Анна Ветрова
Ты обещала вернуться

Пролог

Тишина после смерти не является просто отсутствием звуков. Это гул, наполняющий каждую щель: пространство между ребрами, несделанные ремонты на полу, даже пустоту под ногтями – я ковыряю их три дня, пока не начинает выступать кровь.

Я сижу на кухне, укрыв голову в плечах, словно ожидаю удара. В раковине лежит её чашка. На эмали видна трещина, которую она попыталась скрыть узором. Провожу пальцем по сколу, и под кожей вспыхивает маленькая звезда боли. Это нормально.

Мое тело:

Гортань будто сжата проволокой – глотать невозможно, слюна скапливается комком.

Веки как наждачная бумага – я забываю моргать, пока не начинает жечь.

Ступни холодные, даже в мамином шерстяном носке (я украла их из корзины для благотворительности).

За окном чужой мир. Девушка с коляской смеется в телефон. У соседа шипит кофеварка. Где-то хлопает дверь подъезда – звук, из-за которого мама всегда недовольствовалась: "Опять эти хамы сквозняк устраивают".

Я прижимаю ладони к животу. Там – пульсирующий комок, словно кто-то завязал мой кишечник узлом. Врачи назвали бы это "психосоматикой". Но я знаю правду: это горе стало частью меня. Оно живет в меня, питаясь моими эмоциями, как та паразитическая оса, о которой мы смотрели документальный фильм.

Запахи:

Плесень под раковиной (она собирала всё починить)

Застоявшийся чай в её любимой кружке-кошке

Её шампунь на моих волосах (вчера вылила полфлакона на голову)

Я падаю на пол – рёбра стукаются о линолеум, и звук отзывается моем грудной клетке. Здесь, у ножки стула, осталась царапина от её каблука. Я прижимаюсь щекой к этому месту. Холод проникает сквозь кожу, достигая челюстной кости.

И вдруг – вспышка памяти: её рука на моем лбу в семь лет, когда я была больна. "Ты вся горишь," – шептала она, и её пальцы излучали прохладу, как от мокрого полотенца.

Сейчас всё наоборот. Я – лёд. А мир вокруг – раскалённая сковорода.

Голос в голове (мой? её?):

– Вдохни. Выдохни. Раз. Два. Три.

Но лёгкие не подчиняются. Воздух застревает в трахее, как мячик в трубе. Пальцы сжимаются в борьбе за край маминого фартука (висит на гвозде, пахнет жареной рыбой).

И тогда – чудо:

Скрип половиц в коридоре – точно такой, как у неё.

Я замираю.

Сердце колотится так, что больно. Но это уже не боль от утраты. Это – надежда.

(Где-то далеко звонит её будильник. Тот самый, с мелодией из "Крёстного отца". Но батарейка должна была сесть ещё месяц назад…)

Я лежу на полу, и время теряет свою линейную протяженность. Оно пульсирует – то растягиваясь, то сжимаясь в болезненное колющее ощущение.

Губы потрескались. Я провожу по ним языком и ощущаю соленый вкус крови – когда я успела их прикусить? Веки тяжелеют, будто к ним привязали свинцовые грузики. Я не хочу открывать глаза. Потому что, если открою —

– Скрип

– снова.

Чёткий и ясный, не старый дом, не игра воображения.

Я вцепляюсь пальцами в линолеум. Под ногтями застревают крошки грязи – мама всегда мыла пол по субботам.

Тело не слушается. Оно как будто придавлено невидимой плитой. Но я заставляю себя поднять голову.

Кухня пуста.

Но.

На столе – капля воды. Свежая, блестящая. Она стекает по ножке маминой любимой вазы.

Я знаю эту вазу. Она пустая. Она должна быть пустой.

Потому что вчера я вылила из неё воду. Осторожно, как если бы это была святая вода. Потом вытерла насухо.

А сейчас – капля.

Я ползу к столу. Колени печут, локти ноют. Дыхание сбивается, превращается в хрип.

Пальцы тянутся к вазе.

Касаюсь.

Стекло – ледяное.

И тут – звонок в дверь.

Резкий, не терпящий отказа.

Я вскакиваю. Сердце колотится где-то в горле.

– Кто… – голос срывается.

Тишина.

Потом – ещё один звонок.

Я бросаюсь к двери.

Руки трясутся, и я не могу схватить ручку.

Наконец – щелчок.

Дверь открывается.

На пороге – никого.

Только осенний ветер и жёлтый лист, прилипший к порогу.

Я опускаю взгляд.

На коврике – конверт.

Белый. Чистый.

Без адреса. Без марки.

Только моё имя.

Написанное её почерком.

Конверт обжёг пальцы. Я разорвала его – резко, не дыша.

Внутри:

Пропуск с печатью "Центральный городской архив"

Дата – сегодняшнее число

Время – 18:30 (через 47 минут)

Имя – моё, написанное её округлым почерком

И фотография.

Чёрно-белая. Мама стоит у незнакомого здания, обернувшись через плечо. Улыбается по-добродушному, как не улыбалась в последние годы – лёгкой, почти девичьей улыбкой. На обороте:

"Найди меня здесь. 09.2003"

2003 год. Мне семь. Она никогда не говорила об этом месте.

18:17

Я мчусь через город, сжимая пропуск в кулаке. Таксист косо глядит в зеркало:

– Там же закрыто после шести…

– Поворачивайте.

Мои ногти впиваются в ладонь. Боль – якорь в этом изменённом мире.

18:29

Архив – сталинская громада с колоннами. Двери закованы.

Я бью кулаком в стекло – смежная тень вздрагивает.

– У нас нет вечерних… – голос за дверью обрывается, когда я прижимаю пропуск к стеклу.

Щелчок.

18:33

Холодный коридор. Пахнет пылью и яблоками (как в её сумке осенью).

– Вас ждали, – бормочет сторож, не глядя мне в глаза.

Он ведёт меня в подвал.

18:41

Комната без номера. На столе – единственный файл.

"Личное дело №347-К"

Я открываю.

Первая страница:

"Анкета на уничтожение. Причина: пересмотр квоты. 15.09.2003"

Подпись – её.

Но.

Дата – через неделю после фото.

И.

Штамп: "Исполнено".

18:47

Последний лист.

Фото.

Ребёнок.

Девочка.

Не я.

Но.

Её глаза.

Мои глаза.

На обороте:

"Выбор сделан. Спасибо"

18:49

Где-то глухо падает металл.

Сторож исчез.

В углу – тень.

Знакомая.

Её профиль.

Я протягиваю руку…

Темнота.

Голос (её? мой?):

"Ты же всегда хотела знать правду".

ГЛАВА 1

«Пустота»

В первые дни после похорон я ощущала себя как в аквариуме без воды: мир вокруг меня продолжал жить – шевелился, звучал и пах, но все это проходило сквозь толстое стекло. Звонки родственников:

– Держись, она теперь в лучшем мире.

Голоса звучали как будто из другой реальности, где смерть – это просто новая ступень жизни. Я кивала, прикусывая внутреннюю сторону щеки до чувства металла.

Холодильник был переполнен незнакомыми пирогами – с капустой и с повидлом. Они гниют на полках, покрываясь плесенью. Я отламывала куски и запихивала в рот, не ощущая вкуса. Крошки прилипали к губам и осыпались на мамин фартук, который я не снимала три дня.

Розовые тапочки лежали у двери, стоптанные на левую пятку. Я ставила рядом свои ботинки, словно складывая абсурдный пазл: вот – ее следы, а вот – мои. Она только что вышла. Я только что пришла. Мы разминулись на пять минут – не больше.

Странное чувство: я не плакала.

Слёзы evaporировались, оставив за грудиной пустыню. Я касалась лица – оно было сухим. Чувствовала пульс – ровный. Врач, пришедший выписать снотворное, раздраженно заметил:

– Вы в шоке.

Но это был не шок.

Это была тишина после взрыва.

Как в детском эксперименте: после гремящего звука петарды остается звенящая пустота, и ты катаешь язык во рту, не веря, что звук может просто исчезнуть.

Третий день. Четыре утра. Стоя перед открытой дверцей стиральной машины, я увидела ее ночную рубашку – фиолетовую, с выцветшими ромашками. Я прижала ее к лицу.

Пахло ничем.

Только пластиком и порошком.

Что-то во мне надломилось.

Я забралась в машинку целиком, втиснув колени в узкое пространство и прижимаясь щекой к мокрому барабану.

Ждала.

Смеялась.

Рыдала.

Но звука по-прежнему не было.

Только глухая, техногенная вибрация шла от стенок машинки в мои ребра. Я проснулась в ванной, прижавшись спиной к холодному кафельному полу. Стиральная машина тихо гудела, завершая цикл полоскания. Сквозь полупрозрачный люк виднелось фиолетовое пятно – ее рубашка крутилась в водовороте, словно призрачная медуза.

6:17 утра.

Я вытащила влажную ткань. Капли стекали по моим рукам, смывая:

Следы туши под глазами (когда я успела накраситься?)

Кровь от прокусанной губы.

Ржавчину с внутренней поверхности барабана.

Я повесила рубашку сушиться на то же место, где обычно висел мамин фартук. Капли падали на раскаленную конфорку, шипя, как ее голос, когда она ругала меня за разлитый компот.

7:02.

Чайник закипел слишком быстро. Я насыпала в чашку ее любимый ройбуш с корицей, но когда поднесла к губам, вкус оказался плоским, как будто кто-то вырезал важную ноту из мелодии.

7:35.

В дверь постучали. На пороге стояла соседка Алла Сергеевна с контейнером:

"Пирожки с вишней, ты же их любишь…"

Ее взгляд скользнул по моему лицу, по мокрому пятну на фартуке, по двум чашкам на столе.

Я не исправила ее. Я действительно любила вишневые пирожки. Но мама их не любила. Вторая чашка была для нее – Алла Сергеевна поняла это без слов.

8:17.

Я обнаружила себя стоящей посреди комнаты с маминой расческой в руках. Между зубцами застряли несколько волос – седых с рыжеватым отливом. Я аккуратно вынула их, свернула в колечко и спрятала в медальон, который она никогда не носила.

12:43.

Телевизор бубнил о погоде. Я сидела на полу, перебирая коробку с ее косметикой:

Помада "Увядшая роза" (почти новая).

Тушь с пересохшим стержнем.

Пудра с треснувшим зеркальцем.

На дне – пробник духов. Когда я сняла крышку, воздух наполнился ароматом:

Груша.

Фиалка.

Что-то горьковатое.

И тогда, впервые за эти дни, я поняла – я не смогу выбросить ни одну из этих вещей. Они живые. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я чувствую, как ее пальцы берут эту помаду, как она наклоняется к зеркалу…

16:08.

Я нашла ее списки:

"Купить хлеб"

"Позвонить Вере"

"Отнести пальто в чистку"

Последняя строчка:

"Не забыть…"

Не забыть что? Бумага порвалась в том месте, где ручка сильно нажала. Я перевернула лист – на обратной стороне был детский рисунок: наш дом, я с желтыми косичками, она в синем платье. Солнце с человеческим лицом.

19:40.

Я лежала в ее кровати, вдыхая запах подушки. Где-то в квартире скрипнула доска – как будто она шла на кухню за водой ночью. Я замедлила дыхание, прислушиваясь к другим звукам:

Шорох тапочек.

Звон стакана.

Вздох.

Но было слишком тихо.

23:51.

Я включила ее телефон. На экране появилось несколько уведомлений:

"Напоминание: таблетки"

"Марина, перезвони"

"Акция в аптеке"

И последнее:

"Не забыть про…"

Снова это. Я кликнула – напоминание не имело даты, зависло в воздухе, как недописанная мысль.

Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. В темноте мелькали цифры:

03:00 – время ее смерти.

24 – дня без нее.

1 – сообщение, которое я не успела отправить.

А за окном шел первый снег – тихий, бесшумный, как мои слезы, которые наконец-то нашли путь наружу.

ГЛАВА 2

«Ритуалы»

Я стала вести себя странно. Нет, это не совсем так. Я начала притворяться, что живу. Бульон. Я нарезаю свеклу слишком крупно, напоминая ей, и пересаливаю, хотя она всегда говорила, что мне стоит добавлять больше соли. Кастрюля шипит, но запах не такой, как раньше.

"Почему ты не ругаешься, когда я капаю на плиту?" – спрашиваю я пустую кухню. В ответ слышен треск лаврового листа.

Я понимаю, что это безумие, но когда закрываю глаза и вдыхаю пар, то почти ощущаю, как её локти упираются в стол рядом со мной, как её мизинец стучит по чашке.

Сериалы. Я смотрю её любимую мелодраму, ту, где все страдают красиво и никогда не сморкаются. "Как же это глупо", – бормочу я, ковыряя диван (где сидела она). Но выключать не собираюсь. В 21:15 по сюжету начинается перерыв на чай. Я наливаю в две чашки – свою с совенком и её с ромашками. Её чашка остаётся нетронутой, и я добавляю кипяток.

"Пей, а то простудишься", – говорю её голосом. Мой смех напоминает треск сломанного будильника.

Фотография. Она в чёрной рамке на тумбочке. Порой я поворачиваю её к стене, наказываю за молчание. "Мам, где мой синий шарф?" – тишина. "Ты всегда знаешь, где мои вещи. Всегда".

Утро. Шарф висит на вешалке – синий, мой. Я трогаю его – шерсть колется, как прежде. "Спасибо", – тихо говорю. Но затем рвусь его понюхать – вдруг пахнет её духами? Увы, только пыль и зимний холод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.