лишь жрецам… Народ заворожённо следил за каждым его движением. Лягушка билась, пытаясь вырваться и издавая жалобные крики.

Воздух вокруг чаши начал ощутимо вибрировать, словно незримые силы собрались здесь в ожидании исполнения божественной воли. Ветер, поднявшись, закружил листья в вихре. Пламя костра взметнулось выше… Элгур погрузил лягушку в сыворотку, – окунувшись, та издала глубокий утробный звук, что отдался эхом среди деревьев… Жрец поднял чашу с сывороткой, в которой извивалась лягушка, в глазах его блестели отсветы костра: – Эта лягушка означает того, кто совершил злодеяние. Если вор не раскается и не вернёт украденное, он будет страдать так же, как сейчас страдает она!

Элгур медленно топил лягушку в сыворотке… Толпа затаила дыхание, наблюдая за тем, как та боролась, пытаясь вырваться из вязкой жидкости… Постепенно движения её становились всё более замедленными, она барахталась, погружаясь всё глубже и глубже, пока совсем не затихла, и замерла, безжизненная, словно принимая свою судьбу… Лицо жреца стало суровым, он вынул лягушку из сыворотки и высоко поднял, показывая народу: её тело начало опухать! Толпа ахнула. Мужчины нервно переглядывались. Женщины зашептались, две из них порывисто перекрестились. Элгур тут же заметил это и не упустил своей возможности: – Видите, как чуждые обычаи проникают в наши земли?! – вмиг вопросил он, указывая перстом на побледневших виновниц. – Но что таковые получают взамен? Гнев богов и позор! Элгур снова погрузил лягушку в сыворотку, поставил чашу обратно на алтарь и продолжал, воздев к небу правую руку: – Древние боги, веру в которых мы храним испокон веков, не оставят нас в час нужды. Но, к великому сожалению, не все из нас чтят их так, как должно. Особенно касается это жителей Комалхи, – откуда, как мне было открыто, и вор этот родом! – как бы невзначай, небрежно ввернул он. Голос Элгура, глубокий и властный, раздавался над поляной, подобно набату, пробуждающему силы природы. Толпа загудела, словно улей. Сельчане переглядывались, шушукались, некоторые даже отступили назад, словно боясь, что их тоже могут заподозрить в воровстве. Среди собравшихся раздался ропот. – Элгур, – выкрикнул кто-то, – покажи нам, кто совершил это злодеяние! Пусть вор будет наказан! – Слушайте меня, боги древние! Обратите свой взор на село Комалхи! – с нарастающей силой невозмутимо продолжал Элгур. – Именно там пренебрегают обычаем отцов и забывают чтитьваши святые имена. Чужеземцы построили в этом селе керста килс! –последние слова он произнёс с горечью и упрёком. – На могильниках и башнях наших они выкладывают теперь чужие дже1аргиш. – Элгур, неужели всё это правда? – переспросил его кто-то из толпы. – Разве можно так просто предать веру отцов? – Да, это правда! – в ярости ответил жрец. – Комалхи, последовав примеру сёл Джарие и Нохарасты, отвернулось от наших богов. И вот результат – среди них воровство и святотатство! Но мы, верные дети своей земли, не позволим этому продолжаться!

Толпа снова загудела, теперь уже с новой силой. Люди начали переговариваться, осуждающе кивая в сторону жителей Комалхи, Джарие и Нохарасты, в чьих сёлах новообращёнными христианами уже были основаны общины и построены храмы. Элгур чувствовал, что его слова достигают своей цели. Негодование и тревога охватили людей. – Да, да! – раздавались голоса из толпы. – Они отвернулись от наших богов! – Вот, и нохарастинцы тоже… Правду ведь говорит святой человек!

– А в Джарие как будто по-другому?.. Уже который год…

Мелхистинцы переговаривались, обсуждая слова жреца. Некоторые из них, особенно старейшины, одобрительно кивали, соглашаясь с Элгуром. Но кое-кто из молодых людей уже косился на них с недоверием и насмешкой, – что не укрылось от бдительного взгляда жреца… Элгур сделал паузу, дав людям высказаться, прежде чем продолжить: – Отцы и братья! Ваша вера в наши святыни, ваша преданность древним обычаям – вот что поддерживает нашу землю и наши души. Боги гневаются и отвращают свой лик от тех, кто забывает их завет. Вот налицо результат – нравственность вашей молодёжи тотчас упала, и уже появились среди них низкие пороки! Некоторые из народа в ужасе переглядывались, другие шептались между собой… Шуоп, седовласый старейшина села Сахана, шагнул вперёд: – Элгур, всё верно ты говоришь. Мы видим, как воспитание рушится, молодёжь забывает о наших богах… Но что нам делать теперь? – Слушайте меня все! – громко и властно начал Элгур снова, возвышая голос над шумом толпы. – Мы ещё можем вернуть благосклонность богов, когда восстановим справедливость и очистим нашу землю от скверны! Тело вора начнёт опухать и болеть, и станет свидетельством его греха перед всеми – до тех пор, пока не признается он в содеянном. Пусть же будет всем известно, что сила наших богов не иссякла, что они по-прежнему оберегают нас и карают нечестивцев, которые осмеливаются нарушать законы чести! Но знайте также, что покровительство древних богов не даётся тем, кто отвергает их. Хотя Жаворонок доблестен и храбр духом, родом из Пхейн-Муохк, земли гордой и свободной, но вера его – чужда нам. Старец обвёл толпу цепким, строгим взглядом: – Он – керстастаг, он поклоняется чужому богу, богу христианскому, и потому лишён помощи Циу, охраняющего очаги наши и охоту, и, как птица, потерявшая гнездо, остался без защиты в этой земле. В этом и кроется причина его беды и испытания! Но мы, дети Мелхисты, чтущие заветы отцов, не оставим его в беде, ибо честь и сострадание – суть нашей веры. Элгур поднял руку, призывая к молчанию. Толпа, затаив дыхание, оставалась в ожидании. В лесу вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков… В этом молчании каждый из присутствующих почувствовал незримую силу, что проникала в их сердца, связывая их с духами древности.

– Пусть знает вор, что у него ещё есть время до восхода солнца! – заключил жрец, голос которого снова прозвучал как рог, зовущий в битву. – Но пусть вернёт украденного коня, или же ему придётся разделить участь этой лягушки! Пусть страх перед гневом богов заставит его сознаться. Пусть все, кто слышит меня, передадут это послание в Комалхи!

Толпа забурлила, лица людей выражали беспокойство и надежду. Боязнь перед магическим средством была столь велика, что многие верили – вор скоро будет найден или сам сдастся. Раздались вразнобой взволнованные голоса: – Должен раскаяться вор! – Пусть он вернёт коня!

– Сила богов с нами!

Жрец воздел руки с чашей к небу. Голос его стал громче и торжественнее: – О великие боги, примите жертву нашу и даруйте нам праведность! Пусть будет обличён и наказан вор, и пусть народ наш хранит правила чести и не забывает ваших заветов! Запомните, люди Мелхисты, сила наша – в вере и единстве! Мы не должны забывать своих корней, не должны предавать своих богов. Пусть наши боги всегда будут с нами, защищая от бед и даруя мир и изобилие нашему краю! Только так мы сможем сохранить мир и благополучие в нашей земле. Толпа взревела в едином порыве; небеса, казалось, отозвались на их призыв. В тот момент каждый в душе верил, что вор, где бы он ни был, уже чувствует на себе гнев богов.

– Пусть это будет предупреждением для всех, кто осмеливается предавать веру отцов и нарушать древние обычаи, – произнёс жрец, снова водружая чашу с сывороткой на алтарь. – Мы должны чтить богов и хранить их заветы, чтобы не навлечь на себя их гнев! Пусть знание о силе наших обрядов распространяется, и никто да не смеет сомневаться в могуществе нашей веры! А для Жаворонка пусть этот случай станет поводом задуматься о своих убеждениях, ибо без покровительства богов не бывает человеку покоя в этом мире.

Ночь, казалось, отозвалась на его слова: ветер усилился, и где-то вдалеке послышался раскат грома. Элгур гордо поднял голову, глядя на своих соплеменников. Он знал, что его слова оставят глубокий след в их сердцах; знал, что он сделал всё возможное, чтобы восстановить справедливость и укрепить веру в древние силы; знал, что его речь и магический ритуал сделали своё дело: скоро некто из Комалхи либо сознается, либо вернёт коня. Теперь оставалось только ждать, пока боги ответят на его призыв.

– Высокочтимый Элгур, – произнёс седовласый Шуоп, – мы все благодарны тебе за твою мудрость и силу. Мы верим, что вор в конце концов будет найден!

В ночи вновь воцарилась тишина, полная ожидания. Люди расходились, полные веры в то, что справедливость восторжествует. Элгур кивнул и, подняв факел, повёл собравшихся обратно к селу, оставив лягушку в сыворотке на алтаре – как символ предупреждения и силы древних богов. Лес наполнялся шёпотом деревьев, словно одобряя этот ритуал и обещая, что правда вскоре выйдет на свет. * * *

Князь Олхудзур, возвращавшийся в Цайн-Пхьеду после трёхдневного отсутствия, приближался к родному селу верхом на вороном коне – подарке Тариэла… Конь, словно понимая тяготы нового хозяина, нёс его бережно, двигался мягкой походкой. Князя сопровождали верные слуги Чабдар и Гонча, лица которых выражали одновременно изнеможениеи радость от возвращения домой… Вдали уже виднелись знакомые очертания замка, чьи массивные стены казались незыблемыми, как и земля, на которой он стоял.

Олхудзур уверенно направлял коня по извилистым горным тропам, что вели к его замку. Вокруг него раскинулась суровая, величественная природа Мелхисты – крутые утёсы, покрытые густыми лесами, и туманные ущелья, где ветер свистел, как сонм древних духов, вещающих о своих скитаниях. Золотистые лучи солнца, прорываясь сквозь пышные кроны деревьев, ласково играли на покрытых пылью дорогах, что змеились по горным склонам.

Вокруг села Цайн-Пхьеда тянулись бескрайние леса, где в вечернем свете лиственные деревья обретали загадочные очертания… Воздух был насыщен благоуханием трав и свежести, наполнявшим сердце невольной радостью и тревогой. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени на каменистые склоны и окрашивая в багряно-золотые оттенки небо… Оно было облачным над Мелхистой, и мерцающие лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, проливали мягкий свет на каменные строения. Олхудзур, облачённый в тяжёлые доспехи поверх расшитой серебром черкески, медленно подъезжал к замку. На околице села Цайн-Пхьеда двое слуг – Хунарка и Хомсарка – увидели приближавшегося князя. Они издали поспешили к нему навстречу, лица их выражали смесь облегчения и тревоги.

– Хвала богам, сирла эл! – воскликнул Хомсарка, склонив голову. – Мы уже волновались за тебя! – Всё уладилось, – ответил Олхудзур. Голос его был твёрд, но утомление звучало в каждом слове. – Кровная вражда между крестьянами в Сахане окончена. Теперь нас ждут другие испытания.

Ветер, прохладный, бодрящий, нёс во двор замка с гор ароматы душистых трав, которые смешивались с запахами кухни, где к приезду князя готовили угощение. Воздух был наполнен спокойствием, но какое-то напряжение витало в воздухе предвестием грозы.

Не успел князь спешиться, не успели ворота замка закрыться за его спиной, как вдруг он с неожиданной ясностью вспомнил о своём дорогом побратиме – молодом воине из Шатили, что гостил у него уже несколько дней… Олхудзур хлопнул себя по лбу, осознав, как давно не виделся с другом, которому был обязан своей жизнью на войне. Однако, прежде чем князь успел броситься на поиски Тариэла, внимание его привлекла тоненькая девичья фигурка в белом покрывале и зелёном платье, мелькнувшая во дворе… Никаких сомнений, – то была его приёмная дочь, Мелх-Азни! Появление последней в замке, не согласованное с обычным календарём, установленным её наставником, жрецом Элгуром, удивило князя. В ответ на расспросы отца та лишь пробормотала несколько невнятных слов…

Тут же к ним присоединилась его старшая дочь Седа, объяснившая, что Мелх-Азни сегодня пострадала от нападок их младшей сестры, Мархи. Девушка, казалось, и вправду была расстроена, глаза её блестели от слёз… Внезапно сорвавшись с места, она стремительно убежала за ворота в село, оставив князя в полном недоумении. Кровь Олхудзура закипела, сердце его наполнилось гневом на Марху за боль, что та причинила Мелх-Азни … Но прежде, чем он успел разобраться со всем этим, как наперерез ему, из-за угла башни стремительно, словно стрела, вылетел верхом на коне сын его Леча, занятый любимым делом – он объезжал коня, готовясь к предстоящему состязанию в день Тушоли. Леча был ловким и смелым юношей, и глаза его сияли огнём предвкушения праздника, а рука крепко сжимала плеть.

– Отец! – радостно выкрикнул Леча, подъехав ближе и на всём скаку останавливая коня перед Олхудзуром. – Как прошло дело в Сахане?

Князь устало улыбнулся сыну: – Всё уладилось, Леча, слава богам. Кровная месть прекращена, и мир восстановлен. Но об этом позднее. – Наконец-то ты вернулся! – воскликнул Леча, спешиваясь перед Олхудзуром. – Мы ждали тебя. Твоя мудрость вновь нужна здесь, дома. – Что случилось, Леча? – спросил Олхудзур, стряхивая пыль с рукавов. – Сложно объяснить всё сразу, – Леча замялся, – лучше тебе самому это увидеть… Олхудзур чуть усмехнулся,но быстро возвратился к суровым мыслям: то, что ему тут же довелось самому увидеть, отнюдь его не порадовало. Он повернул голову в сторону конюшни, где уже стояли, ожидая его, конюхи – Дуй и Гила. Лица их были серьёзными, глаза – настороженными, и отражали их нерешительность перед предстоящим разговором. Леча, заметив это, закусил губу и, бросив быстрый взгляд на отца, добавил: – Ведь у нас гость, и… – он замолк, не находя слов. – Говори же, сын! – приказал Олхудзур, почувствовав всё нарастающее беспокойство. – Из твоей конюшни исчез его конь, отец. Вместо него конюхи обнаружили какое-то странное создание…

Лицо князя побледнело от гнева, но он пока ещё сдерживался, вздохнув глубоко:

– Леча, подведи ко мне это… создание, и пусть конюхи расскажут, что тут вообще без меня происходит!

Конюхи Дуй и Гила весьма медленно и неохотно приближались к своему господину… Они то и дело переглядывались, словно решая, кто первым начнёт говорить, и лица их выражали смесь страха и смущения.

– Должны же мы как-то всё-таки сообщить ему о пропаже, Гила, – бормотал Дуй. – Да, но как князь отреагирует?! – вздыхал Гила, подбираясь поближе и нервно оглядываясь. – Сирла эл! Тут без тебя случилось небывалое дело… – Что тут у вас такое стряслось? – недоумевал князь, наблюдая их замешательство и от того заводясь всё больше. В этот момент его внимание привлекло нечто необыкновенное. В углу замкового двора, щипля траву, на привязи мирно пасся невзрачный лошачок… Бровь Олхудзура медленно поползла вверх. – Сирла эл, – начал Дуй, запинаясь и указывая на лошачка, – видишь сам, какова животинка? – Откуда это здесь взялось? – нахмурился Олхудзур. – Никто этого не знает. В том-то и есть наша беда, князь, – пробормотал Гила, почёсывая в затылке. – Говори, не тяни! – прервал его Олхудзур голосом, полным скрытой угрозы. Глаза его сверкнули гневом. – Сирла эл, – снова вступил в разговор старый Дуй, теребя в руках шапку. – Белый конь твоего гостя… вот, его больше нет. Теперь вместо него эта жалкая скотинка пасётся в нашем дворе!

Тяжесть вновь навалилась на плечи князя. Олхудзур понимал, что обязан восстановить справедливость и вернуть коня своему другу, прежде чем тот узнает об утрате… Он почувствовал, как в его душе пробуждается древнее чувство долга и ответственности и перед гостями, и перед подданными, словно сами горы шептали ему о необходимости действовать здесь с мудростью и честью.

– Как?! – взревел Олхудзур, сжав костистые кулаки. – Что за чертовщина? Кто посмел?! А где же настоящий конь, белый?!»

Пленник, вестник и девушка с кувшином

«Белый тонконогий конь, чья грива, похожая на струящийся шёлк, живым серебром мерцала в бликах рассвета, следовал за мной – безмолвным воплощением моих тайных дум… Тени ещё не успели скрыться в ущельях, в воздухе плавал густой аромат холодной росы, хвои и свежих трав. Будто волшебное покрывало, скрывающее тайны лесов и гор, по земле стелился утренний туман…

Едва первые лучи солнца коснулись заснеженных горных вершин, как я уже приближалась к Цайн-Пхьеде, ведя за повод коня. Я шла по тропинке, ведущей к замку Эрдзие-Бе, и мысли мои были полны смятения, словно весенние реки, наполняющиеся таянием снегов.

Земля парила серебром, и на мокром камне тускло отражался тот зыбкий свет, который всегда сопровождал мой шаг в часы между ночью и днём… Я возвращалась со слепящего рассвета, ведя белого Чкару за тонкую кожаную уздечку. От его бока шёл не столько запах конского пота и поля, сколько мимолётное, тревожное тепло чуда; шерсть Чкары была как мартовский снег – блестела, будто тёплая вода, оставшаяся в долине после паводка, и всё существо его будто бы услужливо отзывалось на каждое моё движение.

Я шла неслышно, как пугливый зверёк, всё ещё не доверяя себе после долгой ночи. Трава за воротником хранила внутри мой последний молитвенный выдох; казалось, будто сама природа заметила перемену в моей душе. Вдали, в ржавом отблеске косящего солнца, высился замок: все его тревоги, все тайны, сосредоточие укоренённых судеб.

Шаги мои были легки, но в душе бушевала буря. Я старалась не думать о Жаворонке, о его зелёном взгляде, в котором был заключён для меня весь мир вместе с горами, ветрами и реками… Но разве возможно было забыть его, если каждый лесной шорох поневоле напоминал мне о нём?! Когда замок отца показался на горизонте, я почувствовала, как сжимается сердце… Ещё трепещущее от ночных молитв, размышлений и встреч с неизведанным, оно билось не в лад при одной мысли о предстоящей встрече с Тариэлом. Я понимала, что вот-вот снова увижу его, – и это беспокоило меня больше, чем что-либо другое на свете.

Стража молча отдала честь, – пропуская меня через ворота во двор замка, приветствовала поднятием копий… Хорошо, если так подумать, быть ученицей такого уважаемого человека, как мой наставник Элгур!.. – и приёмной княжной тоже неплохо иногда. Исчезаешь на целую ночь, – спокойно, как ни в чём не бывало, возвращаешься из леса к утру – никто даже и не подумает спросить отчёта у воспитанницы жреца Дайн-Кхиела!..

Во дворе Эрдзие-Бе ещё плыл холод утренней дымки… Я чуть замедлила шаг у ворот, готовая исчезнуть, если во дворе окажется кто-то из домашних… Но, будто нарочно, навстречу мне вышел он. Тариэл – Торола-Жаворонок…

Я сначала не сразу поверила, что встречаю его самого здесь: такой высокий, взволнованный, как будто только что спешился с грозового облака. Лицо его было более строгим в предутренней тени, нежели вчера днём в шуме замка, а зелёные глаза сощурены – то ли от подозрения, то ли от ветра, то ли чтобы не выдать смущения. Чёрные кудри его словно звенели под утренним ветром. Солнечный диск едва клюнул вершины гор…

Тариэл стоял во дворе замка, как изваянье героя из нартовских легенд, будто бы нарочно ожидая меня. Как только я появилась, он пошёл по двору мне навстречу, – мне показалось, что облик его впитал в себя всю красоту и мощь этого утра…

Я замедлила шаг, сердце моё забилось тревожно и гулко, словно внутри груди поселилась встревоженная птица… Глаза Жаворонка, засиявшие радостью, как утренние звёзды, остановились на мне и моём неожиданном четвероногом спутнике… Он выглядел растерянным, но в недоумении, написанном на его лице, было и нечто, заставившее меня на блаженный миг забыть о своих сомнениях.

– Это… мой конь, – воскликнул он, словно сам себе не веря. Голос его оборвался на полуслове, удивление дрожало в каждой черте лица. – Чкара!

Он точно не ожидал увидеть его в моих руках!

Конь вскинул голову, издал в ответ короткое радостное ржание, узнав хозяина, и мягко зафыркал, приветствуя его.

– Мелх-Азни, – произнёс Тариэл, и голос его прозвучал немного хрипло от волнения, – ты… откуда ты привела Чкару?

Я уставилась в землю. Голос мой был смят, как трава под каблуком. Я не могла бы ему объяснить, что это не я – что конь сам явился ко мне, подошёл к моей молитве, бродя за корнями старого дуба; что, быть может, он – знак судьбы, белый гонец из другого мира, ответ моим крамольным мольбам… Вместо этого я пролепетала нечто несвязное:

– Думаю… он, может быть… пить хотел…

– Ты водила поить моего Чкару? – почти с облегчением переспросил Тариэл.

– Я… нет… – ответила я негромко, почти шёпотом.

– Я и не знал, что он покидал конюшню и выбрался на вольную прогулку! Где же ты нашла его? – спросил Тариэл, с удивлением и радостью глядя то на меня, то на своего коня, который лишь чуть поводил ушами, спокойно и доверчиво прижавшись мордой к моему плечу.

Почувствовав, как замирает сердце под зелёным взглядом Тариэла, и стараясь скрыть дрожь в голосе, я ответила уклончиво – так, что слова мои могли означать всё, что угодно:

– Он сам нашёл меня… в лесу. Возможно, он искал свободы, а потом… возвращения к тебе.

Тени от его плеч легли на мои руки, я боялась поднять глаза. Я боялась встретить его взгляд, чувствуя, что, если сейчас посмотрю ему в лицо, Тариэл сразу увидит моё смятение и поймёт то, что я сама ещё не желала признать…

Я чувствовала себя прозрачной, бесплотной, будто чья-то молитва, забытая между строк звёздной книги; и в то же время казалось, что каждая жила во мне светится изнутри, и он – видит это сияние… Я стояла, чуть покачиваясь от усталости… но настоящая зыбь началась тогда, когда он протянул ладонь к коню, чтобы погладить его по холке.

Тариэл улыбнулся, лицо его озарилось светом, словно он понял нечто, скрытое от других. Он протянул руку, и в этот миг наши взгляды встретились…

В этот миг и моя рука невольно чуть скользнула навстречу… и на долю мига почти соприкоснулась с его пальцами.

Время застыло в том единственном мгновении, где нас связала невидимая, невесомая тонкая нить… Всё померкло вокруг – только осталась эта дрожь в воздухе, эта лёгкая искра, пробежавшая между нами, безмолвная вспышка на кончиках пальцев… Внезапно смутившись, я быстро отдёрнула руку – точно укололась или обожглась… точно совершила действие, запретное для меня… Щёки охватил жар, будто кто-то нечаянно увидел меня купающейся в реке.

Тариэл посмотрел – так, что сердце моё сжалось и упало, как переспелая ягода: в его глазах была тень грусти и одновременно какой-то неуловимой суровости, будто он видел в моём жесте больше, чем просто стеснение.

Душа моя затрепетала от непонятных чувств. Я испугалась, что своим резким движением могла ранить его, причинить невольную боль гордому и благородному сердцу. Мне вдруг стало мучительно жаль его – но жаль не так, как брата или маленького щенка, а по-особому, до боли в груди, до душевного изнеможения; так жалеют плод, обронённый зелёным до срока, так жалеешь себя саму в детстве, когда не осмеливаешься подойти к горячей ладони матери…

– Прости… – едва слышным шелестом вырвалось у меня.

Он кивнул, делая вид, будто занят поводом, а сердце моё билось и рвалось, как пойманная птичка. В его взгляде таилась какая-то тихая, сдержанная надежда – словно Тариэл хотел что-то сказать, но удержался, лишь тихо вздохнув.

Мне было страшно и сладко – это новое чувство разрасталось внутри и не оставляло ни одной мысли не поражённой; я была вся смущением, нежностью и едва ощутимым, но жгучим огнём – и это было невыносимо, нестерпимо, непонятно. Я никогда не знала, что в человеке может жить такая сила, лишающая воли, разума, крови – словно я вдруг стала жрицей чуждого пламени, ещё не посвящённой, но уже связанной невидимым обетом. Кто бы увидел меня в эту минуту – тот прочёл бы в моём пылающем лице, трепетных пальцах страшную мою распахнутость перед Тариэлом…

Тариэл отступил на шаг; я почувствовала, что он ждал, смотрел – будто всё это во мне видя… и всё прощая. Я не могла понять, что хуже – его суровый взор, или вот эта его внезапная нежность, смешанная с печалью…

Я стала чуть, совсем чуть-чуть, тянуть руку к нему – словно чтобы загладить, чтобы остановить, чтобы снова поймать солнечное тепло вместо той расщелины, что мгновенным ледяным дыханием образовалась между нами…

– Спасибо, что вернула его, – сказал он, стараясь улыбнуться. – Чкара – мой лучший друг.

Где-то в глубине я знала, что в том кратком мгновении было нечто большее, чем простая благодарность. Но боязнь перед неизведанным, перед тем, чем я управлять не могла, заставляла меня отступать…

Я быстро и неловко поправила платье на груди, вдруг вспомнив, как я сломала накануне туьйдаргиш, свою защиту – и теперь открыта для любого, неосторожного, ветреного порывa чужого желания и тоски. Как же мне страшно, что всё это со мной происходит! Мигом подступила вина: будто согрешила не словом – самим своим существованием, одним дыханием в эту предрассветную пору.

Самое страшное во всём этом было то, что во мне самой это короткое, мимолётное прикосновение отозвалось тенью сладости – это было ужаснее всего. Потому что такого рода чувства были бы для меня запретны, они могли бы помешать моему духовному пути, моему будущему предназначению…

Меж тем моё внимание отвлекла суматоха у ворот, громкие возгласы и топот ног. Слуги отца, ездившие за сотовым мёдом на пасеку Дзугу, с великим торжеством привезли оттуда какого-то юношу, пойманного с поличным на краже. Толпа крестьян, окружившая пленника, шла за ними через всё село и гудела, как пчелиный рой, разрастаясь на глазах. Каждый хотел узнать в подробностях, что же там произошло на самом деле. Лишь Тариэл и я оказались в стороне от этой суеты, поглощённые неожиданной встречей…

Во дворе замка разросся невероятный шум. Стража и слуги громко что-то обсуждали, то и дело указывая друг другу на молодого человека в лохмотьях, с распухшим и перекошенным лицом, руки которого были крепко связаны за спиной кожаными ремнями. Он бросал вокруг презрительно-вызывающие взгляды.

– Вот же он, вор! – громко объявил один из слуг, Хунарка, обращаясь к отцу, который уже стоял на широких каменных ступенях башни, высокий и величественный, и сурово смотрел на пленника.

– Поймали на пасеке у Дзугу, он украл коня этого гостя-пховца, – подтвердил второй, Хомсарка. – Только конь, видать, сам вырвался и убежал!

Старый пасечник подтвердил, победно потрясая метёлочкой из трав кукурузы, зажатой в его сухой морщинистой руке.

Выслушав своих людей, перебивавших друг друга, отец сурово приказал:

– Связать как следует вора, запереть его в сарае и поставить охрану. Пусть там и ждёт народного суда! После праздника Тушоли разберёмся, решим его судьбу по закону наших предков!

Слуги поспешили выполнить приказание.

– Не твоего ль то братца там связанного привезли, как поросёнка, смотри-ка, Гила? – хихикнул, подтолкнув другого конюха локтем в бок, здоровенный неряшливый парень – краснощёкий, лопоухий, неуклюжий. – Такой же, как ты, красавчик – ишь глаз-то заплыл…

– Э-э, нет, – всмотревшись уцелевшим глазом в пленника, с величайшим удовольствием возразил, радуя слушателей, бравый Гила, – это, Алаш, как раз будет твой должник, а ты его благодетель.

– Чего-о-о?

– А как же! Помнишь ведь, как ты и с рогулей, и с секирой всю ночь замок защищал? Да ещё и папаха твоя вместо тебя в дозор пошла… Нам-то не забыть! А это как раз тот, кому ты белого коня одолжил покататься, он тебя благодарить пришёл. Спрашивает, когда ещё в следующий раз твоя очередь караулить…

Всё всколыхнулось – и я спряталась в этом шуме, почти потерявшись. Не дай Дел, кто-нибудь заметит, что со мной делается – тем более сам Тариэл!.. Но не успела я толком разобраться, о чём же там шла речь, не успели страсти улечься, как во дворе уже звали по имени меня! К воротам замка подскакал запылённый и запыхавшийся посыльный и, соскочив с лошади, побежал через весь двор, не к кому иному, как именно ко мне – с поручением от наставника.

Молодой человек низко поклонился:

– Госпожа Мелх-Азни, жрец послал меня за тобой! В Сахане беда случилась: двое наших бились на кинжалах из-за межи, и один из них, Гезг, тяжело ранен в голову. Учитель твой уж там, будет проводить гам хьакхар и ждёт поэтому тебя, чтобы ты ему помогла!

Мне предстояло, таким образом, немедленно отправиться в Сахану, откуда только что вернулся отец…

– Оруженосец мой! Я ради такого случая сам готов тебя подвезти! – тут же с готовностью предложил мне братец, подводя к нам своего уже осёдланного коня и красуясь передо мною, за неимением лучшей публики. Любит наш Авлирг пофорсить, этого у него не отнимешь. Я, умилившись, захлопала в ладоши, будто на ловдзарге.

– Не волнуйся, всё будет в порядке! Дорога предстоит дальняя, но мы с тобой успеем вовремя. Жрецов нельзя заставлять ждать, а раненых – тем более.

Леча не стал медлить и, под лёгкую болтовню, ловко подсадив меня на коня, сам тут же вскочил впереди меня в седло и, повернувшись к Тариэлу, с братской теплотой улыбнулся пховцу:

– Не скучай без нас, Торола! Скоро вернусь, друг мой, и тогда продолжим наши песни и истории. А сейчас моя сестра спешит спасать чужие головы, – рассмеялся он, пришпоривая коня, – когда вернёмся, сыграешь нам на пандури свою новую песнь!

Конь под нами нетерпеливо пританцовывал. Тронув повод, Леча пустил коня в галоп, и, оставив позади стены замка, мы устремились по утреннему холоду прочь, по каменистым горным тропам, ведущим из села вниз, на север, в сторону Саханы. Прохладный воздух освежал моё лицо, и казалось мне: чем быстрее скачет конь, тем дальше уносится от меня тревожная мысль о том коротком, запретном прикосновении. Мне казалось, что с каждым шагом коня я удаляюсь всё больше – не только от Эрдзие-Бе, но и от странного волнения, мучившего моё сердце с рассвета…

Я обернулась на мгновенье, и сердце у меня замерло и сжалось – будто птица, запутавшаяся в силках… В замковом дворе, утопающем в утреннем тумане, всё ещё стоял Тариэл. Высокий, худощавый, с гордой осанкой и спокойной печалью в глазах, он задумчиво смотрел нам вслед. Я ощутила лёгкий холодок тревоги, смешанной с нежданной радостью, и, испугавшись собственных чувств, резко отвернулась. Щёки мои вспыхнули огнём, и я поспешила спрятать лицо в складках платка, испугавшись, что брат заметит моё смущение.

Леча тут же обернулся, улыбаясь беспечно, как человек, которому неведомы тайные муки чужой души, лукаво подмигнул мне и спросил:

– Мелх, сестрёнка, расскажи уже, где нашла чудесного коня, который, говорят, даже в темноте сияет, будто серебром посыпан! Это ведь ты его нашла?.. Что же ты молчишь, оруженосец мой?

Я улыбнулась в ответ, оберегая тайну ночного явления и пряча свои собственные сомнения и чувства, которые так неожиданно всколыхнулись в моём сердце после встречи с Тариэлом…

– Я задумалась, Авлирг, – тихо отозвалась я, стараясь не выдать себя голосом. Глядя на тропу, где солнце уже золотило вершины деревьев – и вперёд, на горизонт, я добавила:

– Это чистая случайность.

Леча хмыкнул, будто не вполне поверил…

– Как ты умудрилась поймать его? Он ведь уж третий день как пропал, а ты привела его, будто знала, где искать!

– Он сам пришёл ко мне, – тихо ответила я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно и спокойно, – я молилась ночью на поляне у божественного дуба Сампай-Цуге. Тогда-то и услышала дыхание за спиной. Оглянулась – белый конь стоит, словно сотканный из тумана. Я подумала сначала, что это видение, или хранитель леса…

На скаку Леча всё расспрашивал меня о ночных приключениях и находке коня, а я отвечала коротко, неуверенно и расплывчато, стараясь скрыть волнение, поселившееся в моей душе после того мимолётного и захватывающего мгновения, когда едва уловимое касание ладони пховца заставило моё сердце вздрогнуть подобно листу осины, тронутому утренним ветром…

Но что могла бы я ответить брату? Что сама не знаю, откуда явился ко мне этот белый конь, который приблизился ко мне в чаще, словно посланник иного мира, и смотрел в мои глаза глубоким, мудрым взглядом, словно понимал мои тревоги и сомнения лучше меня самой? – Я не могла бы описать все таинственные ощущения, которые я испытала, когда увидела перед собою на поляне белоснежного Чкару. Я искала утешение в молитве, когда услышала тихий стук копыт. Внезапно предо мною предстал этот конь, он подошёл ко мне, словно давно знакомый друг, и сам опустил голову, чтобы я могла прикоснуться к его шелковистой гриве… Тот миг казался мне волшебным, это было нечто большее, чем просто встреча с животным, я чувствовала, что в этом словно был какой-то знак, о котором я пока не могу догадаться, – может быть, благословение мне от лесных духов…

Ветер играл с моими косами, развевал моё покрывало, свистел в ушах и, казалось, подпевал нашему стремительному движению. Сердце прыгало в такт с грохотом копыт… Я крепко обхватила широкую спину брата, чувствуя, как мускулы его перекатываются под моими ладонями. Леча был бодр и весел, он мчался, как вихрь, время от времени оборачиваясь затем, чтобы бросить мне через плечо очередную шутку. Он всегда умеет поднять настроение, даже когда на сердце смутно! Но слушала я его урывками, мыслями снова и снова возвращаясь к утренней встрече. Мне казалось, что я чувствую тёплое дыхание на кончиках пальцев, а в ушах всё звучал тихий, суровый голос с лёгким пховским акцентом…

Взгляд, в котором струилась едва заметная грусть, оставался в моей памяти – словно отблеск утреннего солнца на вершинах гор… Вспоминая улыбку Тариэла, я вдруг поняла, что больше не в силах бороться с тем, что рождается внутри меня – с этим чувством, сладким и горьким, подобным мёду диких пчёл и горным травам. Оно словно было пропитано ароматом боли и радости одновременно… Я ещё раз украдкой оглянулась назад, туда, где ещё виднелись башни замка Эрдзие-Бе, – и на сердце моё легла тихая, светлая печаль…

Мы неслись вперёд и уже покинули пределы Цайн-Пхьеды. Лес вокруг нас, едва просыпавшийся от ночного сна, приветствовал нас запахами свежей хвои. В воздухе ощутимо витала магия… Вскоре перед нами открылась тропинка, ведущая от села к роднику. Там над водой стояла с большим кувшином девушка – рослая, стройная, грациозная, как деревце, – будто кого-то ожидала… При виде брата она тут же опустила ресницы и вцепилась в свой кувшин, словно в якорь, спасавший её от смущения.

Леча наш, как всегда, не упустил случая произвести впечатление. Похоже, в день Тушоли опять все призы будут его! – Не дождавшись праздника, сумасброд начал джигитовку, кружась вокруг девицы на коне, словно мотылёк вокруг пламени, и выделывая замысловатые виражи. Я (между прочим, сидевшая за ним в том же седле!), лишь крепче ухватилась за брата, но промолчала, отлично зная, какое удовольствие доставляет ему откалывать фигуры… Девушка вначале смотрела на него как бы с недоумением… Вскоре губы её изогнулись в улыбке, и щёки окрасились нежным румянцем – на лице её, чистом и ясном, как утренняя роса, словно заря взошла. Ах, вот оно что!..

Когда же этот павлин, не в силах сдержать свою удаль, нарочито легко спрыгнул на землю перед нею, я с трудом удержалась в седле. Он едва не сбросил при этом меня!!! Я возмущённо фыркнула, и всё же продолжала приветливо улыбаться незнакомке, молча подсматривая за их игрой… Иногда ради дорогих сердцу людей приходится идти на маленькие жертвы; а здесь оно, похоже, того стоит. У братца наконец-то начал пробуждаться хороший вкус!

– Берлант, – начал Леча, подходя к ней ближе, – вечером ты тоже не забудешь сходить за водой, верно? Но ты выбирай тот родник, что подальше, – ведь лучше, когда обратный путь длиннее…

Раз уж плут советует ей выбрать дальний родник, стало быть, он уже рассчитывает на долгий вечер?! – Скромница что-то отвечала, уклоняя глаза в сторону, и они обменялись ещё парой тонких намёков. Надо же… а брат мой, оказывается, заигрывает с этой девушкой! Душа Лечи, как и душа любого воина, была полна страсти и огня, и я рада была видеть, как его чувства находят отклик в этом сельском цветке…

Взгляды Лечи, искрившиеся озорными вспышками, пересекались с робкими ответными улыбками Берлант. Она пыталась казаться равнодушной, но ресницы её, трепещущие, как крылья бабочки, выдавали внутреннее волнение.

Я чувствовала, как воздух между ними наполняется чем-то особенным, неуловимым, и недомолвки в их разговоре были понятны только им двоим, словно они обменивались секретами, доступными лишь избранным… Наблюдая за этой сценой, я с трудом сдерживала усмешку, – по Лече было видно, что он действительно увлечён. Было приятно незаметно любоваться ими обоими.

– Так, значит, вечером у того родника?! – тихо сказал он ей, словно заключая тайный договор, – и, не дожидаясь ответа, взлетел обратно в седло.

Зная брата и его успех у местных девиц, могу предположить, что он не предполагал отказа на своё приглашение, – но Берлант, видимо, всё-таки и не отказаласьс ним встретиться вечером, – поэтому Леча, довольный, всю дорогу до Саханы что-то напевал себе под нос, как кот на солнышке. Мы снова тронулись в путь, оставив позади тихий смех и краски зари.

Едва успели мы отъехать на приличное расстояние, Леча вдруг обратился ко мне, озабоченно намекая, что он не против, если мне понадобится задержаться в Сахане, чтобы помочь жрецу. По его словам, я могла бы вернуться оттуда и сама, – например, вместе с Элгуром, если наставник потребует моего присутствия дольше, чем предполагалось изначально:

– Если вдруг ты скажешь, что твой учитель нуждается в тебе…

Я, конечно же, поняла, куда он клонит и почему так внезапно заторопился обратно, – наверное, хочет успеть к Берлант как можно скорее! – и, посмеиваясь про себя, согласилась. В конце концов, я Лечу очень люблю, он мой брат, и я, несмотря на все его проделки, всемерно готова содействовать его счастью и поддержать в стремлениях, особенно если они связаны с Берлант. С виду она неплоха, даже очень милая, и вполне устраивала бы меня на будущее…

(Просто дело ещё в том, что три предыдущие его девицы были ГОРАЗДО хуже!!! Особенно последняя, Ирса… Я не скоро её забуду. Копия нашей Мархи, – этим всё сказано. Сестёр не выбирают, а вот двух таких одновременно, и сестру, и невестку, мне точно не выдержать!)

Вьётся серебристой змейкой меж холмов дорога, нависает над нами небо, огромное и непреодолимое, как судьба… Ветер приносит ароматы полевых цветов, смешанные с запахом мокрой земли после недавнего дождя… Мы продолжаем путь, я молчу, погружённая в свои мысли. Я думаю о том, как странно, непредсказуемо переплетены все наши жизни…

Я всё думаю о нём… о Тариэле. Образ пховца встаёт перед моими глазами, и я не могу не вспоминать его растерянно-сияющий зелёный взгляд. Как он смотрел на меня утром, когда увидел меня, входящую с его конём во двор замка! Словно тонкая нить соединяла меня с ним с той минуты; и как же странно, мистически проявилась она через его коня… В глазах Тариэла есть нечто, – я боюсь назвать это вслух, – заставляющее моё сердце биться иначе, так громко, что мне кажется – брат вот-вот услышит…

Обвитая тончайшей, словно паутина, дымкой утренней росы, дорога тянется меж могучей зелени лесов, взбирается по кручам и теряется в ущельях… Ухватившись обеими руками за широкий пояс брата, я чувствую, как сердце моё трепещет, словно птица, нечаянно залетевшая в клетку. От стремительной скачки дыхание сбивается, щёки горят, а в мыслях всё ещё мелькает та мимолётная близость, едва уловимое касание пальцев Тариэла, его растерянный и печальный взгляд, которым он провожал наш отъезд…

Дорога петляет средь холмов и ущелий… Вот перед нами раскинулась живописная долина с садами и полями, где зреет золотистая рожь. Издалека доносятся звонкие голоса пастухов. В воздухе часовыми, охраняющими покой земли, кружат орлы.

Над нами раздаётся орлиный крик, и я чувствую, как сердце моё наполняется некой древней силой… Будто сама земля подсказывает мне: всё идёт так, как должно. Сейчас передо мной встанет другая важная задача – помогать наставнику спасти человеческую жизнь, и я сосредоточусь на этом…

Мысли о сложной предстоящей операции, в которой я впервые буду участвовать вместе с Элгуром, стали вытеснять все остальные заботы. Я знала, что должна быть собранной, ведь от этого зависит весь исход дела… Сердце моё уже настроилось и было готово к предстоящей работе, хотя мысли всё ещё витали где-то между лесами и необыкновенными встречами, оставляющими на сердце тёплый след. В глубине души я чувствовала, что для меня этот день будет наполнен не только переживаниями и тревогами, но и чем-то новым, неизведанным, что мне только ещё предстояло узнать…

Я держалась за широкий кожаный повод, что перевивался в ладонях брата, почти отчаянно вцепившись в него тонкими бледными пальцами. Конь, тёмный, как грозовая туча, нёс нас с Лечей вдоль рыжих россыпей валунов и по низкому ковру ковыля, что сох на ветру…

Ветер стегал меня по щекам, как ледяная река на рассвете, вымывал из полусонной головы остатки ночных слёз, переживаний и молитв. Но всё равно где-то глубоко пряталось в груди что-то горячее, – словно угли костра после обрушившегося дождя. Я тонула в неведомых переживаниях: то мне чудилось, что сердце моё танцует, расправив крылья, будто маленький птенец в клетке, то накатывала неотступная, смиренная грусть, сладкая и глубокая…

Веки стремительно налипали тяжёлой росой – всё движение мироздания укачивало меня, размывало границы времени и плотности жизни. Я словно сняла с себя тяготы, страхи и обиды; оставила все тайные недомолвки и угрызения совести обо всём – о Мархе с её затаённой дерзостью, о том, как не умела я отвечать на вопросы Тариэла, как ловко уста мои уворачивались от прямого ответа, ускользая в испуге… и как потом сгорала от стыда: казалось, я на миг лишила его смысла разговора, оттолкнула вовсе неловко…

И всё же меня уносил чёрный конь, уносил сквозь восходящее золото… Я прижалась лбом к спине брата – его плечи были крепки, пахли лавандой и свежей шерстью, будто самой его сутью. Может быть, так пахнет дом, когда ты ещё не знаешь потерь, и сердце твоё верит даже шёпоту ветра… Я знала, что наставник ждёт меня, и мне самой пора возвращаться к своему целительскому долгу, но душа то и дело уходила далеко – за белым конём, за ветром, за этой нежданной встречей…

Леча твёрдо держал повод. Иногда оглядывался через плечо, смеялся:

– Не спи, оруженосец мой, смотри налево – вон вересковая поляна цветёт, а вот справа – гиблое болото, где прошлым летом мы чуть не заблудились ночью с Ламбердом… Эх, жизнь была бы куда веселей, если бы всегда можно было скакать вот так, с тобой, вдвоём, чтоб никого вокруг…

Я улыбалась смущённо; вся его доброта сливалась во мне с безымянной нежностью. Он и не подозревал, как скоро я засыпаю… Я крепче обняла брата – и вдруг конь его сделался совсем другим, став неукротимым белым Чкарой. Всё закружилось и потянулось во сне… Я ехала уже верхом на Чкаре где-то в сумеречной долине – а рядом был Тариэл, то пряча улыбку, то придвигаясь ближе, подставляя плечо…

Что-то жаркое, радостное поднялось во мне, я уже не знала, кто я: ребёнок или девушка, жрица или заблудившаяся странница под бременем тайных страстей?.. Во сне мне казалось, что никто на свете не мог бы различить меня и судьбу: куда бы вёл меня мой пховский воин – туда бы я шла без страха.

На миг я вновь услышала – не в реальности, но в сладостном дремотном мареве – голос Тариэла:

– Держись крепче, Мелх-Азни, не уйдём мы сегодня далеко. Границы держат нас, и за каждой границей есть ещё одна…

Я дремала, впитав в себя солнечную пыль и запах ковыля, в странном, тихом счастье, как ребёнок, оказавшийся вдруг в долгожданной сказке. Всё горе отошло; остались только тёплая спина брата и вымысел дальних дорог, и казалось: так будет всегда.

Леча осторожно разбудил меня, – я так и уснула к концу пути в седле, прижавшись к его спине. Вот уже перед нами и Сахана с пёстрыми крышами домов, где ждёт нас наставник!

Элгур стоял на пороге дома Гезга неподвижно, словно высеченный из гранита, с бородою белее горного снега. Строгие глаза внимательно смотрели на приближающихся всадников с серьёзной и молчаливой укоризной… При виде меня суровое лицо старца, похожее на дубовую кору, просветлело и смягчилось.

Я поспешно спрыгнула с седла, вовремя подхваченная братом. Леча, вручив меня в заботливые руки жреца и не теряя времени, пустился в обратный путь.

– Скорее, дитя моё, – произнёс Элгур, едва ноги мои коснулась земли. – Раненый ждёт нас и нашей помощи, время не терпит – не будем вынуждать душу долго метаться между двумя мирами!

Я кивнула, стараясь выбросить из головы всё лишнее и сосредоточиться на своей обязанности, и направилась вслед за наставником к дому Гезга. Лишь на мгновенье, я обернулась и взглянула вдаль – туда, где за лесами и ущельями, на высокой скале стоял замок отца. Что-то неведомое и сильное вновь шевельнулось в моей душе, словно крылья ночной птицы, пробуждённой от сна…

Я тряхнула головой, стараясь отбросить ненужные мысли, и шагнула в сумрачную прохладу сакли, откуда доносились стоны раненого, тревожные голоса мужчин и причитания женщин. Здесь, в полутьме, на овчине лежал крепкого сложения крестьянин средних лет с окровавленной повязкой на голове. Он тяжело дышал, в глазах его блуждали тени и страх… Но дух ещё не покинул его тело, несмотря на ужасную рану!

Мудрый Элгур вскоре указал мне, что и как должно делать, и я погрузилась в работу. Сейчас передо мной предстала моя истинная задача – служить людям, исцелять и успокаивать. Но в глубине души я наполнилась тревожным и сладким ожиданием перемен и ощущала, что моя судьба уже изменилась… Пока я готовила инструменты и горячую воду для операции, в моих мыслях, вместе с беспокойством за больного, то и дело возникал образ молодого пховца, взгляд его и рука, едва не коснувшаяся моих пальцев в замковом дворе… Моё лицо горело от этих воспоминаний, и я с тревогой думала: вдруг учитель заметит моё смущение и угадает его причину?!. Оставшись среди суеты и напряжения, витавших вокруг раненого крестьянина и вдыхая аромат трав, приготовленных для лечения, я знала, что должна встречать этот день с улыбкой, несмотря на бурю, кипевшую в моей душе.»

Трепанация судьбы

« – Душа его вот-вот отлетит к праотцам, если мы не поспешим, – тихо произнёс учитель, не оборачиваясь. – Сегодня руки твои должны быть тверды, а сердце – спокойно.

Туман медленно вытекал из ущелий, стелился по камням Саханы, и горные откосы, будто молчаливые стражи, обнимали селение своим суровым крылом. Утро оплетало долину, словно призрачные пальцы древних духов, несущих свой тайный шёпот по тропам и ущельям… Воздух напоён был влагой, в нём витал аромат мокрой земли и трав, и уже плыло то тонкое ощущение затаённого – дыхание неведомых сил, что были здесь задолго до нашего появления. Свежесть горного ветра смешивалась с туманом, создавая странное ощущение нереальности происходящего… Над высокими пиками клубились тучи, словно наблюдая за людскими судьбами.

Я шла за Элгуром – наставник шёл вперёд широким шагом, а я сжимала холодные пальцы в рукавах платья: волновалась и не могла избавиться от предчувствия – чужого, будто бы и не моего. Мне казалось, наши шаги слишком отчётливо слышны в этой утренней молчаливой тишине…

Перед саклей уже собрались женщины с усталыми лицами, старики в папахах и босые мальчишки – все притихли, будто сама земля на время забыла дышать. Холодный ветер пронизывал до костей, но жители Саханы не обращали на это внимания. Все они собрались у крыльца дома Гезга, чтобы воочию увидеть Элгура, чей светлый ум и умелые руки не раз спасали человеческие жизни. В каждом взгляде их я чувствовала тревогу, ту нежданную, глубокую боль, когда жизнь висит на незримой нити.

Казалось, каждый шаг учителя отдавался в моём сердце, пока мы с ним входили в саклю, где лежал раненый. Волнение и страх переполняли меня, но я знала, что моя задача – помогать наставнику, быть его глазами и руками в этом важном деле.

Внутри воздух был густ от запаха свежей крови, сырой после дождя земли и мокрой травы, что пробивалась у порога… Я подала Элгуру настой из дубовой коры, чтобы он обмакнул руки, – дыхание замирало во мне, будто из меня самой выходила жизнь, уносилась в этот дым, в этот диковинный полумрак… Раненый крестьянин, Гезг, лежал в углу на овчине, и я не решалась глядеть на рассечённую голову – страшно было поверить, что человеческая плоть так беззащитна, так тонка.

Когда Гезг получил от своего противника удар кинжалом в голову, рана его была опасна: череп был разрублен на две части. Казалось, сама природа отвернулась от него. Все вокруг понимали, что к жизни его может вернуть лишь чудо. Однако односельчане его не теряли надежды. Они поспешили к Элгуру – человеку, которому было подвластно исцеление самых тяжёлых недугов… В наших местах слово жреца равносильно закону, и мой наставник был не просто служителем святилища, но хранителем древней мудрости и целителем, а зачастую – единственной надеждой на спасение.

Мне предстояло впервые стать и свидетельницей, и участницей невероятного действа – трепанации черепа. Операцию такого уровня мог проводить с уверенностью лишь Элгур, носитель древнего знания. Это был редкий ритуал, который удостаивались видеть лишь избранные, не говоря уже о том, чтобы принимать участие в нём… Но учитель решил, что я уже готова к этому.

В доме Гезга тусклый свет потрескивающей масляного светильника и нескольких зажжённых свечей едва касался стен… Напряжённо звенела тишина, нарушаемая потрескиванием огня в очаге и тихим шорохом шагов по земляному полу. Наставник готовился к операции, которая должна была решить судьбу раненого…

Несколько человек из числа местных жителей, добровольно вызвавшихся в помощники Элгуру, уложили крепко связанного Гезга на длинную деревянную скамью. Лицо его было обращено вниз и искажено болью, дыхание было неровным, но он держался стойко и молчал, стиснув зубы и не издавая ни звука, ведь крикнуть от боли значило бы потерять навсегда честь в глазах соседей… Я заметила, как односельчане, перекладывая больного, обменивались обеспокоенными взглядами. В этом маленьком селе всякий являлся как бы частью большой семьи, поэтому судьба Гезга касалась здесь каждого.

Элгур приступил к делу. Прежде чем коснуться раненого, он кивнул – я поняла, что сейчас начнётся ритуал, более древний, чем эти стены… Не теряя времени, он велел домашним Гезга привести и зарезать заранее выбранного годовалого чёрного барана. Обрядовое заклание было необходимо совершить до начала операции. Я почувствовала, как холод пробежал по моему телу, и изо всех сил сжала руки замком, чтобы унять их дрожь… Я вспоминала многочисленные рассказы наставника о том, что кровь животного обладает магическими свойствами, и поняла, что сейчас стану соучастницей таинства… В своём белом одеянии, Элгур шептал что-то над телом барана, потом кровь изливали на камень у порога… Я стояла рядом, чувствуя, как по спине будто пробегает ледяной ручей – вера ль то или ужас, я не знала.

Воздух в доме, когда барана по знаку наставника подводили ко крыльцу, стал тяжёлым, почти душным – не только от запаха крови, но от иной, древней тяжести, которую не знают взрослые, но которую невозможно забыть, если хоть раз сердцем коснёшься её ребёнком… Бессонная усталость сдавливала висок, а внутри меня, под беспокойством и напряжением этих страшных, тревожных минут, шевельнулась память, ставшая почти сном.

…Я вновь вижу себя восьмилетней девочкой, прячущейся в полумраке чужой сакли, куда словно не доходил дневной зовущий ветер. Тогда, много лет назад, Элгур взял меня с собой – ещё маленькой, с неуклюжими заплетёнными косицами. Помню, как в этот дом принесли на руках мальчика, упавшего с дерева: звали мальчика Сей. Помню, как Элгур долго обмывал его поломанную, страшно изогнутую ногу, а я вцепилась в его полы и не смела выдохнуть ни слова.

И тогда тоже перед избушкой стоял чёрный барашек – такой кроткий, с влажным взглядом и мягкими боками… Я ещё крепче прижалась к стене, когда взрослые держали его, а Элгур, с обычной своей суровой лаской, пояснил мне без лишних слов:

– Без жертвы не бывает исцеления; болезнь перелетает с больного на жертвенное животное – и так мы заговариваем злой жребий.

Но как объяснить это себе маленькой? – тогда сердце моё чуть не разорвалось: мне было жутко и больно до слёз, и я отвернулась, вжимая в глаза исцарапанные кулачки… Слёзы текли у меня по щекам, и тогда Элгур, умывая руки в речке, просто сказал:

– Любовь – это жертва. Ради другого, не ради себя… Так вырастают сердце и мужество.

А я всё равно долго не могла смотреть ни на него, ни на мальчика: будто в тот день внутри меня жила беда, которой невозможно дать имя…

Сей выкарабкался, нога зажила чудом. Спустя недели он пришёл к избушке босой, со своим старшим братом Логом – серьёзным, аккуратным, внимательным, и с младшей сестрёнкой Масар, что была ровесницей мне и такой же молчаливой. Мы часто играли в траве у опушки, ловили ящериц, мастерили из ивовых веток лодочки для ручья, смеялись до хрипоты и иногда – таясь – плакали друг у друга на плече, когда старшие ругали, или когда ушибали коленки.

Я думала – счастье это будет вечным. Почти четыре года мы были неразлучны – в бесконечных играх и первых тайнах… Но потом Элгур запретил Сею и Логу ждать меня у наших дверей, сказал: «вам нельзя больше приходить сюда», – и только Масар ещё иногда разрешал задерживаться у нас, да и то всё реже…

Теперь я понимаю: тот, кто любит, всегда ложится на жертвенник вместо другого – даже если сердцем тебе страшно и больно, даже если ты мечтаешь, чтобы был другой выход… Я снова ощущаю дрожь в щеках, будто восьмилетняя и шестнадцатилетняя я сейчас смотрят друг другу в глаза сквозь годы…

Я зажгла фитиль из материи, обильно пропитанной солью, травяным настоем и коровьим маслом. В ритуальном значении огонь представлял очищение и защиту, я держала его почти в самих ладонях – в керамической чаше, пахнущей тмином… Он казался мне символом надежды, маяком в темноте неизвестности, с которым я вступала на новый путь…

Я увидела, как заполняет помещение мягкий, тёплый свет, отражаясь в глазах собравшихся. Этот свет, льющийся от светильника в моих руках, создавал загадочную атмосферу, наполняя пространство густым ароматом целебных трав и смол и освещая место будущей операции. Он ласкал растревоженных, собирал взгляды, и казалось, будто сейчас великий горный ерда заглядывает в дверной проём, и смотрит, как мы боремся за человеческую жизнь… Когда я ощутила это в себе, страх отступил, сменившись тихой решимостью. В мире, где каждая минута могла быть последней, не существовало границ для сосредоточенности; я уже была не девочкой с пугливым сердцем, но слезой на кончике сосновой иглы – дрожащей, но готовой нести свет.

Меня колотило изнутри, но я заставила себя не отступать, гасила дрожь, слушала, как Элгур прохладным голосом отдаёт короткие указания:

– Приготовь инструменты, Мелх-Азни.

Чуть заметной тенью ложилось предчувствие тайного: если ошибиться – вечность не прощает.

Следуя указаниям учителя, я тщательно прокалила инструменты в пламени и в солевом растворе, осознавая, что они сыграют важнейшую роль в его руках. Прикасаясь к ним, я ощутила ту тяжесть и ответственность, что они несли в себе. Они казались мне одновременно и грозными, и благородными, – так же, как оружие воина, что может и защищать, и убивать… Я тронула тонкие железные лезвия, обернула их прокипячённой в травах тряпицей… Инструменты, влажные после огня и соли, казались продолжением неведомой силы, будто бы в этом доме жила ещё одна невидимая рука – рука древних, уже отошедших в нижний мир целителей.

Элгур велел помощникам крепко держать раненого, чтобы тот не двигался во время операции. Те были заранее готовы противостоять неизбежным попыткам своего товарища избавиться от боли. Двое крепких мужчин заранее сели Гезгу на спину и бёдра, ведь обезболивания не предполагалось никакого, кроме силы слова.

Наставник, величественный в своём белоснежном одеянии, снял с головы Гезга повязку и склонился над раной, внимательно исследуя её, и я с замиранием сердца следила за каждым его движением. Элгур осматривал рану – в лице его не дрогнуло ни единое чувство страха, лишь упрямая доброта и решимость.

Вначале лицо жреца было сосредоточенным и спокойным, постепенно оно заметно омрачилось… Рана на голове Гезга выглядела жутко, и всё же учитель знал, что времени для страха у нас просто нет. Вздохнув, он повернулся ко мне и кивнул, давая знак приступать.

– Мелх-Азни, – голос наставника был тих, но властен, – принеси инструменты.

Я кивнула и подошла к деревянному столу, где на чистой, прокипячённой в травах тряпице, лежали мокху, морзах и гам. Инструменты были готовы – мокху остёр, морзах чист, гам сверкнул багряным…

Я стояла рядом с учителем, и трепещущее моё сердце билось часто и тревожно. Я изо всех сил старалась не вздрагивать, но руки мои холодели от волнения, когда я подавала наставнику инструменты… Он же сам, казалось, был воплощением уверенности и мудрости, и это придавало мне сил. Движения Элгура были чёткими, каждое действие было выверено заранее… Я наблюдала за ним, стараясь запомнить каждую деталь, каждый жест. Жрец использовал инструменты с точностью мастера, словно это было художество, где каждый штрих имел значение.

– Смотри внимательней, следи за мной, – шепнул он мне, приступая к трепанации, – наше с тобою дело – не просто ремесло, но понимание корня жизни.

Сначала Элгур взял острый мокху, на лезвии которого игралсвет от светильника, склонился и с умением, отточенным годами практики и опыта, открыл рану и начал разрез, осторожно. Я почувствовала, как сердце моё замерло… Под руками его, будто у древнего резчика по мрамору, ткань расходилась легко и неумолимо. Я видела, как обнажается бледная кость, как по тонкой линии скулы мечется тень… В этот миг я поняла, что чужая боль может стать твоей собственной, если сердце твёрдо. Затем наставник раздвинул кожу с помощью морзаха, обнажая ужасающее зрелище: череп был серьёзно повреждён, а вокруг раны начали появляться отёки и гнойники… Двум помощникам пришлось крепко держать Гезга; он лишь, стиснув зубами уголок одеяла, скривился и издавал приглушённые стоны. Взгляд его был затуманен – будто внутри растворялась собственная жизнь.

Учитель приставил к ране кончик бараньего рога и ртом резко высосал из неё воздух… Кровь и гной потекли из раны, и тогда я, от волнения закусив губу, то и дело прерывисто дыша, начала осторожно промокать выступающую кровь чистым прокипячённым полотном. Как я ни старалась держаться, руки мои хоть едва заметно, но дрожали; я исподтишка молилась про себя, чтобы ни одно моё движение не стало роковым. Элгур работал, не глядя ни на кого – его рука была точна, строгий ритм довлел в каждом действии. Я, затаив дыхание, вспоминала наставления: «Не спеши, не суетись, слушай не только глазами, но и сердцем!»

Я видела, как при этом лицо раненого исказилось от боли, но вскоре расслабилось. Мозг был освобождён от давления, боль постепенно отступала, и Гезг затих. Это было как чудо.

Голос наставника был спокоен, как ветер за перевалом:

– Ты видишь, Мелх-Азни? Танец между смертью и жизнью – в наших руках.

Я приготовилась к следующему испытанию. Наставал момент, которого я боялась больше всего.

Началась сама трепанация. Наставник приступил к скоблению кости остро отточенным гамом. Я видела, как его руки работали с точностью и аккуратностью, не оставляя места для ошибок. Пальцы его, привычные к подобной работе, ловко двигались, обнажая черепную кость… Я следила за каждым движением Элгура, внимая каждому его слову. Он шёпотом объяснял мне, как важно выскоблить кость точно и без суеты, чтобы не повредить ткани мозга.

Оголив череп, Элгур скоблил кость с изяществом, точностью и осторожностью опытного резчика, работающего над мрамором, и вскоре края раны стали достаточно тонкими. Каждая стружка соскальзывала с гама, падала на пол, словно мрачный снег… Затаив дыхание, я наблюдала, как с каждым движением наставника обнажается травмированная часть мозга… Я впервые увидела человеческий мозг: влажный, пульсирующий, такой беззащитный. Было что-то необъяснимое в этом зрелище – не только трепет, но и сострадание, удивление перед замыслом богов и человека. Застыв с тряпицей у виска раненого, я чувствовала свою причастность к чему-то несказанному.

Элгур посмотрел на меня, словно подавая знак. Настал мой черёд…

Тогда я, с замиранием сердца, бережно промыла рану кипячёной водой, стараясь не задевать чувствительные ткани и быть максимально осторожной. Руки мои дрожали, но голос наставника, спокойный и уверенный, придавал мне сил. Он внимательно следил за процессом, глаза его лучились мудростью. Я видела, как серьёзен и сосредоточен Элгур. Время от времени он одобрительно кивал мне, и от этого во мне росла уверенность.

– Хорошо, – сказал Элгур, продолжая работу. – Теперь самое важное – сохранить спокойствие и точность.

Теперь, когда кость была достаточно истончена, Элгур приступил к следующей, самой деликатной и сложной стадии операции – извлечению из раны мелких костных обломков. Он смазал свой язык мёдом, чтобы сделать его более липким, и, без тени брезгливости, начал аккуратно вытягивать им осколки, по одному, как лесник в сумерках подбирает упавшие орехи… Я затаила дыхание. Если бы он ошибся – не успел бы уже никто… Сердце сжалось; я знала: вот она, настоящая граница между силой и покорностью. Каждый раз, когда он заново вытирал язык чистой тряпочкой, я ощущала, как от моего сердца отступает тяжесть…

Я с удивлением наблюдала за этим процессом, стараясь запомнить каждое его движение. Страшно подумать об этом, – ведь однажды настанет день, когда мне придётся делать всё это самой, без него! Время будто остановилось. Я понимала – после этих часов стану другой, выучу не только ремесло, но и хрупкое чувство ответственности, что лежит на каждом, кто касается жизни ближнего. Сердце моё колотилось, но я знала, что не имею права лишиться чувств и подвести учителя…

Я была поражена его мастерством. Этот странный обычай, казалось, был на грани возможного, но в руках Элгура всё происходило с лёгкостью. В этом моменте было нечто священное, что нельзя было выразить словами… Весь процесс казался мне запредельной мистерией. Это был как бы акт веры и доверия к древним знаниям и методам, которые передавались из поколения в поколение.

Когда же все осколки были вынуты, Элгур приказал принести жертвенного барана. Отводя глаза, я наблюдала, как жрец ловко отделяет часть курдюка, нарезая его на тонкие полоски, аккуратно вкладывает их в рану – словно творя таинство, древний обычай… Это должно было способствовать восстановлению тканей. Затем Элгур методично извлекал их вместе с кровью и гноем, будто проводил древний ритуал очищения.

Казалось, время замерло… Клубился пар у очага, воздух наполнялся запахами свежей крови, масла и тёплого бараньего мозга – Элгур извлёк его и также приложил к ране, чтобы звёздная мудрость тела помогала новой кости расти… Я следила за каждым движением учителя, впитывая его опыт. Следуя его советам, я смазала место разреза свежим коровьим маслом, чувствуя, как напряжение в руках постепенно отпускает…

Я осторожно опустила на место завёрнутую кожу, украдкой взглянув на Элгура за одобрением. Тот кивнул, и я покрыла рану прокипячённой и промасленной тряпицей и, слушая паучье шуршание крови, обмотала голову Гезга, стараясь соблюдать каждую деталь, как учил меня наставник раньше, чтобы не причинять раненому лишней боли. В довершение, я накрыла голову Гезга, поверх повязки, половинкой свежесваренной тыквы, как велел учитель: чтобы влага и тепло удержали жизнь.

Всё внутри меня уже не дрожало. Я впервые ощутила, как в ладони вливается тепло опыта, узор древнего знания… Наставник наблюдал за моими действиями с удовлетворением, изредка подсказывая и направляя. Я поняла – я жива, я сильна через эту хрупкость: ведь держать чужую жизнь – труд страшный и священный.

Когда операция завершилась, в комнате воцарилась тишина… Элгур откинулся назад и посмотрел на меня, и в глазах его светилось одобрение и доверие. Я почувствовала, как внутри меня разгорается уверенность: я справилась, я теперь тоже была частью чуда спасения! Я чувствовала, как тревога моя постепенно уходит. Первый важный шаг на моём пути был сделан, и, хотя впереди было ещё много испытаний, я знала, что с такой поддержкой, с таким наставником, как Элгур, смогу преодолеть все трудности.

Я поняла, что наши усилия не напрасны, что и моё участие в этой операции спасает человеческую жизнь. Это осознание наполнило моё сердце теплом и решимостью, и я знала, что готова продолжать учиться всему и помогать наставнику, как только смогу.

Когда же мы выходили из сакли больного, утренний туман уже начинал рассеиваться, уступая место ясному дню. Солнце вновь касалось склонов и высушивало облака… Я смотрела на горы, которые возвышались над долиной, и чувствовала, как их вечная сила и мудрость поддерживают меня… как и всех тех, кто прежде жил на этой земле до меня и будет жить после. В этих горах хранилась та тишина, в которой рождались предания и судьбы. Я знала, теперь и во мне живёт часть этой силы, и, если потребуется, я вновь смогу – со страхом, но с любовью – стать рядом с тем, кто стоял на границе между двумя мирами…

И, думая обо всём этом, впервые за весь тот день я позволила себе улыбнуться.

В последующие дни мы должны были неотступно наблюдать за Гезгом, следить за его состоянием и выздоровлением, меняя повязки и наблюдая за тем, как рана постепенно заживает, как тонкая кость обрастает новой тканью…

Гезг вскоре встал на ноги, его выздоровление стало настоящим чудом для всего села. Я понимала, что это моя первая, но далеко не последняя помощь в таких сложных операциях, и была готова идти дальше по пути, который открывал передо мною мой мудрый наставник.

В тот день я прошла через испытание, став частью древней традиции и приблизившись к тайнам, хранимым нашими горами. Сердце моё было полно благодарности и уважения к знанию, которое мне доверено, и я знала, что этот опыт навсегда останется со мной и станет частью моей жизни.

* * *

Солнце катится к закату, источая над горами медленный, густой свет, подобный расплавленному воску свечи… Мы с Элгуром выехали из Саханы. Старый жрец правит арбой молча, задумчиво поглаживая белоснежную бороду, отливающую серебром в сумраке наступающего вечера.

Я сижу рядом с наставником, уставшая и смущённая. Руки ещё помнят прохладную влагу испарины на лбу раненого Гезга и липкое, горячее тепло крови… Элгур искусно провёл операцию, теперь Гезг будет жить… но моему сердцу не знать покоя. Оно бьётся не ровно, не мерно, как подобало бы деве святилища, а трепыхается, словно пойманная в ладони птица.

Птица. Серебряный жаворонок… Жаворонок?! У него узкие, длинные пальцы, на смуглой ладони сеткой шрамы – следы огня. «Боль – это голос, что должен остаться внутри…» Да… Хорошо, что никто не знает.

Дорога петляет среди скалистых отрогов и буковых рощ, чей шелест кажется мне сегодня особенно тревожным. Элгур ведёт арбу к древнему святилищу Тушоли, что стоит на выступе обрыва, среди вековых деревьев, скрытое от любопытных глаз.

Арба медленно катится под кронами древних буков, колёса её глухо ворчат, цепляясь за выступающие из земли корни. Лес вокруг тих и задумчив, он будто сдерживает дыхание перед предстоящим праздником. Элгур сидит прямо, словно высеченный из священного дуба кумир, – длинная седая борода тихо колышется в такт движению повозки. Он молчит, и молчание его, как всегда, глубже и значительнее слов.

Я украдкой подношу руку к карману, где в складках одежды покоится хрусталик – дар Тариэла… Камешек словно живой – тёплый, трепещущий, он касается моей кожи, заставляя сердце биться чаще и неувереннее.

Клянусь богами, я сегодня целый день пыталась не думать о шатильце, гнала из мыслей его образ, как птицу, залетевшую в нежданный час в чужое жилище; но всё тщетно – память моя, словно река, всё возвращает его лицо, улыбку, мягкий и певучий голос, который в тот вечер разливался по замку, словно журчание горного ручья…

-Где же твои туьйдаргиш, дитя моё? – вдруг тихо спрашивает Элгур, не поворачивая головы, будто видит меня насквозь.

Я вздрагиваю и опускаю голову, чувствуя, как горячая волна смущения поднимается к щекам:

– Они сломались вчера, учитель… сними с меня вину. Я не успела починить.

Старец молчит, но я ощущаю его тяжёлый взгляд, словно остриё кинжала, вонзившееся в мою душу…

– Туьйдаргиш – не простые украшения, – произносит он наконец, чуть помедлив. – Это – броня твоего сердца и твоей силы. Без них ты словно открытая дверь, и чуждый дух может войти в тебя, как вторгается ветер в пустой дом. Опасны молодые воины, а особенно среди них – те, кто приходит с далёких гор. Чем дальше их родина, тем сильнее их чары. А пховские керистиш опаснее всех: они похожи на горных орлов – свободны, горды, дерзки, не признают наших богов и легко смущают сердца дев… Будь осторожна, Мелх-Азни!

Я прикусываю губу, молча глядя на тонкие полоски света, пронизывающие листву… Сердце моё сжимается от тревоги и чувства вины, но вместе с тем рождается и странная гордость, будто именно эти слова старца открыли мне саму глубину моего запретного чувства.

– Но ведь я сильна, учитель, – тихо отвечаю я, избегая взгляда Элгура. – Я не позволю чуждому духу овладеть мною!

Он смотрит долго и внимательно, затем, чуть улыбаясь, качает головой:

– Нет, Мелх-Азни, никто не бывает настолько силён, чтобы в одиночку противостоять богам и судьбе! Береги себя, дочь моя, и держись ближе к святыням нашим: пока ты рядом с Тушоли, ты под её защитой.

Арба останавливается возле каменного обрыва, и перед нами открывается святилище – небольшая постройка, почерневшая от времени и дождей, но строгая и величавая, словно сама гора родила её из своих каменных недр. Наставник с трудом сходит с повозки, кряхтя и бормоча что-то себе под нос. Он оглядывает меня от головы до ног и хмурится.

Мы поднимаемся к святилищу, Элгур открывает тяжёлую дверь, и я молча вхожу туда следом за ним. Внутри прохлада и тишина. Благоуханный полумрак окутывает нас, ласково касаясь моей шеи и волос. Застоявшийся запах курений и старого воска ударяет в лицо.

Я ступаю босыми ногами по прохладным плитам святилища, где камень хранит память тысячелетий, – и каждый звук моего шага будто откликается слабым эхом в чаще, в горах, в неведомой глубине мира. Слабый свет, просачивающийся сквозь листву и узкие оконца, лёгкими пятнами ложится на серебро изваяния богини, и воздух пахнет пылью, влагой и медленной, затаённой древесиной жертвенника… Всё сегодня во мне – дрожь и трепет: тело помнит усталость, руки слабы и целиком послушны навязанной гармонии служения.

Я принимаюсь за работу, начинаю уборку: выметаю сор из-под алтаря, протираю чаши и сосуды, готовлю священные благовония для предстоящего жертвоприношения, стараясь не думать ни о чём лишнем, но плечи мои невольно вздрагивают, выдавая внутреннее волнение.

Наставник – величавый, седой – молчаливо двигается у самого жертвенника… Я мягко заметаю полы – бережно, будто тень, чтобы ни одна летучая порошинка не потревожила тишину древнего дома богини. Чищу сосуды, осторожно погружая ладони в холодную воду: сегодня даже простое прикосновение к чистоте кажется мне высоким делом, каким-то таинством, в которое нельзя войти без страха. В этот храм я входила ещё маленькой девочкой: помню, как мне казалось, будто сама гора, вырастая за стенами святилища, подслушивает мои дыхания, а тёмное дерево у ворот – хранит в себе остатки печали всех, кто приходил с просьбой и с болью.

Как сейчас – вдруг вспоминаю, как однажды, лет восемь назад, я стояла здесь же, маленькая, растерянная, а за дверью, между светом и тенью, вдруг прыгнул и поскакал молодой олень: тонкая шея, тёплые пятна на боку, настороженные уши. Мне тогда показалось – это во мне самой разом зажглось новое сердце, нежное, готовое убежать в лес, если к нему прикоснутся не так… С тех пор мой путь неизменно шёл от страха к служению, от восторга к сдержанности.

Вот и теперь: только улёгся суетный страх за жизнь Гезга, только отпустила дрожь в пальцах, только осталась в душе усталость – как мысли сразу бросают мостик к другому берегу. Мысли мои тут же улетают далеко – туда, в замок Эрдзие-Бе, где остался гость из Шатили, молодой пховский воин… Тариэл. Торола-Жаворонок.

Я вспоминаю Тариэла: его смуглое лицо, усмехающиеся глаза, тонкую, удивительно изящную походку. Каждый жест его полон достоинства, и даже, когда он просто держит меч, – в этом есть и плавность горной реки, и безмятежная сила настоящего воина. Мне странно – и страшно – и сладко, – что он сейчас здесь, среди нас, что к нему часто устремляются мои взгляды; и немного стыдно: я ведь ещё не женщина, и не должна быть женщиной никогда…

Я вспоминаю, как резко отдёрнула руку, когда ладонь его случайно – или всё же нет? – почти прикоснулась к моим пальцам, когда он, склонившись, гладил своего белого Чкару. Мне казалось, я поступила правильно; но в тот же миг сердце саднило жалостью – почему я испугалась? Теперь мне кажется, что я ранила его… Как живой нож, вонзился его взгляд, когда Леча посадил меня в седло – и тут же увёз от него прочь. В этот миг я была так близка к нему – в одном дыхании – и так отчуждённо далека, будто мы по разные стороны затуманенной реки…

Внезапно в моей памяти всплывает вчерашнее утро, когда из лесной чащи вышел ко мне белый конь, и, как зачарованная, я повела его в замок, не догадавшись, чьё это дивное создание… Встреча с Тариэлом после этой ночи теперь кажется мне знаковой, словно сама судьба решила связать наши пути.

Сердце дёргает рваными, прерывистыми толчками, я не смею вдохнуть поглубже – вдруг старый Элгур заметит мой мятеж, мой внутренний пожар. Он занят – натирает до блеска серебряную статую Тушоли, и по храму растекается её непередаваемый свет – не солнечный, а свой, вечный. Я делаю вид, что тоже скребу сосуд, но сама вся растаяла в раздумьях, вся во власти образа, что пришёл ко мне с южных отрогов…

Мы заканчиваем уборку, и я выхожу наружу, вглядываюсь в бездну обрыва, где глядят сосны, где меж камней прячется теченье горной реки. Я стою на пороге святилища – будто на пороге жизни: неведомая, впервые распахнутая ветру и любви.

Вдали, там, где небо сливается с перевалами, я ищу знакомый силуэт – возможно, его и нет, но я мысленно стремлюсь туда, где, может быть, сейчас ходит Тариэл, думает обо мне, улыбается по-своему… Всё вдруг внутри сжимается, разом наполняется бликами: поднимается волна – жгучая, нежная, мучительная, обволакивающая всю меня серебристым светом…

И я едва могу стоять, едва могу идти – колени словно вязнут в воздухе, тело налито светлой сладкой слабостью, тянущее ощущение настигает меня так быстро, что я не узнаю себя: будто я – дерево, и в корнях моих вспыхнула молния, и я готова вот-вот растрескаться, зазвенеть… Всё во мне трепещет: и душа, и нутро, и даже самые кончики ресниц. Словно невидимая стая бабочек бьёт нежными крыльями между рёбрами и животом, и жжёт тихим ласковым огнём там, где раньше царило ровное, прозрачное спокойствие.

Я больше не принадлежу себе: то жар, то мороз волной прокатываются по телу. Я в смятении и стыде оттого, что это томление возникает во мне само – не я его позвала, не я его хотела, но оно настойчиво живёт уже второй день, набирает силы от каждого его взгляда, от каждого движения его губ и плеч, от каждой мысли о нём! Я страшусь его и радуюсь одновременно – молитва почему-то до конца не приносит облегчения, и я мысленно умоляю богов: только бы никто не увидел, только бы никто не узнал, только бы не догадался…

О, если не сломалась бы в тот первый вечер моя защита – туьйдаргиш! Если бы не оказалась я теперь открытой для этого чуждого огня… А может быть, в том вся и суть: сердце жрицы не камень, – живая трава, которой я тайно хочу быть – и тайно стыжусь быть… Я надеваю на себя обыденную строгость, отводя глаза от Элгура, прячу от него невольно раскрасневшееся лицо – но мечтаю: не продлится ли ещё хоть миг этой радости-вины, этой девичьей беспомощности и тайного огня…

Я опускаю голову, скрывая глаза, в которых, как я опасаюсь, Элгур может увидеть отражение запретного чувства. Ах, тщетное то было наставление, – увы, слишком позднее! Уже сердце зажглось искрой, уже сквозь его ткань проникли чуждые взоры, чуждые слова и улыбки… В подтвержденье моих мыслей, пальцы словно сами собой ласкают в кармане прохладный гладкий шарик из горного хрусталя, подаренный мне позавчера Тариэлом… Я не решилась бы теперь расстаться с этим камешком.

А вот морион… Чтобы отвлечь себя и успокоить старца, я достаю из кармана чёрный, чуть мерцающий на солнце камень с глубоким фиолетовым блеском и протягиваю его Элгуру:

– Возьми этот камень, учитель. Пусть помогает он тебе в обрядах и укрепляет твой дух!

Элгур берёт морион, разглядывает его, затем с одобрением кивает:

– Хороший камень… редкий, сильный! Откуда он у тебя?

Я отвожу глаза в сторону и отвечаю тихо и сдержанно:

– Я нашла его ночью, когда молилась в лесу…

Жрец улыбается, принимая дар, он молчит, задумчиво проводя пальцами вдоль ровных, тёмных граней мориона… Взор Элгура на мгновение становится мягче, и я чувствую облегчение: он поверил мне, не заподозрив тайн моего сердца! Он любовался камнем, не догадавшись, откуда тот взялся, и совесть мою покалывает лёгкая вина…

Солнце уже клонится к закату, лес вокруг наполняется золотисто-багряным светом. Дорога обратно кажется мне особенно долгой и тревожной… Я смотрю на опускающиеся сумерки и думаю о том, что поистине слова наставника запоздали: ведь сердце моё уже второй день не принадлежит целиком мне самой.

Элгур говорит, что теперь я без защиты перед чужеземцем, – но разве помогут мне наставления, если душа сама выбрала себе вождя?! Никто на свете не сможет защитить меня от того, что уже свершилось…

Сердце моё, как птица, запутавшаяся в тенётах охотника, – и я уже не знаю, хочу ли я освободиться, или навсегда остаться пленницей сладкой боли, имя которой – Тариэл.»

Клинок, хрусталь и огненные звёзды

«Тариэл был весь словно воплощение горного ветра, свободный и непокорный, и, – хотя я не признавалась в этом даже самой себе, – он ворвался в мой мир, как живая легенда во плоти и крови. Я смиренно молчала, принимая слова наставника, но во глубине моего сердца уже расцветало чувство, которое я не могла ни описать, ни отвергнуть…

Мы убрали святилище, приготовили священную утварь – сосуды, ножи, чаши и курильницы – к будущему празднику. Святилище Тушоли стояло на краю обрыва, и снизу доносился шум реки, чей голос был подобен молитве, звучащей вечно, без слов и без конца… Вот здесь нашёл меня впервые мой наставник. – Я смотрела вниз, туда, где между соснами синела река, а по утёсам вились узкие, едва заметные тропы. Ветер трепал мои косы, будто шепча: «Что же наделала ты, Мелх-Азни? Что впустила ты в своё сердце?..» Я вздохнула и отвела взгляд прочь – к лесам, к ущелью, к замку Эрдзие-Бе, возвышавшемуся вдалеке среди зелёных холмов…

Солнце склонялось за дальние вершины, лес был полон длинных ласковых теней… Мы с наставником медленно спускались обратно, ведя арбу за собою по крутым тропам. Элгур велел мне возвращаться в замок, и мы снова отправились в путь.

Мерно, лениво покачивалась арба, плывя по лесной дороге. Под копытами усталого коня мягко шелестела опавшая хвоя… Ветер теребил верхушки деревьев, и шуршали листья, словно перешёптываясь о чём-то важном и тайном. В кармане моего платья лежал крошечный хрусталик от Тариэла, и я украдкой касалась его пальцами, чувствуя, как от этих прикосновений теплеет душа… Рядом, прикрыв глаза, в задумчивости сидел мой учитель, он молчал, будто прислушиваясь к отзвукам грядущего. Белая, почти прозрачная борода его таинственно светилась в сумерках, подобно старому серебру. Я смотрела на него украдкой, боясь нарушить его покой; в своём молчании Элгур казался таким же величественным, как священные сосны вокруг храма Тушоли.

Арба медленно катилась по каменистой дороге… Я прикрыла глаза и снова увидела тот миг, когда в предрассветной мгле вышел ко мне из темноты белоснежный конь, чьи глаза сияли, словно две звезды над мелхистинскими горами. Но конь ли привёл меня к нему, или сама последовала я за зовом сердца?..

Старец меж тем задремал, погружённый в свои глубокие раздумья… Вскоре я осторожно коснулась его плеча, помогла спуститься с арбы.

– Будь благословенна, дитя моё, – улыбнулся мне на прощание наставник, – раненый спасён, значит, Тушоли благосклонна к нам.

Элгур, кряхтя, сошёл у леса, и, задевая длинным рукавом облачения заросли можжевельника, двинулся заросшей тропинкой к своему убежищу, затерянному в чаще… Я, оставшись наедине со своими мыслями, отправилась дальше, в замок. Арба снова двинулась по дороге, и я смотрела на лес, на отдалённые вершины, тонущие в сиреневых сумерках, слушала вскрики ночных птиц и думала о Тариэле… Путь в замок был недолгим, но мне он казался бесконечным. Возвращение моё было тихим, слышался лишь шорох колёс по лесной дороге. Вдали показались башенные огни, уютно мерцавшие среди тёмных склонов. Вот и сам замок появился из-за поворота…

Когда арба въезжала во двор Эрдзие-Бе, солнце уже давно миновало зенит и клонилось к горизонту, прячась за зубчатой вершиной горы Кюре-лам. Двор замка встретил меня золотистым светом заката, тенью и тишиной… Пыль дороги лежала на моём подоле, и на кончиках пальцев я ощущала горьковатый запах крови и трав, смешанный с таинственным ароматом расплавленного воска, и ветер, прохладный, прозрачный, словно сотканный из тончайших нитей горного хрусталя, ласкал моё лицо и растрёпывал волосы, словно желая напомнить мне, что я всё ещё жива…

На верёвках, натянутых меж ветвями слив и яблонь, колыхались мои праздничные одежды и покрывало, развешенные чьими-то заботливыми руками… Белые полотна казались издали туманными силуэтами призраков; они трепетали на лёгком ветру, будто стая диковинных птиц, прилетевших откуда-то из-за дальних гор… Должно быть, это дотошная малышка Чегарди сама потрудилась выстирать их накануне праздника? – Словно птичье пение, лился звонкий голосок её среди деревьев, где-то неподалёку серебряными колокольцами звенел её негромкий смех, но вдруг стих, будто она улетела куда-то, подобно ласточке, – я улыбнулась и пошла на этот звук, забыв усталость и тревоги дня. Но поломка туьйдаргиш не прошла бесследно: едва ступив в полутень заднего двора, я застыла на месте, словно под стрелой, выпущенной из лука, внезапно оказавшись там… наедине с Тариэлом!

* * *

Я не знала, что он там, у дальнего края двора, где отец позволил ему тренироваться…

Вместо девочки-служанки передо мной открылось иное зрелище: на сланцевых плитках стоял с обнажённым мечом в руке он, нечаянный мой гость, светлый мой мучитель, стройный, сильный, словно Молдз-ерда, – древнее божество войны, ниспосланное мне свыше! Поглощённый боем с невидимым врагом, он упражнялся, отрабатывая выпады с мечом.

Клинок быстро мелькал в его руках, оставляя тающие серебряные вспышки в воздухе. Все движения его были точны, стремительны, смертельны, словно передо мной предстал не воин, а хищная птица, парящая в небе перед броском. Стройное тело, дышавшее свободой горца, плечи, осанка, глаза, в которых сверкала суровая, дикая радость битвы, – всё это заставило меня окаменеть, охваченную восторгом и страхом одновременно.

Я остановилась тогда, застыла в тени, и, не смея подойти ближе, долго смотрела, как он движется – легко, и в то же время так уверенно, что сердце моё замирало. Я не знала, что у мужчин бывают такие руки, такие плечи, и что в груди может так гореть огонь, когда смотришь на них… Он был не похож ни на кого из тех, кого я знала: ни на брата, ни на соседских мальчишек. Все движения его были песней, тело его – тонким, живым изваянием, в котором каждая мышца отзывалась на музыку внутреннего ветра… Он был лёгок, как пламя, красив, как горный олень. Каждый шаг его был прекрасен, и я не в силах была отвести взгляд от его движений, от благородного изгиба бровей, от высокого лба, на котором выступили капли пота…

Он был в мусакари из тонкой чёрной шерсти и в просторной рубахе-тунике с треугольным вырезом, и на загорелой полуобнажённой груди, как у древнего героя, у него играли тени – от меча, от солнца, от ветра… В лёгкой ткани под лучами закатного солнца фигура пховца прорисовывалась чётко, словно рисунок мастера на стене башни… Взмах меча, поворот, выпад, – каждое движение его было отточено и легко; он кружился, как молодой орёл, почти танцуя, наносил удары по воображаемому врагу, – и меч в руке его сверкал огнём, сорвавшимся с небес. Он поворачивался так плавно, так красиво, что я забыла, как дышать.

Казалось, в каждом его взмахе, в каждом повороте тела, в блеске зелёных глаз заключена какая-то тайна, загадка, разгадать которую я не смела… Всё затрепетало внутри меня. Странный холод пронизал мои внутренности, сердце кипело, как котёл на огне, колени ослабели, и ноги словно приросли к земле и стали чужими и непослушными… Я стояла, зачарованная, бессильная и счастливая одновременно, чувствуя, как жар поднимается к лицу, как дрожь пробегает по телу… Я стояла, забыв о себе, о мире, о страхах, и смотрела, как он крутит меч, как ловко и плавно перехватывает рукоять, как на мгновение замирает, будто слушая невидимую мелодию…

И вдруг – резкий поворот… он обернулся, словно почувствовав моё присутствие, и увидел меня!

Я и боялась, и жаждала его взгляда одновременно. Глаза его встретились с моими, – в глубине их сверкнули озорные, жаркие изумрудные искры… Гордая, чуть заметная усмешка едва коснулась края его губ.

Я едва не вскрикнула от неожиданности, едва не сорвалась с места тут же, но взор его – прямой, ясный, чуть насмешливый – удержал меня, приковал к каменным плитам двора, пронзил насквозь, словно стрела или молния. Я еле удержалась на ногах, вспыхнула, как мак среди камней, и едва не выронила на плиты хрусталик… В тот миг я ослепла, оглохла, перестала быть собой. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, как сердце сжалось, а потом бешено заколотилось. Глаза пховца, дерзкие, светлые, пристально смотрели прямо в мои, и я ощутила себя птичкой, попавшей под взгляд ястреба. Я поняла, что моя душа перед ним раскрыта, ибо сломанные туьйдаргиш оставили меня беззащитной перед ним навсегда, и чувствовала, как поле его силы через взгляд проникает в мою душу, будто солнце в рассветный час…

«Элгур был прав», – пронеслось в моей голове.

Он улыбнулся, словно прочитав мои мысли, – и сердце моё совсем перестало биться… Мне казалось, что он увидел меня насквозь, узнал все мои тайные желания, всю мою слабость.

– Ты что-то хотела сказать мне, княжна? – проговорил он негромко, опустив меч.

Я хотела ответить, но голос изменил мне. В груди моей что-то оборвалось, вся кровь снова стремительно бросилась к щекам. Смущение охватило меня так сильно, что я почувствовала, как слёзы подступают к глазам – от его невыносимой красоты, от стыда и тайного страха, от того, что сердце моё уже не принадлежит мне…

– Мелх-Азни, – произнёс он тихо, почти шёпотом, улыбаясь уголками губ, и шагнул вперёд.

Но я, не выдержав его взгляда, не дала ему договорить. Я что-то пролепетала, не помню что, и, охваченная внезапным смятением, не помня себя, повернулась и кинулась прочь, в глубину сада, в спасительную тень древних деревьев, сгорая от стыда и страха… Я мчалась, не разбирая дороги, словно окончательно попавшаяся в силки лань, – подальше от него, от его голоса, от его взгляда! Скорее, испугавшись своих же чувств, пыталась я убежать от самой себя, от своей слабости, от собственного сердца, от страха перед тем, что уже свершилось, от судьбы, что незаметно уже сплела свои нити вокруг меня… Впервые в жизни я осознала, что передо мной открылась пропасть, в которую я уже ступила, и назад дороги больше нет… Лишь оказавшись в тени старой сливы, я опомнилась, остановилась и зажмурилась…

В ушах моих всё звучал голос Тариэла, в глазах стояло его лицо, красивое, смелое, – теперь, с этим новым выражением, словно бы незнакомое, странное, но оттого ещё более желанное… Я прижала ладонь к груди, – туда, где покоился его хрусталь. Он становился тёплым, тяжёлым, словно живое, трепещущее сердце… Внутри меня бушевал ураган, в животе трепетали пугливые птицы, ноги дрожали, будто я только что пробежала по крутому склону до самого ущелья… Я в отчаянии обняла дерево, прижалась щекой к его шершавой коре, и потом долго и горячо плакала от стыда и страха. Слёзы сами бежали по моим щекам, я уже не понимала, плачу ли я от счастья или от горя, от боли или от любви, – но безрассудное и упрямое сердце вынуждало меня вернуться, а разум мой вообще меня больше не слушал!

Внезапная мысль осенила меня. Пересиливая себя, собираясь с духом, я возвращалась обратно, стиснув в руке кинжал, подаренный братом, – острый и лёгкий, он был странно холодным, ещё не согретый моим дыханием, непослушный, словно живое существо, ещё не привыкшее ко мне. Серебряные узоры на его рукояти были похожи на письмена древних богов, но они казались мне теперь чужими, словно посаженные кем-то незнакомым цветы в моём собственном саду…

* * *

Я знала, что не кинжал был мне нужен в тот миг, – лишь ниточка, за которую робко хваталась моя утопающая в бурной реке душа. Лишь повод, чтобы приблизиться к тому, чьё имя звучало для меня песней, от которой щемило в сердце… Я не могла не вернуться. Я не могла не видеть его снова – пусть даже только издалека, пусть хоть лишь тенью, голосом, движением… Я возвращалась, будто меня тянула невидимая нить. Горячий стыд сжигал мои щёки, сердце моё билось глухо и часто, – так тревожно и сладко бьётся оно лишь в юности, когда в душе смешиваются страх и радость, надежда и отчаяние.

Когда же он вновь заметил меня, лицо его осветилось таким живым, таким искренним светом, что я поспешно отвела взор, боясь выдать своё смущение. Он будто знал, что я вернусь, и ждал меня – мне показалось так сразу, по мелькнувшей лёгкой улыбке, по тому, как он чуть склонил голову, словно приглашая подойти ближе… Я подошла робко, опустив ресницы.

– Ты вернулась, Мелх-Азни, – сказал он. – Благополучно ли добрались вы с Элгуром? – спросил он затем почтительно, как будто ничего особенного не произошло между нами только что.

Я приблизилась к нему и, медленно подняв глаза, пробормотала чуть слышно, сама не узнавая своего голоса:

– Тариэл… Ты владеешь мечом, как никто другой. Пожалуйста, научи меня владеть кинжалом, чтобы я могла защитить себя от хищников и лихих людей, когда пойду в лес собирать травы. Брат подарил его мне… он говорил, что я должна уметь защищаться. Но я не умею обращаться с ним…

Он кивнул – чуть насмешливо, но в глазах его было что-то ласковое.

– А ты не боишься? – спросил он, принимая от меня кинжал.

– Боюсь, – прошептала я, – но, если ты будешь рядом, мне не будет страшно.

– Значит, ты хочешь попробовать? – спросил он. Голос его был мягок, как шерсть ягнёнка, но в нём было что-то такое, от чего у меня вдруг потемнело в глазах.

Он улыбнулся задумчиво и шагнул вперёд, внимательно глядя мне в глаза, словно разгадывая моё сердце. От его улыбки внутри меня всё растаяло, и я почувствовала себя слабой и счастливой одновременно. Я опустила глаза, чувствуя, как румянец предательски заливает щёки…

– Конечно, Мелх-Азни, – ответил он тепло, – подойди ближе, я покажу тебе.

Он приблизился ко мне почти вплотную, встал за спиной, осторожно взял мою ладонь и вложил в неё кинжал обратно… Он учил меня фехтовать – терпеливо, сдержанно, чуть поддразнивая, но очень бережно, будто боялся сломать меня, как тонкую ветку. Я путалась, смущалась, краснела, а он подсмеивался, —но не зло, а ласково, как смеются над испуганным птенцом…

– Видишь, Мелх-Азни? – голос его был тихим, он звучал, как мелодия, которой невозможно было сопротивляться. – Прямо и резко, но без ненависти, ведь ханджари должен стать тебе продолжением руки, а рука – продолжение сердца… Не думай, а чувствуй. Пусть он сам найдёт свою цель.

Он показал мне, как сделать первый выпад, – я повторила, робко улыбаясь ему в ответ. Он кивнул – одобрительно, чуть лукаво, словно понял мой замысел и решил подыграть, хотя и не подал виду.

– Ты держишь кинжал, будто птицу, – сказал Тариэл, улыбаясь. – Боишься, что он улетит?

– Я… боюсь, что пораню кого-нибудь, – тихо ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Ты можешь ранить только того, кто сам этого захочет, – сказал он, мягко сжимая мои пальцы на рукояти.

– Разве ты… захотел бы?

Он остановился, посмотрел на меня пристально, без улыбки:

– А я уже ранен, Мелх-Азни.

И я почувствовала, как сердце моё растворяется в сладкой неге, как душа моя летит куда-то далеко и высоко – туда, где возможны чудеса…

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и он улыбнулся снова, уже веселее. Он накрыл мои руки своими ладонями, поправил мои пальцы на рукояти, показывая, как лучше держать оружие, как наносить быстрый и меткий удар… Рукоять была тёплой, тяжёлой, и в те моменты, когда его пальцы касались моих, по телу моему пробегал ток – сладкий, сильный, мучительный… Мимолётное касание его пальцев было каждый раз подобно огню и прохладному ветру одновременно. Они были тёплыми и крепкими, прикосновение обжигало, я ощущала, как по жилам моим льётся этот запретный, сладостный трепет, и едва могла дышать от волнения и счастья…

Дыхание его касалось моего затылка и щеки, как ветер с цветущих лугов, и я ощущала, как сердце моё пойманной птицей бьётся в горле, и вся дрожала – от смущения, от этого странного, неведомого томления, разливающегося внутри… Я следила за каждым его жестом, тая и робея под его взглядом, радуясь возможности побыть рядом с ним, видеть, как в свете заходящего солнца отливают синевой чёрные его кудри… Я слушала голос Тариэла, но почти не слышала слов – лишь музыку, звучавшую в каждом движении его губ…

– Теперь ты хорошо держишься, – сказал он наконец, – у тебя рука стала твёрже.

– Это потому, что ты держишь меня, – вырвалось у меня, и я тут же покраснела до ушей.

Он тихо рассмеялся, а потом вдруг стал серьёзен:

– Мелх-Азни, ты знаешь, у нас в Пхови говорят: если дева краснеет при мужчине – значит, сердце её уже не свободно.

Я опустила голову, не смея взглянуть на него, и прошептала:

– Это очень плохо, да, – если сердце не свободно?

– Это очень хорошо, – ответил он, – если сердце твоё выбрало достойного.

Я не знала, что сказать. Мы долго молчали…

Глаза его смотрели в мои пристально, светло, словно в них отражался весь мир – горы, небо, звёзды и моё трепещущее сердце… Я в душе молилась, чтобы больше никто не пришёл в тот миг туда, чтобы никто не увидел нас вместе, потому, что этот миг был слишком хрупок, слишком драгоценен, чтобы делить его с кем-нибудь ещё. Я боялась, что кто-то нарушит это волшебство, разобьёт его, как разбивают хрустальный кувшин… Но тут он выпустил мою руку и отступил, словно вдруг тоже осознав некую запретную грань между нами.

Закончив урок, Тариэл увидел своё пандури, прислонённое к старому спиленному чурбаку на траве под деревом, и наклонился, чтобы взять его в руки… Затем я куда-то медленно шла рядом с ним меж яблонь и вишен – шла, почти не касаясь земли, и чувствовала, что этот миг – единственный и неповторимый, подобно первому глотку родниковой воды после долгой жажды. Мы незаметно углублялись в сад, туда, где старые деревья переплетались ветвями, скрывая нас от посторонних глаз, и не было больше страха – лишь радость от того, что он идёт со мною, и воздух вокруг нас был полон вечернего аромата цветов и трав… и тогда, набравшись смелости, я попросила, стараясь не выдавать волнения:

– Расскажи ещё, Тариэл, – о ерда Йоьртие… и о той княжне… Собур, что он освободил из пасти сармака. Ты вчера не закончил историю… Что стало с ними потом?

Он улыбнулся, подняв на меня глаза, полные мягкого света:

– История Сабры не имеет конца, Мелх-Азни, – тихо сказал он. – Она длится вечно – как любовь, как ожидание, как надежда.

Сев на выветренный камень под раскидистыми ветвями орехового дерева, он провёл пальцами по струнам…

Он запел, – проникновенный голос его пробивался сквозь тишину вечера, он был прозрачен, как весеннее небо над горами, чище журчания родника и горного снега, и звучал нежно и мужественно, словно шёл из глубины скал, над седыми вершинами которых пролетает гордый орёл, где ветер свободен, словно Божье дыхание…

Он пел мне старинную песню о далёких садах, о стране, где белая башня возносится к небу, где вечный, кристально чистый источник дарует бессмертие. Он бьёт из-под корней сияющего золотого дерева, что укроет от любой беды. Там, под защитой чудного къоьнаха, дева, которую он спас от страшной пасти чудовища, отдыхает в тени кипариса…

Песня та звучала так, будто он сам когда-то побывал в том уголке, куда ступают лишь избранные. И в звуках той песни я слышала и шёпот листвы, и дыхание земли, и биение моего собственного сердца… Песня была на пховском языке, и, хотя я понимала не все слова, сердце моё отзывалось на каждое из них:

Мост в страну душ ведёт волосяной,

Пройти по нему трудно бедняку.

А у подножья – судей мудрых строй,

Что судят все дела земли живой. -

В свой час и ты пойдёшь по волоску…

У башни белой – кипарис златой,

Его, как небо, крона высока,

И бьёт там ключ душистый и святой,

Что полнит сердце радостью живой

И жажду утоляет на века.

Путь истинный в страну мечты зовёт

К свободе духа у благих вершин,

И тот, кто вспять с тропы той не свернёт -

И в этом мире счастье обретёт,

И в рай войдёт, как в дом вступает сын.

Двор замка тонул в прозрачных сумерках и весь был пропитан вечерними ароматами цветущей черешни, яблони, лещины, дикой сливы… Я слушала, – и сердце моё трепетало от счастья и тревоги, словно песня та была обо мне и о нём, о том, что невозможно и неизбежно. Я чувствовала, что сама становлюсь частью этой песни – частью башни, частью родника, частью золотого дерева, растущего в самом сердце моего мира… И казалось мне, что в этот миг мы и вправду стояли на пороге рая, что песня его открывала передо мной врата в иной мир, полный покоя и тихого счастья.

Я чувствовала, что уже не принадлежу себе, нет больше прежней Мелх-Азни, есть вместо неё новая, рождающаяся в этот миг, тайно отдающая своё сердце чужеземному певцу… И, хотя наставник строго предостерегал меня от чуждых полей силы и опасности христианских чар, – разве могла я противиться тому, что уже произошло, разве могла я вернуть назад птицу, что уже взмахнула крыльями и устремилась в небо?!

– Тариэл, а правда ли то, что Авлирг вчера сказал…

Рука его замерла на пандури, он поднял на меня вопросительный взгляд.

– …что у вас в Пхейн-Муохк девушка сама выбирает себе возлюбленного?

– Правда, – ответил он, перебирая струны. – Но иногда сердце выбирает раньше, чем разум.

– А если сердце ошибётся?

– Сердце не ошибается, – сказал он, – оно просто учится любить.

Я слушала его голос, и мне казалось, что в груди моей распускается цветок – нежный, хрупкий, трепетный, как сама душа…

Вечер сгущался, и тени в саду становились гуще, но я не думала о времени. Я знала, что уже никогда не смогу вернуться в прежний мир, где ещё не было Тариэла, его песен, его взгляда, подарившего мне и радость, и боль, – и непостижимое, манящее чувство неизведанного… Теперь я знала, что путь мой отныне стал иным, и где-то вдали и гнев богов, и укоризны людей, – лишь бы в эти минуты слышать этот голос и видеть отражение моего лица в его глазах, полных нежности и тайны, которые он принёс с собой с далёких гор Пхейн-Муохк…

– Благодарю, Тариэл, – чувствуя, как алеют щёки, произнесла я едва слышно, когда он замолчал, – значит, есть такой родник, чистый, как божественные слёзы?

– Есть, конечно, – ответил он, опустив голову, – и, может быть, я однажды поведу тебя туда… Ты увидишь башню, родник и золотой кипарис.

– Это там… в ваших горах, у Шедалы?

Он посмотрел мне в глаза, улыбаясь, но не ответил…

Солнце уже клонилось к закату, зажигая башни замка багряным пламенем и оставляя на тяжёлых стенах Эрдзие-Бе пурпурные следы, похожие на капли вина… или крови. Я медленно шла к замку, чувствуя за спиной его пристальный взгляд… С каждым шагом меня охватывала тревога, смешанная с необъяснимой радостью. Я знала, что впереди ждут испытания и борьба с собой, и в глубине души уже понимала: сердце моё больше не принадлежит мне одной.

* * *

Я сидела на резном деревянном сундучке в своей комнате, скрестив ноги. Вечерний свет проникал сквозь узкие окна, создавая причудливые узоры на истингах, расстеленных на полу… Передо мной на расшитом шёлковом платке лежали оба моих сокровища – серебряная птица и прозрачный горный хрусталик, переливающийся тёплыми золотистыми блёстками. Я с нежностью рассматривала их… и осторожно гладила.

Тут в комнату неслышно, на цыпочках, вошла моя долгожданная названая сестра, с любопытством заглядывая мне через плечо… Глаза девочки округлились, полные восхищения, когда она увидела хрусталик. Он был необычайно красив и переливался всеми оттенками золота, словно в глубинах его запечатлелся закат.

– Взгляни, Чегарди, – вполголоса сказала я ей, будто боялась разрушить волшебство момента. – Это мне подарил Тариэл… наш пховский гость…

– Кто?! Сам Жаворонок?!

– Да… – я невольно сильно покраснела. Сердце моё замирало при одной лишь мысли о нём, а я пыталась не выдавать свои чувства; но тут случилось непредвиденное. – О, посмотри, Чегарди! – изумлённо прошептала я, поднося к ней хрусталик на ладони. – Он сам светится, как светлячки в летнюю ночь!

И в самом деле, хрусталик, казалось, оживал в моих руках! Изнутри него струились золотистые искорки, словно свет далёких звёзд, заключённый в прозрачную темницу.

Чегарди, затаив дыхание, потянулась ближе, чтобы получше рассмотреть диковинный камень…

Вдруг, – стоило мне слегка задуматься и невольно разжать пальцы, – хрусталик выскользнул из моей руки. Но, вместо того чтобы покатиться и упасть на пол, – к изумлению нас обеих, он, как зачарованный, взмыл в воздух и начал плавно кружить!

Мы с Чегарди ахнули, наблюдая, как камень, будто обладая собственной волей, медленно поднимался всё выше, озаряя комнату всё усиливающимся золотистым мягким светом… Золотые искорки, словно капли солнца, вспыхнули и заиграли в глубинах кристалла, освещая комнату мерцающим свечением. Хрусталик танцевал под сводами, описывая замысловатые узоры в воздухе, которые могли понять лишь сердца, открытые магии и чуду. Он оставлял за собой золотистый шлейф.

Чегарди затаила дыхание, её маленькие руки нервно сжали край платья… Взгляд её не отрывался от хрусталика, который, казалось, жил своей собственной жизнью.

– О, смотри! – воскликнула поражённая Чегарди, прикрывая рот ладонью. – Он ещё и сам летает! Это волшебство! – провозгласила она, прижимая ладони к груди. – Настоящее волшебство, Мелх-Азни!

Чегарди вскрикнула от восхищения и страха, но в тот же момент лицо её озарила радостная улыбка. Она потянулась ко мне, обняв меня за плечи, словно ища защиты и делясь своим восторгом.

– Не бойся, Чегарди, – мягко сказала я, успокаивая девочку, наблюдавшую за волшебным представлением. – Это благословение гор. В нашем мире столько тайн, и нам дано лишь прикоснуться к ним…

Я смотрела, как камешек танцует в воздухе, не веря своим глазам. Он поднимался к самому потолку, оставляя за собой светящийся след, похожий на хвост кометы… Не отрывая взгляда от парящего хрусталика, я чувствовала, как в моём сердце зарождается смесь благоговейного восторга и лёгкого страха. Это было странное, непонятное влечение – к тайне, к магии, к самому Тариэлу, который, казалось, оставил мне частицу своей души в этом камне…

– Как это возможно? – выдохнула Чегарди, не отрывая глаз от таинственного зрелища.

– Не знаю, – ответила я, чувствуя, как внутри меня борются восхищение и трепет. – Но чувствую, что это – знак… Возможно, наставник смог бы объяснить это чудо! Да, это волшебство, – с благоговением тихо произнесла я. – Наставник говорил, что в мире есть силы, природу которых мы не можем постичь… Но они всегда рядом, скрытые от глаз.

Чегарди, всё ещё заворожённая зрелищем, кивнула. Воображение уже рисовало ей образы древних духов, обитающих в горах, и таинственных существ, что могут прятаться в густых лесах…

Я смотрела на хрусталик, ощущая, как в моём сердце разливается тепло… Я вспомнила, как Тариэл с улыбкой вручал мне его и как в его глазах мелькнула некая загадка, – словно он заранее знал, какое чудо в нём скрыто. В моём сердце смешивались удивление и радость, и я вдруг поняла, что этот камешек – не просто подарок, а символ чего-то большего, что связывало нас с Тариэлом невидимой нитью…

– Может быть, – тихо проговорила я, не отрывая взгляда от парящего хрусталика, – может быть, это призыв к чему-то большему, чем мы можем себе представить…

Одна из искорок, сорвавшись с поверхности кристалла, мягко опустилась на ладонь Чегарди, и девочка засмеялась от радости, чувствуя, как волшебство согревает её кожу.

– А если… он так совсем уйдёт и не вернётся? – вдруг опасливо произнесла я, глядя на хрусталик, который, словно услышав, начал медленно опускаться обратно ко мне в руки.

– Вернётся, – уверенно ответила Чегарди, ловко поймав камешек. – Он всегда будет возвращаться к тебе. Это ведь подарок от Жаворонка! Его сердце такое же чистое и светлое, как этот хрусталик.

Вскоре хрусталик тихо, словно невесомый, опустился обратно на платок, тихонько звякнув от соприкосновения с крылом серебряной птицы…

Прямо на истинге, расстеленном на полу, вплотную прижавшись ко моим коленям и почти не дыша от волнения, сидела серьёзная и непривычно безмолвная Чегарди. Её большие, как у оленёнка, глаза всё шире раскрывались, лучась неподдельным восторгом…

Мы с нею ещё долго сидели, обнявшись, в ночной тишине, поражённые, заворожённые игрой света и теней, что исходили от постепенно гаснувшего хрусталика и танцевали на стенах… Вечер за окном становился всё темнее, но в комнате, где мы делились друг с другом своими секретами, свет хрусталика продолжал мерцать, согревая наши души. Время словно замерло, и даже толстые стены башни, казалось, внимали чудесным явлениям. Вдали же, за стенами замка, слышался тихий шёпот ветра, уносящий в мир сказания о древнем знании…

В те минуты и в моём сердце зарождалось нечто новое, будто на небосводе моей судьбы неожиданно вспыхнула звезда. Тайна, заключённая в этом хрусталике, обещала нам невероятное – встречу с неведомым, что ждёт нас за пределами привычного мира! Этот хрусталик, парящий под потолком, был не просто подарком; он был символом того, что скрывается за гранью обыденного, того, что связывает людей, горы и звёзды в единое волшебное полотно судьбы.

Солнце окончательно скрылось за горами; вокруг замка загорались первые звёзды… Подойдя к окну, я заметила, что на одной из соседних башен замка кто-то уже зажёг факелы; пламя их дрожало в вышине, словно огненные крылья сокола, готовящегося взлететь. Взгляд мой невольно метнулся к верхней площадке. Там я увидела высокий силуэт… сердце моё снова подпрыгнуло, отбив странную, сладкую дробь.

То был Тариэл, он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, и глаза его, как показалось мне, смотрели вдаль, будто ждали чего-то или кого-то, – ах, нет… Смотрел он в нашу сторону!!! Или мне показалось?..

Сердце моё болезненно сжалось, я отвела взгляд и поспешно удалилась от окна, скрывшись в своей комнате… Этим вечером в замок вместо всегдашней меня словно вошла другая я – тревожная, чужая сама себе, полная неясных томлений и какого-то затаённого страдания…

Рядом со мною подпрыгивала на месте от нетерпения и радости и щебетала, словно птенчик, моя названая сестра Чегарди:

– О, Мелх-Азни! Сегодня столько радостей! Вот ты наконец вернулась… я так соскучилась по тебе за целый день, – наверно, раз двадцать сбегала к воротам, вдруг ты уже приехала! Ты ведь расскажешь мне, как старый учитель чинил голову дяде Гезгу в Сахане?! – ты ведь тоже там была?! Расскажи, ведь уже всё село целый день об этом говорит, одна я меньше всех знаю!!! А ты, что ты сама там делала?.. Ах, если бы вы с хьевди Лечей взяли туда и меня с собой!.. иначе как же и мне научиться, если я не буду сама всё это видеть?.. может быть, хоть следующий раз скоро будет?! – после своего немыслимого пожелания Чегарди искоса метнула на меня робкий, молящий взгляд и осеклась, – но… тут тоже было интересно. Знаешь… Жаворонок обещал научить меня песне о горном ветре! Вот. И его белый Чкара, которого ты нашла, уже опять стоит в конюшне… рядом с новым лошачком! Они дружат! Я уже обнимала их обоих и гладила… Вот бы их и с нашим Циском познакомить! Но… ещё… я должна тебе кое-что рассказать…

Чегарди несколько раз с трудом сглотнула, словно готовясь сознаться в страшном преступлении… Но я уже была не в силах вместить новые впечатления – и, рассудив, что такой долгий, за целый день, рассказ обо всех возможных ребяческих шалостях непоседы можно и нужно отложить до завтрашнего утра, я улыбнулась девочке, стараясь казаться спокойной, и погладила её по тёмным кудрям:

– Хорошо, сестрица, вот завтра мне всё и расскажешь. День сегодня был для всех долгим и трудным. Ты лучше ступай, раздень перед сном княжну Марху, и сама ложись. Уже ведь поздно, а слугам в замке приходится рано вставать… Иначе проспишь, а Марха опять будет тебя ругать!

Чегарди, отвернувшись в сторону, слегка закатила глаза и состроила гримаску, без лишних слов красноречиво выражавшую её мнение о моей сестре. По правде сказать, и я это мнение разделяла…

– Приходи же, как только улучишь минутку. Кстати, спасибо тебе, дорогая, за то, что ты моё праздничное облачение постирала! Сама ведь догадалась?! Какая же ты всё-таки умница…

Девочка нерешительно потопталась на месте и вышла не сразу, несколько раз перед этим неуверенно и беспокойно оглянувшись на меня.... А я осталась одна, чувствуя, как в душе моей смешалось всё – тревога и радость, страх и надежда, и невидимый разговор звёзд… И вновь перед глазами возникли глубокие и ясные, как горное озеро, глаза Тариэла, от взора которых меня не укроют теперь даже стены…»

Сладкий мёд и жало правосудия

«Стены, холодные, шероховатые, давно уже неопределённого цвета, были основательно ободраны и облуплены. В сарае было темно и мрачно – так же, как и на душе у молодого человека, сидевшего в углу на охапке соломы… Связанный по рукам и ногам верёвками, одинокий, отрезанный от всего мира, он прислушивался к голосам, крикам и смеху, доносившимся снаружи, из-за двери. Смотря на узкие полоски света, проникавшие сквозь щели в стенах, арестант всё больше злился. В селе Цайн-Пхьеда, в самом дворе княжеского замка кипели предпраздничные хлопоты, а в его душе бушевала целая буря… От узника, как известно, веселье и радость удаляются.

«Каким же идиотом я был! – думал он, кусая губы. – Почему я не мог быть осторожнее?! Теперь мне грозит суровое наказание, все планы на будущее рухнули.»

Не так давно был он свободен и полон надежд, целую неделю – шутка ли сказать! – тайно встречался с дочерью самого князя. Он смело вживался в роль кабардинского джигита, мечтал вслух о боевых подвигах в далёком Иерусалиме… Но вот горькая насмешка судьбы – ночное похищение коня, принадлежавшего гостю князя, завершилось полным крахом и привело его к позорному возмездию. Пойманный с поличным возле пасеки старого Дзугу, Пхагал оказался в руках справедливости. Он был уличён в преступлении, которое определяло его участь. Теперь несостоявшийся герой Палестины страдал от голода, жажды, пчелиных укусов и тугих верёвок, стянувших руки и ноги, а больше всего от несправедливости, и тосковал по свободе, даже не представляя, что же ещё ему предстоит… – Во всяком случае, ничего хорошего больше ему не светило.

* * *

– Дядя Дзугу, а что будет, если пчёлы мёда не дадут? – спросил Сагал, с любопытством глядя на старика.

– Тогда будем питаться воздухом и молитвами, Сагал, – ответил Дзугу с усмешкой, но тут же насупился, вспомнив о своих тайных угрызениях совести…

Серебристо-розовый рассвет над Мелхистой был похож на мягкое прикосновение божества. Он едва-едва разливался над эфирно-голубыми горными хребтами, окрашивая их в пастельные тона. Нежные лучи солнца осторожно пробуждали голубеющие горы, словно боясь нарушить их вековой покой. Туман, скрывавший дальние вершины, ещё не успел рассеяться и молочным потоком стелился по долине, а босоногий паренёк по имени Сагал уже вышел за околицу села Комалхи и приближался к пасеке дядюшки Дзугу. Пчёлы в этот час только начинали просыпаться, а старый пасечник, как обычно, вовсю суетился во дворе. Сегодня ему предстояло доставить мёд в сотах ко княжескому столу. Сотовый мёд считался редким и изысканным лакомством. Этот деликатес был заказан лично князем Олхудзуром – для гостя, и Дзугу не мог позволить себе ошибиться.

Пасека, стоявшая у леса, на отшибе, утопала в утренней росе. В воздухе веял медовый аромат, смешиваясь с запахом дыма, смоченного воска и трав… Дзугу готовил всё необходимое для предстоящего сбора мёда и размышлял о днях, когда ещё безмятежно трудился над своими ульями, не разрываясь между ремеслом и верой. Каждый глоток воздуха приносил ему, вместе с умиротворением, горькие мысли о собственных несовершенствах и грехах… В глазах пасечника светилась доброта, но тень печали залегла в опущенных уголках губ. Дело было в том, что Дзугу, старейшина рода Гезга, катал из воска свечи на заказ – как для христианских служб, так и для языческих обрядов, и испытывал при этом муки совести, не решаясь ещё открыто исповедовать свою веру. Это вечное раздвоение между внутренними убеждениями и вынужденным сотрудничеством с языческим жрецом не давало ему покоя…

– Доброе утро, дядя Дзугу, – радостно поздоровался Сагал, перескакивая через низкую изгородь.

Старый пасечник поставил возле ульев тесаш с подсоленной водой, поднял голову и улыбнулся мальчику:

– Утро доброе, Сагал, – отозвался он. – Ты, как всегда, вовремя пришёл.

– Сегодня я проснулся раньше всех, даже раньше солнца! – весело заявил Сагал.

– Молодец, – похвалил его Дзугу, вытирая руки ветошью. – Вот посмотри, видишь, хумп1ар? – он указал мальчику на цветущую во дворе лещину, – когда серёжки её станут длинными, они начнут распространять пыльцу. Пыление продлится дней десять. Но, если пойдёт сильный дождь или выпадет град, пыльца смоется, и орехи будут пустыми внутри. Поэтому мы заготовим пыльцу впрок, чтобы подкармливать наших пчёл зимой.

Сагал, жуя кхункх, которым его угостил пасечник, задумчиво посмотрел на серёжки лещины… Глаза его сияли от любопытства.

– Дядя Дзугу, – спросил он, – а кроме лещины, из чего ещё пчёлы могут делать мёд?

Дзугу, чуть прищурившись, словно вспоминая все годы, проведённые среди своих ульев, начал перечислять:

– Много есть медоносных растений: астрагал, змееголовник, пузырник, морозник, эспарцет, чабрец, иван-чай, акация, гречиха, конский каштан, донник, зверобой, полевой хвощ, дягиль, рододендрон…

Сагал кивал, запоминая каждое слово. Удивлённый таким разнообразием, он раскрыл рот:

– Это так много! Как же пчёлы всё это находят?

Дзугу хмыкнул, поглаживая свою бороду:

– Пчёлы – умные создания, херсхетольг. Они знают, где искать пищу.

Сагал оглядел пасеку и изумился, внезапно заметив отсутствие привычных оберегов, которые обычно использовали для защиты от сглаза:

– Дядя Дзугу, а почему ты никогда не вешаешь ни красных лоскутов на ульи, ни конского черепа на изгородь, как все? Как же без этого от сглаза защититься?!

Дзугу нахмурился и посмотрел вдаль… Он уже несколько лет тайно посещал христианские службы в подземном храме, но считал, что сознаться в этом сейчас открыто было бы опасно. Однако… отправится ведь однажды на тот свет старый Дзугу… а мальчишка вырастет, так и не узнав истины. И куда пойдёт в таком случае его душа?! Ведь тогда им на том свете не встретиться!

– Послушай, Сагал… – задумчиво начал он. – Вовсе не лоскуты и не череп хранят человека, дом его и пчёл.

– А кто же тогда? – удивился Сагал.

– Бог, Единый в Трёх Лицах, – тихо, но твёрдо произнёс пасечник, выразительно смотря на мальчика.

Сагал округлил глаза, осознавая, как много ещё он не знает о мире вокруг. Мальчик задумался, но не стал спорить. Он видел, что Дзугу что-то от него скрывает, и знал, что у пасечника какие-то свои тайные убеждения, которые Сагал пока не мог постичь до конца.

– Чем сегодня мы займёмся, дядя Дзугу? – спросил он наконец.

– Сегодня у нас с тобой особое задание: князь Олхудзур заказал мёд в сотах для дорогого гостя. Придётся нам окурить вот этот улей и собрать самые лучшие соты. Пойдём, покажу тебе, как это делается.

* * *

Жил старый Дзугу одиноко – тихо и будто бы незаметно, сгибаясь под тяжестью лет и заботливо храня свои маленькие и большие тайны за плетёным ивовым плетнём своей пасеки. Не было у него ни сына, ни дочери, ни жены; только медовые пчёлы заменяли ему близких, терпеливо гудя возле ульев и делясь с ним сладкими дарами солнца и цветов.

Племянник же его Сутарби, сын его сестры Агаз, давно ступил на дорожку дурную, тёмную и зыбкую, как болотные топи на дальних пастбищах. Бед от него было много, а пользы – никакой. Много лет пытался старик терпением, лаской и увещанием наставить заблудшего родича на путь истинный, – но тщетно. Хуже всего – стыд перед людьми; не раз земляки из Комалхи и даже из Цайн-Пхьеды приходили к Дзугу, качали головою и горько вздыхали, жалуясь на Сутарби: то курицу чью-то уволок, то чей-то огород потоптал, то с шалопаями Шалой и Шолой стащил одежду девушек, купавшихся в реке…

Порой старик думал даже, не проклял ли кто юнца; иные вслед ему бросали гадкие слова и камешки, а камешек такой слово держит крепче любого узла, не отпускает его в сторону добра. «Жалко Агаз, ушла она рано, – сокрушался старый Дзугу, – будь сестра жива, может, и смогли бы вдвоём справиться с непутёвым! Теперь ведь пошёл парень против людского слова, а кто против старших – тот будто против самого света восстаёт…»

Однако была одна радость у старого пасечника – мальчонка из соседнего села, круглый сирота Сагал, сын кузнеца Алу и мастерицы Суй. Помнил он Суй – светлую женщину, умершую во время эпидемии оспы; она помогала всем, кто её о чём-то просил, и видно было в мальчике её доброе, ласковое сердце. Паренька этого жалел дядюшка Дзугу и любил, считая его почти сыном; кроме сиротства, была у паренька ещё одна беда: два старших брата, как повзрослели, шагнули от родного дома в иные стороны; удалой Цхогал пропал однажды без следа в лесах среди гор, на охоте, хоть и говорили, что его среди живых уж нет; а средний брат, Пхагал, как говорили, сбежал в Воровские пещеры, где скрываются избегшие закона и меча князя Олхудзура, и уже года три о нём не было ни слуху ни духу. Отец же их, добрый и тихий кузнец Алу, после потери жены и обоих сыновей зачах от тоски. Покинул и он этот мир вскоре, оставив младшенького на произвол судьбы…

С тех самых пор присматривал за мальчиком дядюшка Дзугу – не прямо и открыто, а осторожно, будто бы между делом. Скрывал он свои чувства под сердитым голосом и нахмуренными бровями, ласково ворчал только тогда, когда никто сторонний не мог видеть и слышать. Каждый раз, когда мальчишка приходил помогать старому пасечнику, тот сердито кряхтел себе под нос: «Опять прибежал бездельник, и что он у меня позабыл? Ленив и медлителен, небось, все соты перепутает…» – и старался не глядеть, как лицо Сагала загорается радостью и как быстро он, ловко и умело, помогает ему во всём.

Глубоко внутри Дзугу таил надежду: обучит он сироту тонкостям пасечного ремесла, передаст, что сам накопил и познал о труде, любви и порядочности за всю свою долгую, молчаливую жизнь, и вырастет когда-нибудь из Сагала уважаемый человек, и не пропадёт зря человеческая душа…

Однако была у старика и ещё одна мечта – о ней не мог он никому сказать открыто. В маленькой пристройке на задворках пасеки, незаметно для окружающих, прилежно катал он из воска тонкие, медово пахнувшие свечи, предназначенные не идолам в языческих храмах, не строгому жрецу Элгуру, а единому истинному Богу, Чьё имя произносил Дзугу лишь в полутьме подземной пещеры, среди братьев по вере.

Дзугу давно вступил в катакомбную общину христиан, которая собиралась по ночам в тайном туннеле под самим сердцем Цайн-Пхьеды, и свечи свои он уносил туда молча, редко, с осторожностью, будто совершал великое дело неприметно для земли и неба. Вот и мальчика Сагала хотел он, неспешно и постепенно, когда придёт время, приобщить к вере своей, и особенно тревожился душою, думая, согласится ли с этим выбором Сагалово чистое и доверчивое сердце.

Всякий раз, когда начинался праздник, приносили языческие жрецы жертвы древним идолам и собирался у святилищ шумный народ, – вздыхал глубоко старый Дзугу, вспоминая своих тайных братьев и сестёр, и молча направлял взгляд в сторону тоненькой дорожки среди акаций на заднем дворе своей пасеки, к той самой пристройке, где хранилась его тайна. Он словно говорил про себя, шевеля губами немо и медленно: «Однажды, Сагал, и ты всё узнаешь, и отыщет твоя душа путь ко Христу, и разделим мы с тобою радость служения Единому Свету!» Но вслух он никогда не произносил этих слов, ибо в Мелхисте опасна могла быть такая речь, и всякий старался держать язык за зубами.

Так и жил старый пасечник Дзугу, одинокий и молчаливый, целиком поглощённый миром крылатых тружениц, и в сердце своём терпеливо хранил две надежды: вырастить Сагала достойным человеком, человеком труда и любви, и однажды доверить ему своё самое сокровенное – золото медоносных восковых свечей и золото тайны своей веры.

* * *

Гудение пчёл почему-то становилось всё громче, будто они предчувствовали надвигавшуюся бурю…

– Чанпаш положили; трутовик сухой; пару еловых шишек; початки кукурузные… так-так… Ты смотри, когда окуривать начнёшь, будь осторожнее с дымом! – наставлял парнишку Дзугу. – Помнишь, чему я тебя учил? Если дыма мало будет, пчёлы злыми станут, как весенние медведи, а если переборщишь, то и остальные ульиусыпишь мне ненароком. Береги дым, не давай ему зря уходить!

Мудрый Дзугу знал каждую пчёлку в своих ульях, как можно знать только собственных детей.

Сагал, оглянувшись на него, быстро закивал.

– Слушаюсь, дядя Дзугу, – ответил он, стараясь угодить своему наставнику, но непроизвольно поёжился. Он обожал слушать рассказы старого пасечника о пчёлах, которые казались ему мудрыми и таинственными существами, но вид мёртвых пчёл вызывал у мальчика тягостные чувства.

Дзугу, заметив это, с лёгкой улыбкой предложил:

– Знаешь что, Сагал? А сходи-ка ты на задний двор, набери сухой травы для огня и принеси сюда. Я пока тут всё подготовлю.

Сагал, довольный оказанным ему доверием, кивнул и побежал выполнять поручение, весело скача, как козлёнок, и на бегу хрустя кхункхом. Но, оказавшись на заднем дворе, он услышал рядом ржание, обернулся – и тут взор его сразу привлёк прекраснейший в мире белый конь, привязанный верёвкой к изгороди!

Глаза мальчика загорелись, и сердце исполнилось радости. Он помотал головой, сам себе не веря…

Скудное убранство коня – уздечка из простой верёвки и плетёные из ивовых прутьев стремена – говорило о том, что конь не принадлежит знатному хозяину, но это не умаляло его красоты.

«Какой красавец! Это, должно быть, новый конь Дзугу! Интересно, где же он смог такого раздобыть?!» – подумал Сагал и, погладив коня по шелковистой шее, забыл обо всём на свете и принялся отвязывать животное. Мальчик не смог устоять перед таким искушением и решил прокатиться, хотя бы на минуту. Замирая от восхищения, он потянулся к узде…

* * *

Рассвет приходил в Мелхисту плавно, он словно шёл на цыпочках, пробуждая природу от ночного сна. Горы, обрамлённые дымчато-голубыми тенями, словно лёгким покрывалом, величественно возвышались над селеньем Комалхи. Внизу, у подножья этих гор, расстилались цветущие луга, где астрагал, змееголовник и пузырник щедро делились своим сладким благоуханием, приглашая пчёл на пиршество. Обещая крылатым труженицам раздолье, до самого горизонта простиралась эспарцетовая поляна… Пчёлы уже начинали свою утреннюю работу, собирая нектар с роскошных цветков. Весь утренний луг расцветал, словно исполняя медоносный гимн восходящему солнцу… Но вдруг тишина и спокойствие мирного утра на пасеке были внезапно нарушены появлением двух фигур у горизонта.

Из леса, воровато озираясь по сторонам, выбирался плешивый Сутарби. За ним стройной тенью следовал Пхагал, о чём-то увлечённо рассказывая приятелю… Вид у них был довольно измождённый, на лицах отражались голод и усталость, оба слегка пошатывались. Но глаза у обоих горели лукавым, плутовским огнём. И направлялись они прямо к дому пасечника!

Кладовая дядюшки Дзугу, простиравшаяся до самого обрыва, всегда была полна вяленого мяса, колбасы и кукурузной муки, хранящихся в бочках. Во дворе его дома стояли в ряд пчелиные ульи, из которых доносился тихий гул – там были и корзины, плетённые из ивовых прутьев, и долблённые из дерева ульи-башенки. На деревянном самодельном столе под навесом сейчас, наверное, лежит утреннее угощение из ароматного хлеба и свежего мёда… Сутарби облизнулся… Он намеревался немедленно перекусить за счёт своего дяди.

– Смотри-ка, Сутарби, вот он, мой лакомый кусочек! – Пхагал прервал его аппетитные мечтания и воскликнул, гордо расправив плечи и указывая на белоснежного коня, привязанного под лещиной:

– Прямо из княжеской конюшни! Ну, что теперь скажешь, а? Вру я, или как?!

Как раз в тот момент, когда Пхагал прокричал эти слова, – Сагал замешкался, и чуткий конь, испуганный громкими звуками, резко рванулся в сторону…

* * *

Голос, внезапно раздавшийся за спиной, показался Сагалу знакомым. Неужели…?!

Сагал растерянно оглянулся на крик, едва успев лишь ощутить в следующий миг, какой непривычно лёгкой стала в его руке оборвавшаяся уздечка… Конь-небожитель ринулся на волю.

– Стой! – закричал вслед коню мальчик, но было поздно.

К Сагалу, размахивая руками, на всех парах бежали от леса двое. Одним из них был незнакомый Сагалу, невзрачный, сутулый и плешивый человечек средних лет в потёртой одежде; а вот второй, рядом с ним, был родным братом Сагала, – Пхагал, который уже три года как пропал без вести, следом за старшим, Цхогалом, и с тех пор больше не показывался в Комалхи!

– Сарг1ал… – пробормотал потрясённый Сагал.

– Сагал!!! – в ярости заорал Пхагал.

Сагал чуть не сошёл с ума от радости. Пхагал, брат его, был жив!!!

– Эй, что это ты натворил, оболтус?! – завопили вразнобой разбойники и ещё прибавили шагу.

Из беспорядочных криков брата и Сутарби потрясённый мальчик понял лишь то, что великолепный конь принадлежал не Дзугу, а кому-то другому; выходило, что не кто иной, как неожиданно объявившийся Пхагал, украл коня… из конюшни самого князя!

Онемевший Сагал стоял в полном замешательстве…

– Ты что, малец, совсем спятил?! – вместо приветствия заголосил на Сагала новоявленный выходец из Эла – его любимый братец. Одним прыжком перемахнув к младшему через изгородь, Пхагал выхватил оборванную уздечку из его рук…

Меж тем белоснежный конь, почуявший свободу, уносился прочь, словно вихрь или вольная птица, парящая над горами, оставляя за собой лишь облако пыли – только его и видели! Сагалу сделалось грустно, горько, обидно и даже слегка пусто внутри… Не стало больше чуда в солнечном мире!

– Вай, негодный конь! – вскричал Пхагал, бросаясь обратно, вдогонку за Чкарой, устремившимся вдаль… Не тут-то было.

– Хьунсаг тебя унеси! – ругнулся Сутарби и, перескочив через изгородь поближе к Пхагалу, крепко схватил того за ворот и начал трясти. – Ну и ротозей же ты! Не мог крепче его привязать, что ли?! Это всё твоя вина, остолоп! Зачем было бахвалиться попусту?!

– Всё из-за него! – вырывался из цепких рук сообщника Пхагал, указывая на растерявшегося Сагала. – Такого коня нигде ведь больше не найдёшь! А теперь он ускакал неизвестно куда и неизвестно кому теперь достанется! Я, выходит, зря рисковал?! Для чего неделю целую старался?! Вот что ты наделал, обалдуй? – выйдя из себя, налетел он на младшего брата, не выказывая никакой радости от встречи с ним. – Хочешь по затылку?!

– Не ори зря на парня, Пхаринг! – вмешался Сутарби, толкнув приятеля увесистым кулаком. – Это ты сам напортачил! Привязал его тут всем напоказ, хотел похвастаться! Вот и огрёб! Теперь, само собой, коня поймают те, кто порасторопнее!

Разочарованный Сутарби в запале ещё пару раз треснул товарища в плечо и в бок, всё порываясь вразумить его силой; самолюбивый Пхагал такого стерпеть не мог и не остался в долгу. Оба разбойника чувствовали себя несправедливо обделёнными и принялись тузить друг друга, причём оба орали во всё горло. Испуганный Сагал, видя весь хаос, бросился бежать со всех ног, чтобы позвать пасечника на помощь брату…

Сцепившись, приятели перевернули несколько ульев… Драка продолжалась. Тем временем удивлённые пчёлы одна за другой выползали из своих поверженных жилищ… Вскоре раздались возмущённые крики обоих разбойников.

– Ай! – вскрикнул Пхагал, получив очередной укус. – Ещё и проклятые пчёлы тут!

Потревоженные пчёлы были недовольны и настроены весьма решительно, их подкрепление всё прибывало, что не сулило ничего доброго ни Пхагалу, ни Сутарби…

* * *

Дядюшка Дзугу, переодевшись в рабочее одеяние с капюшоном из плотной белой ткани, натерев лицо и ладони мелиссой, чтобы не жалили пчёлы, и взяв в руки пхьарк, обметал захмелевших от дыма пчёл. Лицо Дзугу было закрыто круглой плетёной маской из ивовой корзины, словно забралом, что придавало его облику таинственный и тревожный оттенок.

С задворок доносился непонятный шум и беспорядочные крики… Не дождавшись ко времени рассеянного мальчишку, старый пасечник, с пхьарком в руках, сам поспешил его поторопить и заодно проверить, что же там происходит без него. У соседей, что ли, беда какая-нибудь случилась и помощь срочная требуется?

Нет, – то воинственный рой дружно атаковал двух подпрыгивающих и воющих от боли посетителей! Дзугу охнул и с извинениями бросился на помощь незнакомцам. Недолго думая, он схватил стоявшую поблизости рассохшуюся кадку с дождевой водой и от души окатил потерпевших, надеясь хоть немного успокоить своих разбушевавшихся пчёл.

Но… нежданная встреча! Пасечник пристально всмотрелся в гостей, переменился в лице и с огорчённым видом хлопнул себя рукой по колену.

– Ну что ты будешь делать! – проворчал он себе под нос. – Опять он тут! Принесла же нелёгкая… И ведь не один притащился, а, по всему видать, с подельником! Без стыда, видно, жить гораздо веселей… Эй, беспутные, угомонитесь! – возвысил голос Дзугу, отставив опустевший бочонок и приближаясь к разбойникам с мрачным видом. – Что вы, два лоботряса, устроили тут? Для чего ко мне пришли?

– Утро доброе, дядюшка! – вскричал Сутарби, прищурив глаз и облокотившись на изгородь. Он тут же перестал колотить Пхагала и постарался, насколько возможно, принять благопристойный вид. – Не найдётся ли у тебя случаем перекусить чего для голодного племянника… и ещё одного усталого путника?!

Рыцарь пчелиных угодий, откинув ивовое забрало, бросил на Сутарби подозрительный взгляд и нахмурился, оглядывая его спутника. Облик обоих доверия ему явно не внушал:

– Сутарби, опять ты со своими дружками шатаешься! – промолвил он сурово. – Что на этот раз уже натворить успели?

Но, прежде чем Сутарби сообразил что-нибудь ответить старому пасечнику, тот сам уже успел окинуть мимолётным взглядом то, что находилось за спиной его племянника. Там, на земле, у изгороди пасеки, под лещиной, возле той самой тайной пристройки, где Дзугу катал свои восковые свечи, лежало три – ТРИ! – ОПРОКИНУТЫХ УЛЬЯ!!!

Старый пасечник изумлённо поднял брови и замер на месте с открытым ртом, схватившись за голову… Вмиг придя в себя и оценив масштаб ущерба, Дзугу вознёс к небу пхьарки, издав боевой клич, бросился защищать от вредителей своё добро.

– Вот, значит, как! – грозно возгласил доблестный пасечник, вооружённый пхьарком. – Скачете здесь с раннего утра, как бесы, дурью всё маетесь, вместо того чтобы трудиться со всеми честными людьми! Ещё и драку затеяли во дворе у меня! – размахнувшись, он от души наградил племянника кисточкой пхьарка по шее. – Ах ты разгильдяй! Вечно с тобой в историю попадёшь! Вместо завтрака отметелю-ка я тебя как следует!

Сутарби взвизгнул, подскочил и быстро побежал вдоль двора вприпрыжку, уворачиваясь по дороге от сыпавшихся на него градом ударов дядиной метёлки. «Судя по всему, завтрак сегодня запоздает», – вычислял на бегу голодный разбойник, напрочь позабыв о Пхагале, что остался в одиночестве возле опрокинутых ульев…

– Вот позор-то теперь в семье перед людьми! Удружил племянничек на старости лет! – звучно выкрикивал Дзугу, снова и снова пробегая по двору за Сутарби и всякий раз ухитряясь метко попасть тому по шее пхьарком. – Чтоб в работе помочь, этого от него нипочём не дождёшься, ты что! Сущий трутень! А ну-ка я тебя ещё метёлочкой! Лови, – как раз горяченькая на завтрак тебе подоспела!

Сутарби, получив несколько отменных ударов метёлкой, вопил благим матом; вдобавок случайно застрявшая в кистях метёлки одымленная пчела, нежданно очнувшись, ужалила его в загривок… Пасечник, не жалея сил, продолжал наставлять молодёжь в адатах и всё гонял кругами необъезженного племянника по двору.

Пхагал остался один. Он топтался возле поваленных ульев, сжимая в руках обрывок уздечки и пытался сообразить, что же делать ему дальше. Спасаться бегством? – но разве может он так опозориться, будто последний трус? Выручать попавшего в беду товарища? – так ведь этот товарищ сам его только что безвинно отмутузил! Да и дядюшке Дзугу, с его несговорчивым характером, попробуйте-ка в его собственном дворе доказать, что он неправ!

Именно в этот момент и подъехали к пасеке два вооружённых всадника в шлемах – Хунарка и Хомсарка, явившиеся туда к условленному часу за особым угощением для княжеского стола. Сагал, заметив приближающихся воинов, быстро убежал и спрятался за ульями. Сердце его билось так, словно он сам был тем украденным конём.

Смакуя живописную сцену и переглядываясь, слуги князя застыли на месте… Но здесь их поджидала также и иная удача. По тайному распоряжению Лечи, жители всей Мелхисты занимались поисками коня пховского гостя, чтобы пропажа обнаружилась прежде, чем гнев Олхудзура обрушится на их головы, и все подданные разом окажутся под подозрением. Репутация княжеских слуг и честь всей области были под угрозой. Все хорошо понимали, что, если князь узнает о пропаже, то их ждёт неминуемая кара.

Хунарка с Хомсаркой застигли Пхагала на месте преступления с неопровержимой уликой – оборванной уздечкой в руках, – и тут же, не мешкая, арестовали его. Они сразу же угадали, что это и есть тот самый вор, проступок которого уже третий день обсуждала вся округа.

– Ты арестован за кражу коня княжеского гостя! – хором, в один голос торжественно объявили Пхагалу слуги Олхудзура. Сутарби, воспользовавшись недолгой заминкой, бросился наутёк к лесу. Ему удалось ускользнуть.

– Вот и конокрад наш, тёпленьким достался! – веселился Хомсарка, крепко держа Пхагала за плечо. – Ты не представляешь, дорогой, до чего я тебе рад! Именно тебя всем нам и недоставало!

– Лягушка-то сработала, гляди! – изумлялся Хунарка, – да как скоро! Помнишь, что жрец говорил тогда ночью в Сахане?! Погляди только на рожу его, как распухла, аж на сторону свернуло! Вот что значит против богов идти!

– Боги шельму метят, – соглашаясь, кивал Хомсарка. – Теперь наконец все узнают, чьих рук это дело!

Пхагал и в самом деле был сам на себя не похож – лицо его перекосилось на сторону после удара загадочной лягушачьей лапки у ручья, и вдобавок всё раздулось от свежих пчелиных укусов…

– Поедем-ка, друг, с нами: дело есть, – широко улыбаясь, проговорил Хунарка, подталкивая Пхагала к своему осёдланному коню, – к народному суду пора готовиться…

И они с Хомсаркой громко захохотали, показывая крепкие белые зубы.

Пхагала всего трясло. Он пытался оправдываться; но слуги князя, не слушая сбивчивых объяснений злополучного юнца, крепко скрутили его верёвками и, в довесок к сотовому мёду, повезли в Эрдзие-Бе…

Дзугу стоял посреди двора, растерянный и опечаленный. Он смотрел вслед всадникам, увозившим Пхагала, и улепётывающему в сторону леса Сутарби, и лишь горестно качал головой да прицокивал языком:

– Бедолага-парень, – рассуждал он вслух, имея в виду Пхагала, – вся судьба ведь теперь пойдёт у малого под откос. Считай, на всю жизнь клеймо. А виноват-то мой балбес Сутарби, что сбил его с пути… следовательно, это я во всём виноват – недосмотрел за племянником!

Сагал, выглядывая из-за угла дома, наблюдал за происходящим с трепетом и страхом. Он чувствовал себя виноватым, но также и чувствовал благодарность к Дзугу за то, что тот не стал ругать его.

– Дядя Дзугу… – нерешительно окликнул его наконец паренёк.

– Что такое, хумп1ар? – отозвался Дзугу с глубоким вздохом. – Повидал, каков у меня племянничек?

– Ты знаешь… тот, второй, с ним… это был мой брат, – отводя глаза в сторону, признался бледный как смерть Сагал.

– Что ты говоришь! Неужто Цхогал вернулся?! Что ж ты молчишь?

– Пхагал, – поправил мальчик, еле удерживая слёзы. – Цхогал так и не возвращается… А это второй брат мой, Пхагал. Я столько его не видел, – три года! – а он… меня как будто даже и не узнал! Скажи, дядя Дзугу… что с ним князь теперь сделает?! Я слышал краем уха кое-что… Дядя Дзугу… значит, теперь мне уж больше нельзя к тебе приходить, да?!

Пасечник всплеснул руками.

– Сагал, – тихо позвал он, – сюда иди…

Мальчик обвёл Дзугу недоверчивым взглядом и, повесив голову, медленно подошёл к нему… Старик, осторожно обняв его за плечи, тихо добавил:

– Жизнь, Сагал, сложная штука. Но если ты будешь честен и трудолюбив, Дел всегда поможет тебе найти верный путь. Нужно работать, как пчёлы. Если у тебя есть ремесло,ты не пропадёшь!.. Ничего страшного, херсхетольг, это ведь всё не твоя вина. Мы справимся, как всегда! Пойдём мёд собирать. Нам много ещё работы сегодня предстоит.

Пасечник, сидя под навесом на крыльце, с одобрительной улыбкой наблюдал, как ловко Сагал собирает мёд.

– Смотри-ка, Сагал, какой цвет у мёда, что мы с тобой вчера с тех ульев собрали! Люди нами, пожалуй, довольны будут, – произнёс Дзугу, жуя восковую жвачку.

– Ещё бы, дядя Дзугу! – откликнулся Сагал, стараясь не упустить ни одной драгоценной золотистой капли. – Мы ведь с тобой всегда делаем всё на совесть.

Дзугу тяжело вздохнул и снова затуманился. Душу его жгла тревога, и вновь тлеющими углями разгорались старые угрызения…

– Сагал, – произнёс он тихо, – если конь не найдётся, конюхи получат выговор, когда вернётся князь. И нашему дому не простит Олхудзур этой кражи. И Жаворонок расстроится, что его любимого коня не уберегли…

* * *

Хунарка и Хомсарка ехали в замок победителями, не спеша. По дороге они останавливались с пространными объяснениями перед каждым, идущим навстречу и охотно давали всем желающим всласть налюбоваться незадачливым похитителем белого коня, будто боевым трофеем… Пхагал тонул в волнах позора. Пока наконец добрались они до княжеского замка – в Цайн-Пхьеде, казалось, не оставалось больше ни одного жителя, который бы не успел высказать вслух своё мнение о конокраде, его внешности, костюме, воспитании, будущем, предках и родне.»

Княжна пастушеских грёз

«– Родне своей ты нужен, а вот княжеской семье – нисколько! Слишком много ты мечтаешь о чудесах, Мима! Жизнь не всегда идёт по нашим планам. Смирись и займись тем, что есть у тебя сейчас. Подумай о своей матери, о своих младших братьях и сёстрах, которых нужно содержать! У нас есть и обязанности пастуха, которые нужно выполнять, не забывай об этом! – Байди покачал головой, глядя на своего товарища с добротой и сочувствием.

Суровые, строгие силуэты гор стояли недвижимо, как древние жрецы, давно обратившиеся в камень. Окутанные мягкой дымкой, они величественным кругом возвышались над долиной, в которой утопало село Цайн-Пхьеда… Ветер, опьяневший от утренних ароматов чабреца и горного шалфея, шептал незримым голосом, запутываясь в густых зарослях рододендрона, и лишь облака, словно призрачные стада, неторопливо пересекали ущелье.

Здесь, в сердце Мелхисты, природа блистала всеми красками весны. Стоял месяц Тушоли-бутт – время, когда земля начинала цвести и благоухать, точно красавица, пробуждающаяся от долгого зимнего сна. Цветочная мозаика покрывала луга, переливаясь всеми оттенками, будто россыпь ярких самоцветов. Растения нежились на широком просторе, и искрящаяся роса лежала в их лепестках. Её маленькие драгоценные кристаллы отражали солнечные лучи, создавая образ некоего сказочного мира. Вечерняя весенняя заря медленно разливалась по небесам, окрашивая их в алые и розовые оттенки, словно бы сама Тушоли своей кистью касалась природного холста… Всё живое ликовало в предвкушении большого праздника в честь покровительницы любви и плодородия.

Воздух был пропитан сладким ароматом, смешивающимся с прохладным дыханием вершин. Дымные золотящиеся облака, словно туманное покрывало, окутывали зелёные берега горной речки Меши-хи и курились у самих вод… Вдали виднелся густой сосновый лес.

На крутом склоне, усыпанном россыпью глыб, располагался маленький невзрачный кош – приют пастухов, сложенный из камней. Сторожевыми псами вокруг лежали камни, а над ними словно вытягивалась в небеса голубоватая сигнальная нитка – свидетельство о том, что убежище заселено. Этот лазоревый дымок напоминал об уюте внутри, о тепле домашнего очага, о простых радостях пастушеской жизни… Ниже, в объятиях бархатистой и мягкой, словно изумрудный шёлковый ковёр, травы, расстилалась тихая котловина; там, мирно жуя сочные побеги, паслись овцы – серо-белые, как речная галька после весенних потоков.

Тени от хребтов ползли вниз, переплетаясь с солнечными лучами, натянувшимися, как золочёные струны небесного пондура… Присев на мягкую траву, наслаждаясь теплом весеннего дня и вдыхая сладкий аромат весны, два пастуха вполглаза наблюдали за отарой. Они устроились под раскидистыми ивами, в задумчивости склонёнными над зеркальным родником. Шелест листьев, вместе с мелодичным плеском ручья, ненавязчиво вплетался в неспешный разговор двух друзей.

Мима, сын вдовы Дахки, всегда чуть отстранённый и одолеваемый внутренней тревогой, сидел на замшелом камне, будто стремясь слиться с горным пейзажем. Парень был долговязым и худощавым, точно жеребёнок, случайно забредший в крутые горы; все движения его казались отрывистыми и нескладными. Узкие, впалые его щёки испещрены были шрамами от оспы, походившими на следы мелкого дождя, навечно отпечатавшиеся на каменистой почве. Кривоватые зубы торчали вразнобой, и потому улыбка, которую он так редко позволял себе, выглядела неуклюжей, вызывая у односельчан насмешливую жалость или презрительное снисхождение. Одежда, грубо сшитая и заштопанная сотней заплат, висела на нём нелепо и безыскусно; полустёртый войлочный башлык сидел слегка набок, скрывая спутанные волосы цвета горелого вереска. Мима был ещё молод, но уже обременён заботами. Он занял место старшего в своей семье, оставшейся без отца.

Зато глаза молодого пастуха были глубокими и живыми – они сияли тихим восторгом и одновременно прятали безнадёжный сумрак страсти, обречённой на молчание… Уже долгое время он был пленён недоступной красотой княжны Мархи, дочери гордого Олхудзура, которая стала для него и сладкой отравой, и горчайшей скорбью. В его памяти то и дело всплывал тот день, когда он впервые увидел её на роднике, когда они оба были ещё детьми.... Она стояла у воды, прекрасная, как весенний лепесток, купающийся в солнечных лучах, с иссиня-чёрными косами, струившимися в ветре, с очами, тёмными и глубокими, как два бездонных омута в ясный день… С тех пор образ её не покидал Миму ни на мгновение, и он не мог думать ни о ком другом. Охваченный очарованием природы, он размышлял вслух, но сердце его было переполнено чувствами, которые он не мог выразить словами…

– Байди, – тихо заговорил Мима, не отводя взгляда от горизонта, – помнишь тот день, когда мы впервые встретили тут Марху?! С тех пор моя душа не знает покоя.

Подпасок Байди, его верный помощник, лежал неподалёку на спине, вдыхая аромат цветущего разнотравья и безмятежно разглядывая синеву небес, чуть тронутую перистыми облаками… Он взглянул на своего товарища с весёлой усмешкой.

– Ты опять о ней думаешь, – неодобрительно отметил Байди, вынимая травинку изо рта и пуская её по течению ветра. – Конечно, как можно забыть такое?! Ты тогда так растерялся, что едва не уронил свой шодаг в воду!

Мима грустно улыбнулся:

– Да я и на шал-шодаге ради неё играть выучился, чтобы выражать свою любовь через музыку… Но что толку?! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её впервые здесь, у ручья… Мне её никогда не забыть, а она… отвернулась от меня после глупой размолвки на ровном месте! Теперь вместо себя она посылает за водой служанок…

Байди нахмурился и тут же усмехнулся:

– Ты, Мима, как и всегда, витаешь в облаках. Ну, когда ты поймёшь, что между вами – огромная пропасть? Твоя Марха – дочь могущественного князя. С чего бы Олхудзуру согласиться на её брак с тобою, пастухом?! Как ты думаешь, что он скажет, если как-нибудь узнает о твоих чувствах к его дочери?! Ты же знаешь, что у тебя нет ничего, кроме овец и этих шодагов!

Мима не осознавал, что сердце Мархи, возможно, навсегда останется для него закрытым… Сейчас он самозабвенно говорил о ней, едва угадывая присутствие товарища рядом. Слова его лились, как мелодия, в которой звучали любовь и тоска:

– Она ступает так легко, словно ноги её не касаются земли… Ты представляешь, Байди, когда она проходит по селу, даже птицы замолкают и разлетаются, уступая ей дорогу, – печально улыбался Мима, поглаживая траву тонкими, нервными пальцами.

Байди же выглядел более практичным и рассудительным, чем Мима. Он не отрывал взгляд от стада и не утруждал себя пустяками.

– Скоро начнётся праздник в честь Тушоли… – снова заговорил Мима, глядя в небо, где медленно проплывали лёгкие парные облака. Его задумчивые глаза блестели мечтательным огнём. – Я слышал, что князь Олхудзур устраивает большой пир в честь богини любви и плодородия…

Байди, который уже не раз слышал от Мимы об этом празднике, лишь кивнул. Он знал, что мысли друга уже далеко отсюда – он вернулся на три года назад, в тот день и час, когда впервые увидел Марху…

– Помнишь, Байди, как в прошлом году мы с тобой слушали её песенки у родника под мою свирель?!

– Ты, брат, не забывай, что в прошлом году Марха считалась ещё ребёнком! – хмыкнул Байди, теребя стебелёк овса. – А мы с тобой уже мужчины.

– Но теперь кажется мне иногда, что в груди у неё нет сердца, – не слушая, продолжал Мима, – чистый лёд… Как мне его растопить?!

Приподнявшись на локте, Байди взглянул на товарища. В глазах его читались сочувствие и беспокойство:

– Сердце у всех одинаковое, Мима, – из плоти и крови; разве что у княжеских дочек оно маленько глубже скрыто под золотом и шёлком…

Мима не отступал, глаза его горели надеждой:

– Может, она услышит мою музыку и поймёт, как много для меня значит! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её у ручья… Она стояла там, словно маленькая хи-аьзни, с блестящим кувшином на плече… С тех пор я не могу её забыть. Всё это – словно заклятие, от которого нет спасения.

Байди покачал головой:

– До чего ты наивен, Мима! Не давай своим чувствам затмевать твой разум.

Голос Байди звучал по-деревенски крепко:

– На что зря терзать душу пустым страданием? Глянь, сколько вокруг живых дел, верной работы! Ты мог бы стать первым пастухом в селе – все тебя хвалят, овцы твои жирны, шерсть их бела, что первый снег. К чему губишь себя понапрасну ради Мархи?.. Прежде всего помни то, что она – княжна, а ты – пастух. Не стоит тебе и думать о ней.

– Ты здраво говоришь, Байди, – глухо протянул Мима, не в силах скрыть дрожь в голосе. – Но сердце моё не слушает разумных речей. К ней оно тянется, и никак не удержать его в клетке… Хватило бы и малой надежды, чтоб только живым остаться.

– Да не для нас с тобой княжеские дочки рождаются, брат! – вздохнул глубоко Байди, пытаясь понять, что же сказать, чтобы утешить друга. – Для знатных она, – для сынов лучших родов Мелхисты… А наше дело – пасти овец, отгонять волков да песнями коротать вечера в тени костра.

Но Мима почти не слушал его. В его голове снова крутились воспоминания о том дне, когда он в первый раз увидел княжескую дочь у ручья, – её личико, будто вырезанное из мрамора, карие её глаза, сияющие, как звёзды… Смех Мархи звучал для него, как песня ветра среди сосен… Парень просто пропал от её красоты. С тех пор он изливал свою тоску в музыке, самоучкой учился играть на шодаге, звуки которого казались ему единственным утешением.

– Но ведь она ко мне приходила, – упрямо возразил он, – приходила к роднику, виделась со мной!.. Мы разговаривали, смеялись, пели вместе… Потом слегка поссорились… но мне кажется, это именно оттого, что она тоже что-то чувствовала ко мне! Я просто не могу поверить, что Марха вдруг меня разлюбила…

Байди покачал головой, словно старший брат, который знает больше и видит дальше:

– Марха – красотка и кокетка. Она может играть мужским сердцем, как игрушкой, и не забывай главного: её отец – князь!

– Теперь она больше не приходит к роднику, – продолжал Мима, будто разговаривая сам с собою. – С тех пор, как мы поссорились, она посылает сюда только своих служанок!

В ответ Байди лишь пожал плечами и снова лёг на траву, наблюдая за редкими облаками, плывущими по небу… Горный ветер подул сильнее, принося с собой запахи весны и далёких земель.

– К тому же, – Мима сжал кулаки, – говорят, что у них в замке сейчас гостит пховец, Торола-Жаворонок, который в сражении спас жизнь нашему князю. Что, если Олхудзур именно ему и предназначил дочь?! По селу ходят слухи, что отец выдаст Марху замуж за этого джигита из Пхейн-Муохк… Говорят, Жаворонок этой весной опять выступит на музыкальном состязании… а ведь там будет и она, Марха!

Мима насупился, лицо его омрачилось тенью сомнений, а в глазах сверкнули искры ревности.

– Может быть, этот Торола равнодушен к ней! – успокаивал его Байди. – Он может быть хоть трижды другом князя, но это не значит, что ему непременно нужна его дочь… Я думаю, что Жаворонок здесь только ради праздника.

– Вот как? А если я всё же смогу покорить её сердце на этом празднике? – воодушевился Мима. – Сыграть перед нею на шодаге, или даже… потанцевать с ней! Может быть, если я приду на ловдзарг, она снова обратит на меня внимание…

Янтарное солнце и масса цветов под ногами как нельзя лучше действовали на настроение молодого пастуха. Взгляд Мимы скользил по сочной траве, усыпанной жёлтыми одуванчиками и голубыми колокольчиками, и сердце его наполнялось радостью. Мима в своём воображении уже танцевал с Мархой на празднике, чувствуя её лёгкие шаги рядом с собою… Он представлял, как глаза княжны, сияющие звёздным светом, снова встретят его взгляд… В душе его боролись неугасимая надежда и отчаяние, но он верил, что однажды мелодия его шодага сможет рассказать её сердцу о любви лучше любых слов.

Байди вздохнул, понимая, что друг его ослеплён несбыточными грёзами.

– Мима, послушай меня, – издалека начал он, выбирая слова с осторожностью. – Жизнь не всегда справедлива, но ты должен быть сильным. Мима, ты должен наконец понять… Ты и сам знаешь, что это невозможно! Неужто думаешь ты, что хоть один князь на свете выдал бы свою дочь за нищего пастуха, когда у неё может быть такой жених, как этот шедало – и герой, и певец, и князю самому кунак?! Жаворонок отважен и красив, он – музыкант, да ещё какой, а ты собрался с ним соперничать? Ну-ну… Расскажи-ка мне, как, например, ты будешь участвовать в джигитовке без коня?! У других есть и пояс, и кинжал, а ты самый бедный из молодых людей в селе! Как можешь ты даже мечтать о том, чтобы танцевать с дочерью самого князя?!

Мима вскочил, глаза его горели страстью:

– Я не знаю, Байди!.. Но должен попытаться, пусть даже это будет последним, что я в этой жизни сделаю. Иначе буду жалеть об этом всю жизнь. Я не могу жить без неё, пойми, Байди! Мечтаю хоть раз потанцевать с ней на ловдзарге. Пусть даже весь мир будет против меня и посмеётся надо мной, если этого не случится! Но не стоять же мне просто в сторонке и смотреть, как её отдают другому! Я знаю, что беден, что наряд мой смешон, но сердце моё полно надежды и любви. Может быть… если я сыграю на шодаге перед всеми, она услышит мою душу в мелодии и наконец поймёт, что я не просто пастух… а тот, кто всё готов отдать ради неё!

Мима замолчал, глядя в небо, где кружили орлы. Небеса, прозрачные и ясные, отражали мечты его и тревоги, будто зеркало, в котором можно было увидеть и прошлое, и будущее. Сердце юноши разрывалось от боли и надежды… Он знал, что и в самом деле у него нет ничего, чтобы предложить Мархе. Даже на праздник не мог он явиться в приличном наряде: пояс его был простой верёвкой, а кинжала, по бедности, не было у него вовсе!

Байди встал и подошёл к нему. Он похлопал друга по плечу, пытаясь вернуть его в реальность:

– Мима, пусть даже Марха и не выйдет никогда за этого Торолу, ты должен быть готов к тому, что князь не даст согласия на её неравный брак – с тобой!

Но Мима был непреклонен. Отвернувшись, он стоял неподвижно и всё смотрел вдаль, в сторону селения – туда, где за стенами родового замка Эрдзие-Бе светлое платье его мечты было лишь далёкой звездой, прекрасной и навеки недоступной…

– Я буду бороться за свою любовь, – произнёс он тихо, но твёрдо. – И пусть судьба сама решит, чему быть дальше.

Сердце пастуха было полно противоречий, надежд и ревности. Грозный князь Олхудзур, его неприступная красавица-дочь и бесконечные слухи, что расползались по селу, словно рваный туман, – всё это виделось Миме непреодолимыми препятствиями… Но любовь, как горная река, находит путь даже там, где кажется, что его не было и нет!

– Не знаю, что делать, Байди! – взмолился он. – Но не могу же я сдаться просто так!

Байди положил руку на плечо друга, пытаясь поддержать его:

– Ты, Мима, парень что надо! Но жизнь – не сказка. Смотри на вещи реальнее! Бери то, что предназначила тебе судьба, и будь благодарен за это. Вот, к примеру, соседка ваша, Яхита, дочка гончара – очень хорошая девушка. А мечты… пусть они так и останутся мечтами.

– Я всё равно попробую, – тихо произнёс упрямый Мима, больше для самого себя, чем для Байди, сокрушённо цокавшего языком. – Не могу иначе.

Тем временем сгущался вечер… Внизу, на горной дороге, ведущей в Цайн-Пхьеду, громко скрипя, медленно тянулась арба. Издалека хорошо заметна была хрупкая девичья фигурка в ослепительно белом платье, под покрывалом цвета снега – священного цвета жрецов-целителей, каковых местные жители одновременно и почитали, и опасались. Яркими золотыми струйками косы вились по груди; сквозь тонкие, полупрозрачные ладони мерцала искорка… То возвращалась из Саханы в замок ученица мудрого Элгура.

– А вон, смотри, колдунья едет! – с мрачной убеждённостью резко произнёс Мима, указывая на арбу. – Сам подумай, Байди, кому под силу творить этакие вещи, как не ведьме?! И вот нет в ней той нежности, что в Мархе… хотя и вместе они росли, как сёстры.

– Глупости опять болтаешь, – твёрдо возразил Байди. – Мелх-Азни добрая, людям помогает, кто бы ни попросил. Скольких больных исцелила – счёту им нет. А судьба у неё, пожалуй, даже потяжелее нашей будет: сирота она, и пусть вырастили её в княжеском замке, а богам обрекли с детства. Хотя… кто знает, может, оно и правильно: слишком уж она такая вся… как из другого мира! Но жрецы – святые люди; где нам с тобой их понять… опять же, как-никак, она вошла в княжескую семью… Ты, Мима, прямо как бедолага Сей… как погляжу я, никакого нет понятия у вас обоих!

– А при чём тут Сей?.. – неожиданно встрепенулся Мима, отвлечённый от своих размышлений.

Но Байди спохватился, поняв, что сболтнул лишнее, и лишь, досадливо махнув рукой, замолчал. Он давно замечал, как молодой страж Башни могильников смотрит на Мелх-Азни, но уважал Сея и не хотел зря бросать на достойного парня тень досужих сплетен…

Вдруг лицо Мимы на миг изменилось. В задумчивых глазах мелькнула тень робкой надежды, он поднял голову, глядя на друга:

– А что, Байди, разве не была раньше сама княгиня Тийна простой селянкой с берегов Галайн-Ам?! Ведь Олхудзур выбрал её по сердцу своему, не смотрел на знатность рода! Будь его воля… разве не могу и я надеяться?!

Байди печально покачал головой:

– Эх, Мима!.. Так ведь он князь, слово его для всех – закон. А нам-то, простым, что до них?.. Орлицы должны держаться с орлами, а горлицы – с горлицами. Много ты на себя берёшь. Лучше прогони пустую мечту, пока не поздно.

Ветер теребил край нищенского бешмета Мимы, хлестал по загорелому скуластому лицу, будто пытался выветрить упрямое желание из души бедняка, но лишь усиливал пламя, горевшее в его глазах:

– Нет, Байди. Не верю я в непреложность судьбы! Даже самые крепкие стены когда-нибудь рушатся. Сердце человека – сильнее скал. И любовь, если она истинная, может прожечь путь насквозь, даже если перед нею горный хребет! И моё сердце, знай, будет пылать до самого конца…

Под укоризненный взгляд друга он умолк, шагнув вниз по склону…

Словно белоснежные облака, осевшие на землю и разбросанные по зелёным волнам, овцы спускались с гор. Тропа серебристой змейкой петляла среди буйных зелёных лугов и перелесков, извиваясь у самой реки, чьи воды играли на солнце радужными бликами… Впереди был праздник, и Мима решил, что, несмотря на все трудности, он постарается найти в нём свою долю радости. В его сердце жила надежда, что богиня Тушоли услышит его мольбы и подарит ему счастье, о котором он так давно мечтал.

Полной грудью вдыхая душистый горный воздух, насыщенный ароматами весенних цветов, Мима чувствовал, как сердце его наполнялось решимостью… Несмотря на все трудности и сомнения, пастух был готов идти навстречу своей судьбе. Ноги сами несли его вперёд, к манящему горизонту, где за скалами скрывался новый, светлый и радостный мир…

Он шёл решительно и легко, словно ветер, несмотря на нескладную свою фигуру, уверенно направляясь вниз в селение, и продолжал свой путь в мире, полном чудес и тайн, не зная, что судьба готовит для него за следующим поворотом тропы. Каждый вдох наполнял грудь свежестью и силой. Мима смотрел в небеса, надеясь, что когда-нибудь они всё же отзовутся на его молитвы… Жизнь продолжалась. Позади оставалось заблудшее стадо вопросов и робких сомнений… И даже далёкие горы со смятением присматривались вслед горевшему безумием сердцу молодого пастуха.

* * *

А когда уставший после долгого дня Мима возвратился домой, его встретила нежданная радость. В их двор забрела белоснежная стельная самка тура – и улеглась под цветущей вишней! Это считалось благим предзнаменованием.

Младшая сестра Мимы – девочка-подросток Кемси, опустилась рядом с турихой на колени и ласкала её, гладя шелковистую шерсть турихи и кормя её с рук. Розовые лепестки, осыпавшиеся сверху, с дерева, создавали вокруг них волшебный ореол… Кемси была одета в праздничное белое платье, и её светлый облик сливался с белизной животного.

Из дома выбежала старшая сестра Мимы, белокурая Хорха, и вечерний покой был разорван её резким голосом, полным гнева и упрёка. Она бранила Кемси на чём свет стоит за то, что та износит и испачкает своё лучшее платье прежде времени, и на праздник уже нечего будет надеть…

Кемси, опустив голову, оправдывалась, говоря, что хотела тоже быть красивой – не хуже весенних деревьев и этой белой турихи… В её чистых глазах светилась детская искренность, и даже Хорха мало-помалу смягчилась под чарующим воздействием этого весеннего утра. Среди цветущих деревьев, под небом, озарённым первыми лучами солнца, жизнь продолжала свой ход, сшивая судьбы людей и природы в одну волшебную ткань, каждый узор которой был полон света и надежды.»

Лабиринты душ под лунным светом

«Надежды Мархи были сломлены – но разгорались теперь вновь и вновь, отчаянным, мучительным пламенем!

Вечерние сумерки ниспадали на башни Эрдзие-Бе, словно тяжёлое муслиновое покрывало, пропитанное ароматом влажной листвы и цветущих миндальных деревьев. Мягкий багряный свет проникал сквозь узкое окно, разливаясь по каменным стенам багрово-размытыми отсветами солнца… Пятнадцатилетняя княжна сидела у окна, чуть склонив грустную головку над вышивкой. Игла её безучастно ходила по ткани, выводя узоры цветов и сказочных птиц, каких никогда не доведётся больше ей увидеть своими глазами: из далёких садов великого Саладина, о которых рассказывал ей Джамболат…

Вышивала девушка в башне высоко, -

Синий шёлк и золото.

Небеса далеко…

Окно раскрыто,

Ветер шепчет в тишине…

Где мой герой,

Вернётся ли ко мне?

Девушка юная,

Дочь князя,

Мечтает,

Звёзды далёкие по ночам считает.

Витязь мой,

Ты где

По свету в пути?

Вернись ко мне! -

К солнцу нам не дойти…

Шёлк да золотая нить в руках её.

Вышивала радость свою и горе всё…

«Ветер принесёт ли тебе письмо моё?

Вернись же ко мне,

Мой герой», -

Поёт…

Ветер свежий

Песню шепчет.

Не молчи,

Расскажи,

Где герой мой?

Разгони тучи! -

Вышивала я тамгу нашу,

Символ семьи,

Но без неё бессмысленны все маски мои…

Сердце в трепете.

Любовь навек одна.

Ждёт тебя,

Витязь мой,

Золотая луна.

Пусть путь нелёгок, -

Пройдём его вместе! -

Вышивала девушка надежду всю без лести.

Шёлк да золотая нить в руках её.

Вышивала радость свою и горе всё…

«Ветер принесёт ли тебе письмо моё?

Вернись же ко мне,

Мой герой», -

Поёт…

В памяти Мархи вновь и вновь вспыхивали картины той призрачной недели, когда по ночам покидала она родительский замок, чтобы увидеться с ним. Сердце её замирало от воспоминаний, и сладких, и горьких, когда вдвоём летали они верхом по горным дорогам, и алая её накидка развевалась на ночном ветру, и казалось ей тогда, что огромный живой мир раскрывал ей двери невиданной свободы… Тогда она ещё верила, что любовь и впрямь подобна заснеженным горным вершинам – прекрасна, благородна и недосягаема.

Но всё обрушилось в один миг… Глаза Мархи снова наполнились слезами боли и унижения, когда она вспомнила бледное от негодования и злорадного торжества лицо старшей сестры Седы, вдруг протянувшей ей на ладони родовое кольцо с синим сапфиром на тонком кружеве серебра:

– Смотри же и суди сама, сестрица! Серьги твоего «героя» принадлежали раньше моей матери! Они лежали в селинге – приношение от нашей семьи! Украшения мёртвых дарил он тебе, видишь?! Позор и бесчестье для нашего рода!

Марха не верила, не хотела верить ей, отвергая возможность подобной подлости со стороны любимого Джамболата, прекрасного героя из далёкой Кабарды… И всё же сомнения чёрными воронами кружились над её измученным умом.

Белый, будто свежий снег, конь пховского их гостя исчез из княжеских конюшен, – исчез одновременно с отъездом её возлюбленного, мчавшегося на помощь великому Саладину…

– Даже если он и взял этого коня, так ведь только для того, чтобы сразиться с неверными в Урсалиме!.. – яростно шептала она себе самой в сумеречной тишине.

Ясное лицо Джамболата в глубоких сумерках казалось ещё ярче, его голос, такой сильный и мелодичный, звучал для неё снова и снова: «Я вернусь и заберу тебя с собою, Марха, светоч моего сердца…»

И вот теперь она то и дело вытирала непрошеные слёзы, застилавшие глаза, и снова перебирала в памяти те бесконечные оправдания, какие только способна придумать мятущаяся женская душа:

– Вдруг эта лживая стервасирота, Мелх-Азни, нарочно украла коня – из зависти ко мне, чтобы выставить виновным моего Джамболата?! Потом лицемерка испугалась обряда с лягушкой и вовремя вернула краденого коня, а сама сделала вид, будто случайно его нашла… А может быть, вором на самом деле был Дзугу?! Да-да, именно старый пасечник украл коня, а мой Джамболат случайно обнаружил его, хотел освободить, и тогда слуги, подосланные нашими врагами, схватили его и оговорили безвинно…

Гордость требовала обвинить в случившемся… кого угодно, только не себя!.. Марха резко встала, отбросив вышивку – силуэт павлина остался незавершённым, будто символ её оборванной мечты. Сердце её рвалось навстречу истине – какой бы суровой она ни была…

Но, прежде чем успела она выбежать из замка и пересечь в сумерках двор, чтобы проникнуть в сарай, увидеться, поговорить с дорогим сердцу узником, – её перехватила несшая добровольную стражу на пороге комнаты бдительная Седа. Она крепко схватила младшую сестру за руку и, сурово отчитывая, поволокла обратно… Заперев тяжёлую дверь башни, Седа в довершение торопливо ушла докладывать брату Лече о поведении Мархи!

Несчастная юная княжна бессильно приникла к холодным камням башенной стены, сердце её вновь обожгла боль обиды, страсти и одиночества… Она вспоминала те тайные ночи и сладостное имя, что повторяла она сотни раз, когда они были вместе: «Джамболат…»

Эхо отвечало ей едва слышно, глухо; свет, и без того тусклый, окончательно гас… И вновь, роняя слёзы, она склонилась над вышивкой, на которой располагались недошитые лепестки роз и сверкающие перья несуществующих волшебных птиц…

«Как может такое быть?! – повторяла она беззвучно, снова и снова. – Он не мог, он просто не мог этого сделать!..»

Марха ещё не знала, что с каждой уходящей минутой сердце её понемногу взрослело и мудрело – так земля становится суше после грозы, а небо печальней после захода солнца. Время тихо и незаметно меняло её, заставляло душу, словно бабочку, рваться из кокона детства…

Вышивка лежала неподвижно, пропитываясь горькими думами княжны, тонкая игла оставалась не у дел, в стороне – такая же беспомощная, какой становилась сейчас и сама Марха пред неумолимой истиной, пред той незримой перегородкой, что отделяла её от Джамболата… и от беспечной, радостной девочки, которой была она ещё вчера!

* * *

Вечер опускался на Эрдзие-Бе неспешно, лениво, будто протяжная мелодия… Остывающее золото заката плавно растекалось по мощным стенам башен, затихая в саду, где старая слива, росшая прямо под окнами женских покоев, роняла облетающие лепестки в мокрую от росы весеннюю траву…

Над этим устоявшимся спокойствием, сотканным из привычных звуков и наполненным размеренным стуком шагов по гулким древним плитам, медленно сгущалось иное, невидимое напряжение. Свет угасал, исчезая с длинного, потемневшего от времени стола в зале замка, – там, где когда-то после дождя плясали солнечные пятна, ныне под тягостным сводом забот собрался семейный совет. Теперь золото уступало место суровым теням.

Отец, князь Олхудзур, крепкий и прямой, с серебристым налётом на висках, но всё ещё державшийся по-молодецки, смотрел строго и задумчиво, точно примерял на руку тяжёлый щит; возле него сидел Леча – сосредоточенный, весь пронизанный каким-то неведомым, невысказанным беспокойством; старшая из дочерей, Седа – держалась рядом с отцом и братом, подняв подбородок чуть выше обычного, напряжённая, с надменно сжатыми губами…

Мелх-Азни звать не стали, – пусть отдохнёт после долгой дороги и сложной операции в Сахане; она ни о чём не знала и оставалась в своих покоях.

Тийна сидела чуть в отдалении, в тени.

Стоявшая за плечом матери Марха прислонилась к дальней стене – хмурая, ранимая, почти болезненно красивая, переполненная смутным раздражением… Понимая, что речь сейчас может зайти о её собственном поведении, изнемогая от внутренней досады и пытаясь хоть чем-то отвлечь внимание от своей особы, она вдруг глубоко вздохнула, решившись вырваться из тишины:

– Интересно, знает ли кто-нибудь, – с наигранным трагизмом протянула она, вкрадчиво опустив ресницы, – какой ещё позор готовит нам ваша непорочная Мелх-Азни? Совсем она не такова, какой положено быть будущей жрице!

– Ого, с каких это пор? – подал голос Леча, бросив быстрый взгляд на Седу.

– Я умолчу о ненужных подробностях, – продолжала Марха, входя в роль блюстительницы семейной чести и стараясь казаться строгой и обиженной, – но скажу прямо: хоть сколько ей говори – всё без толку. Что ещё взять с такой кокетки! С каждым мужчиной заигрывает, всем старается понравиться с первого взгляда…

– С кем же это, например, она заигрывала и когда? – полюбопытствовал Леча, незаметно сделав знак Седе. Та, поспешно прикрыв рот концом платка, старалась не выдать невольной улыбки.

– Со всеми подряд! – смело выпалила Марха, намеренно повысив голос, – даже с теми, кто едва умеет слово вымолвить по-человечески!

Олхудзур недоуменно приподнял бровь… Довольная его вниманием Марха, вытянув шейку, словно маленькая куропатка, возвещала дальше во всеуслышание:

– Когда идёт в село мимо Башни могильников – непременно улыбнётся стражникам, только и знает, что глазки им строить! Обоим! Ещё и рукой помашет им или платком, распускает хвост, будто… павлин! А те-то, несчастные, того и гляди, засмотревшись на неё, вот-вот оба с башни свалятся!

Словно по команде, засмеялись все сразу… Седа, не справившись с собой, прыснула в сложенные ладони и тут же притворно закашлялась; Леча расхохотался открыто. Даже княгиня Тийна, всегда строгая в обращении, не удержалась – на лице её заиграла озорная улыбка.

– И с нашим пховским гостем, например… – увлечённо и настойчиво гнула свою линию Марха, – прямо рядом с ним всё время вертится!

– А может быть, чего доброго, Мелх-Азни и конюху, старому Дую, строит глазки?! – с серьёзным видом продолжила потеху Седа, едва переведя дух.

– О, так это всем теперь беда пришла – и стражам Башни, да ещё и конюхам! – с шутливым пафосом подхватил Леча, а за ним и Тийна, разглядывающая Марху с нежной иронией:

– Подумать только! Вот уж воистину, никто не ожидал от неё такого…

Голоса семейства изнемогали в настоящем водопаде смеха… По всему залу разливалось эхо ликования, редкого для их рода, столь не склонного к непозволительной откровенности в эмоциях.

– Да уж, – смахивая неуместные слёзы, выступившие на глазах от неслыханного веселья, подытожил наконец Олхудзур, – столько не смеялся, пожалуй, я за жизнь ни разу; разве что наш Кривой Гила, когда по молодости ходил у меня в оруженосцах, мастер был насмешить! Но что говорить, – Марха нынче победила и его.

Марха притихла и потупилась, красная, как мак… Веселились-то вокруг все, кроме неё!

– Похоже, в жрецах у нас теперь большой недостаток, – проговорила она затем снова, вполголоса, машинально поигрывая кисточкой на поясе – словно бы сама с собой, однако так, чтобы все за столом её услышали.

– Это с чего же ты вдруг так решила? – прислушавшись, удивилась её мать, княгиня Тийна.

– Да так… сделала некоторые наблюдения, – небрежно обронила Марха, – скоро и первого встречного начнут посвящать в сан!

Тийна замерла, неприятно ужаленная непонятной выходкой дочери. Сложив на столе руки, она чуть подалась вперёд, беспокоясь, как бы вовремя отвести дело от надвигавшейся ссоры.

Олхудзур, утомлённый утренними заботами в Сахане и не терпящий недомолвок в доме, встревоженно нахмурился:

– Осторожнее, дочь, – его голос был твёрд. – Кого это ты имеешь в виду? Жрец наш – человек уважаемый, и я его слова всегда слушаю.

– Мы все прекрасного мнения о репутации Элгура, он давно известен всей Мелхисте, – холодным тоном вмешалась Седа, пристально глядя на Марху, – отец не доверил бы недостойному наставнику воспитание твоей сестры. Элгур, кстати, и тебя когда-то грамоте учил, – такова, выходит, теперь твоя благодарность?.. Может быть, мне рассказать жрецу, как ты о нём отзываешься за его спиной… а ещё о том, как ты в отсутствие старших обходишься с Мелх-Азни?!

Марха вспыхнула, хотела огрызнуться, резко вскинула голову, тёмные глаза её блеснули…

– Дочка, оставь, будет только хуже, – попыталась разрядить напряжение Тийна. Она нежно коснулась запястья правдоискательницы Седы, пытаясь смягчить её горячий нрав: – Старца огорчило бы такое известие, не стоит ему об этом говорить!

Но та уже не отступала:

– Отец, – решительно заговорила она, явно желая досадить младшей сестре, – вчера я вошла к Мархе и застала её на ссоре с Мелх-Азни. Марха проявила недостойное поведение, я слышала грубые слова, и считаю своим долгом заявить об этом!

Князь взглянул на сына:

– Так ли это, Леча?

– Всё верно, отец, – со вздохом подтвердил тот, спокойно и грустно. – Я тоже был при этом. Марха была зла и позволила себе много лишнего, и сестра наша Мелх-Азни претерпела немало обид.

– Ах, вот в чём, оказывается, всё дело!..

Князь медленно посмотрел на дочь:

– Не годится, Марха, так себя вести. Недопустимо тебе поднимать голос против сестёр! Мелх-Азни родная всем вам, пусть не по крови, но по дому…

Марха стояла мрачно, с выпрямленной спиной, поджав губы… Отец отчитывал её негромко, но сурово, с властной строгостью старейшины:

– Тебе, девушке, притом младшей в семье, кротость и почтительность пристали прежде всего, что бы ни случилось. Вот о чём нужно помнить, иначе род не устоит. И чтобы больше о подобном я не слышал!

Марха не ответила. У неё щемило под ложечкой, но оправдываться вслух или извиняться не позволила бы гордость…

Князь встал, коротко кивнул:

– Думаю, на этом всё. Кажется, я выразился ясно – и надеюсь, беседа об этом больше не понадобится, – буркнул он, раздражённо выдохнул и вышел из залы. Семейный разговор далее продолжился без него…

Уловив, что мать постарается загладить её выходку, Марха тут же оживилась и быстро перехватила инициативу:

– Вы, как всегда, неверно меня поняли! Я говорила вовсе не о нынешнем жреце, а о будущей жрице… о Мелх-Азни! – воскликнула она, с удовольствием отмечая, как внутренне напряглись её слушатели.

– Ты опять за своё?! – сведя соколиные брови в одну черту, привстал с места Леча.

Тийна устало провела рукой по виску:

– Довольно, дети!

– Нет, только представьте, – поспешно продолжала Марха, торжествуя, – когда не станет Элгура – чьёслово мы будем вынуждены ставить выше княжеского? Кому будем подчиняться? Но, увы, таков обычай…

В лице Седы промелькнула тень, синие глаза её сверкнули, как зимние ледники…

– Просто я – не знаю, как вы, – считаю странным и неприемлемым, – доверительно принялась объясняться Марха, с нарочитой скромностью потупив глаза, – позволять всяким не помнящим своей родни и родства, рождённым в соломе, приносить за нас жертву и делать поминки нашим предкам… Если чужая кровь вторгнется в род, как может она быть признана законной? – ввернула она с испытующей усмешкой.

У Лечи резко дёрнулось веко, тёмный румянец подступил к его скулам:

– Рождённые в соломе?! – перебил он. – Да знаешь ли ты вообще, в Чью сторону слова бросаешь, Чьё Имя сейчас унизила?

– Авлирг, не надо при ней, прошу тебя! – вскричала, хватая его за рукав, Седа.

К ней присоединилась и Тийна:

– Что ты делаешь, она же ещё не…

Княгиня не договорила и побледнела. Леча тоже внезапно умолк, махнул рукой и принялся мерить зал шагами, ходя из угла в угол.

Марха вертела головой во все стороны и расширившимися глазами наблюдала за семьёй. Что здесь со всеми, собственно, происходит? Её ошеломил выпад брата и странные, вырвавшиеся у него в порыве чувств слова… Почему вдруг такая буря из-за одной её случайной фразы?

– Я не могу понять, что вы такое сейчас говорите, – начала она.

– Если даже не понимаешь, о чём идёт речь, – бросил Леча, уже не контролируя себя, – не вмешивайся в дела взрослых, пока не доспеешь головушкой.

На сей раз мать… одобрительно кивнула! Это окончательно поразило Марху…

– Я ведь замечала не раз, что ты завидуешь Мелх-Азни, – без тени улыбки добавила княгиня Тийна, – скажи честно, неужели ты хотела бы занять её место?! Мелх-Азни ничем тебя не обидела и не заслужила злых слов.

Марха едва ли не корчилась в муках негодования. Это сказала её мать, Тийна, со своим характером – мягким, как подошвы чувяк, смазанные маслом, – и вдобавок хмурилась, глядя на неё!

– Осторожнее, Марха, – безмятежно проговорила Седа. – Может быть, ты сама хочешь попробовать стать жрицей? Может быть, нам всем стоит попросить Элгура, чтобы он вместо Мелх-Азни взял в ученицы тебя?!

Марха запнулась, при матери не решившись ответить сестре всё, что хотела бы, лишь губы её побелели и сжались… Леча же неожиданно улыбнулся, просветлев лицом:

– А что, впрямь забавная идея – Марху сделать жрицей!

– У Авлирга нашего сердце мягкое, как шерсть, – с тонкой, как серебряное лезвие, усмешкой, прозвенела Седа, – ему врагов всегда жаль…

Все в недоумении повернулись к Седе за объяснением.

– Жрицам замуж ведь нельзя, – уточнила Седа, – вот брат и радуется: не придётся мучить кровников и выбирать – кого бы из них наказать… Мархой.

Леча широко улыбнулся:

– Седа, как всегда, в цель попала. Не позавидуешь ведь участи бедного парня!

– Благодарю… Меня, значит, в жрицы готовите?.. Ну, а врагам тогда взамен вашу любимицу Мелх-Азни отдайте, – подлила себе же масла в огонь тайно уязвлённая Марха.

– Тогда, глядишь, уж одним врагом меньше будет, – от души расхохотался Леча. – Через Мелх-Азни и кровник кунаком бы сделался!

Тийна вздохнула с облегчением:

– Вот и шутки, наконец, и мир между вами, и славно; так бы всегда. Я уж переживала, что вы опять вот-вот все между собой переругаетесь! Дикачу девнал вон машар тоьлу. Вражда жизнь человека сокращает, а весёлый смех его дни продлевает. Не ссорьтесь, вы всегда должны держаться вместе, мы ведь одна семья!.. С добром оставайтесь, дети.

Марха предпочла промолчать, едва натянув кривую полуулыбку.

– С добром и тебе оставаться, нани! – пожелал Леча, Тийна простилась и вышла. После её ухода атмосфера сразу ощутимо помрачнела.

– Странные у вас какие-то нынче шутки, – кисло выдавила из себя Марха.

– Может быть, и не шутки, – с нажимом, обнадёжила её Седа.

Марха на миг словно задохнулась…

– Влияние жреца тебе как раз на пользу пошло бы, Марха… – задумчиво произнесла Седа и пригрозила: – Все мы знаем Элгура как строгого и справедливого учителя, совесть Мелхисты, и Мелх-Азни, воспитанная им – образец поведения. Но, если у тебя находятся возражения, мы с Лечей расскажем отцу обо всём!

Брат согласно кивнул… У Мархи помутилось в глазах. Неужели… Седа ему рассказала?! Как она могла?! Выражение лица Мархи красноречиво говорило о вселенской обиде! Интересно, сколько он уже успел узнать?..

– Тогда и у меня тоже найдутся кое-какие новости, – заявила Марха и поведала опешившим брату и сестре о недавнем происшествии с Тийной ночью в кладовой. – Ведь нет ничего плохого в том, что я просто хочу знать – какой же веры моя мать? Что на это теперь скажете?!

Леча выпрямился и внимательно оглядел Марху с высоты своего роста изучающим взглядом, будто впервые её увидел. Та выжидала, с дерзкой и лукавой улыбкой, склонив головку чуть набок. Седа, затенив взгляд опахалом густых ресниц, замерла, прикусив губу. Напряжённая тишина повисла под сводами замка…

– Мать той же веры, что и я! – отчеканил Леча. – И советую тебе впредь не забираться в те дебри, где ты не постигаешь смысла собственных дел.

Седа, слегка кивнув, пристально посмотрела в глаза брату, а Марха разом от изумления растеряла весь свой пыл, не зная теперь, где же истина, и что за тайны такие скрывают от неё все домашние. Тревога не отпускала её даже после словесной схватки.

Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, исподлобья пронзительно глядя на узоры украшавших стену истингов… Кровь пульсировала в висках – с негодованием смешивалось отчаяние, самолюбие так и рвалось наружу… Мелх-Азни, слава богам, сейчас здесь нет, и она не видела как из-за неё все унижали сегодня гордую Марху; да и наверняка этой трусливой плаксе ни о чём не скажут, чтобы пощадить её, не наносить ей лишней раны; она до поры до времени ни о чём и не будет знать… но уж как-нибудь позже, оставшись наедине, Марха непременно шепнёт ей, при случае, насквозь обидное, упрекнёт в ябедничестве… Пусть знает хитрая приживалка, что не добиться ей от Мархи ни жалости, ни признания! Она всегда будет чужой, как соломенная кукла…

Потом, уже ночью, Марха долго лежала без сна, смотря в потолок – сцены прошедшего дня тугим клубком всё крутились в памяти. Ни радости, ни веселья в ней больше не оставалось. Обида клокотала в ней, глубоко под сердцем – подобно чёрным водам, закованным в прорубь до весны… Уколы её сменялись тоской, но в глубине души росло желание во всём разобраться самой. Теперь Марха была уверена – в стенах этого замка слишком много тайн, чтобы кто-то здесь мог быть по-настоящему одиноким.

* * *

В последнюю ночь их с Джамболатом встреч пришла Мархе фантазия угостить дружка домашними сладостями. И вот, поздно вечером, готовясь к свиданию, решила она наведаться в кладовую, где хранились немалые запасы. Кладовая, как и все женские помещения, располагалась на втором этаже башни…

Забравшись туда, Марха вначале испугалась, когда услышала шорох (неужели ей предстоит близкое знакомство с мышью или, чего доброго, даже с крысой или хорьком?!), а потом застыла, как громом поражённая. За пёстрой занавеской, отгораживающей дальний угол, мерцал огонёк, и оттуда доносился чей-то тихий голос:

– Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием, прости мне моё малодушие, ведь ни мужу, ни детям не решаюсь я открыть истину…

Марха отступила назад и пошатнулась – ореховая скорлупка хрустнула под её каблучком. Марха слабо вскрикнула… Заметались в углу неровно колеблющиеся тени. Погасла искорка. Заколыхавшись, занавеска внезапно отдёрнулась, и перед Мархой предстала, с потушенной восковой свечой в руке, её мать – бледная, как призрак и трепещущая, как захваченная пленница. Кто из двоих был сильнее потрясён этой встречей?..

Марха захныкала, искусно разыграв расстроенного ребёнка, которому внезапно так захотелось сладенького, что никакой сон не идёт, – и Тийна сама доверху наполнила карман дочери сладостями (были там и засахаренные фрукты, и миндаль, и фисташки, и любимое в детстве лакомство Мархи, – хьаьмц), и проводила Марху в её спальню, и уложила её, расплетя ей на ночь косы…

Простоволосая Марха ныла и чуть ли не скрипела зубами, – битых три часа ведь украшалась, умащала волосы ароматами, а теперь весь труд даром пропал – начинай сначала… Время течёт быстро, неумолимо приближаясь к полуночи, и конь вот-вот подаст голос, и милый свистнет за стеной, а мама даже и не думает уходить – всё сидит рядом на краешке кошмы, по головке девочку свою маленькую гладит… О, мама, до чего наивна ты!..

Тийна, разбудив служанку, попросила её принести для княжны отварной черемши в молоке, считавшуюся в народе средством от бессонницы… Марха, вытерпев и это, притворилась, будто дремлет, – чтобы поскорее ушла мать, чтобы успеть снова одеться, причесаться, подготовиться к свиданию, – и, подсматривая за матерью сквозь густые ресницы, сделала ещё одно открытие, подметив у той новую причуду: удаляясь, Тийна украдкой чуть коснулась лба её, груди, обоих плеч… Что за странный знак начертала на дочери её рука? Знак напоминал солярный символ, который так часто изображали в их земле на стенах домов, башен и могильников ради покровительства и защиты от бога Солнца…

Нет, позвольте, – это среди ночи-то, когда, как всем известно, солнце уходит светить в подземный мир?! К кому же из богов могла обращаться Тийна, называя его «отцом небесным»? Что бы всё это значило?

Одна-единственная мысль неотступно преследовала Марху и не давала ей покоя: что же такое может скрывать ночью в кладовой смиренница Тийна, какую страшную истину не смеет она поведать ни Олхудзуру, ни детям, что за сокровища такие она там прячет?! Золотые и серебряные монеты?.. Шкатулку с украшениями?.. Редкие ткани, купленные у торговцев тайно, без ведома мужа?.. – Но ведь иметь эти богатства и пользоваться ими правитель Цайн-Пхьеды никогда своей супруге не запрещал! Если только… уж не дарит ей всё это кто-нибудь другой?!

Марха тщетно перебирала различные догадки… Бухахь г1ура йоцуш, 1ам т1ехь ша бийр бац! Мать далеко не молода, ей уже за тридцать; фигура её постепенно округляется, так бывает со всеми, кто наедается по ночам сладостей в кладовке; настоящей красоты, – что бывает лишь в ранней юности, как у неё, Мархи! – никогда больше не вернуть… Теперь вот ворожит с горя под покровом ночи, чтобы сердце мужа не украла другая. Точно!!! – осенило Марху. И как это сразу она не догадалась! – Поздно, наверняка уже поздно: отец то и дело по делам куда-то уезжает из замка, – ясное дело, присматривает такой жене замену; и, хоть отчасти жаль маму, но поделом ей – кем надо быть, чтобы при всех условиях не пользоваться случаем?! Чудом вырвалась в княжеский замок из села Моцара с берегов озера Галайн-Ам, но и в теперешнем звании подать себя не умеет… Что вообще отец нашёл в ней…

Чем привороты тайные шептать да вшивать амулеты в ворот мужниных рубашек, лучше бы талию берегла, брала пример с дочери! – вот уж Марха никогда, ни за что не станет такой! Она весь миндаль, и мушмулу, и фисташки лишь для обожаемого Джамболата будет припасать и хранить… (между прочим, Марха с детства терпеть не могла с кем-нибудь делиться, и для неё, любительницы сладкого, подобное решение являлось величайшей жертвой!)

«Нана не так проста, как кажется, – размышляла Марха, – за нею придётся теперь последить. Настанет день, когда при случае я выведу её на чистую воду… если понадобится – то и при всех! А пока её пхабуург мне пригодится: если вовремя подавать нужные намёки и держать мать в постоянном опасении, что я могла бы выдать её секреты отцу, так умеючи можно достичь многого. Вот сегодня, например, сколько всего мне сегодня без единого замечания перепало, – а ведь это только начало!..» – девушка, довольно улыбаясь, ощупала туго набитый сладостями карман под мышкой.

Тут она и в самом деле едва не уснула, запутавшись в долгих рассуждениях, но чуткое ухо сквозь полузабытьё уловило ржание коня, и Марху как вихрем сдуло с постели… Она вскочила, закутываясь до глаз в гульмальда, сбросила свои к1ажа и, держа обувь в руках, босиком заторопилась к лестнице… Утомившаяся за день служанка, на её счастье, снова уже прикорнула в уголке, побеждённая самым мирным сном.

* * *

Всё, что ведёт в ночь и тайну, обладает особенным притяжением среди гор Кавказа…. Вот почему Тийна никогда не прятала от самой себя этой силы, не убегала – просто жила с нею, как с лунным светом в сердце, и несла её сквозь крутые горные зимы, сквозь женские дневные хлопоты и сквозь всю свою судьбу, когда руки Олхудзура внезапно оторвали её от лесистого берега, где впервые услышала она вечное имя Христа.

Она родилась в ауле Моцара, где зелёная окантовка леса сужалась у вод озера Галайн-Ам. Озеро стояло посреди земли, как прозрачная купель, в которой ночевал месяц, и к храму, что построили на берегу фиренгские монахи, можно было идти по тропинке, средь сочных стогов сена и девичьих песен… Бабка Тийны, дряхлая, ласковая, сама с детства водила её на тайные моления среди весёлых подруг и строгих соседок:

– Свет твоего сердца пусть будет глубже озёрных вод. Не бойся никого, но не хвались напрасно, – учила она.

Высоко над озером с весны и до осени сверкал снег, и Тийна росла в утверждённой тайне, и вера её была так же крепка, как горы, среди которых она росла, пока в тот беспокойный август, когда пошёл ей семнадцатый год, не встретила на берегу его – чужака, мелхистинца… Князь Олхудзур, не знавший отказа ни в каких желаниях, пленился её грацией и чистотой глаз, как пленяется заядлый охотник игрой солнечных зайчиков в траве. Облик его смутил душу Тийны своей исступлённо-мрачной красотой, она растерянно ответила на приветствие и, обойдя его, пошла дальше по тропе, неся свой кувшин, он же неотрывно смотрел ей вслед… О, зачем только она оглянулась?!

Не прошло и трёх дней, как он забрал её – не спросив даже, чем дышала душа её, настолько нежная, что шум речей съедал её, как падкий ветерок молодую листву… Олхудзур увёз её в свой замок, в Цайн-Пхьеду, где правила иная вера и молчаливой силой первенствовал жрец Элгур… На третий день после похищения, когда ночь сыпала на башни Эрдзие-Бе острые росы, Тийна, впервые оставшись одна, услышала незримый стон, подобный дыханию уходящей матери: «Не изменяй, дитя, той вере, с которой отпускала тебя твоя земля.»

Олхудзур горячо любил жену, но знал её лишь как женщину, не как таинственное дитя иных обетов, с тайным, сокрытым от него, крещальным именем – Тамуна. Она стала матерью его детям и княгиней Мелхисты, но вся жизнь её была словно лодка с двойным дном: для людей – одно, для Бога – другое. В душе её жила тонкая радость: «Сердце моего князя принадлежит мне, – думала она, – но сердце моего сердца сокрыто во Христе».

Когда в мелхистинские горы забрёл грузинский монах в плаще из чёсаной овечьей шерсти, первым из укрывших пришельца был пасечник, мастер по изготовлению восковых свечей и любитель затей, под чьей обветшалой пристройкой скрывался подземный ход…

И с тех пор в катакомбном храме под Цайн-Пхьедой, куда вело три тайных хода: с пасеки, из леса и даже из самого княжеского двора, начали собираться на ночные службы немногие христиане. Появлялись там и сам пасечник Дзугу, и трое местных мужчин, Коци, Кхабар и Эса, и крестьянка Совгат, и три дочери её – сестрички Ровзан, Жовзан и Ловзан… Среди них приходила и сама Тийна, остро ощущавшая хрупкость своей благородной затеи: когда после богослужения толпа расходилась из храма, отец Ефрем благословлял Лечу и Седу, приведённых мачехой, говорил им слова обетований и поучений, но обряд крещения был отложен до лучших времён – пока утихнет слепая ярость язычника-князя.

Тийна была и смелой, и осторожной. Когда по селу блуждали сплетни – то где-то в окнах замка по ночам мутно светилась свеча, то чьи-то тени роились ночью за крепостными воротами, – Олхудзур, занятый сражениями и судами, только отмахивался: «Призракам дороги не указ». Он доверял жене, не ведая о том, что ночью, после колыбельных и добрых пожеланий детям, она, закутанная в шерстяную накидку, осторожно ступает по испещрённому трещинами камню туннеля, уносящему её вдоль плачущих стен в глубины подземелья… Знал он о вере её ничуть не больше, чем о подземных ручьях, питающих землю. Главное – вернуться домой, чтобы у очага ждали тепло и покой, – это было всё, к чему стремился Олхудзур.

Чаще всего Тийна простаивала по ночам в тихом мраке чисто убранной кладовки, между корзин с орехами и сушёными ягодами, пряча в ладонях огарочек восковой свечи… Там был у неё свой маленький молитвенный угол – со старым образом из дома матери в Моцаре, пронесённым когда-то тайком в узелке с приданым в княжеский замок. Там молилась она беззвучно, шептала наедине слова, которые никто из её домашних не слышал:

– Отец Небесный, покрой меня Своим милосердием…

Но в редкие ночи, когда весь замок погружался в сон, потаёнными тропами направлялась она по подземным ходам, ведущим к церкви, иногда брала с собою и Лечу с Седой – словно по дорогой договорённости: путь в истину нужно разделять с теми, кто поймёт твою правду. С Олхудзуром была она честна лишь в любви, не в вере: тут словно было её собственное владение, засвидетельствованное перед Богом, недоступное и сокрытое для человека…

Потому жила Тийна меж двух миров, и страх, и радость даны ей были поровну: днём была она нежной супругой и кроткой матерью, хозяйкой вышитых колчанов и шёлковых лоскутков, ночью – тихой подвижницей в подземном сумраке, твёрдой хранительницей самой первой истины, как учили её прежде женщины-единоверки на святом Галанчоже…

Ибо песчинка тайной веры, попав в сердце, неспешно и кропотливо отделяет человека от мира на всю жизнь, как тёмная трещина в скале, ведущая внутрь, ко храму Света…

* * *

Весна в том году приходила тихо, не торопясь. Снег вытекал из ущелий медленным серебром, запутавшись в корнях слив и яблонь, и только в саду возле западной башни уже проступала первая робкая зелень. Зазвенели ручьи, и воздух впитал в себя новое настроение – ожидание перемен.

Тийна часто выходила на крыльцо, прислушиваясь к невидимой музыке подтаявшей земли. Тонкая её ладонь задерживалась на низком животе – в этом невидимом движении было больше нежности и тревоги, чем казалось со стороны. Она теперь почти всегда тихо улыбалась себе одной, часто замирала в дверях детской, смотря на давно уже пустую – после Мархи – колыбель… В душе Тийны разливалось редкое, вымоленное счастье, будто вновь возвращалась к ней детская вера в чудо, тайно пронесённая сквозь все бури и суету взрослой жизни.

От их первых с Олхудзуром лет в Эрдзие-Бе сохранилась в ней особая, настороженная забота – ведь сколько бы ни любил её муж, сколько бы ни берёг, в эти годы она была для всех как бы не совсем своей, чужой в этих скальных башнях, где даже пение её поначалу казалось чуждым… Олхудзур приносил ей подарки, разыскивал ей горных лекарей, но дети… Долгое время – только Леча и Седа, доверенные ей. Маленькие, рано осиротевшие, они страшно привязались к Тийне, а она чувствовала – её долг не только лелеять их раны, но и, как сумеет, возвращать в дом лёгкость.

О подробностях трагедии, случившейся с их матерью, княгиней Беттой, здесь вспоминали мало – нехотя, с тайной дрожью в голосе, с опаской переходя на шёпот. Тийне был неведом до конца этот мрак: только знала она, что князь не мог простить этого Лахсет и её отцу Цкубдару; что справедливое возмездие пришло, – но пустота, остававшаяся в доме после той женщины, была не менее осязаема, чем память о колдовском проклятии.

Потом, когда в лютую зимнюю стужу жрец Элгур принёс в дом младенца, найденного у старого капища, и попросил хоть на время приютить сироту, сердце Тийны дрогнуло. Атмосфера дома ожила: девочка, которую нарекли Мелх-Азни, стала вначале тенью при её платьях, а потом – неотъемлемой, выстраданной дочерью. Тийна не жалела душевных сил: приучала к ласке, к песням, к дому, надеялась – вот подрастёт и примет от неё первую молитву, соединит их сердца общей верой…

Но всё пошло иначе: через год после появления Мелх-Азни у самой Тийны родилась Марха. Маленькая, упрямая – с первых часов жизни она привыкла к тому, что никто и ничто не вправе оспаривать её положение любимой, младшей в доме. Олхудзур вечерами всё приговаривал: «Сколько же девочек Дел мне дал – если бы ещё сыночка для души!», – но не судьба была, видно…

Марха росла избалованной, ревнивой, дерзко-весёлой, приученной к особой ласке и тому вниманию, что обычно достается единственному младенцу в доме… Жизнь текла, перемежаясь радостями и заботами, казалось, всё выстроилось, всё нашло своё место… Но, когда Мелх-Азни исполнилось восемь, Элгур забрал её на воспитание – исполнилось предначертанное. Тийна многое откладывала на потом, многое не успела сказать и вложить в сердце приёмной дочери, и потому сильно тосковала об их разлуке: кто теперь приведёт сиротку к той вере, что хранила саму Тийну во всех испытаниях?! Оставалась лишь слабая, призрачная надежда – вдруг не один жрец окажется мудр в своём учении…

Так прошли годы…

И вот теперь, когда дочери – уже почти все взрослые, случилось чудо. Тийна сначала сама не поверила: клялась себе, что это просто усталость, простуда, тоскливая смена времён года… Но как-то мартовским вечером, слушая из окна, как Леча строит ловчие сети в саду, а Седа спорит с Мархой над рукоделием, она вдруг поняла – снова ждёт ребёнка…

Тихая радость слилась с тревогой. Ей за тридцать – и вновь быть матерью! Мысли текли по кругу: как воспримет Олхудзур; а главное – как её тело вынесет этот запоздалый дар судьбы? Она долго не решалась говорить даже мужу, но он – внимательный, умеющий смеяться даже глазами – сам догадался по её походке, по тому, как она чаще устаёт и внезапно прикладывает руку к животу…

Однажды, когда во двор сползали серые сумерки и неяркие огоньки уже затеплились в комнатах, Олхудзур вплотную подошёл к жене и, мягко взяв ладони в свои, тёплые, прошептал глухо, но с такой надеждой, что у Тийны защемило в груди:

– Неужто – опять?.. Слава Делу – дал нам ещё один подарок. Только один вопрос остался, – усмехнулся он, озорно глядя ей в глаза, – может, хоть на этот раз сын?! Как бьётся у тебя он живо…

Она, смутившись, лишь чуть улыбнулась – и почувствовала вновь: небо близко, счастье возможно; горы наливаются весною, жизнь продолжается…

Только одна мысль не давала ей покоя – как Марха воспримет новость?! Для неё, избалованной, любимой, перестать вдруг быть младшей – будет просто горем! Седа, сама уже замужняя, догадывалась обо всём, уже, хоть и молча; Тийна ей, в её приезды, уже помогала нянчить её собственных детишек… но Марха ещё оставалась в неведении, наслаждаясь единоличным светом внимания матери.

И вот Тийна снова ждала – и училась надеяться с затаённой радостью, с молитвой даже во сне, с осторожной любовью к каждому дню, который дарила ей судьба…

* * *

Годы прошли…

Когда жёрнов судьбы перемалывает времена, и рассыпаются в пальцах образы инея и зноя, всегда на дне их оказывается что-то светлое, упрямое, способное вспыхнуть надеждой в душе. Так и в Мелхисте, под тяжёлыми сводами скал, где небо по утрам розовело, как детская мечта, началось всё для Лечи – княжеского сына, меченого пламенем юности…

Соколёнок вырос. Командир пограничной дружины, звезда лихих скачек, гордость всей округи – джигит, которого узнавали везде по звонкому смеху и громкому имени, он был весел и неукротим, в нём слились круговерть ветров и дикое озорство горных рек. Он притягивал сердца и взгляды. К нему обращались глаза всех местных девушек, но его мысли сейчас были заняты лишь одной…

Светлый вечер плавно спускался на Мелхисту, окрашивая высокие горы и густые леса в тёплый золотисто-розовый цвет. Последние багряные отблески осени заливали склоны. Народное гулянье в честь сбора урожая было в самом разгаре. Сельчане собрались на просторной поляне, где, казалось, сам воздух плавился от звуков музыки, людских голосов и смеха, сливавшихся в единый радостный хор.

Леча был, как всегда на праздниках, князем и в танце: с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами, он летал, как яркий вихрь, крутился в лезгинке, обгоняя ветер, ловко кидался в толпу, высвобождая все звуки бешеных струн. Движения его были легки и грациозны, улыбки, бисером рассыпающиеся среди круга молодёжи – неотразимы. Многие девушки здесь вздыхали по нему, то и дело взоры чьей-то надежды срывались в его сторону…

На краю поляны, напротив бурлящей толпы, с небольшим снопом в руках стояла Берлант. Колосья словно были её оберегом, невидимым жезлом робкого её пребывания на празднике. Отец её, оружейник Довта, лишь недавно обосновался в Мелхисте, перебравшись с семьёй из сожжённого монголами местечка Ана-гучу.

Длинные тёмные косы спадали ниже пояса, зелёные глаза с тайной тоской отслеживали каждое движение Лечи… Она старалась не поддаваться его обаянию, не глядеть в центр круга, но сердце её отбивало тревожный ритм при каждом его взгляде в её сторону и шептало ей что-то, – то было стеснительное ожидание чуда. Она напоминала тонкую ветку орешника, что вздрогнет при первом же порыве ветра…

Когда танец закончился, угас, Леча выскользнул из круга и, словно стряхивая чужие смешинки с рукава… вдруг направился прямо к ней.

Шаги его были уверенными, но в глубине души он ощущал лёгкий трепет. Весь людской шум вокруг них словно раздвинула чья-то невидимая рука… Он остановился в нескольких шагах от неё, и она поспешно отвела взор в сторону.

– Значит, и ты пришла на наш праздник, Берлант? – начал он, старательно скрывая своё волнение за игривой улыбкой.

– Да, князь, – ответила она, пытаясь говорить спокойно, хотя сердце её колотилось, будто птица, попавшая в силок. – Это же общий праздник, разве не так? – выдохнула она, опустив длинные ресницы и зарывая задрожавшие внезапно пальцы в свой сноп.

– Конечно, – голос его был мягким, но в нём звучала нотка той добродушной настойчивости, которую не так просто отразить. – А сама в круг отчего не вышла? – Леча чуть склонил голову, глаза его блестели озорным светом.

Берлант улыбнулась в ответ уголками губ:

– Я не так хороша в танцах, князь… не сумею так танцевать, как ты. Мне больше по душе за другими наблюдать…

– Тогда позволь мне исправить это, – он протянул к ней руку, раскрыв ладонь, и на кончиках его пальцев отразился отблеск заката. – Я должен показать тебе, как танцуют по-настоящему!

Берлант колебалась, но его искренность смягчила её. Казалось, всё в мире было против сопротивления в этот миг: как корни дерева дают воду, земля – силу, так голос Лечи дарил доверие… Передав сноп стоявшей рядом подруге, она шагнула к нему, изящно изогнув кисть, повела ею, точно крылом, и они закружились… Леча вёл её в танце уверенно, ничего не требуя, и Берлант почувствовала, как тревога её растворяется. В его нежности, которую заметили все вокруг, было больше силы, чем в тысяче громких речей. Танец их был краток, как вспышка, вечен, как возвращение к роднику. Кто хотел бы – увидел бы в нём судьбу, сплетающую две линии в одну…

Когда он опомнился – Берлант уже не было рядом. Она ускользнула тихо, словно дух лиственной рощи, не дав даже взгляду задержаться на её мягкой походке…

И тогда Леча впервые понял: есть в мире любовь, которую не возьмёшь шуткой и песней, её надо выстрадать.

* * *

Месяц прошёл…

В домах уже жгли первые запоздалые свечи, холод дышал в окна, и ядро каждого сердца глухо сжималось от догадок и ожиданий…

В тот вечер Леча снова пробирался по тайному ходу, сокрытому в глубине замкового двора – туда, где под пещерным сводом висел запах горячего расплавленного воска и густое, горьковатое внутри облачко ладана…

В недрах земли, в сердце Цайн-Пхьеды, укрытом от глаз человеческих, вился узкий, вырубленный во мраке коридор, спускавшийся к катакомбному храму. Сырость и благоговейное молчание наполняли сумрачное подземелье. Стены, покрытые сочащейся влагой и чёрным налётом копоти, год от года становились живой летописью сокрытой веры.

Над самым входом в тесный полумрак подземной церкви, куда сходились три прохладных каменных коридора, висел медный колокол. Не было на нём ни надписи, ни узорчатого венца, лишь у основания – полоса, украшенная строгими грузинскими крестами. Огрубевший от времени, чуть подёрнутый мхом, потемневший колокол качался на верёвке из рыжей овечьей шерсти, заботливо сплетённой руками безымянных прихожанок…

Когда богослужение начиналось, ревностный звонарь Мовта, с короткой клочковатой бородой и скрюченными, негнущимися после монгольской битвы пальцами на левой руке, тихонько взмахивал шнуром, – чистый и мощный первый удар, словно каменное ядро, прокатывался во мрак туннелей, нежданно обретая голос среди неживого камня. Отголоски этого звука – не властного, а скорбно-зовущего, тёплого, как грусть в песне, – скользили подземными путями к далёким монастырям Картли и Имеретии, где среди селений над ущельями возносилась к небу такая же медная молитва…

Колокол был тут не для тщеславия: он крылато реял среди каменных стен, назначенным свыше сторожем времени, веры и памяти предков… Под глухой его голос, схожий с тягучим эхом родников и южных гроз, начинались здесь тайные собрания христиан, и возвещалось тихое великое чудо ночной литургии.

Пол храма был выложен плитами, высеченными из камня; в стенах – вырублены глубокие ниши с ветхими иконами святых: вытянутые лица, на плечах которых покоился груз горечи изгнанников, в больших глазах – печальное мужество странничества… Кроткий лик Богоматери в серебряной ризе временами словно затеняла дымка тоски и надежды. Над самой горловиной алтаря поблёскивала мозаика: летящий к ковчегу над волнами голубь с виноградной гроздью, древний символ непокорённого пророчества.

Богослужение началось с тихих славословий, от которых замирал воздух под низким каменным сводом. В алтарной апсиде иеромонах-грузин в тёмном хитоне произносил на странном своём языке слова древних молитв голосом, полным грозной усталой силы… Голоса церковного хора, едва различимые, казались вещественным отголоском небесной нежности, будто вовсе и не люди пели, – дыхание самой Земли вспоминало здесь о Рае.

Десятки огоньков заплясали в дрожащих тенях… По неровным плоскостям древнего камня поползли, струясь друг за другом, таинственные образы: строгие кресты скалистого Мцхета, бороздами процарапанные молитвы в грузинских письменах…

В ночном полумраке, в пору, когда там, снаружи, за каменными стенами хлестал серый дождь, каждый входивший в храм был будто огоньком, тревожно дрожавшим на ветру, – никому не ведомым, но живым, таящимся в самом сердце камня. Один за другим в тишине люди подходили к Чаше. Перед алтарём звучал чуть слышно голос – новый, торжествующий, но в чём-то ещё робкий:

– Кхабар…

– Эса…

– Коци…

– Саломе…

– Шушаник…

– Маргалита…

Называли свои крещальные, грузинские имена – и священник с тёмными, будто опалёнными ночной гарью руками, подносил к их губам лжицу от священной Чаши. Здесь у каждого – своя боль, свои утраты, своё сокровенное прошение. Здесь все были равны – и сын господина, и пришлый умелец-оружейник, и всклокоченная вдова в лохмотьях… Только здесь, под чёрной землёй, где древние камни слышали исповеди душ, не было иного закона, кроме закона братства и любви.

В последних рядах, греясь о волны чужой надежды, стоял Леча. Повернувшись лицом к пламенеющим стенам, он не смел приблизиться, зная: его путь ещё впереди, крещения он пока не принял, оглашенных к Чаше не допускают. Исподтишка наблюдал он, как шагали к алтарю один за другим люди, склоняя голову – сердце его набухало тревогой и благоговением… Ему казалось, что даже стены здесь отсвечивают особым, неведомым светом, и каждый, вкусивший этого Вина и Хлеба, выходит из мрака как бы изменённым, будто солнце загоралось где-то у них внутри – под рёбрами, за грудиной…

– Лерцамиса…

В веренице причастников, вдруг он увидел – её.

Берлант, чуть дрогнув плечами, ступила вперёд, назвала своё святое имя, и над нею в отблесках засветился неясный венец из свечей… Леча видел, как лицо её становилось на мгновение совсем неземным. Он едва владел собой, ногти вонзились внутрь ладоней…

Пока длилась литургия, он был как во сне, почти не дыша: и свой, и чужой, – и всё же твёрдо знал: как бы ни сложилась их доля, однажды и его имя прозвучит под этим сводом, в числе иных тайных имён, принятых отцовским камнем и грузинским огнём… Молча, вдали от Света и Чаши, он стоял в тени, вслушиваясь в древнее пение, – и сердце его уже становилось частью этого подземного хора, готовое разделить с ними всё: и радость, и испытания, и будущую веру…

Берлант теперь стояла рядом с подсвечником, в узких сполохах света. На лицо её ложился изнутри отсвет силы – той, которой не увидишь на пиру, под солнцем, среди толпы… Леча загасил порыв подойти к ней сразу, остался позади, почти в тени; но тут она внезапно обернулась, и на миг растерянные её глаза встретились с его глазами, – взгляды скрестились, как острые клинки, и тут же смягчились, соединившись в мост, что концами уходил в бесконечность…

* * *

После службы Леча выскользнул вслед за Берлант в узкий туннель.

– Берлант, постой! – позвал он.

Голос его удивительно прозвучал под этими каменными сводами – твёрдо, но негромко, впервые без привычной бравады.

Она остановилась, тревожно оглянулась, и в милых зелёных глазах её появилось сразу всё, что могло быть между страхом и надеждой – словно девушка догадалась, что эта минута слишком многое решит для них обоих:

– Леча?! Что ты здесь делаешь…

– То же, что и ты, – ответил он просто. – Я иду за истиной. И… за тобой.

На лице её промелькнула слабая улыбка…

– Истина тяжела, князь, – ответила она, отворачиваясь. – И я не ищу лёгких путей.

– Но сердце… его ведь отнять нельзя! – воскликнул он страстно.

Они шли вдоль тёмных стен, и шаги их эхом разносились по каменному туннелю… Леча не сводил взгляда с Берлант, её присутствие было для него подобно свече во мраке храма.

– Берлант, ты, как я вижу, избегаешь меня, – сказал он наконец, остановившись перед нею и глядя ей прямо в глаза. – Но я не могу больше молчать. Моё сердце принадлежит тебе, и ничто не может изменить этого.

Она опустила голову. Сердце её было переполнено чувствами. Заслонив лицо ладонью, будто защищаясь от боли, Берлант с трудом проговорила:

– Леча, разве ты не понимаешь… – голос её прервался, задрожал. – Мы не можем быть вместе. Ты княжеский сын; твой отец – язычник, и, если он узнает…

– Не узнает… пока, – сказал Леча. – Но, если нужно будет нам из-за веры уйти в другие земли – всё оставлю, уйду с тобой. Мне всё равно теперь.

Она вдруг опустила локоть и посмотрела на него – и в том взгляде впервые больше было доверия, чем тревоги:

– Я боюсь теперь за нас обоих.

– Но я не боюсь, – он наклонился к ней, – ни трудностей, ни опасностей.

– Судьбы наши…

– Судьбы? – его взгляд был полон решимости. – Судьбы можно изменить, Берлант. Я готов на всё ради тебя.

– Пути наши такие разные…

– Пути могут соединяться, когда двое идут рядом, – мягко сказал он. – Скажи мне только одно: ты… чувствуешь ли то же самое?

Берлант подняла на него глаза… С лица её сбегали ручейки слёз. Она поколебалась, потом медленно, молча вложила свою тонкую руку в его ладонь – тёплую, сухую, сильную… В этом было обещание, которому не нужны были слова.

Леча улыбнулся, сердце его наполнялось радостью. Он крепко сжал её пальцы и приложил её руку к своей груди, к своему сердцу:

– Тогда мы преодолеем все преграды. Я не отступлю, Берлант! Мы вместе теперь – никакой мрак не разлучит нас, – выдохнул он.

Они снова шли по туннелю, звук их шагов эхом пробегал по стенам, разгоняя угольную темноту… Впереди был страх, были препятствия, тайны и борьба – но любовь их была сильнее страха и обещала стать огненной лампадой, которую не сможет погасить даже ночь в горах.

А в небесах, таясь за облаком, уже восходила заря: быть может, именно ей суждено было вести их сквозь все испытания – к новой жизни, за которую стоило бороться?..

И, быть может, в той ночи кроткая мачеха Лечи, Тийна, снова молилась в своей кладовой с низким потолком, не смея облечь свою веру ни в громкие слова, ни в прямой поступок, – ей дано было лишь стать светом, тихим и негасимым, как истинная надежда на воскресение этого мира, светить для тех, кого любило сердце её…

* * *

…Седа, тяжело дыша и стараясь не оглядываться, стремительно поднялась по лестнице и вошла в покои брата.

Леча задумчиво сидел над шахматной доской у окна, вглядываясь в далёкие очертания гор, уже утопавшие в вечерней дымке… Шаги Седы звучали слишком решительно, и он сразу же обернулся. Тревожный взгляд его встретился с напряжённым взглядом сестры…

– Что случилось, Седа? От вида твоего мёрзнут цветы в саду! – стараясь улыбнуться, произнёс он, но взгляда от её побледневшего лица не отвёл.

– Случилось… великое бедствие, брат! – Седа затрепетала и с тревогой оглянулась по сторонам, словно опасаясь случайной слежки. – Наш дом на грани страшного позора, а виновата во всём бессовестная младшая сестрица!

Леча нахмурился и пристально посмотрел ей в глаза:

– Звучит опасно, сестра. Девчонка ещё что-то натворила?

Седа, наскоро подбирая слова, продолжала:

– Ты только выслушай до конца, прежде чем гневаться. Я и без того уже второй день не могу прийти в себя от возмущения! Ты же знаешь Марху: сердце её, как дикий ослёнок, всегда несётся против ветра…

– К делу, Седа, говори прямо, – коротко перебил её Леча, и глаза его потемнели.

Седа вздохнула и, тихо выдохнув, почти шёпотом начала свой рассказ:

– Я узнала, Авлирг, что недавно Марха втайне встречалась с незнакомым джигитом, который называл себя Джамболатом из Кабарды. Они виделись тайком где-то по ночам, вдвоём скакали верхом по долинам… Он вскружил ей голову рассказами о сражениях с неверными в Иерусалиме, обещал приехать снова и жениться… И даже подарил ей свои фамильные украшения, представляешь? – то есть сапфировые серьги… которые нагло и святотатственно украл из склепа нашей матери Бетты, – голос Седы чуть сорвался, она яростно взмахнула рукой, заставив брата встрепенуться.

Поражённый, Леча застыл на миг, недвижимый, словно статуя, затем заговорил медленно, стараясь сдерживать ярость:

– Ты уверена, сестра, что всё это правда? Это ведь страшное обвинение! Ты знаешь сама, что сотворит отец, если услышит такое!

– Я только что расспрашивала Марху, брат… Она призналась мне во всём, плакала, была в отчаянии, а я, сгорая от стыда, вынуждена была её запереть в башне! И я сама видела эти дузургаш. Они точно такие же, как это моё кольцо от матери! Эти украшения уже много лет лежали в селинге! Но есть ещё одно… нечто, что усложняет дело… – Седа запнулась.

– Говори уже скорее! – приказал Леча, голос его опасно дрогнул.

– Этот джигит… Джамболат… исчез одновременно вместе с белым скакуном нашего пховского гостя, Тариэла… коня, как ты знаешь, Мелх-Азни ночью нашла в лесу и утром привела обратно, а вчера возле пасеки старого Дзугу слуги схватили юношу, подозреваемого в краже. Он пытался скрыться; Хунарка с Хомсаркой оба клянутся, что собственными глазами видели скакавшего оттуда прочь белого коня. Юноша этот сейчас под арестом в сарае, во дворе нашего замка, стерегут его крепко, и никто ещё не знает об имени его и о его связи с Мархой… пока не знает! – Седа замолчала, давая слово брату.

Лицо Лечи стало строже, глаза загорелись тёмным огнём…

– И он здесь, под нашей крышей?! – глухо продышал Леча, и кулаки его крепко сжались. – Прямо сейчас?!

– Да. Он под стражей и связан. Я хочу лишь попросить тебя, брат: пока не говори ничего родителям! Ты хорошо знаешь отца – если он услышит, что его дочь тайно встречалась с вором, вдобавок осквернившим память усопших нашего дома, он взорвётся, не побережёт ничьей жизни и разнесёт весь замок до основания! А бедная нана, кажется, опять в ожидании, – её сейчас никак нельзя волновать…

С каменным выражением лица, медленно кивая, Леча глубоко вздохнул:

– Ты права, Седа… Сначала надо разобраться в этом нам самим и решить, что делать. Пусть этот парень пока сидит под замком – позже он сам мне всё расскажет. И с Мархой я сам ещё поговорю с глазу на глаз, узнаю историю с её слов… Потом уже решим, как спасать честь нашего рода и избежать позора и отцовского гнева. А пока никому ни слова! – резко закончил он.

– Всё сделаю, как ты сказал, брат, – склонила голову Седа. – Я знала, что смогу довериться только тебе.

Леча бросил последний сердитый взгляд в окно, где над горой уже вставала луна…

– Ай, Марха, Марха… куда же сердце твоё заведёт и тебя, и всех нас?! – произнёс он с горечью, и тень пала на его лицо, отражая предчувствие тяжёлых последствий, которые юная восторженность их младшей сестры могла навлечь на весь дом.»

Роса лепестков, что коснулись меча

«Дом медленно наполняется тусклым, синеющим светом. Рассвет лёгкой вуалью опускается на каменистые склоны Мелхисты, а я проснулась раньше всех. Сквозь тонкую щель в ставнях струится свежий ветер с гор, и в нём терпкий запах шалфея, сырой земли и горечь полыни – чуть заметная, едва уловимая, как дыхание…

Едва коснувшись оконного проёма, в комнату вползают тонкие, неторопливые, неуверенные лучи. Они, словно робкие, стеснительные дети, впервые переступающие порог чужого дома, – боятся потревожить мой сон, но я уже не сплю – с той самой минуты, когда первая, едва уловимая птичья трель проклюнулась где-то за стеной. Тело – удивительно лёгкое, но в груди, под рёбрами, трепещет неведомый, сладко-горький огонь, и вся я, от кончиков пальцев до затылка, кажусь себе живым, дрожащим цветком, который вот-вот развернёт лепестки под дыханием дня…

Я проснулась, будто в дымке, в этот зыбкий предутренний час, тени ещё не рассеялись, а солнечный луч только-только целует край башни… Сердце бьётся неровно, – в нём завёлся пугливый птенец… нет, много, целая стайка. Вся я стала ломкой, как тонкая веточка персика, едва тронутая ветром. В груди – сладкая боль, в теле – невидимый огонь, который не сжигает, но тихо томит. Я словно становлюсь прозрачной и вся насквозь соткана из света и трепетного ожидания…

Утро в Мелхисте начинается с тумана, белого и лёгкого, словно тонкая кисея. Сквозь него пробираются первые золотые лучи солнца, трогая верхушки орешников и старых яблоневых деревьев у стен замка… Я проснулась ещё до того, как петухи возвестили о начале нового дня, и лежу, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца, который отдаётся в груди глухим, тревожным эхом.

Утро разливается по покоям замка нежно и лениво, его молочная дымка скользит по коврам, вместе с запахами трав, собранных мной с Чегарди в дороге и развешанных теперь по высоким стенам. Сквозь окно в комнату струятся полосы золотистого света, ложась на мои руки, на лицо – на всё, что во мне этим утром: я нахожусь будто в зыбкой границе между сном и явью… Я лежу, затаив дыхание, не смея шевельнуться, будто сама уже стала частью этого едва заметного света, тонкой нитью сшивающего ночь и день. Кажется, даже сердце моё бьётся не в груди, а где-то в самом воздухе, и трепет его разносится по всему дому, по старым стенам, по каменным плитам пола, по пыльным балкам потолка… Я не знаю, как проживу этот день – и хочу, чтобы он не начинался, и одновременно жажду его, как истомившийся путник жаждет глотка воды.

В это утро я чувствую себя младше и старше сразу. Я лежу, не двигаясь, и слушаю, как сердце моё стучит, будто кто-то чужой, притаившийся в груди, играет в прятки с моей душой… Я лежу, не смея пошевелиться, и думаю о Тариэле. Вчерашний день был опалён его взглядом, его голосом, его образом – и я снова и снова переживаю всё заново. Вчерашний день весь был как сон, но всё в нём было слишком ярко, слишком остро, чтобы быть сном: тяжёлый, пьянящий запах свежей травы, когда я, спрятавшись за колонной, смотрела, как Тариэл тренируется с мечом – легко и смело, почти играючи, в тунике с распахнутым воротом, и все движения его были полны странной смеси простоты и отточенного достоинства. Я замерла и долго смотрела, не смея даже дышать. Движения его были полны силы и какой-то особенной, неведомой мне красоты. О, как он был прекрасен! Он был похож тогда на танцующее солнце… Грудь его казалась выточенной из живого янтаря, каждый взмах его меча был для меня – как удар в сердце…

Я вспоминаю, как вдруг он резко обернулся, и взгляды наши встретились… В тот миг я, казалось, перестала дышать: всё во мне сжалось, словно я стояла на краю обрыва, а подо мной была неведомая бездна… Я хотела убежать, ноги не слушались; лишь когда он, чуть склонив голову, улыбнулся мне, с каким-то нарочитым вызовом, я, вся горя от стыда и страха, вырвалась, как серна из тенёт, и скрылась в прохладных зарослях сада… Он не сказал мне потом ничего, лишь на миг взглянул – так светло. Теперь мне не по себе: неужели он всё понял, а если – понял, то… что же обо мне подумал?!

А я боюсь даже думать о нём, но мысли сами стайкой испуганных бабочек возвращаются к нему снова и снова. И тогда тело моё, не спрашивая воли, замирает, а щёки наливаются жаром – я прячу их, зарываясь лицом в кошму, чтобы никто не увидел, какая я теперь… Какая? – сама не знаю. Я слушаю, как внизу хлопают ворота, как Хоси расчищает в саду дорожку, – и сладкие напоминания о Тариэле мягко разрастаются во мне, как горные травы в росе, наполняя каждую мысль блеском пронзительной радости и тонкой боли…

Я поднимаюсь медленно, с опаской, будто любое движение может разбудить не только меня, но и весь мир, и, осторожно ступая босыми ногами по прохладному полу, подхожу к блестящему медному блюду на стене – оно отражает меня неясно, точно озёрная гладь в пасмурную погоду. Я долго перебираю свои скромные наряды, тереблю вышивку на рукавах, глажу ладонью волчьи зубы и когти на старом обережном ожерелье – том самом, что когда-то, в детстве, кто-то повесил мне на шею для защиты. А мои туьйдаргиш… Позавчера они были нечаянно сломаны мной, а теперь из-за этого открылась теперь во мне новая, пугающая и сладкая сила…

Я одеваюсь неспешно, будто всё ещё не готова войти в новый день, и долго смотрю в это отражение, пытаясь разглядеть себя – не глазами, скорее сердцем. Там отражается смущённая девушка – разбросанные огненные кудри, такие же огненные щёки, длинная тонкая шея… Я ищу в своём лице хоть тень той красоты, с которой мечтала бы показаться перед Тариэлом, – но не могу понять: хороша ли я, или просто печальна, как девочка, потерявшая последнюю куклу…

Отражение зыбкое, расплывчатое, но я вижу в нём, как во мне просыпается нечто новое, неведомое, тревожное… Я долго смотрю на свои руки – тонкие, не загоревшие, с длинными пальцами, и думаю: неужели они могут быть красивы? Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы рассмотреть своё отражение в медном подносе, отполированном до блеска, – ища в себе признаки той красоты, что могла бы пленить Тариэла. Но в отражении вижу лишь растерянную девушку с большими глазами и дрожащими губами. Как узнать, о чём мечтают мужчины, как же понять, достойна ли я его мечтаний… Красива ли я? Или только мне так кажется, когда я думаю о нём?! Может быть, это вовсе не красота, лишь отражение его взгляда, когда он смотрит на меня – будто бы невзначай, но так пристально, что у меня дрожат колени и по спине пробегает стая невидимых мурашек…

Чегарди, бойкая, неугомонная, вечно шаловливая, уже суетится где-то за дверью, я услышала её тихий смех, звенящий тонкими серебряными бубенчиками. Ещё и петухи не певали в селе… Вот она уже, крадучись, бесшумно вбегает в комнату – озорная, но осторожная, с глазами, чуть подёрнутыми затаённой тревогой.

Чегарди заговорщически подмигнула, подошла ко мне ближе и, озираясь, прошептала:

– Смотри, сестрица, что я принесла тебе!

Девочка вынула из-за пазухи маленький гребень. Он был деревянный, резной, с тонкими спиральными узорами, – совсем не такой, как тот мой, старый, деревянный, с солнцем, потерянный в лесу. Этот чужой, но всё равно – красивый… как подарок из другого мира.

– Вот, держи, – шепнула мне Чегарди доверительно, пряча взгляд. – Тебе ведь нужней.

– Откуда он?! – сердце моё сжалось: неужели она украла его?!

Чегарди потупилась, губы её дрогнули:

– Я… взяла его у княжны Мархи. Она же всё равно не заметит… А тебе гребень пригодится, иначе без него твои волосы спутаются, как колосья на ветру!

Сердце у меня дрогнуло не только от сестринской признательности девочке, но от чего-то более сокровенного: теперь я тоже одна из тех, кому что-то подарено тайком, с глубоко запрятанной тревогой…

Я поблагодарила Чегарди, виновато улыбаясь.

– У Мархи и так их много, – развеселясь, лепетала Чегарди. – знаешь, сколько?! Десять, не меньше, а то и целая дюжина! И бронзовый у неё есть, и железный, и из оленьего рога, и из слоновой кости, и из пасты голубой, а этот, деревянный – самый нелюбимый, она к нему и не прикасается почти! Одного хватится, так тут же забудет, другой возьмёт. Тебе нужнее, чем ей, своенравной! Тебе, Мелх-Азни, вообще больше, чем ей, всё к лицу.

Я с грустью припомнила свой прежний, любимый, деревянный гребешок с вырезанным солнцем – тот, которого я лишилась в лесу, на пути к замку, когда неизвестный похититель украл мою сумку с ветки дерева у къулли… Я тогда не плакала – просто сжала губы и решила: не судьба, значит, не судьба.

Этот – тёмный, тяжёлый, с узорной резьбой, пахнет чужой рукой и каким-то особым, не моим счастьем – сладким яблоком, далёким базаром… Он незнакомый, и оттого прохладный, равнодушный к моим волосам… Я брала его из рук Чегарди неуверенно, будто боясь, что вместе с этим гребнем на меня перейдёт и часть чужой судьбы… Я провела гребнем по прядям, и мне показалось, что он холоден, как утренний ручей. Но волосы мои, густые, тяжёлые, полуденным облаком покорно легли меж его зубьями – и я вдруг почувствовала странную нежность к самой себе, к своим рукам, к этому утру, к каждому звуку, каждому дыханию в этом замке…

Стоит мне на миг отвлечься, – в сердце, словно стрелой, вспыхивает имя… Тариэл. И тут же по телу разливается неведомое, сладкое томление, от которого я становлюсь хрупкой, как тонкий ледок над родником, и мне кажется: если кто-нибудь сейчас войдёт, если кто-нибудь увидит меня такою – я рассыплюсь на тысячи осколков, и никто уже не сможет собрать меня заново.

Теперь я медленно, осторожно, словно боясь себя поранить, причёсываю волосы новым гребнем. Руки у меня дрожат, когда я заплетаю косы, и щёки вдруг покрываются жаркой волной – мне чудится, что Тариэл стоит за спиной и смотрит, как я причёсываюсь… Я не смею признаться даже себе, что хочу понравиться ему, хочу для него быть красивой – не просто обычной девочкой, как раньше, а девушкой, в которой есть тайна.

Я пыталась отвлечься, взяла в руки кувшин с водой, умылась ледяной водой из горного ручья, снова и снова плескала на щёки, чтобы унять этот жар… Вода в медном тазу была ледяной, и умывалась я долго, будто пыталась смыть с себя всю тревогу ночи, все беспокойные, жгучие мысли… Но они, как лёгкие мотыльки, все равно трепещут в груди, в животе, глубоко под кожей – и чем старательнее я их отгоняю, тем сильнее они возвращаются, настойчиво и нежно. Всё напрасно. Мысли мои вновь и вновь улетают к нему.

Я вспоминаю, как вчера он тренировался во дворе, как легко и красиво двигался, как солнце играло на его груди и плечах, как он вдруг резко обернулся – и посмотрел на меня с таким удивлением, будто впервые увидел меня; хотя… Теперь я думаю: он заметил меня сразу, просто играл, как играет с ветром молодой орёл, не боясь упасть, и нарочно стал двигаться ещё ловчее, чтобы я не отводила глаз!

Я вспоминаю снова, как он учил меня держать кинжал, как руки его, сильные и тёплые, обхватили сверху мои, как посмеивался он, когда я делала неловкий выпад, и как становился вдруг серьёзным, когда смотрел мне в глаза… И я помню ещё, как он пел мне вчера вечером, играя на пандури… Голос его был то глубок, как ущелье, то светел, как весенний ручей. Я слушала, забыв обо всём, и думала: ах, если бы я могла остаться в этом мгновении навсегда… О, в эту ночь я долго не спала – плавилась и таяла, как воск у огня, и не знаю, что делать теперь со своим телом, с этим жгучим, томительным, сладким чувством, которое я не решусь назвать…

Умываясь над тазом из кувшина, я дотронулась пальцами до своего отражения – будто увидела новую себя, ещё не до конца мне знакомую: трепетную, бледную, доверчивую… но уже не такую ребячливую, как вчера. Щёки мои горели от ледяной воды, пальцы невольно задрожали, когда я коснулась груди – там, где прежде лежали мои туьйдаргиш. Я вспоминала, как говорил наставник, что без оберега душа девы станет уязвимой для чуждого ветра, для силы, что приходит извне, – и понимала: именно поэтому сердце моё теперь так беззащитно перед Тариэлом.

Я вдруг взглянула на Чегарди, – та была бледна и взволнована, – и тихо спросила:

– Что с тобою, сестрица? Ты сегодня сама не своя…

Девочка вздохнула, оглянулась на дверь… Глаза у неё были круглые, горячие, – в них боролись сразу и страх, и осторожная надежда.

– Мелх-Азни, – выдохнула она – и снова замолкла, едва её губы зашевелились.

Я ждала, повернувшись к Чегарди, слабо улыбаясь, – похоже, она сейчас вот-вот разразится каким-нибудь страшным детским секретом… Наконец она встала на цыпочки, дотянувшись до моего уха, и прошептала так тихо, что я едва расслышала:

– Мелх-Азни, я… я должна тебе сказать… Помнишь ты того паренька, которого недавно арестовали за кражу коня? Так вот, это…

В этот самый миг на пороге комнаты появилась моя приёмная мать, княгиня Тийна – улыбающаяся, благодушная, миролюбивая, в простом льняном платье и с садовой лопаточкой в руках.

Я едва не выронила из рук своих гребень – гребень Мархи! – и поклонилась ей. Щёки горели, я чувствовала, как дрожат колени… Я боялась, что матушка заметит моё смятение, и молила богов, чтобы никто не догадался, что со мной.

Она весело улыбнулась мне:

– Мелх-Азни! – позвала она меня, с доброй твёрдостью в голосе. – Отложи все хлопоты, дитя. Идём со мной во двор – будем помогать садовнику высаживать новые цветы. Хоси уже ждёт нас.

Я кивнула поспешно, уклоняя от неё своё вспыхнувшее, смущённое лицо.

Чегарди бросила на меня взгляд, полный тревоги и мольбы, но ничего не сказала. Она не уходила, топталась на месте, перебирала подол, будто боролась с собой; видно было – что-то её тревожит, но при княгине никак не решалась поделиться. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и я увидела, что она действительно чем-то очень обеспокоена. Я чуть заметно коснулась её локтя на прощание, давая ей понять, что я буду ждать её и смогу выслушать, как только будет время… Девочка опустила глаза и мигом исчезла за дверью, унося с собой тревогу и тень невысказанного.

Вздохнув, я последовала вместе с матушкой во двор, где уже рассыпался солнечный свет, мягкий, как шерсть ягнёнка. Утренний воздух был свежее первого глотка воды после долгого пути, и дрожал от птичьих голосов и едва заметного звона кузнечного молота за оградой.

* * *

Рассвет над горными хребтами Мелхисты пробуждался нежно и невесомо, словно взмах невидимого крыла. Синева гор, как безбрежное море, обнимала небеса, а утренний туман плавно нисходил в долины, растворяясь в солнечных лучах. Природа, готовясь к празднику богини Тушоли, наряжалась в яркие весенние краски, прикрываясь дымными облаками и зелёными берегами горной речки Меши-хи, над которой клубились лёгкие облака. Вдали мирно паслись на пастбище овцы, а ещё дальше виднелся сосновый лес, тихо шумевший на ветру.

Среди росы, мы с наной и садовником Хоси сажали цветы – новые кустики душистой мяты, несколько редких луковиц белых нарциссов, принесённых Хассой накануне из леса, бело-жёлтые оборочки башечниц, низкие кустики шиповника… Земля была холодной, но податливой; я вдавливала в неё пальцы, ощущая, как влажная глина прилипает к коже, и это почему-то напоминало мне о чём-то очень личном, сокровенном. Я старалась не думать о нём… о Тариэле… но мысли мои всё равно возвращались к нему, как реки к морю…

Мы обе вслушивалась в наставления Хоси:

– Госпожа, дорогая, держи лопаточку покрепче, – настойчиво говорил он, показывая, как правильно рыхлить. – Вот так, смотри. Прежде чем сажать ростки, нужно правильно подготовить землю. Это позволит корням легче проникнуть вглубь. Почва должна быть мягкой и воздушной, чтобы ростки могли легко прижиться.

Тийна, ловко управлявшаяся со своей лопаточкой, кивнула в знак согласия, сосредоточенно рыхля землю. Движения её были плавными и уверенными, как у человека, привыкшего к труду. Чувствуя её одобрение, я с усердием принялась за работу и, опустившись на колени рядом с нею, осторожно сажала ростки цветов руками.

– Теперь ты, Мелх-Азни, – продолжал Хоси, обращаясь ко мне, – возьми один из ростков и аккуратно помести его в ямку. Корни должны быть полностью покрыты землёй, но не слишком глубоко. Осторожно прижми землю вокруг ростка. Нужно сажать их аккуратно, не повреждая корней. Смотри, как я делаю.

Я внимательно наблюдала за каждым его движением, затем, стараясь верно повторить, осторожно брала маленькие ростки и опускала их, один за другим в подготовленную ямку. Мне казалось в это время, что я провожу какой-то древний ритуал…

– Я поняла, Хоси, – отозвалась я. – Но скажи, почему именно сейчас нужно сажать эти цветы?

Хоси, прищурившись, посмотрел на меня.

– Весна – время пробуждения и обновления, – пояснил он. – Земля, напитанная зимними дождями, сейчас полна сил и готова принять новые жизни. К тому же, – добавил он с лёгкой улыбкой, – цветы, посаженные в это время, расцветут особенно пышно к празднику Тушоли. Это знак почтения к ней и к нашей земле. Цветы ведь не просто украшение, это – воплощение жизни. Они напоминают нам о рождении, о смерти и новом возрождении.

Княгиня Тийна, слушая наш разговор, не могла не улыбнуться. Сердце её наполнялось теплом, когда она наблюдала за тем, как её приёмная дочь с таким рвением учится у старого садовника.

– Каждый росток – как новое начало, – задумчиво произнесла я, поглощённая процессом. – Мне кажется, мы сейчас не просто сажаем цветы, но даём жизнь чьим-то новым мечтам и надеждам.

Хоси закивал, глядя на меня с уважением:

– Ты права, Мелх-Азни. Именно так. И в каждом движении, в каждом прикосновении к земле заключена наша связь с миром и богами.

Тийна вдруг остановилась, лопаточка застыла в её руке…

– Ты становишься взрослой, Мелх-Азни, – сказал Хоси, и глаза его засветились гордостью и любовью. – Ты уже много знаешь, и я уверен, что однажды ты станешь великой жрицей.

Тийна молчала, с нежностью и скрытой болью в глазах смотря на меня…

Я почувствовала, что краснею, но продолжила работать, вложив в каждое движение свою благодарность и уважение и к своей приёмной матери и природе. Мои руки бережно укладывали каждый росток в землю, словно это были драгоценные сокровища. В воздухе витал аромат цветущих деревьев, смешиваясь с запахом свежей земли и утренних рос… В этот момент природа и люди, казалось, слились воедино, создавая гармонию, которую можно было лишь почувствовать сердцем.

– Мелх-Азни, помни, что цветы чувствуют твоё прикосновение, – добавил Хоси, наблюдая за мной. – Они откликаются на заботу и любовь. Если заботиться о них с любовью, они воздают за это своей красотой и ароматом.

– Я тоже это чувствую, Хоси, – с благоговением произнесла я. – Кажется, они рассказывают тебе свои тайны!

– Цветы всегда говорят с теми, кто умеет слушать, – улыбнулся Хоси, его морщинистое лицо светилось добротой, – а уж ты, Мелх-Азни, обладаешь этим даром.

– Она хорошо справляется, всё делает прекрасно, – подтвердила княгиня Тийна. Она закончила рыхлить землю, подошла ко мне и положила мне руку на плечо. – Твои руки творят чудеса, дитя моё.

Я подняла глаза на свою приёмную мать:

– Спасибо, матушка, – тихо сказала я, постаравшись выразить всю свою любовь, насколько могла. – Я учусь у вас обоих, у тебя и у Хоси.

Вдалеке, на пастбище, мирно паслись овцы, и сосновый лес, виднеющийся на горизонте, казался живым существом, внимающим нашему разговору. Природа вокруг замка была в гармонии с людьми, каждый день здесь был наполнен тихим счастьем. Вдалеке, на горизонте, медленно поднималось солнце, заливая всё вокруг золотым светом…

– Завтра будем праздновать Тушоли, – произнёс Хоси, глядя на цветущие деревья. – Пусть эти цветы украсят наш дом и принесут благословение богини.

– Да будет так, – подхватила я, и наши голоса слились с утренним пением птиц, создающих музыку, которая наполняла сердца радостью и миром.

Тийна же опустила глаза и молча вздохнула…

Я думала тогда: в каждой женщине, наверное, с рождения есть крохотный цветок, ещё не проросший… А Чегарди… пусть теперь до вечера ещё хранит свой секрет; всему свой срок. Сейчас же – утро, сад, расцветающая радость в душе… я пока могу не думать ни о чужих тайнах, ни о воре, ни о коне… Я опустилась на колени рядом с Тийной и Хоси, взяла в ладони нежный стебелёк…

Пальцы мои были в земле, прохладной и живой, – и вдруг я снова вспомнила Тариэла, как вчера он учил меня обращаться с кинжалом… и почувствовала, как по руке снова пробежал лёгкий трепет, будто земля сама передавала мне своё волнение. Я старалась не думать о нём, но всё внутри меня было как натянутая струна: я боялась случайно встретить его взгляд, боялась даже услышать шаги его во дворе… Сердце сжалось, и я замерла, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Всё вокруг – цветы, земля, небо, люди – исчезло, остался лишь он, его глаза, его руки, его голос… Я покраснела, и, чтобы скрыть смущение, наклонилась ниже к земле. Только бы они не заметили, как всё пылает во мне…

– О чём мечтаешь ты, Мелх-Азни? – спросила княгиня, ласково дотронувшись до моего плеча.

Я не знала, что ответить, боялась, что, если скажу хоть слово – выдам себя… Улыбнулась и прошептала:

– О цветах, матушка… О том, как они ищут солнце…

– Пусть солнце согреет твои руки, а земля даст силу твоим мыслям. Ты сегодня задумчива, и молчишь больше обычного. Что на душе у тебя, Мелх-Азни?

Я вздрогнула, смутившись:

– Я просто думаю… о празднике, матушка. О том, как всё будет…

– Ты ещё девочка, – улыбнулась она, – а уже столько думаешь.

Мы закончили с цветами, и я, собравшись с духом, попросила у Хоси:

– Хоси, а можно… повесить мне качели в саду?

Он выронил свою мотыгy, будто его ужалили:

– Качели?! Нет, нет, Мелх-Азни, нельзя! После княгини Бетты…

Тийна строго кивнула:

– Не стоит, дитя.

Я опустила глаза и кивнула. Лучше при них теперь об этом и не вспоминать…

* * *

Я иду по тропинке сада, где на траве ещё лежала роса, и каждый шаг отзывается в моём теле лёгкой дрожью. Утро в Мелхисте – само дыхание богини Тушоли: всё трепещет, всё живёт, всё наполнено невидимыми нитями. В саду пахнет мокрой землёй и дикими яблонями, с гор доносится крик орла… Я иду босиком по траве – и мне нравится чувствовать под ступнями прохладу, как будто земля разговаривает со мной на своём языке. В этот миг я почему-то особенно остра, особенно ранима: каждый звук, каждый запах, даже прикосновение ветра к щеке – всё кажется мне знаком, предвестием чего-то важного.

Когда я попросила у Хоси качели, он взглянул на меня с таким ужасом, будто я просила у него ключ от чужой жизни… Я поняла – нельзя, и ушла, но сердце моё не отпустило эту детскую мечту, сердце моё не унималось. Я ушла в самую чащу сада, где никого не было. Там густо росли старые ивы, и я непослушными руками сама сплела себе из ивовых ветвей нечто похожее на качели – слабенькие, хрупкие, как мои сны… Села, и легонько покачалась – так, чтобы не слышно было ни скрипа, ни шороха, – только помечтать немного, едва-едва раскачиваясь… Солнце просачивалось сквозь листву, золотило мои волосы, и я на миг почувствовала себя птицей, которую никто не держит в клетке.

То утро было для меня испытанием: я была слаба, рассеянна, тело не слушалось меня, мысли роились, как пчёлы в улье, и каждая из них жалила меня, оставляя след из стыда, страха, вины, но и нежности – такой нежности, что хотелось плакать и смеяться одновременно. Я боялась, что кто-нибудь заметит моё состояние, особенно он, и решила не попадаться ему сегодня на глаза. Я умоляла богов, чтобы никто не догадался, что со мною происходит, чтобы никто не увидел, как горю я изнутри, как дрожу от единственного взгляда, от одного лишь воспоминания…

Всё утро то было странно: мысли снова возвращались ко вчерашнему вечеру, к Тариэлу, к тому, как он, улыбаясь, играючи, учил меня ловко держать кинжал – по-настоящему. Я, как ребёнок, украдкой бросала тогда взгляды: то на кисти его рук, то на мимолётную складку на лбу, то на предплечье. Он смеялся свободно и искренне, а в его зелёных глазах было что-то непостижимое… как в пховских озёрах.

Вчера я робко уговорила его спеть – и он пел мне, играя на пандури, про пховский рай, про тропы, утраты, про боль любви, которую скрывают даже от себя… Эта музыка звенела во мне теперь, как жаркий грозовой дождь, размывая пределы: где он оканчивался, там начиналась моя робкая, неуклюжая жажда касания… Едва очнувшись от прерывистого сна, я думаю о нём, и каждое прикосновение – холодная вода на щёки, ткань платья, слабый свет из окна – отзывается внутри, будто трогают не кожу мою, а что-то глубже, внутри… Я уже не прячу от себя, что люблю, пусть и страшусь этого – моя душа, как обнажённая молодая лоза на ветру, дрожит, но цепко держится за жизнь.

«Вот вырастешь, – говорила Тийна, – и думы станут тяжелее, но и радость будет глубже…» Как же скажу я ей, что радость моя тяжелее грозовой тучи, и слаще дикой малины в середине лета?!

Внезапное воспоминание о Тариэле накрыло, как волна. Стоило мне закрыть глаза, он будто снова встал передо мною – его плечи, смуглая шея, рука на рукояти меча… Я вспомнила его голос, его улыбку, его руки, и во мне разлилась тёплая река нежности. Я не знала, что происходит со мной, не понимала, откуда во мне появляется этот жар, эта тонкая боль, желание снова видеть его, слышать его смех… снова незаметно чуть прикоснуться к нему… Всё тело становится вдруг чужим, дыхание сбивается, а внутри – сладкая, томительная усталость… видно, это ко мне пришло наказание за отсутствие туьйдаргиш. Я вскочила, испугавшись, и долго стояла, прижав ладонь к груди: наверно, я теперь больна, и скоро умру, никто уже не сможет меня исцелить…

Я встала с качелей и поплелась обратно к замку, едва не запнувшись о корень дерева.

* * *

Во дворе столкнулась я снова с Чегарди, – ах, эта Чегарди, весёлая, озорная, она уже наведалась к княжеским конюшням и, возвращаясь, весело щебечет, что видела у Жаворонка новую диковинную находку: выронил на пол из седельной сумки деревянный гребешок с вырезанным солнцем.

Я вздрогнула – неужели?

Чегарди же, как всегда, болтает без умолку, как сорока, но вдруг, заметив Тариэла, идущего через двор со своей кожаной сумкой через плечо, шепчет мне на ухо:

– Смотри, смотри, а вот и Жаворонок!

И уже бежит навстречу Тариэлу, звонко смеясь:

– Ой, Жаворонок, что это у тебя? Покажи!

Не успела я убежать… Тариэл останавливается, удивлённо смотрит на нас, потом достаёт из сумки деревянный гребешок… Я сама увидела: у него в руках – тот самый гребень. Я тихонько вскрикнула, потом опомнилась. Он ещё не знает, что это – мой. Чегарди хватает гребешок, вертит в руках, поднимает к свету:

– Ты где его нашёл?

Тариэл недоуменно улыбается, пожимает плечами:

– На лесной тропинке подобрал, когда за туром ходил, на охоте. Не знал, откуда он, думал, кому вернуть. Странная вещица… но хорошая работа. Чей бы это мог быть?..

Он замечает мой взгляд и смотрит на меня – задумчиво, пристально, с лёгкой улыбкой:

– Твой?!

Я не выдержала – глаза выдали меня с головой: удивление, радость, испуг, кровь прихлынула к шее, щёки горят… Но не могу вымолвить ни слова. Сердце моё бьётся так, что, кажется, его слышат все вокруг. Я опускаю глаза, лицо моё пылает, руки дрожат. Я хочу сказать «спасибо», но язык не слушается. Я боюсь, что, если посмотрю на него – он сразу всё поймёт: и как я его люблю, и как страшно мне от этой любви, и как сладко мне от его взгляда…

– Кажется, да, мой… Потеряла недавно…

Он протягивает гребень мне, сдержанно улыбаясь, и в его глазах мелькает что-то очень ясное и доброе:

– Береги его… – говорит он, чуть мягче, чем обычно.

Чегарди, довольная, подмигивает мне:

– Вот видишь, Мелх-Азни, я же говорила: Жаворонок хороший!

Тариэл, смущённый, смеётся, в глазах его – что-то тёплое, ласковое, он сам не знает, что сказать… Мне вдруг хочется убежать, спрятаться, раствориться в воздухе; но вместо этого я осторожно беру гребень из рук Тариэла, пальцы мои едва касаются его руки – и в прикосновении этом столько огня, что весь мир на миг становится прозрачным, как утренний туман над ущельем…

А потом он просто постоял рядом со мной – как друг, как брат… или – как тот, кто только что поймал птицу и боится её спугнуть…

И весь оставшийся день тот я ходила, словно несла внутри себя огонь: мне казалось, что теперь в нашем мире что-то стало иным. Я стыдливо радовалась, пугалась от собственного счастья и каждую минуту убеждала себя, что всё ещё будет хорошо, – новое, неузнаваемое чувство.

* * *

Я вернулась в замок, стараясь ни с кем не встречаться взглядом… В кухне у Хассы пахло луком, пряностями и свежим горячим хлебом. Хасса, жена Хоси, добрая и болтливая, рубила мясо на тяжёлом деревянном пне. Рядом в глиняной миске лежали очищенные овощи – тыква, редька, морковь. Медный котёл бурлил на очаге, а на полках стояли расписные кувшины для кислого молока и толстостенные глиняные чаши. Кухня была полна запахов будущего праздника: в воздухе висела сладкая тяжесть топлёного масла, пряная терпкость кинзы, и что-то ещё, неуловимое, словно дыхание самой весны.

Хасса, круглолицая, быстрая, словно вспугнутая куропатка, сновала от печи к столу, от стола к очагу, не давая покоя ни себе, ни посуде. Она встретила меня радостными возгласами:

– Вай, Мелх-Азни, дитя ты моё золотое! А я вот тут, видишь, всё кручусь да верчусь, чтоб никто на праздник не остался голодным, – и, не дожидаясь ответа, Хасса уже неслась дальше: – А вчера у Мозы коза окотилась – двойнятки-козлятки, ты бы видела, какие хорошенькие!.. Вот скажи ты мне, Мелх-Азни, слышала ты когда-нибудь, чтобы у одной курицы сразу три цыплёнка были разного цвета?! Вот, а у Дзабари – белый, жёлтый и чёрный! Я ей говорю: «Это к счастью!» А она боится, что сглазят. Вот как у Зары, – говорят, опять все куры у неё сдохли, – не иначе как сглазили, вот увидишь, опять она к бабушке Сатохе пойдёт за отворотом…

Я робко протянула ей пучки сушёного чабреца и дикой мяты:

– Это тебе, Хасса, как обещала… Ещё зимой, помнишь, говорила, что как только снег сойдёт – соберу для тебя самые лучшие.

– Ох, спасибо тебе, звёздочка моя, – Хасса с нежностью погладила травы, будто младенцев. – Ты всегда обо всём помнишь! Гляди-ка, какие у тебя ручки тонкие, а травы-то собрала – словно сама Тушоли тебе помогала! Вот этими я как раз на пироге сверху узор выложу – все ахнут!.. А знаешь, что ещё? От Висамби, говорят, жена молодая сбежала – не вынесла его характера. А ещё, слышала, у Хох сын её, Ирбаха, жениться надумал, да только мать невесту не отдаёт – мол, слишком беден он для них. Ну, разве богатство главное? Главное – чтобы сердце было доброе, а не как у некоторых… А туьйдаргиш твои, выходит, сломались? Княжна Марха вчера рассказывала, смеялась…

– А… – я замялась, – кто мог бы их починить, как думаешь? Может, мастеру Бехо отдать?

– Конечно, давай я сама и отнесу ему сегодня! К утру будут готовы, даже не сомневайся, сама тебе их обратно принесу.

Я кивнула, облегчённо выдохнув, и чуть улыбнулась, но сердце моё билось неровно. Всё во мне было сейчас почему-то как в тумане – и свет, и тени, и мысли… Не глядя на Хассу, я тихо спросила:

– Может, помочь тебе? Я могла бы, например, масло сбить…

Хасса засмеялась, обмахиваясь концом передника:

– Ну если только ты сейчас не с похорон, а то, знаешь, дурная примета! Собьёшь тогда не масло нам, а все наши надежды на праздник! – она подмигнула, и вдруг, остановившись, посмотрела на меня пристально, с хитроватой улыбкой: – Только скажи, детка, чего это ты в этот раз весной пришла к нам, а не летом? Всегда ж к нам – как солнце в самый разгар, а тут, смотрю, ещё и снег местами не весь сошёл…

Я смутилась, запуталась в собственных мыслях, будто в тонких ветвях шиповника… Я не хотела выдавать Марху, но и лгать не умела, и слова из меня выходили тихо, неуверенно:

– Я… просто… хотела побыть с семьёй на праздник. Кажется, в этом году… всё будет по-другому…

Хасса одобрительно кивнула, приобняла меня, похлопала по плечу:

– Вот и умница! Праздник в честь Тушоли будет такой, что все запомнят! Жаворонок вот тоже приехал – все мечтают услышать, как он будет играть и петь… А ещё говорили, что на джигитовке он – первый в Пхейн-Муохк, не зря его каждый раз к нам так зовут! Вот тебе и новости все! А ты, красавица, всё молчишь…

Я опустила глаза, и в груди моей вдруг стало тесно, будто сердце хотело выскочить наружу. Имя Жаворонка – Тариэла – весенним ветром пронеслось по мне. Я не могла сейчас думать ни о чём, кроме его голоса, его улыбки. Вчера, под вечер, он стоял у ворот сада, и солнце падало на чёрные его волосы, словно по ним пробегали золотые волны…

Хасса расспрашивала меня, тормошила, ворковала… Я отвечала рассеянно, всё ещё чувствуя, как внутри меня трепещет что-то неведомое.

– Ты, гляжу, куда-то в облака улетела, – рассмеялась Хасса, – осторожнее, не то гам-саг тебя унесут, если будешь такая задумчивая! Джиннам дорогу в своё сердце не открывай! Не то заберут в свой горный замок – и станешь потом всю жизнь ночами по саду призраком бродить!

Неужели кто-то вчера заметил нас в саду?! Я вспыхнула, поспешно подхватив кувшин, который Хасса сунула мне в руки:

– Сходишь к колодцу за водой, красавица моя? А то у меня руки не доходят! Только смотри, не разбей – кувшин-то новый, недавно только у Бошту заказали.

Я вышла во двор, направилась к колодцу, и тут… навстречу мне опять вышел Тариэл! Ноги мои будто сами искали тропинки к нему. Он улыбнулся – весь мир вдруг стал светлее, звонче, живее… Я вздрогнула, споткнулась, едва не выронила кувшин, молоточки стучали в висках…

– Позволь, я помогу, – сказал он, и голос его был теплее весеннего ветра.

– Нет-нет, я сама, – торопливо ответила я, чувствуя, как горят мои щёки.

– Ну, если бы с дальнего родника пришлось нести, тогда бы, может, только согласилась? – в глазах Тариэла промелькнули весёлые искорки.

Я вдруг вспомнила, как брат, ухаживая за Берлант, тоже говорил что-то про дальний родник… Покраснев ещё сильнее и, не зная, куда себя деть, я ускользнула от него обратно в кухню к Хассе. Та встретила меня новым потоком речей:

– Видела ведь Жаворонка уже, да? А что-то он третий день ничего толком не ест, не пьёт – всё в саду с пандури своим бродит. Говорят, о пропавшем коне переживал… А может, сглазил его кто? Вот уж мужчины – загадка, хоть всю жизнь с ними проживи! Взять хоть моего Хоси…

Я слушала, но не слышала – звуки путались, в голове шумело, сердце колотилось. Когда она упомянула о Тариэле, я вздрогнула – значит, он страдает? Выходит, ему плохо здесь, у нас, а я ведь не решусь предложить помощь… Затем я тут же поймала мысль: неужели и сегодня, как раз в ту минуту, Тариэл тоже был в саду и видел меня – и что тогда мог подумать обо мне?! Вдруг он заметил, как я сидела на качелях, и в душе посмеялся надо мной?.. Вдруг я кажусь ему нелепой?!. Я не знала, как выгляжу со стороны, и это терзало меня сильнее всего… Я едва не расплакалась от стыда и тревоги.

Незаметно улизнув от Хассы, я снова вошла в замок, где меня поджидала Тийна. Матушка встретила меня с ласковой улыбкой, поправила выбившуюся на висок прядь:

– Мелх-Азни, солнышко, иди ко мне, – сказала она. – Завтра праздник – в чём хочешь пойти? Посмотри, как красиво! Вот это голубое платье – тебе будет очень к лицу, под цвет твоих глаз… а вот сюда бирюзовую ленту… На празднике ты будешь как сама весна…

Я стояла в покоях Тийны перед её серебряным зеркалом в этом лёгком, лазоревом, небесно-воздушном платье… Матушка, как всегда, была заботлива и спокойна, выбирала со мной наряд и украшения для праздника… Я слушала её, но мысли уносились далеко, они витали в саду, на заднем дворе, в гостевой комнате с шахматной доской… – во всех местах, где видела я Тариэла! Мне казалось, что он – как ветер: его нельзя поймать, нельзя удержать, но, если однажды он коснётся твоей щеки, ты уже не забудешь этот холодок.

Утро было горячее, чем обычно, и солнце спускалось по гладким стенам башни, скользило по камню, прячась в лисьем пушке трав у крыльца… Я подошла к окну – и остановилась, издали увидев идущего внизу по двору Тариэла. Он шёл – высокий, стройный, с вьющимися чёрными волосами, в своей пховской алой вышитой рубахе, и, не зная, что я на него смотрю, поправил на поясе кинжал, и в этом движении было столько мужества, что у меня захватило дух… Сердце моё билось, как птица об оконную решётку, если за окном вдруг мелькнёт кошачья тень. Вдруг он обернулся, поднял взгляд, удивлённо застыл – сделал мне полупоклон… Сердце моё остановилось на миг – и тут же снова понеслось вскачь, как молодой жеребёнок в поле… Я поспешила уйти, чтобы не выдать своего смущения.

Выходя от княгини, на лестнице я столкнулась с Мархой! Глаза той были холоднее воды в горной реке, каждое слово язвило булавкой:

– С Хассой, значит, со своей на кухне сплетни слушаешь с утра? Ну-ну… – начала она. – А потом, как всегда, к старшим побежала жаловаться?

– Оставь меня, Марха, – едва прошептала я, – ни на кого я не жаловалась…

– Ну конечно, не жаловалась! Как бы не так! Вот, я смотрю, уже платьице новое только что выплакала себе, да?! – не унималась сестрица. – Ты ведь думаешь, что все вокруг должны только о тебе заботиться? Ну, я тебе честно скажу: у тебя… шея слишком длинная! Обхохочутся ведь завтра все на ловдзарге. Не говори потом, что я не предупреждала!

Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, но сдержалась… Я отвернулась, бросив взгляд в узкое стрельчатое окно: двор и сад были залиты солнцем, ослепительно живы, как человеческое влюблённое сердце. Я стояла одна перед Мархой, с трепетом и болью в груди, полная света и страха, и той немыслимой тайной силы, что витала надо мной с каждой встречей с ним. Теперь в моей жизни была сияющая хрусталинка, свет которой не дано потушить ни одной мархе на свете…

– Я привыкла к боли, Марха, – сдержанно, как могла, ответила я. – Но тебе, кажется, боль других приносит удовольствие.

– А ты всё о боли, всё о чувствах… – с ядовитой ухмылкой задумчиво протянула та, донельзя довольная собой. – Знаешь, какой я дам тебе совет? Во-первых, может, тебе стоит научиться быть сильной, а, как думаешь?.. Во-вторых – вообще не пойму, зачем такое платье тебе, будущей жрице!

Раздался душераздирающий треск. Я в ужасе обернулась. Везчу Дел… что случилось с моим новым платьем?!. У меня потемнело в глазах.

– Надеюсь, у тебя хватит ума хотя бы сейчас не пойти ябедничать на то, что кто-то случайно наступил тебе на подол? – веселилась Марха.

О, Марха ничего и никогда не делала случайно!

– Ты же ничего красивого носить не умеешь, – снисходительно бросала она мне, не забывая между тем воровато оглядываться наверх, на комнату матери: не выйдет ли та внезапно, не услышит ли? – Вот смотри: я прямо сейчас войду и скажу нане, что это ты порвала его, – когда качалась на своих качелях… так же, как третьего дня туьйдаргиш сломала. У нас это запрещено. Тогда уж тебе никто больше не поможет… Обстоятельства изменились, – вот интересно, в чём теперь ты пойдёшь на праздник?!

Резкий свист – тихий шелест – и продолговатый лоскут сливочного цвета, будто бледный осенний лист, тихо спланировал на каменные плиты…

Марха ахнула, оглянулась, – но поздно.

Волки подходят тихо.

Позади неё на лестнице стояла нежная Седа, в платье цвета фиалок.

Рукав же платья Мархи, сливочного цвета, покоился на полу у подножия Седы.

Седа, высокая, стройная, величавая, была подобна башне… Башне в гирлянде из фиалок.

Седа с улыбкой, аккуратно, не торопясь, вложила изящный женский кинжал в ножны, привязанные к поясу:

– В самом деле, Марха?.. Я знаю ответ на этот вопрос! Мелх-Азни наденет то самое белое с золотым платье, что я везла в подарок к празднику – тебе! Что ж поделать, обстоятельства так быстро меняются…

Марха резко развернулась, шумно дыша. Глаза её быстро наливались слезами отчаяния и бессильной ярости…

– Ты ведь ещё не видела его, Мелх-Азни, верно? Посмотри, – Седа бережно развернула свёрток, что был у неё в руках, приложила к себе светлую шелковистую, словно лепестки башечниц, ткань, чтобы показать. – Завтра праздник, родная моя, – давай примерим, как оно на тебе сидит? Не волнуйся, всё будет хорошо…

Мы с Мархой обе онемели. Я – от нежной, нереальной красоты платья, Марха же… от целого букета чувств.

– А у тебя, Марха, появился теперь интересный выбор, – продолжала Седа таким тоном, будто всё произошедшее было обычным, повседневным делом, – ты завтра пойдёшь либо вот в этом платье Мелх-Азни, что сейчас на ней, которое ты только что испортила – в голубом… без подола; либо в том, что на тебе сейчас – молочном… без рукава. Выбирай, на твой вкус! Твоё счастье, если до утра починить успеешь…

– Остальные твои платья побудут пока у меня, – продолжала Седа, – до моего отъезда… это с недельку, пожалуй, – чтобы и с ними невзначай не случилось того же. Кстати, никто тебе помогать сегодня не будет! Служанки в замке сейчас все заняты перед праздником, отрывать их от дел я бы не стала, – твоё счастье, что хоть они этот позор не видели!

– А вот и видели! Клянусь медью!– торжествующе прозвенел на бегу маленький боевой колокольчик… моего будущего жреческого посоха.

Чегарди, как всегда, шаровой молнией проносилась по замку, успевая за минуту побывать во всех уголках сразу.

Марха полыхала бурным пламенем… краснее той меди, которой только что поклялась её служанка.

– Ты… хочешь отобрать у меня перед праздником все платья и оставишь только два рваных?! Интересно, как ты это объяснишь нане?! – ядовито вопрошала она Седу.

– Очень просто. Я прямо сейчас войду к ней и скажу, что ты порвала оба… когда раскачивала на качелях Мелх-Азни. Ты у нас ничего не умеешь носить красиво – ни платье, ни тамгу!

Марха опустила глаза.

– Качели вещь опасная, – ровным голосом продолжала Седа. – Ты ведь знала уже, что запрещено, – добром такое не могло кончиться. Тебя предупреждали!

Повозмущавшись для порядка и потешившись от души, Седа увела меня, заодно и мою клятвенную сестру – помогать мне с примеркой.

* * *

Чегарди, не унимаясь, шептала мне на ухо:

– Я ведь сразу узнала – твой. Значит, на память взял! Значит… это он нас ночью в домике увидал, и косыночку твою, что ты у камина обронила, это он от огня отодвинул – вот и гребешок прихватил, пока на тебя любовался…

– Но ты же мне, помнишь, говорила – Жаворонок чистый, хороший?!

– А теперь разве я сказала, что он плохой?! Что же тут дурного, если Жаворонок о тебе думает…

– Чегарди! Прекрати!!!

– Да, ведь ты ему нравишься!

– Чегарди!!!

– Ну, это ясно. Он проходил мимо нашего къулли, хотел подёргать тебя за косичку, но побоялся разбудить, вот и взял на память гребешок! А что ещё ему оставалось делать?

Я была почти в оцепенении: страх, радость, восторг и стыд смутили меня, как весеннюю воду, поднятую жеребцом у брода. Я подумала – а если правда?! Он видел ещё тогда меня спящую?! А если… если и он теперь мечтает обо мне… так же, как я о нём?!

– …А что же нам теперь с тем, вторым, гребнем делать? – размышляла вслух Чегарди.

Я словно очнулась и, долго не раздумывая, отправила её как можно скорее вернуть гребень Мархи на место. Нехорошо без позволения брать чужие вещи… и, к тому же, с тех пор как Тариэл нашёл мой настоящий гребень, больше нет никакой необходимости прикасаться к вещам Мархи…

Чегарди – нельзя сказать, чтобы охотно, – тем не менее отправилась выполнять моё поручение. Отпустив девочку, я выглянула из комнаты в коридор… В замке было прохладно и тихо. Я замерла, не в силах сделать ни шагу, ни вдоха… Мимо шёл наверх по лестнице Тариэл!

– Мелх-Азни, – тихо сказал он, – ты что-то печальна сегодня.

Я едва не задохнулась:

– Нет… просто устала немного.

Он улыбнулся, и в улыбке этой было столько нежности и лёгкой насмешки, что я почувствовала, как щёки мои вспыхивают алым…

– Не бойся меня, – сказал он, – я не обижу тебя. Хочешь, вечером спою тебе новую песню?

Я кивнула, не смея смотреть ему в глаза…

Весь день тот я была как в тумане. Всё казалось нереальным: цветы, сад, голоса домашних, даже собственное тело… Я то и дело ловила себя на мысли, что жду его появления, жду его голоса, его взгляда – и каждый раз, когда он проходил мимо, сердце моё сжималось и замирало, а внутри поднималась горячая, нестерпимая волна нежности и страха, радости и боли. На кухне, помогая Хассе, я роняла плошки, не слышала, как она обращается ко мне, а когда нана вошла на кухню и дотронулась до моего плеча, я вздрогнула, будто меня обожгли.

Весь день я боялась, что это всем будет видно: что Тийна заметит, как я краснею, едва появляется он; что Хасса поймёт, почему я тоже не могу ничего есть за столом; что Леча догадается обо всём по моим глазам; что Марха опять будет смеяться надо мной… Я старалась быть незаметной, тихой, как тень, сдерживать мятущееся дыхание, но это чувство – оно сильнее меня, оно всё разрастается, как весенний разлив, затапливая всё вокруг, и я не могу, не могу его унять…

Весь день, с утра я затаённо следила за его движениями, слушала его голос, как зачарованная. Адаты и строгие правила семьи не позволили бы мне проявлять своё восхищение им открыто; но как замирало сердце моё всякий раз, когда проходил он мимо!.. Оно начинало биться во мне так громко, что мне казалось – его слышит весь дом. Я боялась встретиться взглядом с Тариэлом, но не могла не искать его глазами, не могла не ловить каждый его жест, каждую улыбку, каждое слово. Вдруг он всё-таки догадается, что я всё время думаю о нём?! Я так страшилась его взгляда – и жаждала его. Я хотела растворяться в его голосе – и боялась, что он узнает, как я слаба, как ранима, как не умею скрывать своих чувств…

В тот день всё было наполнено светом и тревогой, нежностью и страхом, радостью и болью. Я была – как тонкая веточка, гнущаяся под ветром, как капля росы на рассвете, готовая скатиться с лепестка, если кто-то дотронулся бы до меня слишком резко. Я изнемогала, страдая и наслаждаясь, и умоляла богов, чтобы никто не догадался, как изменилась я, как люблю, как боюсь и жду его взгляда, слова, случайного прикосновения…

Весь день тот потом проходил для меня как в тумане: я снова помогала Хассе по дому и по двору – кормила кур, мыла кувшины… плела потом вместе с Мархой и Седой венки из полевых цветов к празднику… отбирала вместе с Чегарди травы для будущих зелий, которые надо будет передать потом наставнику, учила с нею молитву Тушоли… слушала, как отец беседует с гостем, – и всё время, чувствуя на себе зелёный взгляд, трепетала, словно лист на ветру… Я боялась себя самой, боялась своих чувств, боялась, что все вокруг заметят мою тайну… В голове моей роились мысли – лёгкие, как мотыльки, такие же неуловимые.

Весь день тот я ходила, как во сне, путала слова, за столом роняла ложку, не слышала, что мне говорят. Но в душе теплилась тихая, светлая радость: и гребень мой вернулся ко мне, и теперь в нём – словно частичка Тариэла, его руки, его дыхание, его улыбка… Вечером, когда мы все собрались в зале, он взял пандури и запел. Я сидела в тени, стараясь быть незаметной, но каждая нота его голоса, каждый перебор струн отзывались во мне болью и восторгом. Я исподтишка любовалась на его руки, на его шею, на его губы, и мне казалось, я сейчас расплачусь – от счастья, от страха, от того, что мне нельзя даже мечтать о нём…

Весь день тот словно был намечен ещё вчерашним вечером, когда в соседних долинах закатное небо сходило на плечи гор и запах молодой травы носился по двору и саду, напоминая, что всё живое – переменчиво, хрупко, неуловимо… Я ходила – то по комнатам замка, то по лестнице, то будто по краю сна собственной души, и всё внутри меня жило тайной, светлой, непрерывно щекочущей внутри невыносимостью…

Весь день моя Чегарди пыталась что-то мне сказать – только соберётся говорить, как тут же или кто-нибудь подходил к нам, или раздавался крик из замка, – то она срочно требовалась Мархе, то её звали к себе старшие слуги, – или налетал ветер, унося её слова… Я чувствовала, что девочка хочет открыть мне нечто важное, но не может. Всё вокруг меня было полно недосказанности, и оттого сердце моё становилось ещё более уязвимым, ещё более открытым для боли и счастья…

А я – только и могла, что вновь и вновь возвращаться мыслями к тому, чей образ стал для меня светом, и тьмой, и ветром, и дождём. Я жила в огне, трепетала в нём, как мотылёк; я не знала, что делать с этим сильным, мучительно-сладким томлением, пропитавшим каждую ниточку моего тела… Тариэл. Я думала: «Скоро я от этого умру… Но пусть; лучше умереть, чем не знать его зелёного взгляда, его дыхания, присутствия его на земле!»

Весь день жила я в этом странном, зыбком мире – меж страхом и надеждой, меж стыдом и восторгом, меж детской наивностью и внезапно проснувшейся, неведомой мне доселе тоской… Я шептала себе: это всё б1ехадар, чуждое поле силы, это потому, что я сломала свои туьйдаргиш – и всё же знала: никакой оберег не спасёт меня больше от меня самой, от этого чувства, что растёт во мне весенним побегом, пробивающимся сквозь камень.

И всё же, несмотря на страх и стыд, я не хотела, чтобы это вдруг закончилось. Я была хрупка, как цветок на рассвете, ранима, как крыло бабочки, но в этой хрупкости было что-то сильное, упрямое, неодолимое. Я жила – впервые жила по-настоящему, и пусть это была не моя воля, пусть я была игрушкой в руках богов, – я благодарила их за этот день, за этот свет, за эту боль, за этот сладкий, мучительный огонь, который сжигал меня изнутри и делал меня живой…

Я впервые почувствовала, что значит быть девушкой – беззащитно влюблённой. Я впервые вдруг поняла: я жива! Я… люблю, – чувство это сильнее страха, сильнее обетов, сильнее меня самой. И пусть никто никогда не узнает, пусть никто не поймёт, – я сохраню это внутри, как огонь жертвенника в ладонях, как песню, что поёт весна в горах Мелхисты…

* * *

Вот и вечер. Солнце клонится уже к горам, в замке зажигают свечи и светильники… Я снова украдкой смотрю на себя в медное блюдо на стене, и впервые улыбаюсь своему отражению – этой новой Мелх-Азни, какой никогда себя раньше не видела: ломкой, тонкой, ранимой, и в то же время – наполненной тайной, которую мне одной и дано хранить…

Вечернее небо опускается на замок Эрдзие-Бе, словно украшенный бисером истинг… Из такой же плотной ткани шьются пховские рубахи, все сплошь вышитые крестами. Шёлком и тесьмой расшиты грудь, спина, воротник, обшлага рубахи. Кресты на груди, кресты на рукавах, кресты на спине…

Торола-Жаворонок. Друг отца и брата, но для меня он сделался чем-то большим… Мечтой, которой никогда не стать реальностью. Скоро уже он должен будет покинуть Цайн-Пхьеду. Жаворонок улетит к себе в Шедалу, в Пхейн-Муохк, я останусь здесь, в Мелхисте – пленница своей судьбы и своих чувств. Сердце моё сжимается от тоски…

Я сижу у окна в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на вышивке. Однако мысли мои мотыльками порхают вокруг образа Тариэла. Этот голос, мелодичный, как песнь горного ручья, не покидает моего сознания. В пасмурном небе мне видится глубокая зелень пховских глаз… Я подбираю нитки для узора, но всё время путаюсь в цветах, то и дело ошибаюсь… Где-то далеко отсюда, не в нашем мире, из таких же цветных нитей кем-то незримо плетётся живая история нашей жизни… Отъезд его, я знаю, окончательно разобьёт мне вдребезги душу, а новая встреча, в следующую весну – будет вновь собирать эти осколки… У меня впереди ещё долгие месяцы ожиданий и мечтаний, до следующей весны, до следующей безнадёжной встречи… В глубине сердца искоркой горит надежда, что наши пути, быть может, ещё пересекутся… но следующей весной – узнает ли он моё лицо, когда увидит меня под жреческим покрывалом – уже непоправимо другую, вспомнит ли прежнее моё имя?! А, быть может, мне и никогда больше не суждено уже увидеть его потом!

В самом скором времени мне предстоит принять жреческие обеты, и потому чувства к Тариэлу кажутся мне преступлением против судьбы и совести… против отца и наставника… против самого Тамаша-ерды, избравшего меня! Я ругаю себя за эти мысли, но не могу остановить их.

Я с детства знаю, что судьба моя давно предрешена. Обещание, некогда данное за меня отцом в миг, близкий к гибели, и затем торжественно утверждённое наставником, не оставило в моей жизни места земному чувству. Я знаю, что мечты мои обречены, как узники, приговорённые к казни; но сердце не желает покориться этому… Все эти дни, каждый вечер, глядя на сумеречные тени, я мысленно придумываю повод завтра заговорить с Тариэлом – одновременно и страшась заранее этих мимолётных встреч, и желая их…

Священный сан – почётное звание: не всякого смертного приблизят к себе ерды… Мой грядущий обет так же неизбежен, как восход солнца над этими горами. К тому же, я люблю заниматься сбором трав, лечением больных; вот и вчера, на удивление, даже с трепанацией черепа вполне достойно справилась… Но почему же тогда сердце моё так упорно отказывается смириться с этим?! Почему же каждый взгляд, каждое слово пховского гостя вызывают в моей душе такую бурю, и я не могу её усмирить?!

После ядовитых слов Мархи обида щемит сердце, внутри меня что-то сжимается, и я чувствую себя ещё более одинокой, чем обычно… Я решила сегодня больше не разговаривать с сестрой, ушла к себе, хотела вышить дикую жёлтую розу, похожую на те, что я когда-то видела у дальних водопадов, – и не могу. Игла дрожит, и нити путаются, как и цвета их, отражая хаос, царящий в моём сердце, которое я словно пытаюсь так залатать, – безуспешно. Каждый стежок – мысль о Тариэле, и каждая из этих мыслей заранее отречена, как и мои чувства к нему!

Я не могу сосредоточиться, в голове роятся образы, воспоминания, мечты, тревоги, – так и мечутся стаей вспугнутых бабочек…

Я опускаю глаза на собственные ладони – они тонкие, почти прозрачные, как лепестки той розы, которую я тщетно пытаюсь вышить, – и мне кажется тогда, что сама я вся соткана из света и тревоги. Сердце моё – маленькая белая птица, пойманная в сети, – бьётся, трепещет, в каждом его ударе – зов, который я не умею ни назвать, ни заглушить…

Я сижу за столиком, честно пытаюсь заниматься рукоделием – вышиваю жёлтую дикую розу – руки мои дрожат, и игла всё время ускользает из пальцев. Я думаю: должно быть, я больна? Или виной чьё-то проклятие, поразившее меня, когда я вышла к Тариэлу без туьйдаргиш?.. Или… неужели это и есть та самая любовь, о которой поют в старых песнях, которую боятся и которой жаждут все женщины?! Я не знаю… Я только чувствую, что скоро он уедет, и, если я больше не увижу его – не смогу жить, не смогу без него дышать.

В глубине души, однако, я понимала, что хочу вложить в этот дар частицу себя, и лукавлю перед самой собой; я осознавала, что поступаю неправильно, что это не просто долг заботы и милосердия… но мечта о том, что и Тариэл там, вдали, в своей земле, когда-нибудь, может быть, хоть на миг почувствует ко мне то же, что я чувствую теперь к нему, заставляла меня решиться на этот шаг. Наступит день его отъезда, и я отдам ему снадобье. Этот прощальный дар был бы моим тайным признанием, последней, хрупкой надеждой на невозможное чудо, – чтобы он вспоминал меня каждый раз, когда прикоснётся к этой вещи, – как я вспоминаю его, когда беру в руки хрусталик!

Отложив вышивку, я встала, подошла к окну и вдохнула свежий вечерний воздух, глядя на тёмные силуэты гор… Меня тихо осенила идея: а ведь я могу подарить ему что-нибудь на прощание! Что же может пригодиться ему в дороге?.. Например, мазь для лечения ран – всегда полезно, особенно для воина, как он… Мысли мои витали уже далеко, над горными тропами, по которым скоро отправится Тариэл… любимый Тариэл… Я старалась убедить себя, что делаю это лишь по адату, из попечения о госте и страннике; но сердце знало правду. Я уже тогда любила его, любовь эта и была моим тайным преступлением, сладким и горьким одновременно.

Ах, если бы могла я стать невидимой, исчезнуть, раствориться в весеннем воздухе, в аромате диких роз у водопада, в песнях Тариэла про горные тропы, утраты, про боль любви, которую скрывают даже от себя!.. Но я – всего лишь Мелх-Азни, никудышная будущая жрица, сердце моё слабее крыла бабочки; бьётся оно, как листок на ветру, и жаждет того, чего не смеет даже назвать…

Я боюсь, что больше не выдержу – и в то же время не хочу, чтобы чувство это покинуло меня. Оно делает моё сердце живым, настоящим, и в то же время – хрупким, как роса на лепестке… Я снова украдкой смотрю на себя в медное блюдо на стене, и впервые улыбаюсь своему отражению, этой новой Мелх-Азни, какой никогда себя раньше не видела: ломкой, тонкой, ранимой, и в то же время – наполненной тайной, которую мне одной и дано хранить…

Я замираю, слушая тихий, неясный, чуть слышный звон издалека, – может быть, это сейчас где-то в саду звучит струна пандури? – и во мне разливается горячей рекой нежность, мучительная и сладкая, как сама жизнь… Когда я впервые услышала его мелодии, они звучали для меня заклинанием, способным унести мою душу далеко за пределы Мелхисты, – в верхний мир, где не властны правила, принятые людьми… и обеты, в одночасье ломающие пути наших сердец!..

Ах, он позвал меня сегодня, мне не послышалось… Я подожду ещё немного, и, когда все в замке уже уснут, выйду в сад, где ходит он… Тариэл… где ходил он вчера, и сегодня снова он будет играть мне на своём пандури, и голос его будет уноситься к облакам, а моё бедное сердце полетит за ним следом туда, ввысь, как маленькая белая птица… И, только я представлю Тариэла, его руки, его губы, то, как он поёт, – снова приходит то тёплое томление, от которого хочется самой запеть и заплакать одновременно… Хотя я знаю, что мне вскоре предстоит принимать жречество и новое имя, но не могу заставить своё сердце отказаться от последнего утешения! Вновь и вновь мысли мои возвращаются к нему…

В орлином замке тихим вечером

Я голос слышу твой,

Трёх свеч сиянием отмеченный

Охотник молодой.

О Тариэл, мой друг далёкий,

Средь звёзд твоя стезя!

Свой жребий деве одинокой

Переменить нельзя.

Мне подарил хрусталь ты горный,

В нём тайна древних лет.

В душе храню твой образ гордый,

Как самый дивный свет.

О жаворонок, птица вольная,

Взлети под облака!

Ты спой о том, как сердцу больно,

Как жизнь моя горька.

Прощай, ведь я богам навеки

Обречена служить!

Лишь души птицами во свете

Останутся кружить…

Крепкая рука горячей грозной тяжестью легла на моё плечо. Я в ужасе распахнула глаза и первое, что успела заметить – серебряное, с чернёной орлиной головой, кольцо…»

Кольцо с орлиной головой

«Кольцо с орлиной головой поблёскивало на пальце загорелой руки, что лежала на рукоятке. На поясе с серебряными бляшками висел украшенный резьбой кинжал…

В дверях сарая стоял хьевди Леча, сын князя Олхудзура. Лицо его было холодным и суровым.

Сарай, наполненный густым запахом прошлогодней соломы, казался в предутренней тьме глухим, точно склеп, где дремлет отдалённая память рода. Лунный луч, прорезавший мрак через щель в обшарпанной доске, дрожал на лице Пхагала. Узник лежал, откинувшись на связку соломы, как беспокойный, снедаемый болью зверь, чей дух вот-вот вырвется в дикий мрак, где не обретёшь ни прощенья, ни покоя. Тело его стягивали крепкие путы – он то вздрагивал во сне, то стонал от боли, то кривил губы: в усмешке ли, в гримасе… Сквозь сонный полуобморок, на границе яви и томительных сновидений, чудилось ему опять: чужие шаги, чужой взгляд…

Пхагал резко сел, ещё во сне, и очнулся, злой и насторожённый, когда дверь сарая заскрипела от приближающихся тяжёлых шагов… Высокий, широкоплечий силуэт возник вначале в проёме, – сама ночь, свившаяся в человеческую фигуру, – потом шагнул внутрь, в запах слежавшейся соломы, закрывая дверь за собою…

– Знаешь ли ты, кто я? – прервал молчание Леча.

Блеснул вблизи металл – серебряная полоска кольца с резной, чернёной орлиной головой.

Княжеское кольцо.

Бесстрастно-тусклая жила на руке, лежащей на эфесе кинжала – символа власти и угрозы… Пхагал впервые тогда увидел Лечу – и не мог спутать: так держатся только княжичи, рождённые с убеждением, что на их поступках покоится имя предков.

Пхагал, не смея поднять головы, смотрел не в глаза его, а на кольцо, будто во взгляде серебряного орла таилась решимость и сила семьи – князя Олхудзура и всей их породы. Собственная гордость гнула его шею, но в голосе прорезался невидимый надлом:

– Говорят, рука у тебя тяжёлая, хьевди, а оскорблённая память долговечнее ветра в ущелье.

Леча окинул узника пристальным, сдержанным взором, будто измеряя и приговаривая одновременно… Взгляд молодого хьевдибыл мрачен, как надвигающаяся разорванная туча. В нём читалась решимость. С минуту оба молчали: в этом молчании между связанным вором и княжичем лежал целый век – век предрассудков и кровных клятв, век боли, которой нет прощения, век позора, который невозможно отмыть ни одной молитвой!

Леча приближался, ступая медленно, без лишних жестов – как полагается мужчине, принимающему на себя вину семьи за тайный суд… Он подошёл ближе, и падавший из окна лунный свет озарил твёрдые черты. Рука княжича играла с кинжалом… Не вынимая лезвия из ножен, он постучал эфесом по опрокинутой липовой колоде, на которую взобрался Пхагал.

– Джамболат из Г1ебартойн-мохк, – начал Леча тихо. – Или мне лучше называть тебя иначе?

Пхагал вздрогнул, не смог скрыть удивления:

– Ты… всё знаешь?

Леча кивнул, не сводя с него глаз:

– Мне уже рассказали. Ты виделся с нашей сестрой тайно, нарушая обычаи и законы… Джамболат! Не за тем я пришёл, чтобы угрожать тебе пустыми словами. Я пришёл напомнить: здесь замешана не твоя лишь судьба. Ты не один со своим грехом – вокруг тебя люди, чьи честь и имена дороже самой жизни.

Он на минуту замолчал, внимательно вглядываясь в потемневшее, распухшее от пчелиных укусов лицо узника:

– Послезавтра на суде спросят тебя старейшины, что подвигло тебя украсть коня княжеского гостя, – ты обязан сказать им правду. Но об ином не говори ни слова. О встречах твоих с девушкой, о дороге, по которой приходил ты ночами в замок, о той, чьё имя тебе хочется произнести в оправдание – забудь. Ни один шаг моей сестры, ни один вздох её пусть не сорвётся с твоих уст! Не выдавай её тайну, которую можно ещё уберечь от огласки.

Пхагал скривился, в голосе его проснулись сдержанная ярость, тоска и презрение:

– А если я не захочу послушаться, элан к1ант? Может, мне легче выпустить ваши тайны на равных с признаниями моей души?!

Леча медленно наклонился, чтобы его слова падали прямо в ухо связанному:

– Ошибаешься, если думаешь, что имя княжеской дочери может стать для тебя забавой, оружием или торгом. О сестре не узнает никто, если ты промолчишь: за этим я прослежу. Если же слово твоё полетит по ветрам – вспомни о тех, кто может не вынести суда, чья жизнь рушится от одного крика. Промолчишь – живым выйдешь, своё преступление понесёшь, но не чужое горе.

– Сестру защищаешь, да? А честь как же, элан к1ант?

В голосе Лечи прозвенела сталь – честная, горячая:

– Честь не для того дана, чтобы бросаться ею на ветер. Честь – самый тяжёлый камень на сердце. Вынести до конца его сможет только тот, кто любит по-настоящему. Я не дам опорочить сестру, хоть самому мне станет хуже. С твоей стороны никто не спас бы её, а я – обязан. Это не долг брата только – это долг рода. Промолчишь – только в изгнание уйдёшь, жить будешь, а затянешь Марху в свою погибель – крови не миновать.

Пхагал посмотрел на княжича, пытаясь уловить намерение в его глазах:

– Чего ты хочешь от меня?

– Молчания, – ответил Леча, то выдвигая свой кинжал из ножен, то вкладывая его обратно. – На суде будешь говорить лишь о краже коня. Не упоминай имени моей сестры и избавь её от позора.

Пхагал, с трудом приподняв подбородок, взглянул на Лечу:

– А что будет в случае, если я откажусь?! – с вызовом спросил он.

Леча, нависший над ним, как тень, прислонил острие кинжала к его шее:

– В таком случае лично я позабочусь о том, чтобы жизнь твоя закончилась раньше, чем ты успеешь произнести её имя! Не затрагивай чести нашей семьи и не навлекай беды на Марху. Это тебе ясно?

Пхагал ощутил холод стали у собственного горла и понял, что собеседник сейчас как нельзя более серьёзен.

– Ладно, – выдохнул он. – О Мархе я не скажу ни слова. Но что будет со мной самим?

– Суд старейшин решит твою судьбу, – холодно ответил Леча, отводя клинок и убирая кинжал в ножны. – Теперь молчи и жди. Надеюсь, здесь ты не натворишь ещё чего-нибудь нового!

Молодой хьевди выпрямился, голос его был сдержан, но угроза в нём звучала, как раскат грома в гуще хмурого неба над ущельем:

– У тебя есть ещё две ночи, чтобы хорошо подумать. Привыкай к молчанию, как привыкает к хомуту вол, иначе третий рассвет станет для тебя последним. Молюсь, чтобы в душе твоей была хоть крупица благородства и памяти о тех, ради кого жертвуют жизнью!

Пхагал вздохнул. Он понимал, что выбора у него нет:

– Хорошо, элан к1ант. Обещаю.

Леча направился к выходу, бросив на прощание:

– Послезавтра всё решится. Сейчас отдыхай, если сможешь.

Он задержался на миг в проёме двери. Орлиное кольцо блеснуло на пальце крылатым стражем… Он исчез в тишине, оставив Пхагала посреди таинственных теней перед неумолимым наказанием. Было чувство, что сама ночь притихла, сжалась – как бы не выдать ни шёпота, ни крика, что могут разрушить имя и честь…

Когда княжич ушёл, Пхагал остался один в темноте. Узник остался сидеть на соломе, разрываясь внутренне между обидой и стыдом, между соблазном героизма и страхом перед одиноким рассветом, когда придётся самому сделать выбор – хранить тайну во имя чужой чести или сжечь всех дотла правдой, что никогда не исцелит его сердца… Он знал, что его ждёт тяжёлое испытание, но из гордости был готов выдержать любые невзгоды.

* * *

Леча знал, что времени у него немного, и каждое слово должно быть взвешено. Закат уже сложил узорчатые крылья над кровлей Эрдзие-Бе, когда он, с тревогой на сердце, ступил на порог комнаты Мелх-Азни, чтобы увести её на прогулку ради важного разговора.

Вечер стекал по стенам замка так тихо, как стекает с гор едва родившийся снег… За круглым трёхногим столиком, серебряная при свете свечей, догоравших в подсвечниках, на низкой скамеечке сидела в уединении Мелх-Азни. В узких пяльцах расцветал неоконченный узор – дикая жёлтая роза, она то и дело сбивалась, убегала от иглы, словно дразнила своей невидимой жизнью. Вокруг Мелх-Азни царила тишина и особая умеренная строгость, подобная той, что бывает в жилищах мудрецов или отшельников, – лишь отблески свечей трепетали слегка на стенах. Сейчас девушка сидела с закрытыми глазами, и, будто во сне, нашёптывала что-то ветру…

Леча неслышно вошёл и положил руку на её плечо – бережно, как кладут хлеб на стол… Она вздрогнула всем телом, вскочила в испуге, и заскрипели половицы…

Увидев брата, она выдохнула облегчённо, почти смеясь.

– Ну, Авлирг, не мог ты войти как человек, а не как дух предка? – пробормотала она, тут же пытаясь скрыть испуг за ветреным озорством.

Леча не улыбнулся. После новости, принесённой Седой, он знал – Марха встречалась с Джамболатом. Леча не мог стерпеть, чтобы в доме их отца накапливались подобные секреты! Он наклонился ближе к ней и сказал, выбирая слова осторожно, будто набирал воду из студёной реки ночью:

– Мир тебе, сестрица… – невольно он чуть слышно застонал, словно нелегко давалось ему это приветствие. – Мелх, поедешь прогуляться со мной верхом? Вечер свеж и полон размышлений… Надо бы мне помолчать с тобою под шум ветра.

Девушка мягко улыбнулась:

– Поедем, Авлирг. Глаза мои уже утомились сегодня смотреть на вышивку…

Глядя весело и дерзко, она перегнулась к нему через столик:

– Но на этот раз посади меня вперёд, хорошо? В прошлый раз ты лихачил, я чуть не выпала из седла!

Смех Мелх-Азни был легче гусиного пёрышка. Они прошли вниз, по двору замка, мимо колодца, где громыхали цепью и ведром две служанки. За воротами замка село встретило их настороженными взглядами стариков, сидевших на лавке возле дома, и неожиданно холодным ветром. Они вели коня, ступая по камням, шли рядом, брат и сестра – степенно, молча, без лишних слов, под поволокой недосказанной тайны, безмолвно связавшей их и проросшей в обоих незримой нитью…

Когда вышли за ворота, конь неожиданно зафыркал… Мелх-Азни остановилась. Перед ними стояли два древних селинга – квадратные каменные постройки, которые местные жители возводили в местах, отмеченных жестокой волей небес…

– А эти столпы в честь кого были воздвигнуты? – неожиданно спросила Мелх-Азни. Белое платье её и покрывало казались в сумерках призрачными, рыжие косы блестели, словно медные нити…

Леча выглядел непривычно утомлённым и словно замкнувшимся в себе, он избегал смотреть сестре в лицо, взгляд его уходил куда-то вдаль… После рассказа Седы о проступке Мархи сердце его со странной тревогой сжималось при мысли, что и Мелх-Азни, чья душа чиста и должна быть обращена не к земному, возможно, тоже с тайной симпатией любуется кем-нибудь…

Не дай Дел, – что если потешный намёк Мархи на молодых стражей, падающих с Башни могильников, вовсе и не шутка?! Но и спросить сестру прямо он не решался, чтобы не оскорбить её… Он начал свою повесть, желая научить девушку мудрости осторожным намёком, не раскрывая сразу своих подозрений, зреющих во глубине души:

– Давным-давно, дорогая сестрица, жили в нашем краю двое молодых людей. Юношу того звали Карс, девушку же – Дэйси, и принадлежали они к разным семьям, но росли вместе – одной грудью вскормленные, ставшие молочными братом и сестрой… Каждый день проводили они вместе, и некогда дружеская нежность переросла в недозволенную страсть той силы, что сильнее горного водопада, не ведающего преград. Люди пытались их урезонить, напоминали о древних адатах… Сердца их были глухи к голосам старших, – и однажды влюблённые, не сумев совладать со своей страстью, решились бежать тайно под покровом ночи…

Леча помолчал, смутно различая в темноте блеск её глаз, и продолжил:

– Но чуткий Сел, наблюдающий за всеми с верховий гор, разгневался на них за нарушение законов. Едва вышли они за крепостную стену, пустил он вслед им огненную стрелу… Сражённые ею одновременно, погибли они оба на этом самом месте. В назидание остальным, поставили здесь жители Цайн-Пхьеды два каменных селинга, чтобы вечно напоминали они людям о страшной расплате за непочтение к обычаям предков!

Они спускались вниз по склону холма, где за краем зорьки ещё проступало жёлтое кружево солнца, зацепившееся за каменные хребты. Сумеречный воздух ласково охлаждал лицо запахом весенних трав и ароматом цветущих черешен… Где-то вдалеке в лесу плакал филин, и звучание его голоса заполняло пространство меж молчаливыми спутниками.

Леча умолк, дав словам своим впитаться в сердце сестры… Когда Мелх-Азни заговорила, голос её был тих и печален:

– Жестоки же наши древние боги… Но неужели любовь – столь великий грех, что на неё люди отвечают камнями и памятью о небесной каре?!

Он вздохнул и, наконец, взглянул ей прямо в глаза:

– Любовь – не грех, сестрица, если совесть чиста… Но страсть порой слепа и не желает знать, кто свои, кто чужие, кто достоин, а кто нет. – И тут, глубже и серьёзнее, он добавил после паузы: – Скажи-ка, что сама ты думаешь об этом случае?

Мелх-Азни удивлённо подняла на него ресницы и с ясным спокойствием покачала головой:

– Что могу я знать, Авлирг? Я, как всегда, в стороне от светских историй и пустых разговоров… Подруги не открывают мне своих сердечных тайн.

Леча глубоко вздохнул, поняв, что она чиста.

– Прости, что тревожу тебя нынче глупыми вопросами, – тихо произнёс он, помолчав.

Они пересекли луг, где пряталась в травах тёплая весна… Мелх-Азни держалась тихо, почти не привлекая к себе внимания, тонкая, точно серебряная осинка в сумерках, – словно кто-то на время загасил даже огненный отблеск её волос.

– Почему ты так мрачен, братец? – вдруг спросила она робко, полуобернувшись к нему назад в седле. – Праздник скоро, а ты весь – словно тень, что прокрадывается мимо веселья.

– Мелх, сестрёнка, сердце моё в последние дни тяжело от тревоги за дом наш, и ночи мои не знают покоя… Давай проедемся дальше, по холмам? Там тень деревьев целительна и воздух чист, как невинная совесть.

Потом был лес – густой, сырой, тёмный…

Конь услыхал зверя раньше их: на отлогом камне лежал Циск, питомец Мелх-Азни, сам – словно каменный горный дух: хвост кольцом, голова круглая, тяжёлая, глаза – опал, не тронутый временем…

Мелх-Азни соскочила с коня, чтобы приласкать барса, тот урчал, тёрся о её ладони, как разбуженный младенец… С четверть часа пробыл он с ними рядом, – и Леча, впервые за долгие месяцы, подумал: пусть бы этот миг длился до рассвета: сестра его, этот белый кот судьбы и воля, – пусть бы жизнь и всегда была такой…

Когда зверь опять ушёл в чащу, Леча подсадил Мелх-Азни в седло снова, и они двинулись через луг, к реке – на солнце уже накатывала вечерняя синева, как волны на камень.

И тут, пока они оставались вдвоём, Леча решил расспросить её о Мархе. Мелх-Азни сама невольно проговорилась, упомянув о том, как они шли с Чегарди в замок через лес, и девочка бегала с Циском наперегонки…

Чегарди?! так, постойте, – как вообще Чегарди, служанка Мархи, которая должна находиться при княжне, оказалась в хижине Элгура, – это значит, Марха и отправила её за Мелх-Азни; не сама же вдруг девчонка ко жрецу заглянуть надумала?.. Ах, проклятье! Марха вынудила их идти к ней ночью через лес – двух девочек – ОДНИХ! А вдруг бы та гиена, Джамболат, как раз был там со своими сообщниками и подстерёг бы их, беззащитных… за углом лесного домика?! Леча изводился в безмолвном гневе.

– Чегарди?! – повторил он, удивляясь всё больше. – Выходит, Марха послала её за тобой! Но для чего же?

Мелх-Азни заметно смутилась. Она задержала взгляд на весенних бутонах на ветке дерева, словно стараясь укрыться от лишних вопросов.

– Я… я не могла не прийти, – растерянно оправдывалась она, покраснев, – ведь Марха моя сестра…

Мелх-Азни, по своей бесхитростности, даже не сумела вовремя закрыться от него с первого слова – лишь тень промелькнула в лазоревых глазах её, лёгкая, как облако на вершине. Выбившиеся из-под покрывала прядки в ветре трепетали на её висках, губы сжимались…

– А я твой брат, – покачав головой, проговорил Леча, – старший, между прочим! И почему тогда, скажи, я обо всём этом до сих пор ничего не знаю, а?

– Это вышло случайно. Марха просила… – растерянно начала объяснять Мелх-Азни – спохватилась и осеклась внезапно.

– Марха просила..? – удивлённо подхватил Леча, заглядывая ей в лицо. – Постой-ка!

Поведение Мелх-Азни всё больше настораживало Лечу. Он хмурился и ждал – по каплям вытягивая из неё суть. Та путалась в словах, начала увиливать… В конце концов вымолвила осторожно:

– Ну как бы я могла оставить в беде сестрицу? Чегарди, она… передала мне… принесла мне… письмо, – голос Мелх-Азни сорвался, будто неверная струна арфы, – но ты, пожалуйста, Авлирг, не говори об этом больше никому… – последние слова Мелх-Азни произнесла шёпотом, будто сама боялась себя услышать.

– Письмо?! – так и встрепенулся Леча. – От Мархи, конечно, так ведь?.. И что же такого написала Марха, что ты отправилась к ней тотчас, не дожидаясь лета?

– О, Авлирг, неужели ты не рад моему приезду?.. – попыталась отшутиться Мелх-Азни, и с тихим возгласом отчаяния закрыла лицо руками…

Леча оглянулся назад, на замок. Ветер трепал на башнях солярные флаги… Казалось, сама судьба трясла плоды забытых грехов с их родового древа!

– Во-первых: что тебе написала Марха? – Леча скрестил руки на груди и прищурился. – Второй вопрос: почему ты не рассказала мне об этом сразу?

– Авлирг, пожалуйста, не злись, – умоляла Мелх-Азни, голос её задрожал, на глазах показались слёзы. – Она писала, что потеряла украшение, которое ей подарил жених, просила меня прийти поворожить, чтобы оно поскорее нашлось… Я не знала, как правильно поступить в таком случае.

Леча шагнул вперёд, лицо его стало суровым:

– Покажи мне это письмо сейчас же, – приказал он. – Мы не можем позволить себе больше ни одного сюрприза. Их уже у нас предостаточно!

Мелх-Азни попыталась отступить, но взгляд Лечи словно не отпускал её.

– Я… не могу, Авлирг… – выдохнула она.

Леча наклонился к ней, крепко сжав её ладонь:

– Послушай, Мелх… Теперь вовсе не время шуток и забав! Марха, играя с огнём, возможно, уже накликала беду: если этому Джамболату был известен путь в замок через подземный ход, завтра его шайка придёт знакомым путём снова, как мыши на хлебные крошки. Не просто дорогу найдёт – ко всем нам смерть приведёт! Пока мы спим, его дружки устроят себе праздник прямо в нашем дворе, на наших костях! Дай мне это письмо, я сказал! Тогда я смогу защитить не только Марху, но и всех вас.

Мелх-Азни не проронила ни слова… Леча был непреклонен:

– Мелх-Азни, – взгляд его оставался мягким, но голос становился твёрдым, как гранит, – я как старший брат несу ответственность за всех вас. Если Марха уже влипла в неприятность, должен я знать, в конце концов, что вокруг происходит?!

Мелх-Азни подавленно молчала…

– Покажи мне письмо, сестра! – настаивал Леча. – Уже и так слишком много неведомых опасностей заключено в стенах нашего замка! Я не могу допустить, чтобы ещё какие-то непредвиденные тайны омрачали нашу жизнь. И без того уже много чего случилось; теперь мы должны быть бдительны. Ты ведь знаешь, Мелх, что семья превыше всего!

– Авлирг, я умоляю тебя, не тревожь эту тайну, – пыталась его отговорить Мелх-Азни. – Ведь Марха…

– Марха уже успела ввязаться в неприятность и подставить под удар всю семью, – решительно произнёс Леча, – а теперь я должен охранять от лихих людей и наш дом, и гостей его! Ты же не хочешь, выгораживая Марху, вместе с нею сделаться пособницей разбойничьей шайки?!

Мелх-Азни, расстроенная, опустила голову, охваченная стыдом и внутренней борьбой… Уступая настойчивым уговорам брата, она медленно, с отчаяньем и страхом на лице, вынула из своей расшитой бисером поясной сумочки небольшой пергаментный свиток – точно отрывала от сердца. Дрожа так, будто обжигалась, она протянула его Лече со слезами на глазах:

– Я обещала… Авлирг… Ва Дел, я же давала Мархе слово!

Леча взял из рук её свиток и начал читать, с каждой строкой лицо его становилось всё мрачнее:

– Всё так и есть! Значит, коза действительно встречалась с разбойником и святотатцем, – бормотал он, голос его был полон ярости и беспокойства. – Теперь, благодаря этой семикратной дуре, он знает дорогу в замок! Завтра сюда придут его товарищи…

Мелх-Азни зарыдала:

– Авлирг, прости… Я же ещё не знала всего, что произошло, и что с этим делать! Я просто хотела как-нибудь помочь ей… Алелай… Я… никому не хотела навредить…

Леча подошёл к ней и положил ладони ей на плечи:

– Тише, Мелх, – успокаивающе сказал он. – Зато теперь ты сделала правильно, рассказав мне. Я с этим разберусь и сделаю всё, чтобы защитить нашу семью. Знаешь, тайны держатся иногда не на молчании, а на верности тем, кто по-настоящему любит…

Мелх-Азни горько плакала…

– Не бойся, сестричка! – крепко обняв, утешал её Леча. – Теперь наконец я смогу найти хоть какой-то выход из этой истории! Ты действовала по зову сердца; но уж теперь я поступлю так, как будет лучше для всех!

Она всё ещё всхлипывала, чувствуя двойную вину и страх; но тяжесть уже понемногу уходила из её сердца… Леча был рядом, она знала, что с его поддержкой она сможет преодолеть любые трудности.

– Спасибо, Авлирг, – прошептала она, и в голосе её прозвучала надежда.

Обратно к замку они ехали молча. Ночные цветы благоухали по краям тропы, словно желая утешить и успокоить путников… Позади остались два селинга – суровые памятники преступления и грозного гнева богов, молчаливо напоминающие людям об осторожности в чувствах и поступках и о хрупкой грани между счастьем и грехом.

Леча повёл коня в конюшню, а Мелх-Азни долго ещё стояла одна во дворе, беспокойно теребя бахрому своего пояса, будто держалась за ту нить, что соединяет незримо жизни братьев и сестёр – и прощает детские грехи…

* * *

Сквозь густую тень груш, что раскинули свои ветви до самой стены замка, Леча шагал быстро, не оборачиваясь. За спиной его тянулся вечер, в груди нарастала тревога – та, что не умеет говорить вслух, но жжёт, как горькое вино. Рука его сминала в кармане тонкий пергаментный свиток, в котором неосторожные слова были опаснее клинка.

Сперва зоркая Седа поведала ему о встречах Мархи с Джамболатом… Слова её испарялись в лихорадочном сознании Лечи, будто капли росы на раскалённом камне, но след их всё же оставался…

Послание Мархи, столь неожиданно добытое у робкой Мелх-Азни, стало новой ступенью к страшной догадке: Джамболат, быть может, действовал и не один?! Может быть, подземный ход уже не является тайной – для целой шайки?!

Ветер с гор, казалось, тянул запахами горного мёда и сыростью подземных туннелей… Мысли Лечи были тревожны, как небо перед летней бурей. Он снова и снова перечитывал строчки письма, будто в них была заключена судьба всего мира… Вечерние тени легли уже на каменные стены Эрдзие-Бе, в сумерках замок казался более таинственным, чем днём… Леча стоял на балконе, задумчиво комкая в пальцах пергамент. Каждая буква, выведенная неуверенной рукой Мархи, жгла ему душу, – Леча стиснул зубы. Как же так? Безрассудная, упрямая Марха, не ведая, что творит, открыла врата беды для всех – для семьи, для общины христиан… и для любимой!!! Если разбойники обнаружат тайные проходы в подземелье – под ударом окажутся не только его домашние, но и единоверцы, а значит, и Берлант…

Леча ждал недолго. Он знал: промедлить на миг сейчас – всё потерять навеки.

Он решительно шагнул к двери и позвал:

– Седа!

Та, словно ночной дух, мгновенно явилась на пороге, глаза её были встревожены.

– Отправь сейчас Испая к Тарху и Ламберду, потом у пасеки пусть ждёт меня. Пусть объявят дружине, чтобы готовились сегодня к ночным учениям, и подходили тихо к замку. Я пока к отцу…

– Ты точно всё решил? – тихо спросила сестра.

– Решил. Иди.

* * *

Солнце, словно раненый зверь, опускалось за хребет… Леча медленно вошёл в покои князя Олхудзура, где горел только один факел. Отец сидел у стола, на котором были разложены старинные кинжалы… Он задумчиво глядел в окно на багрянец заката и не сразу заметил сына. Леча стал перед ним, чуть поклонился.

– Отец, – начал он, стараясь говорить уверенно, ровным голосом, – есть дело, требующее твоего совета и дозволения.

Внутри шёл камнепад…

Князь повернул голову, в глазах его сверкнула гордая радость:

– Говори, Авлирг. Что у тебя на сердце? Или с границы новости есть?

– Я тут подумал, – Леча опустил глаза, будто собирая слова с пола, – дружине моей не мешало бы пройти учения. Время нынче тревожное, а нам не должно быть стыдно за наше войско. Молодым полезно знать, как дозор держать, если беда нагрянет. Прошу разрешить нам поиграть в охрану замка – например, двойную стражу у ворот и в самом дворе поставить, чтобы ребята сменяли друг друга. Поставить бы стражей у запасных входов – чтобы не давали врагу застать замок врасплох… Пусть ещё парни потренируются охранять, скажем, пасеку – на всякий случай. Так мы будем готовы к любым неожиданностям.

Олхудзур устремил на сына строгий, но одобрительный взгляд. За плечами – годы битв, за спиной его – вырезанная на узорчатой спинке стула родовая тамга, орлиная голова, такая же, как и на перстне… Князь усмехнулся, огладил бороду, со спокойным удовольствием улыбнулся Лече:

– Вот это мне по нраву, – сказал он. Голос его был глубок, как река в паводок. – Делаешь – делай смело! Пусть будет по-твоему. Пусть учатся парни быть зоркими и сильными, крепче только будут, а ты – командуй! Я тобою доволен. Сам бы предложил, да ты меня опередил.

Леча тихо склонил голову:

– Благодарю, отец....

– Иди, распоряжайся, – разрешил Олхудзур, снисходительно кивнув. – Молодец, сын, что о деле думаешь, не только о забавах! Не зря я тебя над дружиной поставил! Я рад, что у меня такой хьевди…

Леча тогда только позволил себе выдохнуть – коротко, будто из-под воды поднялся, – но сердце не знало покоя… Оседлав коня, он вывел его за ворота села и тут же направился в сторону Комалхи.

* * *

Леча приехал на пасеку Дзугу, – не теряя времени, поспешил прямо к дальней пристройке, еле заметной в тени старой лещины, среди ульев на заднем дворе; нырнул под ветхий навес, пропитанный ароматами мёда и воска…

В пасмурном полумраке, пропахшем дымом и сырой землёй, Леча отыскал того тайного жильца, пребывание которого под своим кровом уж много лет скрывал старый пасечник. Отец Ефрем в заношенном подряснике сидел, перебирая чётки, на камне у входа в подземелье, и в усталом лице его с посеребрённой бородой было спокойствие гор…

– Добрый вечер, отче, – приветствовал его Леча. – Прости, что поздно так.

– Для Господа времени нет, Он вечный, – улыбнулся отец Ефрем, приглашая юношу сесть напротив. – Что тяготит твою душу?

– У меня разговор есть к тебе… очень важный, – замялся Леча, не зная, с чего начать.

Монах поднял на него внимательный взгляд, часто смотревший на небо и в самое дно вины человеческой:

– Говори, Леча. Вижу, неспокойно твоё сердце.

Леча заговорил быстро, не давая себе времени на раздумья:

– Я пришёл предупредить, отец Ефрем… Не удивляйся. С этого часа, – сообщил он как о деле само собой разумеющемся, – у входов в подземелье будут каждую ночь стоять двое из самых верных моих людей – Тарх и Ламберд. Они надёжны, как скала, лучшие в моей дружине, крепкие, ловкие, верные, – ты их ещё узнаешь. Пока они живы и на страже, никто чужой не пройдёт.

– Это зачем же? – спросил отец Ефрем, глаза его потемнели и в голосе мелькнула зарождающаяся тревога. – Что там случилось, Леча? Не от жреца ль на нас ещё новая беда, после незабвенного лягушачьего соборища в Сахане?!

Леча покачал головой:

– Пока нет, отче, но осмотрительность никому ещё не вредила. Время такое, что и камни должны быть настороже. Мало ли кто шастает по лесу… Я не хочу, чтобы кто-то посторонний проник туда, где… всем нам дорога каждая жизнь. Для общей безопасности – и для моего спокойствия.

Отец Ефрем медленно осенил себя крестом:

– Не ребячью ли шалость напрасно стережёте?

– Есть, есть опасность, отец Ефрем, – проговорил Леча, стараясь улыбнуться. —Разговоры ходят, что чужие люди близ дворов бродят… недавно тут один оказался не тем, за кого себя выдавал…

Монах задумчиво кивнул.

– Не имею права рассказать всего… – опустил глаза Леча, – ты береги себя, отче. Всякое может случиться… Братьям скажи и сёстрам, чтобы не задерживались у входа, не шумели сильно. В остальном пусть всё будет так, будто ничего и не изменилось.

– Знаю, Леча, ты лишнего никогда не скажешь…

– Братья пусть не пугаются ребят моих, – добавил Леча, – пусть знают: эти двое не чужие. Тарх и Ламберд не навредят никому. Я им, как себе, доверяю. Всё им объясню, они не подведут. Если что, обращайтесь к ним, как ко мне.

Они помолчали, слушая, как гудит в ульях пчелиное войско…

Отец Ефрем улыбнулся слабо:

– Что ж, княжич, раз ты решил так – значит, есть на то причина. Благодарю тебя за попечение. Но помни: община хранится не мечом лишь, но и молитвой.

Леча кивнул. Сердце его сжалось, ведь главное, что хотел сказать, предназначалось не для всех ушей. Подземный храм для него был не только местом молитвы, но и местом, где бывала та, ради которой он готов был встать против всего мира. А если кто-то из шайки Джамболата узнает про этот ход… Рука Лечи до боли стиснула эфес…

– Ты, княжич, – тихо сказал отец Ефрем, – не устаёшь ли от тяжести этой?

Леча опустил голову:

– Я же не могу иначе, отче. Если те, кого я должен защитить… – и, не договорив, сжал кулаки.

В мыслях Лечи витал образ Берлант, чёрные её косы и тонкие руки в складках светлого платка… Само имя её было, как молитва – неизреченная, всегда живая в его сердце.

– Что с тобой сейчас, Леча? – спросил монах тихо, угадывая его тревогу.

Леча молчал, не желая открыть главное – как сердце его сжимается за Берлант, что он не спит ночами, думая о ней, и, если что-то с ней случится…

Но отец Ефрем понял больше, чем было сказано вслух, и добавил:

– Каждого из своих чад я поминаю, Леча. Каждого. И ту, что тебе особенно дорога. И тебя тоже. Ты всегда был мне как сын.

Леча вспыхнул и поспешно отвёл взгляд, не находя слов:

– Спасибо, отче… – тихо проговорил он. – Ты всех поминаешь и всё понимаешь. Но теперь пусть будет так… Если понадобится – сам встану у входа, чтобы враг не прошёл.

Отец Ефрем положил руку на голову Лечи:

– Бог с тобою, Леча, – сказал он с теплотой, – защищай, кого сердце велит. А мы с Лерцамисой молиться будем за вас… Да хранит тебя Господь, Хранящий того, кто хранит других.

Леча, простившись, вышел в ночную синеву и прохладу. Берлант ведь тоже здесь, этим же путём ходит – страх за неё был самым мучительным из чувств, признавался он мысленно самому себе… Ветер качал деревья, и в шелесте их ветвей слышалось ему: «Береги».

Береги замок, береги пасеку, береги храм, а больше всего – ту, чьё имя не скажешь вслух, чтобы не спугнуть счастье…

* * *

В полумраке двора Леча подозвал на миг пасечника, ловко проверил, закрыт ли запасной ход, острыми глазами привычно оглядел знакомое место и тронул за локоть молодого оруженосца, стоявшего на часах в тени лещины:

– Если чужого заметишь, Испай – подавай сигнал, кричи громче.

– Не пропустим никого, Леча!

На прощание юноша бросил назад взгляд сквозь ветви – там лунным лучом скользнул в густых зарослях к пристройке девичий силуэт: то Берлант шла на ночную службу, легко, неслышно ступая меж кустами шиповника, оглянулась на миг… В ту минуту Леча обещал себе – никто не узнает, как сердце его горит за неё; пусть все думают, что он действует лишь по долгу и обычаю, а сердце… сердце будет молчать до времени. И без того оно бьётся так, что вполне можно заменить им тот колокол над входом…

* * *

Когда Леча вернулся в замок, уже стояли во дворе у входа в подземелье Тарх и Ламберд, – оба плечистые парни из того же села, верные, надёжные, знакомы ему были ещё по детским играм…

– Ну что, хьевди, —сверкнул из тьмы зубами и глазами смуглый Ламберд, – кого-то ждём?

– Никого не ждём, – отрезал Леча. – Просто учения. Но если лишний кто сунется – вы не пропустите. Я на вас надеюсь.

– Леча, – заговорил мускулистый, сухощавый Тарх, – ты скажи толком, что случилось? Ради чего двойная охрана?

Леча посмотрел им в глаза – честно, по-братски:

– Так надо. Есть вещи, о которых не спрашивают. Просто слушайте меня: приказ – значит, приказ. Ни туда, ни оттуда никого без моего слова не пускать.

– А это я люблю, хорошее дело! Пусть попробует кто сунуться! – заявил, подняв к небу меч, неутомимый, как горный поток, Ламберд.

– Вам доверю самое важное, – продолжал Леча, – будете дежурить внизу, у входа в храм. Наверху – никому об этом месте ни слова; один входит и выходит здесь, другой через пасеку – и если что, сразу ко мне, я рядом.

– Поняли, Леча, – сдержанно отвечал Тарх, крепко хлопнув друга по спине. – Мы с нашим хьевди хоть в огонь!

– За тобой, элан к1ант, хоть в самый 1Эл! – подхватил, усмехнувшись, жизнерадостный Ламберд. – Если скажешь, – и 1Эл-да в туннеле не пропустим!

Леча кивнул и улыбнулся впервые за день, чувствуя, как груз забот уже чуть полегчал от их слов:

– Спасибо вам, братья! Пусть всегда у нас будет так.

Он ощущал теперь: на его плечах лежит ответственность не только за вверенную ему дружину, но и за судьбу тех, кого он любит. И только Бог и горы знают, как ему с этим справиться… Теперь всё, что он мог, он сделал. Остальное было в руках Хранящего… А сердце его, как птица, рвалось туда, в подземный храм, где теперь – он знал – молится о нём Берлант, веточка орешника.

* * *

Вечер был глубок, когда втроём они сошли по каменным ступеням вниз, в тень сочащихся влагой гулких сводов… Леча поставил стражей у порога, сам вошёл, чтобы успокоиться, на минуту… Отец Ефрем уже тихо молился в алтаре, горящие свечи отбрасывали дрожащие тени на иконы с грузинскими надписями… Община по очереди оглянулась на него, каждый кивнул осторожно: всех уже оповестили.

Берлант стояла у левой стены, у света маленького огонька, чуть прикрыв глаза… Она не обернулась назад на звук его шагов, но он понял, что, и не видя, она чувствует его здесь – чуть заметно вздрогнули её плечи, затрепетали, заплескались крыльями бесконечные её ресницы… Леча знал: все они здесь – под его защитой, под сенью тайны, которую нельзя ему выдать ни словом, ни взглядом. Он всё крутил на пальце перстень с орлиной головой – знаком дома, который он был рождён хранить и защищать…

Там, наверху, за стенами Цайн-Пхьеды, в ночи, уже собирались язычники – готовились встречать поутру праздник Тушоли, весёлые песни их смешивались с молитвенным пением христиан под землёй… Две веры, две судьбы – и между ними Леча, юный сын князя, – в первый раз по-настоящему взрослый и по-настоящему один.

А потом – вновь, как в те тревожные ночи, когда ветер с гор приносил весть о беде на границе, – Леча стоял на балконе своей башни, всматриваясь в тёмную зелень сада, туда, где, казалось, сама ночь затаила дыхание. В груди его, как в кузнице, гудел неясный шум пламени: не за себя – за других… за ту, что была ему дороже жизни.»

Обеты, вышитые кровью

«Жизнь моя угасала вместе с закатом… Тёмно-янтарные лучи солнца пробивались сквозь высокое окно, заливая комнату мягким светом. Тончайшее дыхание вечера проникало в башню. Вокруг стоял лёгкий дух полевых трав, принесённый ветром… Я сидела, склонившись над пяльцами, и пыталась вывести на тонком полотне дикую розу – такую, какую я когда-то, ещё ребёнком, трогала осторожно в тенистых перелесках дальнего ущелья, под треск кузнечиков и свист перепёлок… Сердце моё сжималось от боли, сладкой и невыносимой, и от этого игла упрямо не слушалась, двигалась в моих руках медленно и неуверенно, а мысли всё улетали, уносились к тому, кто стал для меня и светом, и печалью… Они витали за пределами комнаты – где-то там, средь высоких гор и глубоких долин, играл на своём пандури Жаворонок, а моё сердце трепетало перед ним от неясных желаний и несбыточных надежд, и в каждый стежок само собой вплеталось его имя.

Я сидела у окна, уронив голову на ладонь, тень усталых ресниц скользила по вышивке… У меня всё никак не выходила эта жёлтая роза, я не могла с первого раза попасть в нужное место иглой. От цветка неуловимо исходил сумрачный жар, и в лепестках его таилось всё то, в чём я не смела признаться самой себе: ожидание, тревога, тоска по Жаворонку, чьё настоящее имя я не решилась бы теперь даже прошептать вслух – так горело оно на сердце, словно уголь, присыпанный золой…

Сквозь полуопущенные ресницы я видела скорее дрожащий образ, чем вышивку: золотистый цветок на льняной ткани, – и думала не о нём, а о другом. Измученная невыразимыми предчувствиями, я поддалась зыбкому усыплению томительных дум; тело моё становилось вдруг странно тяжёлым и лёгким одновременно – я вся плыла под мягким приливом тепла, расцветающим в крови, будто сделалась сама голосом и шёпотом, зовущим любимого, ещё до того, как решилась признаться себе в этом… И, когда закрывала глаза, по цветным нитям, по теням сумрака в комнате – в каждой складке полотна, в каждом вздохе воздуха вокруг, в каждом касании пальцев – я чувствовала его присутствие, его зов. Мечтой и страхом, восхищением и губительной виной для себя, я тянулась к нему – горячо, бессознательно, отчаянно, беззащитным, впервые раскрытым бутон, легчайшей дрожью от прикосновения. Я становилась вся трепетной, незнакомой, хрупкой музыкой…

Я задумалась о том, как странно сложилась моя судьба, и как пересекаются иногда пути людей, словно нити в узоре на ткани… Руки мои были слабы, мысли путались так же, как и нити, а где-то внутри, в животе, трепетали мотыльки… Стоит мне чуть только вспомнить о нём – и всё, словно я уже и не здесь, не в своей комнате, а там, в саду, где травы выше пояса, где воздух полон пыльцы и неизреченного зова… Вот Тариэл учит меня держать кинжал; вот смуглая ладонь его ложится поверх моей, теперь опустилась мне на плечо…

Блаженное, нестерпимо мучительное мгновение!.. Сердце моё остановилось – и вновь ринулось вдогонку жизни. Я вздрогнула, испуганно встрепенулась, выронив иглу и вышивку, широко раскрыла глаза, захлопала ресницами… Но передо мной стоял вовсе не Тариэл, а Леча – старший брат мой, высокий и статный, как дуб! Сдержанный, сильный, он источал спокойствие и уверенность. Сердце моё сжалось в предчувствии: я осознала, что в этот раз Леча пришёл не просто так!

– Авлирг?! – прошептала я с облегчением, виновато опуская ресницы.

Леча смотрел на меня с тихой, чуть ироничной братской заботой, улыбаясь уголками губ, как когда‑то в детстве. От руки его на моём плече шло спокойствие, но в моей душе уже полыхал пожар – неловкость, стыд и беспокойство: брат может угадать то, что самой себе страшно назвать…

– Поиграла в затворницу и хватит, сестрёнка, – весело начал он, – дай угадаю, какие думы тебя одолевают?

Я густо покраснела.

– У меня, сестрица, важный разговор к тебе, – деловито сказал Леча.

Он долго смотрел на меня строгими зоркими глазами, будто что-то взвешивал. Лицо его было серьёзно, как у человека, знающего больше, чем он говорит.

Я ощутила, как вдоль спины пробежал холодок… кивнула и встала, осторожно положив недоконченную вышивку на стол, убрала иглу и нитки в бисерную сумочку. Брат прошёлся по комнате, задержал взгляд на моём рукоделии – и мельком улыбнулся, но улыбка его была словно не для меня, а в лад каким-то собственным его мыслям.

– Не хочешь прокатиться со мною сейчас, Мелх? – предложил он негромко. —Давай выйдем за стены замка, подышать воздухом. Тебе не помешает немного свежего ветра. По лугам поедем, в лес, к реке…

Леча настойчиво приглашал меня на прогулку, и я, волнуясь и теряясь в догадках, последовала за ним. Я была так растеряна, что даже не подумала отказаться, хотя сердце моё было полно других тревог, других огней. В груди моей заполыхал страх: что, если брат узнал о моей тайной симпатии и о наших вчерашних посиделках в саду, и теперь примется стыдить меня и отчитывать?! Но глаза Лечи были спокойны, на лице его не было ни тени подозрения, – я с облегчением выдохнула и тут же почувствовала укол совести: ведь раньше я всегда доверяла брату, а теперь прятала от него и свои тайны, и чужие…

Затем мне пришла мысль, что брат, возможно, снова хочет встретиться с Берлант, а меня берёт с собой для виду, и, с лукавой улыбкой сквозь румянец, я попросила:

– Тогда впереди посади меня сегодня, Авлирг, пожалуйста! В прошлый раз чуть в овраг не улетела, когда ты нёсся, будто Парнабаз на турнир, да ещё пируэты выделывал…

После недолгих уговоров, он рассмеялся и согласился исполнить мою просьбу.

* * *

Вечерние лучи нежно золотили стены и окрестности Эрдзие-Бе, придавая им величественный и загадочный вид. Я чувствовала, как свет этот обнимает меня, согревая и успокаивая… Мы выбрались из башни, прошли за ограду замка, миновали тёплый шум села, лай собак… Я медленно брела рядом с Лечей, бок о бок, изредка чуть касаясь его локтем, как бы ища в этом соприкосновении уверенность и понимание.

От крепостных ворот мы проехали мимо святых селингов и, оставив позади древние стены, тихо направили коня по узкой тропинке, ведущей к зелёным лугам, раскинувшимся до самого горизонта. Здесь нас окружила предвечерняя тишина. Под плавающей мутью золотого закатного неба, лишь ветер играл в кронах деревьев. Луговые цветы склонялись в поклоне перед путниками, тихий шёпот ветра перекликался с пением птиц…

Запахи цветущих трав и кустарников, подогретых за день солнечным теплом, витали в воздухе, освежая и унося мысли прочь от всех дневных тревог и интриг. Солнце, погружаясь за вершины, создавало вокруг гор мистический медный ореол, будто сами небеса благословляли эту землю. Пахнущий мёдом луг расстилался перед нами, словно затканный пёстрыми цветами зелёный истинг, он казался бесконечнее неба, и ветер колыхал его травяные волны…

Поступь коня были уверенной и спокойной; за спиной в седле ощущались незримая опора и тепло от тела брата… Лёгкий ветерок трепал мои косы, и этот момент напомнил мне о детстве, о тех временах, когда Леча был моим героем и покровителем. Брат защищал меня от близнецов-наглецов, кидавших в моего Циска камнями, когда мы с котом убегали от них по этому лугу… Эти воспоминания наполняли моё сердце теплом и благодарностью, они были тихой пристанью в бурном потоке моих нынешних переживаний.

– Помнишь, как тогда в детстве я подрался тут за тебя с Шалой и Шолой? – тут же спросил вдруг Леча, прерывая мои размышления. Я улыбнулась, вспоминая, как близнецы-сорванцы постоянно дразнили меня и как Леча всегда заступался за меня, не колеблясь ни мгновения.

– Конечно, Авлирг, я не забыла! – ответила я. – Ты всегда оказывался рядом, когда было нужно!

Сегодня я тоже так нуждалась в его поддержке… Я никак не могла избавиться от мысли, что Леча уже догадывается о моих чувствах к Тариэлу! Брату же, казалось, тоже передавалось моё беспокойство.

– Я ведь знаю, о чём ты думаешь сейчас, сестрёнка, – неожиданно сказал он, как только мы оказались достаточно далеко от крепостной стены, чтобы нас никто не слышал, – у тебя на лице все твои переживания написаны!

Я вздрогнула всем телом… Простодушие моё всегда выдавало меня с головой.

– Мне кажется, Мелх, ты сама собиралась поведать мне кое о чём важном, – заявил брат, нарушая мои мысли. – Но лучше я первый скажу тебе о том, что недавно узнал от Седы.

Сердце моё чуть не остановилось… Я так боялась, что Седа или Леча заметят мои чувства к Жаворонку, – теперь же, когда всё стало известно им обоим, мне придётся выдержать заслуженные упрёки сразу от двоих!

Я медленно кивнула, подавая знак, что готова выслушать брата…

Леча остановил коня у опушки леса, где, словно на страже, в ряд стояли сосны, спешился и подал руку мне. Мы стояли на берегу небольшого ручья, искрившегося в последних лучах солнца. Он извивался серебристой лентой от опушки до самой чащи леса. Вода журчала, наполняя воздух мелодичным звуком, который вторил моим мыслям и чувствам…

Я наклонилась, чтобы коснуться ладонью прохладной глади, думая, что это поможет мне хоть немного сосредоточиться, и попыталась рассмотреть своё отражение, – но вместо этого, необъяснимо, в ручье мелькнул образ пховца, – как если бы сам Тариэл возник вдруг передо мной из вод, по мановению волшебной силы! Потрясённая, я быстро отвернулась, опасаясь, чтобы Леча не заметил моего смятения…

Но здесь нас поджидал Циск! Огромный кот в этот миг казался мне ведуном, знающим все мои тайные мысли… Я спешилась, спустилась к родному зверю, встав рядом с ним на колени. Он тёрся о мою грудь, глухо мурлыкал, согревая меня своим теплом. Леча смотрел одобрительно, не мешая мне тонуть в ласке того, кто единственный мог понять – даже больше брата – всё, что во мне рвало грудь, не умея ещё назваться словом. Циск некоторое время ещё шёл по лесу вместе с нами, затем растворился в чаще…

Волнение лёгким ветерком пробегало по моему сердцу… Опустив голову, я старалась не встречаться взглядом с братом, чей задумчивый вид вызывал у меня тревогу. Наконец Леча нарушил молчание:

– Здесь и поговорим, чтобы не мешал никто.

– О чём же? – заикаясь, пролепетала я.

– Ты ведь уже догадалась… о Мархе!

Я застыла на миг…

– Так вышло, что наша младшая сестра познакомилась… с необычным человеком, – произнёс брат, и я сообразила, что реальность оказалась ещё хуже моих предположений.

Речь, выходит, идёт вовсе не обо мне, а о ней! Человек же этот, без всякого сомнения – гость наш, Тариэл! Но… это что – неужели их чувства взаимны?! Не может быть!..

Я почувствовала, как в сердце моём закололо от скрытой обиды…

Леча же, как всегда, оставался спокойным и серьёзным:

– У меня к тебе вопрос, Мелх. Ты ведь с нею больше всех нас сейчас общаешься в последнее время, и, может быть, слышала от сестры что-нибудь о некоем Джамболате… Ты вообще всегда замечаешь больше, чем другие.

Я ощутила, как сердце моё снова замерло, а затем опять забилось, но уже в ином ритме… Брат продолжил, не дав мне времени прийти в себя от очередного потрясения:

– Я потому и привёз тебя сюда, чтобы без лишних ушей обсудить то, что сейчас происходит с Мархой. Она ведь наверняка тебе хоть что-то да рассказывала, – но я почему-то обо всём узнаю последним!

С ума сойти – он, значит, успел услышать от Седы об истории, произошедшей с Мархой (которую мне уже поведала моя Чегарди!), о том, как нашу младшенькую угораздило познакомиться с пришельцем, проникшим на рассвете в замковый сад! Их конные прогулки, тайные ночные встречи, – всё это было теперь известно Лече!

– Марха очень смела, – заметила я. Голос мой дрогнул… похоже, от зависти к сестре! Уязвлённая девичья гордость внутри меня докончила: «…а я вот боюсь даже просто приближаться к Жаворонку.»

Леча внимательно посмотрел на меня, взгляд его были полон сочувствия и заботы:

– Возможно, не смелость это вовсе, а глупость, – сказал он мягко. – Но, как видишь, теперь я здесь, чтобы помочь ей! И ты, Мелх, как всегда, можешь довериться мне. Скажи вот, не кажется ли тебе, например, подозрительным, что тотчас после отъезда этого Джамболата из Цайн-Пхьеды исчез и белый конь Тариэла?..

При звуках любимого имени я смутилась, покраснела до ушей и опустила глаза. Брат насторожился и стал напротив меня, испытующе глядя в упор. Волна тревоги захлестнула меня: я не знала – догадался он уже или нет, что в моей груди творится буря, имя которой – Тариэл?

– Кстати, почему в этот раз ты пришла к нам неожиданно – весной, а не летом, как обычно? – резко спросил он вдруг. – Ты ведь всегда приходишь зимой и летом, Мелх. Что-то случилось?

Я замялась, не зная, как ответить, и зная, что просто так, без ответа, мой упрямый брат меня не отпустит. Легко, как опытный охотник, Леча тихо, но настойчиво подводил меня к признанию, и я, сама не зная как, попала впросак и – полунамёком – проговорилась, что в замок меня позвала Чегарди.

– Она… передала мне… просьбу, – объяснила я, растерявшись.

– Просьбу – так, от кого? – Леча скрестил руки на груди и прищурился.

– От сестры… от Мархи… – едва вымолвила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Она… просила меня приехать…

– Почему же весной, а не летом, как всегда? – спросил Леча, пристально глядя мне в глаза.

– Я… я не всё знаю. Чегарди принесла мне… письмо, – прошептала я, и тут же спохватилась, поняв, что сообщила уже слишком много.

Леча резко крутанулся ко мне. Я растерялась. Я не собиралась выдавать Марху, но слова эти вырвались сами. По своей простоте, я не сразу осознала опасность, не почувствовала, что слова мои могут стать чьей-то гибелью или спасением, и без раздумий сказала то, что лежало на сердце.

– Какое письмо? Дай-ка мне это письмо, – твёрдо сказал Леча.

– Авлирг, нет, я не могу… это даже не моя тайна…

– Где оно? Покажи мне! – потребовал Леча, обращаясь ко мне теперь уже иначе – не как мальчишка, а как княжич, привычный к власти.

Я заколебалась, прижав свою поясную сумочку к боку… В груди поднялись волны страха и отчаяния: ведь таким образом я нарушаю слово, данное Мархе! Но брат был неумолим. Взгляд его сделался властным:

– Не утаивай от меня ничего больше, Мелх, я ведь всё равно могу узнать! Я не ради праздного любопытства расспрашиваю: шалопай сидит теперь у нас в сарае под замком; я о многом слышал уже от Седы, – да и от него самого. Если всё сложить вместе, этот парень своими поступками оскорбил и гостя нашего, и отца; чуть не втоптал в грязь честь Мархи; а главное – совершил святотатство, забрав наши фамильные драгоценности из селинга! Да и не всё ещё закончилось: вор знал ход во двор нашего замка через подземный туннель, и, если не принять меры, однажды нас навестит его шайка – и тогда всем нам конец. Зло может нагрянуть к нам ночью, пока все спят… – Он тяжело выдохнул, заметив моё колебание: – Как ты не понимаешь, Мелх? Я должен знать всё, иначе как же мне защитить вас?!

Растерянная, я опустила голову, сердце моё сжималось:

– Но… я обещала Мархе…

Мне было неловко и страшно: ведь я обещала сестре хранить молчание, но Леча не отступал. Понимая, как все эти события могут отразиться на чести семьи, он требовал отдать ему письмо, в котором Марха упоминала о своём новом друге:

– Обещание, беспечно данное – подвиг во имя смерти, – горячо возразил он. – Праведность – не в том, чтобы хранить легкомысленные тайны. Видишь ли, после оплошности Мархи все мы под угрозой. Лучше раскрыть опасность. Не предавай меня, Мелх-Азни, да не предаст и тебя небо. Пусть лучше Марха на меня обижается, сколько влезет. Отдай мне это письмо, Мелх.

Я уронила голову, борясь со слезами и виной, но всё же не могла больше скрывать правду и вынуждена была согласиться. Смутившись, я дрожащими руками вынула из сумочки послание Мархи, протянула ему – как приговор себе самой… Брат окинул меня спокойным, строгим взглядом, бережно развернул пергаментный свиток и начал внимательно его читать:

«Дорогая моя, единственная Мелх-Азни,

свет очей моих и звезда в моей памяти!

Я пишу тебе – словно шёпотом, каждая буква кажется мне выведенной не чернилами, а кровью моего сердца – и эта строка тоже прячется змейкой в траве от посторонних взглядов… Не пугайся, ещё ничего не погибло окончательно. Но, ах, если бы ты знала, сколько мне приходится проявлять терпения, чтобы не выдавать себя ни человеку, ни ветру!

Вададай, как трудно быть честной, когда вокруг – сплошная круговерть тайн! Я смеюсь, будто всё хорошо, а сама точно хожу в платье, обгоревшем изнутри – сгораю до самой косточки!

Видишь ли, зорька моя, случилось то, чего я и врагу не пожелала бы (а всё моя судьбинушка, у которой волосы пахнут полынью). Я получила один подарок, но только он вдруг исчез. Испарился. Может, духи пошутили.

Не подумай худого, совсем не о том речь, чтобы я забыла о родовой чести или с ума сошла. Просто появилась одна забота, о которой и не скажешь никому. Вот скажи – разве можно найти то, что дано было лишь раз и больше не дастся никогда? Но ведь ты, пташка моя, с детства ведёшь разговоры с тенями и, помнится, умела слышать не только слова, но и ветер в засовах, – не поможешь ли ты своей бедняжке-сестре приподнять завесу и выследить утерянное, следа не оставив?

Тайно, но не ради проказ, не для праздного любопытства, а чтобы сердце моё не плакало так по ночам.

Я молю тебя именем прежних наших игр под старой сливой – приходи скорей, но в дом войди, будто случайно, не потревожив ни отца моего, ни матери, и тени не разбуди. Тоску мою можешь унять лишь ты. Или давай хоть посмеёмся вместе над ней – тогда, может, и доживу я до следующего праздника Тушоли, когда вернётся из дальних земель моё счастье! А пока не взгляну я в твои глаза, – ни в зеркало не взгляну, ни есть не смогу, ни пить, – не умею радоваться без своей сестрицы!

Пусть послание это принесёт к тебе самая верная рука, а ты, моя выручалочка, прочти между строк – что болит, где найти и как спасти. Я надеюсь на тебя, как на свою душу.

Люблю тебя,

Твоя навеки

Марха.»

Чувство вины, острое, как крапива, щекотало мне кожу под воротом. Теперь я чувствовала себя предательницей вдвойне – и перед Лечей, и перед Мархой! Пока брат читал письмо, я плакала навзрыд, словно жизнь моя переламывалась пополам; но тут Леча снова заговорил, и в голосе его прозвучало неожиданное тепло:

– Не кори себя, Мелх. Ты поступила правильно. Всё к лучшему: я ведь старший брат и теперь сделаю всё, как нужно, чтобы предотвратить ещё бóльшую беду. Доверься мне, оруженосец мой! А в награду за твоё доверие можем ещё покататься…

Он обнадёживающе стиснул мою ладонь в своей. Я вздохнула с облегчением, но в душе всё равно оставался осадок вины перед Мархой, ведь я предала сестру… хотя вроде бы спасала семью. Леча, успокаивая меня, заверял, что он возьмёт всю ответственность за дальнейшее на себя.

Он подсадил меня в седло, вскочил следом, и мы продолжали прогулку, углубляясь в лес, под кров вековых деревьев. Последние солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, играли на лице брата, освещая наш путь… Тропинка пошла вдоль пологого лесного склона. Наконец, конь вынес нас к берегу реки, где вода искрилась, отражая россыпи звонких небесных звёздочек.

Леча спешился, подхватил меня и сел на холм, жестом приглашая меня присоединиться. Опускаясь на траву подле него, я почувствовала, как меня охватывает чувство безопасности…

– Жизнь ставит нас иногда перед выбором, на который нет простых ответов, – послышался вдруг из-за плеча голос брата. – Именно в такие моменты мы должны обращаться за советом. Не бойся ничего, оруженосец мой!

Я нерешительно обернулась к нему, не зная, как выразить бушевавшую во мне бурю… Смущение захлестнуло меня, пока я пыталась найти нужные слова. Леча, почувствовав мое беспокойство, успокаивающе положил руку мне на плечо:

– Сестрёнка, – мягко сказал он, – я же вижу: тебя что-то сильно тревожит. Ты не должна справляться с этим смятением в одиночку! Если разделишь своё бремя со мной, вместе мы найдём выход!

Я пыталась скрывать свои чувства, но Леча, как всегда, внимательный, заметил моё состояние, – правда, истолковал его, как всегда, по-своему:

– Я думаю, ты очень переживаешь сейчас из-за своего будущего, – сказал он, обратив взгляд на меня. – Но, может быть, как раз настало время поговорить об этом? Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку.

Я была тронута словами Лечи. Подняв голову, я прочла в его глазах ту самую уверенность, которая так помогала мне в детстве… Сердце моё постепенно успокаивалось рядом с братом. В его присутствии я ощущала уверенность и поддержку, которые, возможно, помогут мне в принятии важного решения… Собравшись с духом, я наконец заговорила:

– Да, я не знаю, по какому пути мне идти теперь… Авлирг… я… словно заблудилась… – тихо прошептала я. На глаза мне наворачивались слёзы.

Казалось, я вот-вот решусь… Я начала сбивчиво рассказывать о своих метаниях накануне принятия сана, о том, как меня охватывают тоска и ужас при одной лишь мысли об этом; о том, что я, будущая жрица, должна буду дать духам добровольное согласие на вселение в моё тело, чтобы они с той поры начали прорицать из меня; о страхе последующего за этим момента ломки – неописуемой душевной и телесной боли… Леча внимательно слушал меня. Я надеялась, что он поймёт и не осудит мои сомнения и страхи относительно предстоящего обета.

Голос мой задрожал, когда я собиралась лишь робко намекнуть на возможность зарождения во мне земных чувств; мною ещё не было произнесено имя моей опасной пховской тайны, но… тут брат перебил меня и, не дав мне договорить до конца, начал пламенную речь.

Леча ободрял меня, убеждая меня покориться чувству долга и ответственности, чтобы не огорчать наставника, который учил меня с самого младенчества и потому возлагал на меня большие надежды… Он говорил о том, что наши судьбы уже предрешены, и мы должны принять их с достоинством. Он напомнил мне, что честь семьи и слово, данное отцом, не могут быть нарушены ни при каких обстоятельствах.

Я почувствовала, как все недоговорённые мною слова застревают в горле…

– Вот я тоже, если хочешь, – неожиданно открылся мне затем Леча, – признаюсь тебе искренне: совершенно не люблю проливать кровь. Когда я вместе со своей дружиной – наслаждаюсь нашим братством. Мне дороже всех эти ребята, с кем я вместе рос, пел, смеялся… Я люблю охоту, танцы, песни, пиры, скачки на джигитовках… Наши военные сборы – для меня скорее тренировка мускулов… Но, если начнётся война, – имею ли я, как сын князя, право отказаться возглавить дружину отца, идущую в бой?! Как уклониться, не взять в руки оружие?! Разве может сын князя предать свой народ? Жизнь моя с рождения принадлежит не мне, – моим воинам, моим подданным. Трудно быть князем… да и жрицей, если подумать, тоже трудновато. Поверь, я тебя понимаю и всегда готов тебя поддержать, сестрёнка, – знаю, что и ты меня тоже. Но, если не мы, то кто же, – верно, оруженосец мой?!

Я вздохнула:

– Леча, а что, если я… не справлюсь? Если я не такая сильная, как надо? Мне иногда кажется, что я совсем не годна для жречества…

Он рассмеялся, звонко, по-мальчишески:

– Глупенькая ты! У всех бывают сомнения. Я вот, думаешь, что, не боялся ни разу? Я вообще меньше всего на свете хочу убивать. Но, если надо – веду дружину в бой. Так и ты. Просто вырабатывай твёрдость, как в битве! Иначе никак нельзя, – это наш долг по праву рождения. Долг стоит выше всего. Люди всегда будут пристально смотреть на нас, потому что мы рождаемся для служения, а не для себя самих. И я в тебя верю, оруженосец мой!

Я кивнула, не решаясь сказать ему о том, что томило меня сильнее страха перед вселением духов и ломкой. Леча и не подозревает, что в душе моей с недавних пор живёт не только долг, но и любовь, такая земная, такая простая и страшная…

Я смотрела на брата. Его решимость и спокойствие постепенно передавались мне… Я и сама сознавала, что мой долг перед семьёй и наставником не может быть проигнорирован. Леча прав – если не мы, то кто же?!

– Да, Авлирг, – тихо сказала я, – я знаю… Конечно, я приму свой жребий!

Леча заключил меня в тёплые объятья, голос его был полон сострадания:

– Ответы, которые ты ищешь, Мелх, появятся перед тобой в своё время. Верь в божественный промысел, который нас окружает. Доверяйся своему чистому сердцу, сестрёнка, оно само направит тебя на путь, предназначенный тебе!

Мы с братом безмолвно стояли на берегу… Я понимала, что, несмотря на все мои страхи и сомнения, я больше не одна. С поддержкой Лечи мне предстояло вскоре принять нелёгкое решение, от которого зависела не только моя судьба, но и всей семьи. Вода и ветер, казалось, уносили с собою вдаль мои колебания и страхи… Там, впереди, лежал путь, на который я должна буду стать вскоре… Я не знала, что ещё ждёт меня там, за горизонтом, но теперь была уже почти готова сделать первый шаг к будущему.

– Ты ведь знаешь, Мелх, что всегда можешь на меня положиться, – сказал Леча, глядя вдаль. – Что бы ни случилось, я буду рядом.

– Да, и это всю жизнь придавало мне силы! – смотря на бегущую реку, тихо ответила я.

Эти слова скрепили нашу дружбу и доверие, словно обет… Каждый из нас был погружён в свои мысли, но мы оба чувствовали, что это молчание связывало нас вместе, будто вечная река, соединяющая берега и текущая сквозь миры. Вечернее небо начинало окрашиваться в багряные и золотые тона, предвещая наступление ночи. На небесах, одна за другой, загорались звёзды, и, поднимая взгляд, я вдруг увидела их над головой – будто тысячи глаз, наблюдавших за нами…

Леча повернулся, и мы побрели обратно вдоль реки – туда, где ждал нас его стреноженный конь. Вода, отражая звёзды, создавала иллюзию, будто мы с братом идём по звёздной дороге… Леча шагал рядом, вспышками отваги и простоты смеялись у него глаза, и голос был всё таким же братским.

Мы не спеша возвращались домой, и по дороге я подумала: быть может, стоит этой ночью провести защитный ритуал для всех нас, находящихся в замке – для Мархи, для Лечи, для родителей? – и, в том числе – для пховского гостя… для Тариэла, чьё имя жгло меня изнутри и чей образ тревожил мою душу… О, только бы сердце моё оставалось моим, – хотя бы до следующей встречи с моим весенним, страшным и прекрасным счастьем! Грудь моя сжималась от тревоги и облегчения, от дрожи мучительной любви и нежной благодарности – богам, брату, вечерней дороге и тому дивному, счастливому чувству, что не имело ещё имени, но захлёстывало всю меня, как весенний разлив, как трепет трав на предрассветном ветру…

Когда мы подъехали к стенам Эрдзие-Бе, уже всё вокруг полностью пропиталось ночью, лишь свет факелов во дворе освещал нам путь… Но я чувствовала себя немного спокойнее, зная, что брат со мною, как и в те далёкие дни, когда он защищал меня от нападок дерзких близнецов Шалы и Шолы, и всегда будет рядом.»

Лунные травы и песнь в зачарованном саду

«Рядом со мной, обхватив колени, на истинге, расстеленном на полу, сидела Чегарди. В комнате было темно, лишь лунный свет лился в окно, да огонёк свечи мерцал на круглом трёхногом столике…

-…Чегарди, – говорила я, – после сегодняшнего разговора с братом мне совсем неспокойно. Теперь лишь магия может спасти нас от опасности! Вот я и думаю: не сделать ли сегодня защиту на всех, кто находится под нашим кровом?.. Тогда уже этой ночью надо, не откладывая, пойти в лес – провести обряд. Тем более – сейчас стоит полнолуние, время для ритуалов благоприятное…

Чегарди посмотрела на меня живыми, хитрыми глазёнками, которые тут же так и загорелись:

– О, сестрица, возьми меня туда с собой! Я всё хотела бы знать о магии, о настоящей, – как делать обереги, например, как от сглаза защищаться. Я буду твоим тарамом! Вот стану с тобою рядом – ни человеку, ни духу не дам тебя тронуть!

Я улыбнулась, невольно растроганная её рвением:

– Ты ещё мала для таких занятий, Чегарди!

– Нисколько не мала! Мне уже целых десять лет! – возмутилась она с той жадностью, с какой дети всегда хотят узнать и присвоить себе тайны взрослых.

Разумеется, я не уступила. Малыши по ночам спать должны, а не бродить по лесам! Чегарди насупилась и тут же удалилась к себе, в комнату Мархи, очень расстроенная, но я была непреклонна. Это ведь не игра, а очень серьёзное дело, доверенное одним лишь избранным!

Ночь была густой, словно кисея, натянутая меж ветвей. Замок Эрдзие-Бе спал, звёзды легли на его кровли… Я накинула на голову шаль, на плечи – белихйолург, и, стараясь не шуметь, выбралась из комнаты неслышно, прокралась вниз по лестнице, как тень и, осторожно ступая по каменным плитам двора, прошла к погребу. Рассказ брата о подземном туннеле не пропал даром: теперь я знала, как покидать замок ради совершения ночных обрядов, не потревожив стражу у ворот…

* * *

Я осторожно продвигалась по узкой подземной галерее, держа в руках свечу и едва дыша, чтобы не будить эхо. Тишина была такой гулкой, что мне слышно было, как в груди колотилось сердце… Вдруг в темноте за спиной сорвался лёгкий, едва уловимый шорох!

Резко обернувшись, я вскрикнула, и свеча выпала из моих рук, – но не погасла, подхваченная чей-то цепкой рукой прямо в воздухе! Сердце от ужаса заплясало… Тут же раздался громкий горячий шёпот:

– Не бойся! Это я,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.