# Время Энджи

Алексей Жарков

Увлекательная фантастика о любви, дружбе и приключениях в невероятном, как будто безнадёжном мире. Яркие, оригинальные герои. Люди, пришельцы, космос. Парадоксальные формы жизни и неожиданные повороты сюжета. Роман погружает читателя в необычную, наполненную чудесами и опасностями атмосферу будущего, где герои сталкиваются с тайнами, поражающими воображение.

## Время Энджи

Научно-фантастическая повесть

## Часть 1

### 1. Тритон

Путь до Тритона проходил по местам, куда взрослые не совались. Света здесь не было – темнота лежала повсюду. Такая густая и плотная, что об неё, казалось, можно было споткнуться. И в ней плавали едва заметные мерцающие точки – старые красные маркеры, обозначавшие то ли двери, то ли проходы, то ли еще что-то. От шагов они прыгали по стенам, оставляя в темноте розовый тлеющий след. Если бы не они и не фонарики – что закроешь глаза, что откроешь – никакой разницы.

Три ярких белых пятна медленно плыли в этой темноте. Одно из них приблизилось к ограждению и сорвалось в бездну.

– Шахта, – прошептал голос за фонариком.

Непреодолимой стеной перед ними возвышалось огромное черное пространство – плотная, бездонная пустота похожая на застывший кошмар – когда-то здесь, наверное, ходил невообразимых размеров лифт. Ребята остановились, что-то хрустнуло под ногами и сразу же успокоилось, тишина заполнила воздух.

– Ух… – качнулся фонарик.

– Да, – дрогнул второй.

– Страшно…, – прошептал третий.

– Ой да ладно, сто раз ходили…, – вздохнул первый.

Всю шахту проходить не требовалось, они спустились всего на три этажа.

– Стой, – поднялась рука. Все замерли.

Лёгкий, но глубокий, едва слышный гул, который ощущался скорее ногами, чем ушами – обычное дело для Энджи. Прислушались, нет ли в нём чего-то нового, чужого и лишнего. Нет. Один фонарик свернул в сторону, выхватывая из темноты серые металлические обломки похожие на огромного паука.

– Робот, – сообщил он тихо.

– Вижу, – шепнул второй. – У башни привал.

– Почему всегда у башни? – возмутился первый.

– Потому что, – отозвался второй. – Мы это сто раз обсуждали.

Второй фонарик приблизился к «роботу», пятно света стало ярче, в нём сверкнули суставы. Фонарик дёрнулся, свет забрался в небольшое углубление с зеркальной поверхностью на дне.

– Ты думаешь её вернут? – хмыкнул первый.

– Ну…

– Ага, жди…

– Мало ли, – печально вздохнул второй.

– Головы в другой раз поищем…

– Почему в другой?

– Потому что, – раздраженно отозвался первый. – Всегда одно и то же. Сколько можно?

– Меня не хватятся, хоть час околачивайся, хоть три, – вступил в разговор третий.

– Вы сговорились что ли?

– Нет, а что? – сердито шепнул второй.

– Что, что… мы здесь не одни, вот что…

– Ну тихо ведь… – все трое на мгновение замерли, задерживая дыхание, прислушиваясь, затем осторожно выдохнули, – тихо ведь, нету их.

– Блин, – поднялся первый фонарик, освещая бледное лицо, – Ник, ты чего?

– Убери, – зажмурился Ник.

– Ладно. Давай только на обратном пути.

– Да! – тихо воскликнул Ник. – Да, давай. Ура!

Головой они называли плоский квадратный предмет, размером примерно с ноготь, без которого на Энджи не включалось ни одно устройство. Даже самому простому чайнику непременно требовалась хоть какая-нибудь голова. Тем более без головы не работали устройства более сложные, такие как пылесос или стиральная машина, гидраторы, роботы, или оружие. Внутри каждой головы содержался экземпляр искусственного разума Энджи – крохотная упрощённая копия с ограниченной силой интеллекта и возможностями. И чем сложнее было устройство, тем умнее голова ему требовалась. Уровень интеллекта головы определялся по выбитым на её корпусе цифрам. Самые слабые, где номер начинался с единицы, годились для фонарика – 100, для чайника чуть сложнее – 101, а если у чайника имелось несколько кнопок – 102. Микроволновка – 110, телевизионная панель – 122 и так далее. Более умные головы имели в начале цифру 2 и 3. Однако, двоечки почти невозможно было найти, не говоря уже о троечках и выше: пятёрках, семёрках, восьмёрках или девятках, про которые среди мальчишек ходили настоящие легенды. Утверждалось, например, будто есть на Энджи «тридевятка» – голова с маркировкой 999. Что существует она лишь в одном единственном экземпляре, и способна управлять совершенно всем: любым устройством и даже самой станцией.

У старого разбитого робота, что валялся в проходе и был похож на паука, несомненно, тоже имелась когда-то голова. Скорее всего, троечка. Всё-таки робот – сложное устройство. И эту голову можно было бы вставить куда угодно, хоть в чайник, хоть в фонарик – аппаратный интерфейс представлял из себя гладкую зеркальную плоскость, куда магнитилась любая, подходящая по размеру. Но лучше всего было бы такую голову продать, потому что стоила она немало, а устройств соответствующей крутизны у ребят всё равно не было.

– Привал, – объявил фонарик.

Все трое остановились. Пятна света суетливо забегали по стенам, проваливаясь в черные выбоины и вспыхивая на белых непонятных надписях.

– Как думаешь, Эха, он уже знает, что мы идём?

– Кто? Тритон?

– Ну.

– Конечно знает. У него всюду глаза и уши. Почему, ты думаешь, его до сих пор не разобрали?

– Как почему? – хмыкнул Ник, – Это же Тритон!

– Вот. У него голова, наверное.. – Эха задумался, прикидывая, какая могла бы быть у Тритона голова. Фонарик уставился в потолок. Фантазия рисовала невероятные числа.

– Да, – прервал его Ник.

– Вот, – кивнул Эха.

– Тритон – это сила, – мечтательно произнёс Ник.

– Да-а, – отозвался Эха.

– Будете перекусывать? – вступил в разговор третий фонарик. В его свете находился открытый рюкзак, из которого один за другим возникали небольшие бутерброды.

– Миша, – восторженным шепотом произнёс Эха, – ты красава!

Перекусив, они двинулись дальше. На возвышавшейся рядом с ними конусообразной конструкции погас едва заметный синий индикатор. Внутри её вершины что-то протяжно скрипнуло. Три пятна света сошлись на звук почти моментально.

– Каждый раз меня пугает… – прошептал Ник.

– И меня…

– Они, – кивнул Ник, – даже башню не смогли разобрать. Куда им до Тритона.

– Может, она им нужна.

– Была бы нужна, они бы не пробовали, а так вон… вся в царапинах. Стопудово хотели разобрать, только не смогли.

– А там наверняка голова, – мечтательно прошептал Ник.

– То-то и оно, – вздохнул Эха.

– Пошли уже, – перебил их третий фонарик, убирая свет с затихшей башни.

Коридоры Энджи делились на три типа: узкие вертикальные – для обслуживающих механизмов, широкие горизонтальные – для людей, магистральные – для машин. Последние представляли из себя широкие и высокие туннели, в которых можно было найти останки древних роботов. Обезглавленных, конечно, но всё равно впечатляюще больших и загадочных.

Одним из таких был Тритон. Разумеется, о том, чтобы выковырять из него голову никто и подумать не смел – робот был включен и двигался. Он переставлял свои тяжелые ноги, поднимал массивную грудь и сопел, прогоняя воздух через встроенную систему вентиляции. Бронированная чешуя на его огромном длинном туловище мерцала и переливалась загадочным зеленым светом. Всё это приводило мальчишек в состояние восторга, близкого к помешательству.

Затем выяснилось, что на Тритона можно не только смотреть. Им управлял достаточно мощный разум. Робот много знал, всё помнил, и был очень старым. Старше любого из дедушек, и мудрее всех взрослых вместе взятых. Ребята поклялись друг перед другом ни за что на свете никому об этом не рассказывать. Эта клятва была скреплена кровью, и не нарушалась уже несколько лет.

Наконец, они вышли к лифту. На нём надо было довольно долго и далеко спускаться. Так далеко, что в ушах что-то выпрямлялось и щелкало. Потом еще коридор, темнота и красные маркеры, но самое страшное – этот лифт. Если его не сломали, а оставили работать, значит это кому-то было нужно. Кто-то, значит, им еще пользовался. И с этим «кто-то» совсем не хотелось встречаться.

За лифтом у Эхи выключился фонарик – в нём стояла улучшенная голова от чайника и фонарик срабатывал сам, когда света вокруг становилось достаточно много. Магистральный туннель в этом месте был завален обломками и мусором. Тритон умел маскироваться в этом хламе так, что разглядеть его среди старого пластика и разноцветного лома было непросто. Но мальчишки знали куда идти – огромный робот уже очень долго не менял своего положения – экономил батарею. Они пробрались за кучу пустых контейнеров, обошли дырявую цистерну, пересекли поляну рваных скафандров, и, подобравшись к остову сгоревшего двухэтажного транспорта, копоть на котором была такой старой, что приобрела желтовато-коричневый оттенок, увидели заветную зеленоватую чешую. Это была нога Тритона. В ней находился интерфейс, напоминавший человеческое лицо. Правда, кожа на этом лице закостенела и потрескалась, губы не шевелились, нос отвалился, один глаз не двигался, а голосовые связки работали так плохо, что уже не передавали эмоций. Речь Тритона была монотонна и походила на болезненный хрип. Несколько раз он упоминал про какой-то визор, через который было бы удобней общаться, но ребята не поняли, о чем речь.

– Приветствую, – проскрипел Тритон, – с чем пожаловали?

Черный глаз сфокусировался на Эхе, перескочил на Ника и, заметив Мишу, вернулся к Эхе.

– Эгер Никита и Миша рад вас видеть.

Они поздоровались и расселись.

– Ты обещал, – начал Никита, немного краснея, – когда мы повзрослеем, рассказать настоящую историю людей.

– А вы повзрослели.

– Да, у Миши вчера был день рождения, пятнадцать лет.

– Пять тысяч четыреста семьдесят пять циклов неровное число.

Мальчишки переглянулись, Эгер улыбнулся:

– Да, Тритон, мы знаем, что раньше люди считали циклами, расскажи нам о них больше.

– Ты обещал, – требовательно добавил Никита, пристраивая рюкзак.

– Да но еще раньше они тоже считали время годами днями часами и минутами в дне было двенадцать часов и столько же было в ночи а всё вместе это называлось сутками в которых было двадцать четыре часа за это время планета Земля делала один оборот вокруг собственной оси…

Никита повернулся к Эгеру и, скорчив кислую рожу, покрутил пальцем в воздухе, изображая кольцо. Механический глаз Тритона уловил этот жест.

– Занудило, – скрипнул он, стараясь изобразить вопрос.

– Да, еще как, – подтвердил Никита, – мы это всё и так знаем, по истории проходили…

– Что же вы хотите узнать.

– Что было на самом деле, как погибли прежние? – спросил Никита.

– Да, от чего они вымерли? – добавил Эгер.

– И что такое космос? – раздался третий вопрос.

Мальчишки с удивлением посмотрели на Мишу.

Тритон замолчал.

– Миха?! – процедил Никита, показывая кулак.

– С чего бы начать. Раз вы такие взрослые теперь, – произнёс Тритон, разделяя слова , – придется с самого начала.

Никита подложил рюкзак под ноги.

– Раньше люди жили на планете у которой была звезда. Собственная планета и Солнце которое светило только людям. Только нам одним. Но однажды случилась катастрофа и Солнце начало расширяться угрожая уничтожить планету. Тогда люди создали Энджи и отправились на ней к другой звезде. Это был очень долгий путь. Другая звезда называлась Аури. Она оказалась последней звездой во Вселенной и когда люди достигли её системы, вокруг неё находилось уже очень много других разумных существ.

Эгер недовольно хмыкнул. Никита вздохнул, глядя как хмурится Миша.

– Добравшись до Аури люди захотели переселиться на занятую другими разумными существами планету и случилась война. Человечество терпело одно поражение за другим. Когда наши армии были разбиты и враги захватили ближайшие орбиты вокруг Энджи, Лидиртэ принял решение уничтожить вражеские силы с помощью излучения центрального реактора. Так на Энджи появились огромные пробоины, а сам планетоид получил отрицательный импульс и потерял орбитальную устойчивость. Мы не победили но враг отступил потому что понял что человечество утратило способность вести войну и скоро погибнет. Затем печальная судьба Солнца постигла и Аури. Звезда начала расширяться. Первыми сгорели ближайшие к ней планеты. Затем те что были на средних орбитах. Энджи находилась на далёкой орбите но обладала слишком большой массой чтобы успеть покинуть систему Аури. Тем не менее Лидиртэ придумало как спасти человечество. Или если не спасти, то хотя бы выиграть для него время. Оно погрузило Энджи во временну́ю яму. Большинству людей это не понравилось, и они улетели.

Тритон замолчал, зрачок в его черном глазе забегал по лицам ребят.

Мальчишки задумались. У Никиты возникло недоумение, почему такую простую историю, которая в целом повторяла то, что они знали и так, нужно было рассказывать только когда они «повзрослеют». Эгер нахмурился, потёр лоб и стал скрести затылок, то и дело попадая мизинцем в ухо. Его смущала «временная яма» и странное смешение знакомых частей истории с незнакомыми. Лицо Миши тоже выражало сомнение.

– Как-то слишком просто, – расчесывая щеку, произнёс Эгер, – что значит улетели? – Покряхтев, он растёр лоб и воскликнул, – Да тут вообще… много странного!

– Что здесь странного, – спросил Тритон.

– Мы думали ты расскажешь, как они погибли… в катастрофе…, – пробубнил Никита.

– Да нет же, Ник! – возмутился Эгер, – что значит улетели? На чем? Куда? Зачем?

– Вы точно повзрослели, – произнёс Тритон монотонно.

Мальчишки притихли – это утверждение или вопрос?

– Люди улетели на космических кораблях, – сказал Тритон. – Собрали всё, что успели и отправились к ближайшему квазару, который давно погас заодно с остальными звездами, но был таким массивным и ярким что свет от него мог давать людям энергию еще очень долго. Важно было оказаться около него первыми, чтобы занять комфортную орбиту раньше, чем это сделают другие.

Ребята снова задумались.

– Какие другие? – прозвенел голосок Миши.

– Да, – поддержал Никита.

– Другие разумные существа. Жители других планет, – скрипнул Тритон. – С кем по-вашему воевали люди?

Мальчишки снова переглянулись.

– Сами с собой, – ответил Эгер, – это была гражданская война. И мы победили.

– Гражданская война была потом, – сказал Тритон, – и в ней никто не победил. В гражданской войне нельзя победить.

– Ерунда какая-то, – кисло произнёс Никита. – Прежние не могли улететь, они погибли, их тела находят постоянно, до сих пор.

– Да, их очень много, – согласился Эгер, – а кто не погиб, стали псевдами.

Тритон ненадолго задумался, затем произнёс:

– Хорошо давайте я вам покажу. Отойдите. Мне придётся встать.

Ребята не сразу поняли, о чем их попросили. Сообразив, похватали свои рюкзаки и мигом оказались среди рваных скафандров. Гора пластикового мусора перед ними вздрогнула и зашевелилась, в глубине робота что-то щелкнуло и загудело, словно там начал раскручиваться сухой электрический волчок. Пластик полетел вниз, легко и неслышно разбиваясь, а над ним появилась зелёная мерцающая броня.

На этом всё и закончилось. Они еще подождали несколько минут, завороженно всматриваясь в зеленые чешуйки, и молча вернулись. За тем местом, где стояла нога, через которую они общались, обнаружилось пустое пространство с гладким черным полом, над которым нависало металлическое брюхо древнего робота.

– Заползайте, – сказал Тритон.

Мальчишки испуганно переглянулись. Первым снял рюкзак Никита, с ним было не пролезть.

– А если он опустится? – шепнул он с опаской глядя на друга.

– Миха, не ссы, – шепнул в ответ Эгер.

– Не опущусь, – подтвердил Тритон.

Поверхность пола была гладкой и ровной, и похожа на стекло. В ней отражалось своё собственное лицо, серый метал Тритона в стыковых бороздках, и еще какие-то неясные пятна. Когда все заползли, Эгер спросил:

– Что дальше?

– Сейчас увидите, – сказал Тритон, – когда я выключу свет смотрите вниз.

Не успел Никита удивиться, каким образом Тритон способен вот так запросто погасить свет, как отражение лица перед глазами исчезло, и вместо него появилась бездонная чернота с красным круглым пятном. Он начал всматриваться.

– Ай-ай, мамочки, – раздался рядом голос Миши.

Никита не сразу понял почему «ай-ай», но, когда его глаза привыкли, сам чуть не вскрикнул – его словно потянуло вниз, в эту черную беконечную пропасть, в глубине которой, на фоне ярких и тусклых звездочек переливался раздувшийся красный шар. Он сверкал тонкими искорками и как будто дышал, и Никита падал на него, не в силах остановиться.

– Это – космос, – произнёс Тритон. – Красная Аури. Звёзды.

Некоторое время, затаив дыхание, ребята всматривались в иллюминатор. Затем, немного привыкнув, Эгер произнёс:

– Это настоящее? Очень круто.

Все остальные с ним согласились.

– А где здесь люди? – осторожно поинтересовался Никита.

– Люди, – отозвался Тритон, – это длинные рукава искорок, которые растянулись в сторону открытого космоса. Каждая искорка – это космический корабль. Ближайшие можно разглядеть. Самые большие и медленные еще не отошли далеко.

Ребята снова затихли, присматриваясь.

– Да, я вижу! – воскликнул Эгер.

– О, я тоже… ого!

– О-у-у… похоже на спираль

– Как же так… ведь прежние вымерли триста лет назад, – произнёс Эгер, с удивлением заметив, как неуместно и даже глупо звучит теперь слово «вымерли».

– Эти триста лет прошли здесь. Для нас. Для них прошло всего несколько дней.

Никита восторженно выдохнул, Эгер облизал пересохшие губы, глаза Миши смотрели не моргая.

– Это и есть временная яма. В их потоке времени Энджи скоро погибнет. В нашем потоке этого придётся ждать многие сотни лет. Для вас ребята… – Тритон сделал паузу. – Аури будет светить вечно.

## 2. Птица

– Выходит так, – прошептал Никита, – что можно их догнать?

Он первым нарушил молчание. Никто не ответил. Фонарики лежали в руках, белые пятна света и пятки товарища мелькали перед глазами. Мимо проплывали серые плоскости стен, черные отверстия в клочьях рваного металла, поваленные двери, мусор, лом и останки роботов – всегда старых, всегда поломанных. Ничего нового никогда не возникало в этих бесконечных коридорах, темных шахтах и разграбленных жилых отсеках. Люди, которые всё это создали, ушли отсюда, покинув Энджи и всех, кто на ней остался.

– Так почему же они… – начал Эгер и замялся, – улетели.

– А вдруг это просто большой экран, – задумчиво произнёс Никита. – Стоит ли ему доверять?

Он как будто разговаривал сам с собой, пытаясь разобраться, где мог прятаться обман: в том, что им рассказывали по истории или в том, что рассказал Тритон. Чувства, однако, были на стороне робота, и, если он говорил правду, значит прежние, которые создали все эти удивительные механизмы и головы, включая самого Тритона, бездонные шахты и бесконечные туннели, да и вообще всё, – эти всемогущие люди прошлого не погибли в какой-то непонятной войне или катастрофе, а вполне себе живы и находятся где-то рядом. Представлять себе такое было интересно до головокружения. И в такое хотелось верить. А в то, что прежние вымерли – нет.

– Почему же к ним еще никто не отправился, – шепотом произнёс Эгер.

– А как. На чем, – не спрашивая, а словно размышляя, отозвался Никита. – Нужно где-то взять космический корабль. Лично я ничего про такой не слышал. Даже не знаю, как он выглядит.

– Вот было бы здорово! – мечтательно произнёс Эгер. – Попасть в космос.

Снова замолчали. Надо было подниматься, Тритон находился глубоко внизу, теперь только вверх и вверх. Коридоры, лифт, черная шахта. Но Энджи теперь не казалась мальчишкам такой уж пустой. В них пробудилось волнующее предчувствие, будто прежние люди находились здесь совсем недавно, пусть даже и по их собственному странному времени. И сейчас, случайно завернув в незнакомый коридор, они натолкнутся на одного из них. И у него будут все эти непонятные устройства, и он расскажет для чего они нужны и как работают, или вдруг даже подарит что-нибудь удивительное и крутое.

– Эха.

– У?

– Мы собирались за головами.

– Угу.

– Ну.

– Что ну?

Фонарик Эгера остановился.

– Миша?

– Я тут.

– Что с картой?

Третий фонарик задёргался, освещая рюкзак. Перед ним появился блокнот с яркими пластиковыми страницами и черный фломастер.

– Готова.

– Отсюда пойдём? – спросил Никита.

Фонарики заметались по сторонам. Выхватили висящую на стене картину, глубокую царапину с острыми краями и затёртый желтый штамп «015А» на стене.

– Пятнашка, – удовлетворённо прошептал Эгер.

– Миша, отметь.

Зашелестели страницы, скрипнул фломастер.

– Идём направо, – объявил Никита.

Фонарики устремились в пыльный проход за покосившейся перекладиной. Шли только прямо, коридоров на станции было столько, что если заблудился – считай погиб.

– Как они тут жили? – шепотом спросил Эгер.

– У них здесь был свет, – отозвался Никита, – на стенах надписи. Ну и карты, наверное, хорошие, не самодельные.

Медленно продвигаясь по неизведанному коридору, фонарики то и дело разбегались по сторонам. Мимо проплывали жилые отсеки, но двери в них были открыты, а значит, всё ценное уже разграблено. Ребята терпеливо и долго шли дальше, пока, наконец, не упёрлись в заваленную мусором стену.

– Черт, валим, быстро! – чуть не в голос выпалил Эгер, наскакивая на идущего следом Никиту.

– Там дверь, – остановил его Никита. – Закрытая.

– Ты дурак что ли? Это тупик! Услышат – нам крышка. Валим!

– Да стой ты, Эха, – хватая друга за рюкзак, выпалил Никита, – там дверь, понимаешь? Под завалом. И замок работает. Сейчас откроем!

Эгер направил фонарик в лицо друга, тот прикрылся ладонью, оставив между пальцами тонкую щелочку, в которой блестели глаза.

– Эха, не кипиши, – Никита постарался успокоить друга. – Давай послушаем. Тихо!

Все затаили дыхание. Для надёжности выключили свет. Минута абсолютной темноты и тишины. Никиту качнуло в сторону, и он прислонился к стене, чтобы не упасть. Шорох рукава показался безумным грохотом. Подождали, прислушались.

– Ладно, – прошептал Эгер, включая фонарик, – только быстро.

– Ага, – выдохнул Никита, – но вы мне поможете. Надо раскидать.

Стараясь не шуметь, они начали разбирать завал, за которым, у самой стены, действительно пряталась дверь. Никита протёр рукавом небольшую выемку в стене, снял перчатку и приложил палец. Дверь противно пискнула. Этот неприятный звук показался самым громким на всей станции. Эгер едва слышно ругнулся. Фонарик Миши вздрогнул. Никита прикоснулся к выемке еще раз – тот же гаденький писк. Третий раз, четвертый, и наконец пятый: четыре раза замок пищал противно, но затем его ответ изменился – теперь это был густой утвердительный «пиу» с самым приятным для слуха тембром. После него дверь попыталась отъехать в сторону, но что-то ей помешало. Дрогнув и сердито погудев, она опять пропищала и затихла.

– Что за нафиг? – возмущенно прошептал Эгер.

Никита снова приложил палец. Четыре раза, «пиу», дверь гудела, но не открывалась. Его бросило в жар.

– Ей что-то мешает, – произнёс Эгер, водя рукой по серой шершавой плоскости и присматриваясь. Он надавил, за дверью что-то скрипнуло.

– Ну-ка, – произнёс он азартно, – давай еще разок. Ей там что-то мешает.

Никита подышал на палец: четыре мерзких писка, один приятный, один недовольный. После этого он почувствовал, что обычный гул станции в ногах немного изменился. Сердце забилось чаще.

– Сейчас, – шепнул Эгер и полез в рюкзак.

Он таскал с собой массу каких-то неведомых штуковин «на всякий случай», и теперь выудил из темноты небольшую металлическую палку с каким-то блином на конце и выпуклой круглой кнопкой посередине.

– Что это? – стараясь не выдать волнения, спросил Никита. Фонарик дрожал в его руке. Гул в ногах усиливался. Скоро это заметят остальные.

– Откуда я знаю, – хмуро отозвался Эгер, – хрень какая-то. Но если нажать – от блина всё нафиг разлетается. Давай приложим к двери и нажмём.

– Давай, – торопливо ответил Никита, – только если не получится – валим.

Эгер приложил блин к двери и отогнул палку.

– Видал, как гнётся… классная штука.

– Давай уже! – процедил Никита.

– Теперь надо надавить на неё, а то она от двери отскочит.

Мальчишки навалились на блин.

– Миха, помогай!

Все трое принялись давить. Эгер нащупал кнопку, блин дрогнул, пытаясь их сбросить, и за дверью разразился сокрушительный грохот, показавшийся Никите бесконечно громким и долгим.

– Тихо, – шепнул Эгер, стараясь остановить друга.

Но тот уже снова прикладывал палец. Четыре писка, низкий «пиу», и дверь с шипением отползла в сторону. Блин с ручкой грохнулся на пол. Включился свет. Глаза кольнуло. Их тут же захотелось закрыть, но сделать это оказалось невозможно. Отсек был забит самым разным добром, мальчишки застыли как вкопанные.

– Черт, – с отчаяньем произнёс Эгер, слегка приседая, – нас походу прочухали.

Никита сделал вид, что не слышит, шагнул вперёд. Здесь было всё. Очень много всего. И всё было целым: огромные, наполненные чем-то шкафы, множество незнакомых устройств и невиданных предметов. И необычный запах, словно пыль смешали с чем-то вкусным. Всё осталось от прежних хозяев в нетронутом виде. Никита заметил приоткрытые двери в другие комнаты, подался вперёд, но его дёрнул за рюкзак Эгер. Лицо друга было бледным, глаза белые, губы сомкнулись в полоску.

– В другой раз, Ник. Миха, отметь. Ник, в другой раз придём. Сейчас валим, – он махнул рукой в сторону чернеющего выхода, – быстро! Они услышали.

Никита чуть не взвыл от досады. Эгер был прав, и крыть нечем. Он обвёл взглядом ускользавшую из-под носа сокровищницу. У двери стоял невысокий шкафчик, на котором лежала какая-то мелочь. Дрожащей рукой Никита сгрёб её в кучу. Что-то упало. Прошелестел блокнот, скрипнул фломастер, звякнули застёжки рюкзака. Они выскочили в коридор и побежали. Никита обернулся – яркая белая полоса освещала коридор из открытой двери. Он рванулся назад, зацепился за что-то, и чуть не упал.

– Ты дурак? – Эгер держал его за скафандр.

Друг снова был прав. Они снова рванули за Мишей, быстрее к выходу из тупика. Чужой звук теперь различался даже сквозь собственный отчаянный топот. Сердце бешено колотилось, ноги несли так, словно их было не две, а восемь, но коридор всё равно казался в обратную сторону длиннее.

– Если перекроют проход нам крышка! – задыхаясь прокричал Эгер.

Грохот был совсем рядом, слышались чужие шаги и сиплый механический скрежет. Они поднажали, догоняя Мишу. Перед глазами мелькнули грязные ботинки, фонарик выхватил «015А» на стене. Едва не падая на повороте, все трое проскочили в знакомый коридор, и припустили там с новой силой.

Остановились только у башни. Несмотря на сильнейшую одышку, постарались задержать дыхание и прислушаться. Удалось не сразу. Никита откашливался, Эгер кряхтел. Миша едва дышала, прислонившись к стене. Никита посмотрел на неё и подумал, что для девчонки она очень даже неплохо бегает. Ему вдруг вспомнилось, как они с Эхой впервые взяли её к Тритону. А тот сказал, что у прежних это было мужское имя. Странно. Но у прежних многое было странным. Никита сунул руку в карман и ощупал трофеи. Душа его согрелась, он представил, как, осторожно очистив их от пыли, будет внимательно осматривать каждую вещь, каждый их изгиб и царапинку, и как они все втроём будут бережно раскладывать его находки на столе, вертеть при ярком свете и фантазировать для чего они могли быть предназначены и как их можно приспособить в теперешнем хозяйстве. И еще, может там окажется голова? Он запустил руку в другой карман. Да еще и двоечка… Сейчас, конечно, на ощупь-то не поймешь.

Никита прочистил горло и, глубоко вздохнув, приложил ухо к стене.

– Тихо, – прошептал Эха.

– Угу, – подтвердил Ник.

– Привал тогда.

– Есть хотите? – спросила Миша.

– Миха, – прошептал Эгер, – ты снова в точку. Доставай.

Миша улыбнулась, но фонарики светили в другую сторону и мальчишки этого не заметили. Все начали рыться в рюкзаках, а Никита подумал, что у него замечательные друзья. Ему вспомнилось, как Эгер вступился за него, когда шпана пыталась отнять у него книгу Сола. Тогда он испугался, что, если начать за неё драться, она рассыплется, страницы разлетятся, и хотя с ними вряд ли что-нибудь случится, собрать их снова в книгу будет очень сложно, одна или две непременно потеряются. А Эгер ворвался, лихой и решительный, как электрический разряд. Одного пнул, другого ударил, третьего повалил. Тогда он тоже завертелся, махая кулаками, а потом каким-то непонятным образом в руке друга оказалась эта книга, и Эгер, неровно дыша, протянул её другу. «Не знаю, Ник, нафига ты везде её носишь. Она же тяжелая». Вспомнив это, Никита улыбнулся. Достал из рюкзака книгу, провел рукой по обложке. «Сол Ка Оникс. Путешествие в страну вулканов». Да, странные у прежних были имена. «Сол» – это вот, например, мужское или женское имя? На обложке были покрытые лесом сопки и выступающая над ними гора с белоснежной вершиной. Ничего подобного на Энджи не существовало, книга была про Землю.

– Ник, ты снова носишь этот балласт?

– Это не балласт, – можно было бы обидеться за такое, но только не на Эху. Никита улыбнулся. – Всё хочу Тритона спросить… – он повернул книгу, из-под обложки у неё торчали закладки, – но вот никак случай не выходит.

– Ну ты решительней, Ник, хочешь я напомню?

– Так ты вон про свой блин никак не спросишь.

– А, – хмыкнул Эгер, – так с ним же всё прояснилось. Это – квазимагнитный самоотталкиватель.

– Что? – сдвинул брови Никита.

– Он поднимается и висит. Прямо над полом. Только равновесие не держит. Наверное, вставлялся куда-то. Чето типа носилок, я думаю. Чтобы всякие тяжести легче было перемещать.

– А, – пристраивая книгу в рюкзак, кивнул Никита, – может и так. Но ты молодец, догадливый.

– Угу, – согласился Эгер, – вот я только никак не пойму, почему у тебя все двери открываются? И как ты, кстати, прочухал, что там дверь?

– Какие все, Эха? Было то всего пару раз…

– Сейчас, и еще была, когда мы к провалу ходили. Подсобка там, помнишь?

– Угу, – Никита взял протянутый Мишей бутерброд. – Так ведь пустышка.

– Не об этом речь, – возразил Эгер. – Как тебе это удаётся? Я вот пробовал, и Миша. А у тебя – пи-пи-пи… и открылась.

– Эха, черт, я вообще без понятия, – жуя, произнёс Никита. – Может я просто руки чаще мою?

Миша прыснула.

– Нет, ну серьёзно… – не сдавался Эгер.

– Да не знаю я.… честно.

– А как ты понял, что там дверь за пластиком?

– Тоже не знаю, – Никита сдвинул брови, и решил не выдумывать ничего, не рисоваться перед друзьями, а сказать честно, как есть. – Просто чувствую, как бы… ну, когда рядом… что-то такое… не знаю, как объяснить… ну, будто связанное с чем-то внутри…

– Внутри тебя? – проникновенно шепнула Миша.

– Ну нет… внутри Энджи.

Все замолчали.

– Опа, – произнёс Эгер. – Неожиданно. А ты точно не из этих, – его фонарик дёрнулся в сторону, рассыпаясь в черноте коридора.

– Нет, Эха, мы же сто раз это обсуждали, я точно не из этих. И ты не из этих. И Миха. И псевды вообще тут не при чем.

– А я вот теперь в этом не уверен, – сказал Эгер.

Никита взял второй бутерброд:

– Эха, чего ты докапываешься? Дай поесть.

– Ладно, – поскрёб затылок Эгер, – Завтра еще вернёмся. Там дофига всего, походу. Видели?

– Да-а, – прогудел Никита. – Крутая голова там точно есть.

– Ты это тоже чувствуешь? – язвительно спросил Эгер.

– И не только голова, наверное, – Ник сделал вид, что не заметил вопроса. – Там в комнате дофига всего крутого.

Эгер двусмысленно хмыкнул. Дальше все трое жевали молча. Когда закончили, Миша подошла к башне и сказала:

– Мальчики, вы только не падайте в обморок, но тут такое дело…

– Ой, нет, только не это… – простонал Эгер, – опять что-то девчачье?

– Не совсем, – сказала Миша, – в общем вот.

Свет её фонарика прыгнул на вершину башни, где находилось нечто совершенно невиданное. Оно шевелилось, вращало головой и сверкало глазами. Из Эгера вырвался невнятный хрип, он отскочил, едва не выронив фонарик. Никита испугался и вздрогнул.

– Это с нами от пятнашки.

– Блин, что это? – прохрипел Эгер.

– Птица, – не веря своим глазам, произнёс Никита, – живая?

– Может это робот такой? – засомневался Эгер.

– Эха, друг, ты где видел таких роботов?

– Ну… новый какой…

– Новый робот? Не смеши мои шестерёнки, роботов уже триста лет новых не делают.

– Что значит птица, блин? – дрожащим голосом прошептал Эгер.

Существо выглядело живым. Разноцветные перья лоснились, белая головка вертелась, подмигивая глазками, а длинные желтые лапы перетаптывались, скрипя по металлу черными блестящими коготками. Птица приоткрыла клювик и крикнула. Мальчишки чуть не попадали с ног от изумления.

– Не бойтесь, – сказала Миша.

– Блин, я чуть не оглох, нас же выследят, – выпучив глаза, прохрипел Эгер срывающимся шепотом.

– Да, Миша, это не шутки, – поддержал его Никита, – валим. Срочно.

То, что произошло затем, повергло мальчишек в окончательный нокаут: Миша подошла к башне, протянула птице руку, та перелетела на её перчатку, девушка поднесла руку к плечу, и птица пересела на него так, будто всю жизнь только этим и занималась.

– Что же вы застыли, как машинки безголовые, – ехидно прошептала Миша. – Валите уже, куда собирались.

Опомнившись, ребята засуетились. Похватали рюкзаки и, прислушиваясь, снова отправились в путь по черным коридорам. Перед фонариком Эгера мелькнула Миша с пёстрой птицей на плече.

– От этого придётся избавиться, – решительно прошептал он.

## 3. Хозяин сокровищ

Никита сидел за столом и разглядывал добычу. Ему попалось двенадцать предметов. На самом деле больше, но что-то рассыпалось в кармане, превратившись в мелкую пластиковую пыль. Он поделил трофеи на три кучки. В первую вошли вещи, назначение которых было очевидно: две пуговицы, складной ножичек, какие-то уголки от мебели. Во вторую те, что выглядели как будто понятно, но могли иметь некий второй смысл: крохотная стеклянная бутылка, наполненная загадочным желтоватым порошком, три плоских металлических диска с выгравированными на них непонятными изображениями и похожая на брелок фигурка странного существа на цепочке. Например, брелок выглядел подозрительно, потому что Никита был уверен, что прежние не пользовались ключами, у них были электрические замки. Так что, возможно, это был не просто брелок, или вообще не брелок. В третью группу Никита определил вещи, которые мог объяснить только Тритон. Их было всего две: полупрозрачная, гладкая до липкости загогулина размером с большой палец и черный шар, который умел менять собственную массу и не скатывался, куда не поставь. То есть он мог, например, сползти, если положить его на очень наклонную плоскость, но именно сползти, а не скатиться. Кроме этого, он, кажется, менял еще и размер. В конце концов, этот шарик диаметром всего в несколько сантиметров привлёк особенное внимание Никиты. Он казался живым воплощением фантастического мира прежних, и их непонятного поведения.

Мама крикнула, что к нему пришел Эгер. В дверь тут же пролезла лохматая голова друга:

– Ник?

– Эха, блин, это бомба!

– Да ладно?! – встревожился Эгер.

– Нет, не бомба, в смысле, бомба, но что-то очень крутое!

– Покаж!

–Дай руку. Чувствуешь? – Никита положил шар ему на ладонь.

– Что?

– Сколько весит?!

– Откуда мне знать?!

– Нет, ты запомни сколько весит.

– Это как?

Никита недовольно засопел.

– Ладно, допустим запомнил, и что?

– Теперь дай сюда. Блин, чего такие руки потные?

Эгер растерянно поскрёб затылок, Никита вытер шар, после чего принялся раскачивать его на вытянутой руке, изображая маятник. Брови Эгера поползли вверх.

– Вот, теперь на, держи.

– Ого! – воскликнул Эгер, подкидывая шар в руке. – Как это?!

– Прикинь!

– Круто! Ну он же заметно легче стал, да?

– Да.

– А если бросить?

– Нет… я боюсь, вдруг разобьется.

– Тогда в шахту… ну, привязать конечно…

– Привязать?.. нет… размер он тоже меняет…

Эгер раскрыл рот.

– Да. Только не так быстро, и я еще не понял почему.

– Офигеть…, – протянул Эгер, и, заметив остальные предметы, спросил, – а это что?

Никита рассказал. Друг немного потряс бутылочку с песком, покрутил в руках загогулину, и, объявив её «какой-то фигнёй от робота», вернулся к шару.

– Надо снова к Тритону, – подвёл итог Никита.

Друг скривился:

– Родители устроили мне… – начал он.

– Ты же им не рассказывал? – нахмурился Никита.

– Нет, конечно, – вздохнул Эгер. – Но они, кажется, начали что-то подозревать. Прогнали мне про радиацию, что за периметром типа зона повышенной радиационной нагрузки, типа станем все уродами и всё такое.

Никита усмехнулся, Эгер продолжил, передразнивая речь взрослых:

– Нельзя пренебрегать безопасностью, тебе еще расти и расти, ты же не хочешь, чтобы к сорока годам у тебя выросла вторая голова.

– Было бы круто, – рассмеялся Никита.

– Да, да, – поддержал его Эгер, – а ноги могут завернуться узелком, ты не сможешь ходить, не сможешь работать, а мы станем старенькими, помогать тебе не сможем… ну в общем такое. Еще задвинули про пластик, типа там за сотни лет какой-то пластик разложился, превратился в страшную и опасную смертельную пыль…

Они снова посмеялись, Эгер продолжил:

– Типа если вдохнёшь, потом никаким средством не вытравишь… что пыль прямо вот жуть какая мелкая и вредная… и всё такое.

– И это нам говорят люди, которые носят скафы как одежду, – потёр глаза Никита.

– Вот-вот, – согласился Эгер, – сколько живут, а зачем нужны скафы, так и не прочухали. Радиация, блин.

Мальчишки с пониманием посмотрели друг на друга.

– Миша так и не придумала, чем кормить то существо… – решил поделиться новостями Эгер, – ну… которое с нами от псевд сбежало…

– Это птица, – сказал Никита.

– Птица… – задумчиво повторил Эгер.

Тогда Никита выложил всё, что он запомнил из книги Сола про птиц. Эгер выслушал, ковырнул в носу, вытер палец об штанину и потянулся к шару.

– Дашь покрутить?

Никита насторожился. Эгер приподнял шар над столом и опустил. Раздался глухой стук, шар словно примагнитился к столу.

– Этот предмет требует более пристального изучения, – подражая голосу родителей, произнёс Эгер. – Его необходимо исследовать.

– Давай сначала Тритону покажем, – предложил Никита.

Друг поскрёб затылок, почесал ухо, щеку, и, откусив кусок ногтя, сказал:

– Надо чтобы родители свинтили на подольше, – затем он перевёл взгляд на часы у Никиты над столом. У них было два циферблата. Внутренний делился на двадцать четыре часа, сектора между девятью и восемнадцатью были закрашены в светлый цвет, остальные в тёмный, вокруг них шли минуты. Второй, внешний циферблат поделен на шестьдесят секторов, затем следовали дни, годы и столетия. Из центра торчало пять стрелок разной длины, толщины и цвета.

Эгер зажмурился, растирая глаза ладонями.

– Ник, это не часы, а какой-то апокалипсис.

Никита посмотрел на стрелки, и спокойно произнёс:

– Двадцать часов тринадцать минут сто тридцать второго дня девяносто восьмого года.

– Короче, – опустил голову Эгер, – завтра не получится.

– Жаль, – вздохнул Никита. – В том отсеке столько всего.

Друг молча кивнул. Оба замолчали, Эгер снова взял шар и стал рассматривать его, как будто о чем-то размышляя.

– Я вот что подумал, – произнёс он. – Тот отсек… дверь, ведь она была припёрта чем-то изнутри, верно?

– Ну, – посмотрел на него Никита, – была.

– И замок там работал… и свет горел…

Искорки блеснули в глазах Никиты, он догадался к чему клонит друг, по спине побежали мурашки.

– Значит, – тихо продолжил Эгер, медленно разделяя слова, – там внутри кто-то был.

## 4. Иероглиф

Три раза они выходили за периметр: увертываясь от родителей, паковали рюкзаки, подбирали время, чтобы никто не заметил, доходили до башни, и три раза возвращались ни с чем. За «пятнашкой» шумело. Причем так тяжело и плотно, что им быстро становилось не по себе. В черных лабиринтах коридоров что-то зловеще гудело, отдаваясь в коленях, и сдавлено громыхало, позвякивая, и как будто стонало и всхлипывало. Догадываясь о том, кто это, но не зная, каким образом они производят подобные звуки, ребята робели, и, стараясь не показывать вида, подбадривали друг друга неестественно громким шепотом. О том, что надо бы, наконец, разобраться «с этими тупыми псевдами», раздобыть оружие и «навалять как следует», натравить культуристов и всякое такое. После чего разворачивались и тихо плелись обратно, оставляя позади себя Тритона, «015А», и наполненный сказочными сокровищами отсек. Затем, уже дома, Никита с Эгером грустно рассуждали о природе шума, возмущаясь, почему он так долго не проходит, а Миша убегала к своей птице.

В четвертый раз пошли без девчонки: спустились по шахте, проверили разбитого робота, на привале у башни поняли, что без Миши темнота почему-то выглядит чуточку страшнее, а звуки как будто наглее и резче. Однако, на этот раз впереди было спокойно и путь до «пятнашки» открыт. Повеселели, достали бутерброды.

– Ник, слушай, а что, если там кто-то жил? – прошептал Эгер.

– Разумеется, там кто-то жил.

– Нет, я к тому, что там прямо сейчас кто-то живет.

– Эха, – закручивая бутылку с водой, сказал Никита, – триста лет прошло. Люди не живут так долго. Это невозможно.

– А ты помнишь, что Тритон говорил про временную яму? Что если в том отсеке тоже была какая-нибудь временная яма, и время там шло не так, как у нас?

Никита хмыкнул и задумался.

– И типа там в отсеке не прошло столько времени, – прошептал Эгер, – тогда там может быть, вообще, еще живой прежний. Который типа не вымер… ну, в смысле, не улетел в космос…

Никита засопел. Такое вполне могло быть. Теоретически. Маловероятно, конечно, но, если представить, что всё так и было, значит они с Эгером могут встретиться с человеком, жившим три сотни лет назад. С представителем тех самых людей, которые создали Энджи, и, владея бесконечными знаниями обо всём на свете, могли, например, не просто пользоваться электрическим чайником, тупо найдя его в музее и подмагнитив голову от пылесоса, а даже отремонтировать его, если тот вдруг сломается. Потому что прежние сами придумывали такие вещи, производили и ремонтировали их. У Никиты перехватило дыхание, он даже перестал жевать.

– Тогда получается, что ты у него, ну типа, вещи украл, – трагическим шепотом продолжил Эгер.

Ника бросило в жар, еда сделалась горькой.

– И мне почему-то кажется, что ему это не понравилось, – нашептывал друг. – Мне бы вот точно не понравилось, если бы кто-то вломился ко мне в комнату и стыбзил мой любимый черный шар, пуговицы, бутылочку с порошком, нужную запчасть от домашнего робота, красивый брелок, ручки от шкафа и уголки. Понимаешь? Как ему теперь без всего этого жить?

Никита живо представил, как кто-то ворует его собственные вещи. Вспомнил, что он сам осуждал воровство, обещая самому себе и маме, что никогда до такого не скатится. И вот на тебе – скатился. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу и загораются от стыда щеки. Эгер этого не заметил, фонарик его светил в другую сторону, а сам он увлёкся развитием собственных предположений:

– Тогда весь этот шум, происходил потому, что разозлившийся прежний пытался найти ненавистных воришек. Обшаривал ближайшие пластики, бродил по туннелям, гремел там типа всякими своими устройствами, отстреливался от назойливых псевд. Может быть, эти твари его даже схватили, ну типа поймали и успели покусать, но он от них такой вырвался. Да еще и раненый, – с печальным вздохом закончил Эгер. – Представляешь, как он после всего этого озверел?

Никита сглотнул, и, переводя дыхание, едва слышно произнёс:

– У меня всё с собой… мы же отдадим, если что.

– Думаешь, он тебя простит? – хмыкнул друг. – После всего, что с ним случилось? Наверняка, если он заблокировал дверь, у него было и оружие. У многих прежних, я точно знаю, было оружие… а у них такое оружие – вжик и всё – ты кучка пепла.

– Тихо, – перебил его Никита. Ему показалось, что впереди что-то ухнуло.

Фонарики повернулись в сторону туннеля, свет разлетелся по стенам, оставляя посередине глухую черноту. Затаили дыхание, подождали.

– Короче, – Никита взял себя в руки, – история страшная, я испугался, пошли дальше.

Эгер молчал. Фонарик выхватил его лицо, сверкнули глаза, сжатые губы, и дрожащие ноздри.

– Пойдём, – ответил он, не моргая.

– Не волнуйся, Эха. Если что, у меня все вещи с собой, – повторил Никита, опуская фонарик.

Эгер не ответил.

У «пятнашки» свернули, сверились с аккуратными отметками Миши в карте. Никита всматривался в черноту, с каждым шагом убеждаясь, что света впереди нет. Сам тупик теперь не выглядел таким заброшенным и пыльным, как прежде. Пластик был разбросан шире, а дверь оказалась открыта и заблокирована грубым металлическим клином, вбитым у основания её механизма. Пол исцарапан. Шкафы открыты. Пусты.

Пятна света от фонариков отчаянно метались по отсеку, не находя ничего, что могло бы отозваться на их яркий луч отблеском интересной находки. Отсек был выпотрошен до предела, и теперь напоминал рваную промасленную обёртку от съеденного бутерброда. Никита сам не заметил, как зубы его сжались. Обидно, до ужаса обидно, в горле встал комок. Еще немного и от отчаяния выступят слёзы.

– Да не вой ты так, услышат, – прошептал ему Эгер.

У Никиты подкосились ноги, он опустился на колени. Из отсека вынесли всё, и ловить здесь больше нечего.

– Ник, Ник, – из соседней комнаты раздался возбужденный шепот друга, – иди сюда!

Никита вскочил и в три прыжка очутился рядом. Его лицо вытянулось от удивления, глаза полезли на лоб. Вдохнув, он никак не мог выдохнуть.

– Вот, – наконец произнёс он, выставляя вперёд фонарик, – я же говорил.

– Да, – согласился Эгер, – люди не живут так долго.

– А ты яма, яма… где мои пуговицы… Вот!

Перед ними лежало мёртвое тело. Такое старое и кривое, что походило на грязный истоптанный ковёр размером с небольшую вытянутую лужу. Даже череп успел каким-то образом сплющится, хотя в свете фонарика всё обычно кажется выпуклей, чем на самом деле.

– Это, походу, всё, что они нам типа оставили, – сказал Эгер, обводя лучом света окружавшие их стены.

Никита присел, всматриваясь. На мертвеце была одежда: серый комбинезон с капюшоном, останки ботинок, у которых один пластик разложился, а другой нет, и пояс. Никита протянул к нему руку и провёл пальцем по небольшому углублению.

– Ник, да ладно, – хмыкнул Эгер, – такой шмот… даже псевды не берут. Нам он точно не нужен.

– Эха, – отозвался Никита, – тут что-то есть.

– Ядовитый пластик, больше ничего, – Эгер переместился в другую комнату, его шепот отражался низким звоном от металлических стен. – Совсем ничего не оставили, гады. Даже лампочки как-то стырили. Ник, прикинь? Даже лампочки.

В комнате что-то ухнуло. Никита вздрогнул.

– Это я, всё нормально, – донеслось следом.

Оба застыли, прислушались – тихо. Никита поскрёб пыль на ремне. Это была тяжелая металлическая пыль, цепкая и неподатливая. Её нельзя было сдуть или смахнуть, но можно было собрать достаточно сильным магнитом.

– Эха, ты взял этот свой… отталкиватель? – спросил Никита.

С лёгким топотом из соседней комнаты вернулось пятно света, раздалось сопение, щелчок рюкзачного фастекса, шелест.

– Держи!

– Хотя нет, – неуверенно произнёс Никита, – мне кажется, ему это повредит.

– Да брось, Ник, ему уже ничего не повредит. Или ты собрался его на стену повесить? Мне кажется, твоя мама…

– Поясу, – перебил его Никита.

– Чо, – крякнул Эгер. – Поясу? Какому поясу?

Никита стал осторожно очищать пряжку. Тонкий слой слежавшейся вековой пыли покрывал весь труп, словно глазурь, сглаживая неровности и придавая ему неестественный, немного комичный вид, похожий на уродливый барельеф. Пыль не поддавалась. Никите с трудом удалось освободить от неё небольшой прямоугольный участок на животе мертвеца, где мальчишки увидели загадочную закорючку.

– Где-то я это уже видел, – произнёс Эгер, почесывая живот под скафандром.

– Я тоже, – кивнул Никита, – не помню только где.

Закорючка была сложной, похожей на две или три сцепившиеся в объятиях незнакомые буквы. Никита вынул из кармана небольшой ножичек и попробовал подковырнуть пояс. Ножичек выгнулся дугой.

– Сломаешь, – прокомментировал Эгер.

– Как бы его забрать? – отводя ножик, задумался Ник.

– Нафига он тебе сдался?

– Мне кажется, это… ну… что-то необычное.

– Кажется… – нахмурился Эгер, – опять тебе что-то кажется?

– Да, вот смотри, – Никита провёл ножиком в сторону от расчищенного прямоугольника, – от него расходятся какие-то полоски… вот сюда, сюда… к плечам, вниз… видишь?

– Нет, – честно ответил Эгер.

– Блин, ну вот же, – Никита процарапал в пыли расходящиеся от пояса лучи.

Друг приблизился к трупу вместе с фонариком:

– Ну… может и есть чего-то. Только не снять… там всё так въелось. Ты же не собираешься его снимать, Ник? – с опаской спросил он.

– Нет, конечно, – успокоил Никита.

– Ну и всё, пойдём тогда, покажем Тритону шар… ну, и пуговицы с загогулиной.

– Надо срисовать.

– Что?! – чуть не вскрикнул Эгер.

– Знак, Тритону покажем, может он знает.

– Ник! Нафига?

Но Никита уже шелестел рюкзаком, выковыривая из него блокнот и маркер.

– Я быстро, не ссы.

Ругнувшись, Эгер вернул в рюкзак «отталкиватель» и отправился бродить по пустому отсеку в надежде найти еще что-нибудь интересное. Едва слышно заскрипели дверцы и застучали шаги, отзываясь в нём печальными вздохами, прилетавшими к Никите то с одной стороны, то с другой, то с третьей.


. . .


До Тритона добрались быстро. Яркий свет привычно кольнул глаза, голос древнего робота показался веселым:

– Приветствую вас, Эгер, Никита, с чем пожаловали?

Никита молча расстегнул рюкзак и принялся раскладывать перед неподвижным лицом Тритона найденные в отсеке предметы. Когда дошел до пуговиц, Эгер хихикнул. Последними он бережно достал шар и полупрозрачную загогулину.

– Вы сегодня без Миши, с ней всё в порядке? – поинтересовался Тритон.

Эгер объяснил почему не пришла Миша, и что у неё теперь «какая-то фигня в форме невиданного никем типа живого существа, которое имеет перья, крылья, умеет летать, истошно кричать и цветасто какать».

– Это птица, – сказал Тритон.

– Вот, – поднял палец Никита, – я так и сказал!

– Птица, пипица, – произнёс Эгер, – я считаю это шпионский псевд. Они научились делать новые организмы и теперь засылают их к нам на разведку. Типа мы не прочухаем…

– Но ведь ни один датчик на неё не сработал, – возразил ему Никита, – а на псевд они всегда срабатывают.

Эгер не ответил. Никита взял в руку шар и спросил:

– Тритон, этот шар меняет массу и вообще, ведёт себя странно. Что это?

– Это игрушка, – проскрипел робот. – Но я вижу вы нашли визор.

Никита опешил:

– Что значит игрушка? Как это? Он же меняет массу, и не катится, а если немного нагреть он светится красным…

– Всё верно, – подтвердил Тритон, – Если вы найдете второй такой шар, они будут вращаться вокруг общего центра масс. Если найдете третий шар такое вращение станет очень сложным и интересным. Если найти шар второго порядка можно изучать более сложные законы физики. У нас были такие шары в школе. Это обучающая игрушка для средних классов. Достаточно увлекательная вещь. Поведением и свойствами шара можно управлять. Для этого нужно кодовое слово шара.

Эгер почесал затылок, собираясь уточнить, но Никита его опередил:

– А что еще он умеет? Как узнать кодовое слово?

– Физический шар первого порядка демонстрирует известные людям базовые законы физики. Большинство в упрощенном виде. Основные законы классической механики, электромагнетизма, термодинамики, квантовой механики, оптики, законы группы теории относительности, волновой теории. Кодовое слово у каждого шара своё. Подобрать его невозможно. Базовые функции шара доступны без кодового слова.

– Почему невозможно подобрать кодовое слово? – спросил Никита.

– Потому что в качестве кодового слова используется случайная комбинация одной тысячи двадцати четырёх байт.

– Эм…, – скривился Эгер, – двадцати четырёх чего?

– Байт – это единица измерения количества информации равная восьми битам.

– Битам…, – растерянно повторил Никита.

– Что такое бит? – спросил Эгер.

– Бит – это единица измерения количества информации в двоичной системе исчисления.

– В двоичной, значит, – ехидно произнёс Эгер, – а в троичной?

– Смотря в какой. Существует два типа троичной системы исчисления. Симметричная и несимметричная…

– Так, хватит, – перебил его Никита. – Тритон, скажи, как раньше всё это работало?

– Что именно? – спросил Тритон.

– Ну вот как люди управляли шаром? Ну, шарами…

– Люди не управляли шаром напрямую, – ответил Тритон, – у нас для этого использовались интерфейсные устройства. Преподаватель подключался к шару или к нескольким шарам через визор, и уже в нём выбирал режим и свойства шара необходимые для демонстрации требуемых физических законов.

– А как же кодовое слово? – вызывающе поинтересовался Эгер.

– Кодовое слово используется авторизованным визором автоматически.

Никита вскочил с места и, яростно растирая ладонями лицо, воскликнул:

– А-а-ах, у меня сейчас голова лопнет. Ничего не понятно. Эха, ты что-нибудь понял?

– Ну… – протянул Эгер, – что-то я, наверное, понял. Правда пока не уверен, что именно.

Никита внимательно посмотрел на друга, перевёл взгляд на безносое лицо Тритона и спросил:

– Что такое визор?

– Визор это устройство для взаимодействия человека с цифровой или объективной реальностью.

– Оу-у-у, – схватился за голову Эгер.

– Ладно, – выдохнул Никита, – Как он выглядит?

– Никита, – проскрипел Тритон, – ты хочешь узнать, как выглядит какой-то другой визор или как выглядит тот визор, который вы принесли?

– А мы принесли визор? – выкатил глаза Никита, осматривая разложенные перед собой вещи, – Как? Где? Что это?

– Между физическим шаром и сувениром с Тумана, – проскрипел Тритон.

Никита уставился на полупрозрачную загогулину. Поднял её, повертел перед носом, попробовал согнуть. Но, заметив, что Эгер сейчас рассмеется, протянул её к потрескавшемуся лицу Тритона:

– Это – визор?

– Да, – сухо ответил Тритон, – это визор. Выглядит необычно потому что импортный.

Никита снова начал крутить его, рассматривая со всех сторон.

– Импортный… это как?

– Импортный это значит, что его импортировали на Энджи с одной из планет Системы.

– О-о-о, – снова схватился за голову Эгер.

– Я ничего не понял, – признался Никита, всматриваясь в черный зрачок Тритона. – Мы можем его использовать?

– Не знаю, – ответил Тритон, – сейчас он разряжен и не отвечает.

– Так давайте зарядим… – встрепенулся Эгер, – как это сделать?

– Для зарядки визор необходимо поместить в поле зарядного устройства.

– А где его взять? – поинтересовался Никита.

– Не знаю, – ответил Тритон.

Эгер взвыл, и, с досадой пнув пластик, куда-то ушел.

– Как же нам его зарядить? – растерянно спросил Никита.

– Найдите зарядное устройство.

– Как оно выглядит?

– Оно может выглядеть как угодно. На Энджи было очень много общественных зарядных устройств. Обычно их ставили на площадях, в парках и в других публичных местах. Они могли быть замаскированы под картины клумбы статуи фонтаны и малые декоративные формы.

– Понятно, – печально вздохнул Никита. – Ничего такого мы здесь не видели.

– Вы наверняка их видели, – хрипнул Тритон, – просто не знали что это.

Эгер вернулся, недовольно шмыгая носом.

– Пойдём, – произнёс он, – мне пора возвращаться, а то искать начнут.

Никита медленно собрал вещи в рюкзак, и, укладывая уголки, нащупал блокнот.

– Тритон, вот еще… мы там нашли мертвеца и на нём был пояс с каким-то знаком. Я его срисовал, может быть ты знаешь, что это?

Никита выудил блокнот и показал Тритону свой рисунок.

– Знаю, – коротко ответил Тритон.

– И что это?

По какой-то причине этого ответа пришлось ждать немного дольше.

– Создатели новой Вселенной, – медленно проскрипел Тритон, и снова затих.

Мальчишки переглянулись, ничего похожего со старым роботом раньше не случалось.

– Иероглиф. Эмблема космических сил Энджи. Никита, ты очень хорошо срисовал его. Очень похоже. Где вы его видели?

– На мертвеце, – ответил Эгер, удивляясь, что Тритон его переспрашивает, хотя они только что сказали ему, где видели эту закорючку. – Ник разглядел на нем какой-то пояс, и ленты по всему телу…

– Думаю, вам не стоит приближаться к мертвецу. Это опасно.

– Опасно? – удивился Никита. – Почему?

– У вещей с таким иероглифом обычно предусматривалась возможность самоликвидации. Пояс принадлежит этому человеку и может навредить вам если вы его снимете.

– Но он же мёртвый, – возмутился Эгер.

– Это не важно. Даже мёртвый человек – это человек. Не трогайте его.

– Блин, – с досадой произнёс Никита. – Тритон, откуда ты столько знаешь о жизни людей? Ты же машина.

– Да, я машина, – сказал Тритон. – Но так было не всегда. Обещайте мне его не трогать.

## 5. Двести восемь костей

«Денис никогда не сидел без дела. Его нельзя было застать за пустым созерцанием костра или далёких белых снежников. Наш суровый гид всегда был чем-то занят: рубил ветки, упаковывал или распаковывал рюкзак, сушил спальники, собирал грибы или расчищал места для палаток, размахивая длинным тяжелым топором, который мы в шутку называли «мачете». Здесь, на Камчатке, заросли не лучше амазонских джунглей. Меня бросало в дрожь от одной только мысли, что нам придётся где-то снова продираться через кедрач. Подъёмы, броды, ледяные ручьи по пояс и даже мошка – всё это меркло по сравнению с колючим и запутанным кедровым стлаником.

На стоянке у вулкана Ходутка, где мы разбили палатки на берегу небольшого горячего озерца, Денис сразу же погрузился в заботы – начал править старый деревянный стол, стоявший недалеко от кострища. Нам заняться было нечем, и мы отдыхали, расположившись рядом с ним, и приставая к нему с наивными городскими вопросами. Сколько медведей он видел? Какой вулкан самый красивый? Бывал ли он на извержении?.. Денис отвечал коротко и просто, как будто слова у него были наперечет и расставаться с ними ему не хотелось. «Много». «Другой». «Был». Ни дать ни взять – спартанский Леонид.

– Денис, а медведь сколько весит?

– Килограмм двести…

– Чего-то мало…

– Ну, триста.

И не поспоришь, медведи встречались разные.

– Денис, а эти ягоды съедобные? – спросили мы однажды, когда выбрались на небольшую поляну с аппетитными красными ягодками.

– Медведи едят, – ответил Денис.

И всё. И ответив, он пошел вперёд, размахивая своим огромным топором, а мы остались смотреть на эти ягоды. Ну, медведи много чего едят – гнилую рыбу, например, желуди, падаль. В общем, отведать ягодки мы так и не решились.

Но особенным жанром были его короткие вечерние истории, лаконичные до лёгкого абсурда. Сидим мы как-то на привале.

– Не отходи далеко, – говорит Денис Маше, – была тут история.

Замираем в предвкушении. Темно, мы расселись у костра, в руках дымящиеся кружки с чаем, ногам сухо и тепло, пальчики греются и отдыхают от ботинок. Что еще нужно походнику после двадцати километров? Интересный рассказ о захватывающих приключениях.

– Какая история? – спрашивает Ваня.

Все смотрят на Дениса, глаза мерцают, он поправляет штанину – серьёзное лицо, строгий взгляд:

– Пошел как-то раз мужик отлить.

И тишина. Маша растерянно топчется на месте. Денис пьёт чай из серой нержавейки. Один глоток, два. Мы смотрим на Дениса не моргая, ждём продолжения.

– И что? – не выдерживает Ваня. – Что было дальше?

– И не нашли, – произносит Денис.

Костёр хрустит, в небо летят искорки, кругом темно, и снова тихо. Маша со вздохом удаляется в темноту.

– То есть как? – спрашивает Ваня. – Это всё? Вся история?

– Да, – отвечает Денис. – Вся.

Мы смеемся. Вот такой у нас был замечательный Денис».


Эгер вышел в своём сером скафандре, с рюкзаком на одном плече, с улыбкой и, как всегда, лохматый. Спрятав книгу, Никита заметил, что улыбка эта выражает скорее злость, чем веселье.

– Всё в порядке? – спросил он.

Эгер кивнул, что-то звякнуло у него на шее.

Они двинулись по коридору, часть ламп не работала, впереди мелькали прохожие, то попадая в тёмные участки, то выныривая из них. На всех были разные скафандры, на мужчинах обычно серые или черные, на женщинах цветные с украшениями. На перекрёстке свернули в коридор пошире. Места здесь хватало не только людям, но и машинам. Теперь перед ними громыхал небольшой состав, крытый черной штопанной тряпкой. Телеги были сделаны из отломанных частей какого-то большого механизма, выглядели внушительно и тяжело. Запряженный в них изуродованный магистральный пылесос едва тянул, и гудел так жалобно, будто в нём сейчас что-то лопнет. Проходя мимо тележек, Эгер деловито заглянул под тряпку.

Никита молча вскинул брови – что там?

Друг выгнул губы, одобрительно покачал головой – что-то крутое!

Если бы Миша была рядом, она бы шлёпнула его по рукам, но в этот раз снова шли без неё. Эгер еще сильнее приподнял тряпку, выравнивая свою скорость с повозкой. Впереди что-то стукнуло, пылесос чихнул, Эгер вздрогнул и отдернул руку. Обогнав транспорт, и отойдя подальше, он со вздохом произнёс.

– Откуда они всё это берут?

– Музейщики? – уточнил Никита.

– Ну да… – Эгер поправил рюкзак, – музейщики.

Вопрос не требовал ответа, и Никита продолжил думать о своём. Из головы его никак не выходил образ магистрального пылесоса, переделанного под тягач. Старая машина была по-своему красива и элегантна, но музейщик отодрал от неё что-то спереди, оставив чернеющую рану с проводами, а сверху приварил кабину. Причем сделал это криво, асимметрично, на каких-то гнутых штырях. Сама кабина – тоже кусок чего-то другого: один её бок гладкий, ровный, глянцево синий, а остальные три – черные, неровные, словно заштопанные случайными кусками металла. И ступеньки до кабины – кривые, страшные, из стальных прутьев разного диаметра. Никита представил себе, какой могла быть эта машина в оригинале: ровные красивые бока, каждая деталь на своём месте, со своим предназначением, и все её части действуют дружно, зная свои функции и место в составе сложного механического организма. Ему вспомнился невыносимо красивый Тритон, и мальчик печально вздохнул. Вот бы еще найти хоть одну целую машину, да с нормальной головой, и чтобы всё в ней работало, и отзывалось на команды. А не как эта – что-то отломано, оторвано, искорёжено, или дополнено нынешними криворукими людьми.

Эгер остановился, прижимаясь к стене. Никита не заметил, как они свернули в разлом между секциями, на короткий путь до одного из дальних туннелей. Его друг еще сильнее вжался в стену, кивком указал вперёд, где мелькал чей-то фонарик и слышался расслабленный посвист. Света здесь было еще меньше, и тени лежали такие черные и густые, что походили на глубокие ямы. Мальчишки юркнули в темноту.

– Блин, какого черта ему здесь надо? – едва слышно прошептал Эгер.

Никита приложил палец к губам. К ним приближался человек в тёмном скафандре. На голове его была пышная шапка, а с шеи свисал платок в черно-белую полоску.

– Черт, – вырвалось у Никиты.

Этот полосатый платок – отличительный знак представителей Культуры Последнего Довода. Полосы означали не то бесконечность перемен, не то полосатость жизни. Миша говорила, что эти полосы, на самом деле, индикатор грязи – если их становится не видно, значит платок пора стирать.

Мужик в скафандре поравнялся с их тенью, остановился, достал из кармана конфетку и, очистив от фантика, отправил в рот. Чавкнул. На лице его зашевелились усы. Он вернул фантик в карман, сверкнул глазами по тени и отправился дальше. Взгляд его показался мальчишкам добрым.

– Патруль, – сказал Эгер.

– Сам вижу, – отозвался Никита.

– Вот бы твой шар умел создавать поле невидимости, – мечтательно произнёс Эгер.

– Чего? – протянул Никита.

– Ладно, забудь, – сказал Эгер. – Хотя… мне кажется ты его недостаточно испытываешь.

Никита не ответил. Шаги патруля удалялись.

– Нет, ну вот что им на жопе не сидится? – возмущенно продолжил Эгер.

– Кому?

– Да этим блин культуристам.

– Следят за порядком, – объяснил Никита.

– А камеры зачем? Датчики вон повсюду какие-то. Мигает тут что-то, – он указал рукой на ближайший к ним красный маркер, едва заметно моргавший из стены.

– Так они это всё ни фига не контролируют, – сказал Никита.

– Тебе откуда знать?

– Оттуда, – буркнул Никита, – просто.

– А кто их тогда контролирует? – возмутился Эгер.

– Не знаю, – задумался Никита, – хакеры, может.

– Если они, значит скрывают… – хмыкнул Эгер.

– Хотя не, вряд ли, откуда им? Я думаю, это там кто-то, – он мотнул головой вверх, и, подумав, добавил. – Или что-то.

Шаги культуриста переместились за угол, ребята выбрались из тени и отправились дальше. За ближайшим поворотом начинались запрещающие знаки и сетка. «Стой. Опасно. Радиация», «Проход запрещен», «Впереди завал», «Тупик» и прочие таблички, они висели на растянутой через проход сетке словно застрявшие в паутине мухи. Края сетки были приварены к стенам, но с одного угла сетка отгибалась. Мальчишки пролезли в эту щель. За сеткой действительно был тупик, однако слева от завала, в который упирался проход, имелась дверь, которая начинала ёрзать при появлении людей. Полностью она открыться не могла, что-то ей мешало, но ребятам было достаточно и небольшой щели. Каждый раз, когда Эгер, пропихнув вперед рюкзак и втянув живот, пробирался через этот узкий проход, Никита вспоминал историю про жабу, которая заползла под камушек, когда была еще маленькой, и так долго там сидела, что выросла, и когда захотела выбраться, то уже не смогла. Это было в книге Сола. Никита не знал, как выглядит жаба, но отчетливо представлял себя на её месте, когда повторял за другом проникновение в узкий проход. Что если когда-нибудь эта дверь не откроется, или откроется недостаточно, или они вдруг станут больше, они уже не смогут протиснуться в узкую щель.

– Вообще, Ник, идея твоя, конечно, отстой, – пробурчал Эгер, спускаясь по лестнице.

Никита не ответил.

– Да еще и обещание нарушим, – продолжил друг.

– Тихо.

Остановились, прислушались. Поводили фонариками, как тараканы усами, и двинулись дальше.

– Ник, а если он прочухает? – не унимался Эгер.

– Нет там никакого заряда, – прошептал Никита, – а если и был, то уже разложился.

– Так нет, или разложился? – съехидничал Эгер.

– Нет, – твёрдо ответил Никита.

– Откуда ты знаешь?

– Просто.

– Чувствуешь? – Эгер остановился, направляя фонарик в грудь Никите.

– Да.

– Понятно, – вздохнул Эгер.

У башни сделали привал, достали бутерброды, хотя есть не очень хотелось. Пожевали лениво. Никита погрузился в рюкзак с надеждой, что у него найдётся что-нибудь вкусное, или сладкое. Ему почему-то вспомнилась конфетка культуриста, причем так явственно, что даже послышался её запах – яркий, свежий, кисленький, прям слюнки потекли. А в рюкзаке ничего не нащупывалось: коробка с мелочевкой из отсека мертвеца. Шар, холодный, как смерть. И липкий на ощупь визор, который неожиданно подмигнул фиолетовой искоркой.

– Ай, – тихо вскрикнул Никита.

Вытащив визор, он замер, глядя как в том пульсирует загадочный фиолетовый пульс.

– Чего это? – оживился Эгер.

– Не знаю, только заметил.

Неожиданная догадка осенила Никиту, он встал и подошел ближе к башне. Индикатор замигал чаще.

– Да ладно… – протянул Эгер, догадываясь следом.

– Зарядник, – задыхаясь от волнения, произнёс Никита, и восторженно посмотрел на башню.

Эгер замер на секунду, а затем стал ходить с фонариком вокруг башни. Здесь оказалось чуть свободней, чем в коридоре, но всё равно слишком тесно, чтобы назвать это место парком.

– Это типа такое общественное пространство, что ли? – ухмыльнулся Эгер. – Как-то вот прям совсем не похоже. Ник, ты вот как думаешь, что здесь было?

Никита как загипнотизированный смотрел на мерцающий фиолетовый огонёк.

– Странное место, вообще-то, кругом столько дверей, – густым шепотом продолжил Эгер, – и все заварены. Причем хорошо так заварены… конкретно… и очень давно. – Он подошел к одной из дверей и провёл перчаткой по пыли. – Псевды так аккуратно не варят. Вот бы узнать, что здесь было! А?

– Как думаешь, сколько ему надо заряжаться? – спросил Никита.

– Долго, – объявил друг, – сто лет.

– Сто? Почему?

– Ну, он же триста лет разряжался, заряжается обычно быстрее.

Вздохнув, Никита поднёс загогулину еще ближе к башне. Над ними что-то хрустнуло.

– Ты же не собираешься здесь торчать пока она не зарядится, – спросил Эгер.

Никита не ответил.

– Ник, серьёзно, – но друг снова не ответил. – Блин, ну давай ты эту хрень тут оставишь, а на обратном пути заберем.

– Да?

– Конечно, кто её тут возьмёт?

Никита засопел и, видимо, нахмурился, но в темноте было невидно.

– Ну хорошо, ты вот заряжаешь эту фигулину, а мне что делать? Одному тащиться к мертвецу? Или домой? Ник!

Никита засопел сильнее, и как будто свирепее, но через секунду затих и стал пристраивать визор на полу под башней.

– Вот, – удовлетворённо произнёс Эгер, – правильно, и накроем чем-нибудь

Так и поступили. Пошли дальше, и пока не зашли за поворот, Никита оглядывался, не мерцает ли за спиной фиолетовый огонёк. Огонёк не мерцал, накрытый старой шапкой, но сердце мальчика продолжало так отчаянно колотиться, будто он рисковал потерять не просто вещь, хоть и бесконечно ценную, а вообще всё.

У пятнашки повернули, дошли до тупика. Мертвец лежал в отсеке, как и прежде, растекшись черной застывшей лужей. Закрепив фонарик на голове, Никита достал нож и принялся осторожно соскабливать пыль с пояса. Дело шло быстро и очень скоро он дошел до места, где пояс уходил под тело. Мертвеца необходимо было приподнять. Ругаясь и кряхтя, насколько это возможно было делать шепотом, Эгер ему помог. Как и предполагал Никита, стропы расходились от пряжки, шли через плечи, под мышками и между ногами, и сходились на спине в замок, заключая тело как будто в корзину. Никита попробовал подцепить один из этих ремней. Нож угрожающе выгнулся, больно надавив на палец, но стропа не поддалась. Эгер злорадно хмыкнул:

– Надо типа резать.

– Нельзя, – прошептал Никита, – всё испортим.

– А что всё? Ты хоть знаешь, что это?

– Нет, – едва слышно ответил Никита, – но это как-то связано с шаром. Вещи похожие.

– Как это похожие, – удивился Эгер. – Черный шар и это? Похожие? Ник, серьёзно?

– Да, – отрезал Никита. – Его надо забрать домой.

Эгер едва не выронил фонарик:

– Чего?! Ты с ума сошел?

– Нет. Тут замок, здесь мы его не вскроем. Чтобы отделить стропы, нужен дегризер. Всё это потребует много времени. Пока отмокнет… короче, нужно забрать домой и там спокойно разобрать.

– Ты чокнулся?! – Эгер схватил фонарик и начал топтаться вокруг мертвеца, отчаянно нашептывая всевозможные проклятия.

– Он же лёгкий, – попробовал успокоить его Никита, – ну… не очень тяжелый, вдвоём утащим.

– Утащим, Ник, конечно утащим, только вот фигня, кругом датчики.

Никита задумался.

– Они начнут орать, – продолжил Эгер, – если решат, что мы что-то не то делаем. А мы реально будем тащить чертов труп в жилую зону, через периметр. Ты знаешь, что с нами сделает патруль, если засечет? Да блин, нас тупо могут двери отсечь, и будем куковать с тобой пока не растечемся как этот мертвяк. Ник, это реально дичь, ты же понимаешь?!.. давай уж как-нибудь здесь его вскроем…

– Его не надо вскрывать…

– А я вот не знаю, – Эгер раскраснелся так, что это стало видно даже в полутьме, – сначала пояс, потом еще что-нибудь, так дело дойдёт и до внутренностей!.. тебе потребуется его мозг, ну или типа еще что-то…

– Эха, ты чего несешь, – Никита поднял взгляд на друга, – какой мозг?

– Понятия не имею, это у тебя нужно спросить, что ты там снова поначувствовал, – сказал Эгер и выругался почти по-взрослому. – Может у него внутри что-то спрятано, кости металлические, голова, имплант какой-нибудь....

Никита свёл брови и задумался.

– Вот! Началось! – заметив сомнения на лице друга, Эгер с ужасом выставил вперед палец, глаза его побелели, – Вижу! Ты решил его вскрыть. Ник, ты сумасшедший. Что скажет твоя мама? Вот она точно не обрадуется, когда ты домой мертвяка притащишь… а потом еще и резать начнёшь!

Никита улыбнулся. Эгер заметил улыбку и, хмыкнув, тоже улыбнулся. Никита начал смеяться, Эгер тоже. Они стали смеяться вдвоём, в полный голос, представляя лицо мамы Никиты, лица Миши и других мальчишек, все их гримасы, выпученные глаза и всё остальное. Смеялись долго, забористо и до слёз, пока Никита не услышал ногами «лишний» стук:

– Тихо!

Эгер тут же стих.

– Блин. Валим, – он сорвался с места, подхватывая рюкзак.

– Стой! – Никита указал на мертвеца.

– Ты дурак?

– Они заметят, что мы его трогали и тоже заберут. Нельзя оставлять.

– Нет, Ник, ты реально чокнутый, – выпалил Эгер.

– Поможешь? – Никита приподнял мертвеца с одной стороны, тот выглядел как застывшая капля клея, только очень большая.

– Ладно, цени, – Эгер распахнул рюкзак и выудил из него самоотталкиватель, посмотрел на него с любовью, – сколько раз выручал, классная хрень.

Они подсунули устройство под мертвеца, Эгер нажал кнопку: тело, покрытое металлической коркой, приподнялось над металлическим полом и тут же завалилось на бок.

– Я потащу, а ты придерживай, – сказал Эгер.

Никита кивнул. В коридоре они едва не бежали. Стук в ногах как будто не приближался. У пятнашки встали, прислушались. Выдохнули, пошли спокойней. Никита представил себе весь маршрут до сетки с предупреждениями, где надо было протиснуть эту огромную неудобную лепешку в совсем небольшую дыру. По пути была еще лестница и узкая дверь.

У башни сделали привал. Никита бросился к визору. Трясущимися от волнения руками приподнял старую шапку – фиолетовый огонёк не горел, зато сам визор отвечал на его прикосновения едва заметными голубоватыми переливами, отчего у мальчишки перехватило дыхание. Ни одна, даже самая дорогая вещь, из всех, что ему прежде доводилось видеть, не возбуждала в нём такого волнения, как эта: чистая, нетронутая, красивая. Настоящее чудо.

– Красиво, – согласился с ним Эгер. Он стоял сбоку и тоже разглядывал инопланетную загогулину. – Как им пользоваться, знаешь?

– Нет, – с внезапной гордостью объявил Никита.

– Отлично, – хмыкнул друг.

– Тритона спросим.

– Тритона? – вскинул брови Эгер и с едкой ухмылкой продолжил, передразнивая монотонный голос робота. – Какого лысого вы докопались до трупа? Человек он и мёртвый человек.

– Ну он же не взорвался, – сказал Никита.

– Еще, – Эгер сделал паузу, обозначая важность этого слова. – Еще не взорвался. Может он у тебя дома бахнет.

– Ага, – улыбнулся Никита, – как раз, когда мама такая заходит, и тут он как даст!

Они снова рассмеялись.

– Не взорвётся, – Никита посветил фонариком на иероглиф. – Эха, ну вот где ты тут видишь взрывчатку? Где ей тут быть?

– Ну, – посмотрел на труп Эгер, – пятьсот костей человека я тут тоже не вижу.

– Не пятьсот, а двести восемь.

– Пофиг. Видно только череп, и то наполовину.

Никита бережно переложил визор в рюкзак. Обернув шапкой, пристроил в отдельном клапане.

Дорога домой заняла намного больше времени. Чтобы скрыться от датчиков и культуристов, они накрыли окаменевшее тело большим куском старого пластика. Выглядело так, будто мальчишки несли домой огромный телевизор. Вот только в комнате Никиты не нашлось достаточно места, чтобы положить мертвеца. Пришлось разместить его у стены за дверью. Дверь открывалась в комнату, а не сдвигалась по стене, как обычно, так что в открытом состоянии дверное полотно надёжно прятало поселившийся в комнате труп.

Закончив помогать, уставший и злой Эгер уставился на шар. Взгляд показался Никите тревожным. Он узнал это выражение – друг не любил просить.

– Эха, слушай, – с лёгким волнением произнёс Никита, – я сейчас буду этим заниматься, – он кивнул на мертвеца, – ну и визор надо как-то, тоже. Ты не мог бы шаром заняться? А то у меня времени…

– Вообще не вопрос, – глаза друга вспыхнули, он тут же схватил шар.

– Здорово, – улыбнулся Никита, – Спасибо. Только не бросай… а то вдруг разобьётся.

## 6. Вирусы?

Содержать птицу оказалось непросто. Ассортимент обычного продуктового магазина состоял из порошков и консервов, свойства которых были изучены, проверены и безопасны для человека. О птицах речи не шло. Другие продукты продавались музейщиками. У этих было много коробочек, бутылочек, баночек и пакетиков с загадочным содержимым, о котором они имели довольно своеобразное представление. Что из этого относилось к еде, а что к бытовой химии, определялось или интуитивно, или по опыту расшифровки стёршихся этикеток, или по отзывам постоянных покупателей. Правда, отзывались люди не часто, а когда съедобное оказывалось невкусным, продавцы объявляли это полезным и поднимали цену. Поэтому, покупать продукты у музейщиков было интересно, но волнительно. К разведенным порошкам и консервам птица была равнодушна, и Миша отчаянно надеялась, что ей как-нибудь повезет, и среди старых баночек и пакетов случайно найдётся что-нибудь особенное, что спасет от голода её птицу. Которая уже начала терять перья, ложилась на живот и часто дышала. Но ничего не находилось. Кислые желейные закорючки под названием «Пипы Сипули» птица только разглядывала, а жгучие треугольнички «Ой-ай» клевала, но перья летели всё равно. Девушка была близка к отчаянию.

У мальчишек дела тоже шли непросто.

Никита долго и осторожно возился с мертвецом. Работать приходилось тайно, пока в отсеке не было мамы. Необходимо было очистить и отделить от тела расходившиеся из пояса стропы. При этом он чувствовал, что их ни в коем случае нельзя рвать. Очищенные от металлической пыли, они оказались гибкими, мягкими и как будто пустыми внутри. Когда пояс был, наконец, снят с черного тела, а сам мертвец окончательно закреплен за дверью, Никита взял в руки этот свой новый трофей, осмотрел его, и с замиранием сердца надел. Застегнул пряжку, подтянул стропы, встал перед зеркалом. И почувствовал себя полным идиотом – ребенком, нацепившим родительские очки. Этим поясом, как и шаром, надо было как-то управлять. Наверное, он и занимался им так старательно, потому что это было доступное дело с понятным результатом, а вот что делать с визором – на этот счет идей не было никаких. Как только он ни крутил этот предмет, где только ни нажимал, ни давил, ни сгибал (загогулина оказалась гибкой), он даже пробовал его покусывать, но кроме солоноватого привкуса на губах – ничего. Визор отзывался голубоватым светом в местах прикосновения и больше не делал ничего. Впрочем, Никита и не знал, что он, вообще, должен делать. Каким образом с его помощью можно было управлять, например, черным шаром?

Чтобы отвлечься, он читал. Большая часть написанного была непонятна, но именно эта непонятность и отгоняла раздражавшие его назойливые мысли о нерешенных загадках.


«Все его звали Маугли, хотя на мальчика из рассказов Киплинга он походил мало, разве что смуглой кожей. На мой взгляд, он выглядел скорее, как Дерсу Узала. Смуглый, низенький, жилистый мужичок с большой лохматой головой и широкой, беззубой улыбкой. Всегда в зелёных армейских штанах и куртке. Хотя нет, пара зубов у него была, как раз чтобы перекусывать леску. Мне казалось, что он не родился, как все обычные люди, из чрева матери, а вылез из земли прямо здесь, на Камчатке, где-нибудь на опушке леса, как гриб. Или как камень, на склоне горы, где по весне течет быстрая извилистая река, скачет рыба и пасутся медведи. Маугли говорил мало и только по делу. Однажды, мы сплавлялись по реке Быстрая, оказавшись в его лодке. Было жарко, но он сидел в своей бессменной зеленой одежде и в высоких резиновых сапогах. А у нас на ногах были ботинки, которые мы считали непромокаемыми. На тихом течении Маугли поглядывал на них и ухмылялся. Мы поняли почему, когда нас захлестнула первая волна, а затем вторая и третья. Когда мы проходили быстрые места, Маугли кричал то «греби», то «табань». Первая команда означала, что нам надо грести вперед, вторая – назад, то есть тормозить. Скоро мы промокли насквозь, и на лице Маугли засияла улыбка.

– Не промокает только резина, – заявил он, глядя, как мы стучим ботинками по луже на дне лодки.

Мы тоже улыбались, подумаешь ноги промокли – мы все промокли, с ног до головы ни одного сухого места, а Юля из соседней лодки так вообще искупалась. Выпала в реку под веселый смех друзей. Ведь на «ровном же месте». На привале мы уже не боялись воды, и вытаскивали лодку на берег, стоя по колено в потоке, в наших «непромокаемых» ботинках из «дышащего» материала. Маугли всё это время был в своих высоких резиновых сапогах. Я прямо кожей чувствовал, как преют у него в этой резине ноги.

А вечером он присел к костру, снял сапог и, опрокинув его, вылил на землю воду. Довольно много воды. А затем из второго сапога еще больше. Теперь уже был наш черед смеяться: «Что, Маугли, только резина не промокает?»


– Ник, слушай, – Эгер завалился к Никите без стука, бросил отрешенный взгляд на мертвеца, и продолжил, розовея и покусывая ногти, – а у тебя не было такого, чтобы шар стал… эм… ну, чтобы к нему всё липло?

– Липло? – недоуменно переспросил Никита. – Нет, такого не было.

– Странно, – поскрёб затылок Эгер, – ты уверен?

– Да. А у тебя к нему что-то прилипло?

– Ну… да, – потёр лоб Эгер, глаза его забегали вокруг Никиты.

– Ну так отлепи, – сказал Никита, – а шар вымой. И руки заодно. К ним у тебя, наверное, тоже всё прилипает.

– Да… да… – почесал нос Эгер, – помою, конечно… потом… ну, когда отлеплю.

– Так, а что у тебя к нему прилипло? Пыль?

– Ха ха, как смешно. Хотя, пыль, наверное, тоже.

– А что?

– Многое, – скривился Эгер, – считай всё.

– Что всё? – удивился Никита.

– К нему всё прилипло, – повторил Эгер мрачно, – и не отлепляется. Ты не знаешь, как это можно… ну, то есть у тебя… ну, есть же этот визор… Тритон сказал им же можно как-то… ну… типа управлять…

– Визор-то есть, – вздохнул Никита.

– А ты не мог бы это выяснить? – облизал губы Эгер, – как-нибудь побыстрее… а то у меня родители… ну это… типа волнуются.

– Эха, скажи нормально, что произошло? – забеспокоился Никита, – ты сломал шар?

– Нет, конечно, – замотал головой Эгер, и подумав добавил, – тебе лучше посмотреть.

Пошли смотреть. Эгер жил с родителями в большом отсеке недалеко от потока, так что по пути встречалось много людей с водой – профессиональных водовозов и женщин с большими тяжелыми баками. Их приходилось пропускать. Никите вспомнился эпизод из книги, где описывалась стоянка рядом с ручьем, впадавшем в небольшое озеро на вершине горы. Он задумался, откуда могло браться столько воды там, на Земле? Вспомнил про дождь, когда вода падала прямо с неба, и посмотрел вверх. Над ним был потолок.

Обычно Эгер сопровождал водовозов смешными комментариями, мол у этого колесо в телеге меньше других, у другого вода сейчас прольётся, потому что транспорт разваливается на ходу. Но в этот раз он шел молча, провожая препятствия сердитым взглядом, нетерпеливо сопя и размахивая руками. Пришли. Дверь в комнату Эгера отъехала в сторону.

– Эха, – губы Никиты скривились в ухмылке, – а ты не пробовал прибраться? Вещи по местам разложить…

– Ха, ха, – саркастически отозвался Эгер, – дай что-нибудь. Или нет, погоди, – он начал рыться в карманах.

В самом центре комнаты Эгера располагалась гора хлама. Вначале она показалась Никите простой кучей мелких вещей, обычно разбросанных по комнате друга в произвольном порядке, но в этот раз почему-то собранных в одном месте. Однако, присмотревшись, он заметил, что некоторые вещи расположены странно. Например, один карандаш буквально торчал из кучи почти горизонтально.

– Там внутри твой шар, – пропыхтел Эгер, перебирая мелочи из карманов, – вот!

Он поднял перед собой обёртку от чипсов с выцветшей надписью на незнакомом языке и стал отчаянно её комкать. Затем, приблизившись к куче хлама и простреливая Никиту многозначительным взглядом, подкинул её в руке. Обёртка поднялась над ладонью, но вместо того, чтобы вернуться на неё, она, ускоряясь по изогнутой траектории, отправилась к куче. Там, коснувшись фигурки солдатика, она остановилась и сплющилась, словно прижимаясь к нему.

Никита отшатнулся.

– Не-е, – распихивая добро по карманам, сказал Эгер, – человеку не опасно… пальцы не прилипают.

– Так ты сними всё, – посоветовал Никита, снова приближаясь к куче.

– Ага, умник! – хмыкнул друг. – Не снимается.

Никита наклонился к куче и попробовал отлепить от солдатика обертку, но та действительно, приклеилась намертво, даже краешек не отгибался. Он дёрнул карандаш, тот сломался.

– Ник, ну блин…

– Извини… – убрал руку Никита.

– Вот, – тяжело вздохнул Эгер, – родители переживают, что я в комнате развёл бардак… сдвинуть его тоже не получается, там в глубине все мои гантели и баночка с припоем.

– А головы? – спросил Никита.

– И головы, – снова вздохнул Эгер, – всё… говорю же.

– Сильно, – почесал за ухом Никита, – а что ты делал с шаром, что он вот так себя повёл?

– Много чего, я уже не помню.

– Эха, – Никита заглянул в глаза друга, – а как же научный подход?.. так же нельзя. Надо всё записывать. А то ведь алхимия какая-то.

Голова Эгера упала. Уши сделались красными, как огонь. В руках Никиты появилась загогулина визора. Он стал рисовать им в воздухе различные фигуры перед шаром и шептать:

– Ули-гугули, швабра-матабра, шар-прилипар…

Эгер поднял голову, глаза его заблестели, лицо озарилось надеждой.

– Верни Эхе его головы, – продолжил Никита, – фигурки, булавки, коробочки, затиралы и фломики, а так же карандаш, гантели и баночку с припоем…

– И ножик перочинный, – вставил Эгер.

– И ножик перочинный, – повторил Никита, присматриваясь к содержимому кучи, – и козявочницу, и домашние тапки, и валик… и весь пластик, и вообще всё, что к тебе прилипло верни немедленно, а сам вернись в базовое состояние, какое было прежде. Швабра-кадабра, буль-бидубуль, трямс-пампарамс.

Оба рассмеялись.

– Надо идти к Тритону, – отдышавшись, сказал Никита.

Так и сделали. Выждав подходящий момент, пошли втроём. Миша плелась грустная и всё время отставала. Вместо бутербродов у неё были какие-то полезные, но безвкусные сухари, так что с ней пришлось делиться. На привале у башни ели молча, каждый думал о своём. Никита крутил в руках загогулину, которая подмигивала фиолетовым огоньком. Эгер, скомкав обёртку, начал бродить, осматривая расположенные вокруг стены. Некоторые он пробовал толкнуть, у других пытался оттереть обёрткой место, где должен был находиться замок. Такой, чтобы открыть дверь, прижав к нему палец. Но замков не находилось.

– С чего ты решил, что это вообще двери? – неожиданно спросил его Никита.

– А что? – фонарик замер.

– Не знаю, – сказал Никита, – это даже не похоже на двери. И замков там нет.

– И замков там нет, – вздыхая повторил Эгер. – Странное место.

– В этом месте, вообще, всё не так, как везде, – сказал Никита. – Отсеков нет, туннели длинные и круглые.

– Что значит круглые? – оживилась Миша.

– Круглые – это значит, что потолок не ровный.

Два фонарика устремились вверх. Потолок действительно был полукруглый.

– О-о-о, – изумлённо выдохнул Эгер, – а я не замечал.

Он обвёл фонариком своды, которые собирались над башней огромной многогранной каплей.

– Может это окна… – предположила Миша. – и здесь всё из стекла. Раньше было красиво… и блестело.

В темноте послышалось тщательное чесание чьего-то затылка. Эгер начал рыться в рюкзаке:

– Блин, у меня же и ножик засосало… Ник, можно твой?

Никита достал из своего рюкзака ножичек, протянул в пятно света. Взяв его, Эгер отправился к стене и принялся скоблить лезвием металлическую пыль. Наконец, сквозь скрежет и пыхтение пробился резкий визгливый звук. Ребята вздрогнули.

– О! – шепотом вскрикнул Эгер.

Остальные подскочили к стене и принялись разглядывать. Под слоем пыли блестело что-то черное. Эгер потёр еще, расширяя пятно, затем опустился, прислоняя к нему глаз. Сопел, сопел, пока Никита с Мишей «чокали» – что там, ну что, что видно? – потом встал и быстро прислонил к пятну фонарик. Вся дверь словно зажглась, ребята едва не попадали от неожиданности. Мутный серый свет разлился по стене, обходя полукруглые своды, пробираясь на соседние, и словно стекая по капле на башню за их спинами. Эгер повернул голову, ошалело всматриваясь в проступившие из темноты лица Никиты и Миши, сдвинул фонарик и все они снова ухнули в темноту. Вернул фонарик – стены осветились снова, заблестели глаза, а внутри серого света возникло и зашевелилось темное пятно, словно сгусток мрака, неподвластный фонарику. Пятно стало набухать и ворочаться, приближаясь к источнику света. Всё произошло так быстро, что никто не успел даже вскрикнуть – темнота бросилась на свет, гулко ударилась в него с другой стороны и отброшенная на мгновение, замерла, как будто растерявшись, но затем быстро опомнилась, собралась, и снова начала расти.

Никита ударил друга по руке, фонарик выпал, стены погасли, лица утонули в черноте, стекло содрогнулось от нового удара. Стена хрустнула. Трясущимися руками ребята погасили фонарики. Рядом что-то было. Они чувствовали его по вибрациям, гудевшим в стенах и словно кусавшим за ноги. Никита услышал, как в ушах его пульсирует сердце. Нечто было за стеной, перемещаясь вокруг них, сверху и снизу, и как будто везде. Потом всё стихло.

Отдышавшись и немного успокоившись, он спросил самым тихим шепотом, на который был способен:

– Вирусы?

Никто не ответил. Так просидели долго, до тех пор, пока тишина не стала казаться безопасной. Молча проверили рюкзаки и двинули дальше, словно задерживая дыхание. Только в светлых коридорах рядом с Тритоном смогли успокоиться и немного расслабиться. Здесь всё было привычно: по-прежнему, знакомый старый пластик, рваные скафандры, будто родной скелет двухэтажного транспорта, лежащего на боку, изломанные сиденья, словно огромные заклёпки, высыпавшиеся из его разбитого пуза. Знакомое место всегда кажется безопасным. Таким же казался и сам Тритон, хотя был в десять раз больше этого транспорта, имел броню, вооружение, обладал сильным и древним интеллектом.

Он встретил ребят так же, как и всегда:

– Приветствую вас, Эгер, Никита и Миша. С чем пожаловали?

Ребята расселись на привычных местах, и стали переглядываться. Никто не знал, кому и с чего начать. Все находились под впечатлением от произошедшего у башни. Миша, обычно смелая, выглядела подавлено. Эгер сидел хмурый и мрачный, грыз ногти и плевался, собираясь с мыслями. Тогда Никита, облизав пересохшие губы, достал из кармана визор, и, держа его на руке, словно подношение, обратился к Тритону:

– Вот, он кажется зарядился… но у меня нет головы… и тут непонятно как её… – он повертел визор, показывая со всех сторон, – приладить… нет приёмника.

– Этому визору не нужна голова он устроен иначе. Я же говорил, что это импортный визор. Его произвели не на Энджи, – произнёс Тритон, и, сделав небольшую паузу, добавил. – Стильная штучка.

И тут Никита совершил то, о чем ему в дальнейшем пришлось сто раз пожалеть – он достал из рюкзака снятый с мертвеца пояс с аккуратно подвёрнутыми стропами и блестящим иероглифом на пряжке. Положил всё это перед собой, и спросил:

– Как визор может управлять вот этим?

Эгер от изумления даже перестал дышать. На какой-то момент Никите понравился произведенный эффект – он потратил на этот пояс столько сил и времени, не говоря уже о том, что им с Эгером пришлось тащить мертвеца мимо датчиков и сердитых патрулей.

– Вы обещали мне не трогать мёртвого человека, – проскрипела машина.

Никита уставился на изъеденное временем лицо робота и побледнел. Эгер закрыл глаза руками. Миша с интересом посмотрела на пояс.

– Да, – промямлил Никита, – ну он же не взорвался…

Лицо Тритона как будто посерело.

– Да, вы действительно повзрослели, – произнёс он, – теперь я вижу.

Воцарилась тишина. Затем глаза Тритона словно потухли, почернели и стали матовыми, а само лицо втянулось, скрываясь под защитными пластинами. Через секунду перед Никитой мерцала переливами на броне лишь его зеленоватая нога.

– Тритон, – слабым голосом, сквозь неожиданный хрип позвал Никита.

Ничего не произошло.

– Что ты сделал? – спросила Миша. – Что случилось?

– Ник, – вскрикнул Эгер, – ты дурак?!

Он подошел к месту, из которого обычно появлялось интерфейсное лицо Тритона и постучал по чешуе. Броня была холодной и твёрдой, как камень.

– Блин, – раздосадовано произнёс он, – и что нам теперь делать?

## 7. Решения проблем

Никита сидел в своей комнате за столом под вечными часами. Перед ним лежала книга Сола, свет бесшумно переливался на гладких пластиковых страницах. Рядом на столе стояла фигурка неизвестного животного из каюты мертвеца. Сам мертвец – сухие кости в скорлупе металлической пыли – покоился за дверью. Иногда Никите казалось, будто он слышит его неровное, призрачное дыхание, хотя, на самом деле, так «дышал» холодильник, что стоял за стеной на кухне. Никита перевел взгляд на фигурку – длинная желтая шея в черных неровных пятнах, короткое тело и длинные ноги. Интересно, каким оно было в реальности. Большим или маленьким? Или это вымышленное существо?

«Мы поставили палатки и стали собирать ветки для костра. Денис взял несколько петард и отправился к ручью отпугивать медведей. Странно, но мне казалось, будто он боится этих зверей больше чем мы. Один хлопок, второй. Запахло порохом. Мы собрали немного хвороста. Ветки были достаточно сухие, и наш костёр разгорелся быстро. Люда принялась готовить ужин, открыла консервы, опрокинула в котелок. От запаха тушенки сделалось уютно и спокойно. Мы с Леной очень устали. Спать хотелось больше, чем есть. Так бы и зарылись в спальники, и черт с ним, с этим ужином, после него еще и миску мыть, и К.Л.М.Н., и придётся идти на ручей, а ноги и так уже отваливаются. Мы прошли сегодня больше двадцати километров. Три раза переходили ручей, едва не промочили ноги. Видели медведицу с медвежонком – Денис начал орать на неё, буквально ругаться, прогоняя. Остальным велел тоже шуметь… Мы шумели, хотя всем хотелось рассмотреть медведицу поближе. Но медведь очень опасное животное. От него невозможно убежать. Тем более с рюкзаком на сто литров и весом в двадцать пять килограммов.

Запах костра, наверное, самое приятное, что может быть вечером, на закате, когда сидишь у тамбура уже разложенной палатки, а за спиной лежат сухие, пышные, мягкие спальники. Можно снять ботинки, расправить пальчики на ногах, вытянуть ноги, и вздохнуть, обжимая руками теплую кружку с горячим душистым чаем. Ребята рассказывают истории, мне говорить лень, я слушаю. Солнце село, Ленин визор стал совсем прозрачным…»

Никита не поверил своим глазам, вернулся к строчке, прочитал еще раз:

«… визор стал совсем прозрачным. Сегодня было ясно и пластик-хамелеон весь день прятал её глаза. Теперь я их увидел – она тоже устала, и мы…»

Никита задумался, вот она разгадка, совсем близко, он схватился за книгу, за слова, чтобы они случайно не убежали: визор… прозрачный… прятал глаза. Прятал глаза, когда был непрозрачным. Значит… Он достал загогулину и приложил к глазам – нет, слишком тонкая полоска, глаза за такой не спрячешь, но как-то она должна крепиться – может на лоб, на нос… Он принялся елозить загогулиной визора по всему лицу, пока его вдруг не осенило – может быть она цепляется за уши? Он еще раз осмотрел загогулину, повернул и положил за ухо. От неожиданности аж вздрогнул – визор будто ожил, изменил форму, устраиваясь на его ушной раковине, зацепился за неё и точно червяк пополз, удлиняясь, по виску, одним концом под козелок уха, другим, добравшись до надбровной дуги приподнялся и мигнул красным. Всё случилось так быстро, что Никита не успел ни испугаться, ни понять, что происходит. От последовавшего за этим он едва не грохнулся вместе со стулом. Перед ним прямо в воздухе возникли светящиеся буквы, небольшие разноцветные картинки – иконки, какой-то текст мигнул и, собравшись в комок, отъехал в сторону шкафа, превратившись в небольшой восклицательный знак в кружочке. Иконки расползлись по сторонам и стали полупрозрачными, едва заметными. Внизу, прямо над книгой моргнуло и осталось небольшое белое колечко. Никита взмахнул рукой, как будто мог ухватить его, но промахнулся. Зато стоило перевести на колечко взгляд, как оно плавно и быстро раздвинулось в стороны, превращаясь в длинный овал, и в нём возникли другие иконки: точка с расходящимися от неё стрелками, кубик, флажок, монетки, сердечко и стрелка вправо. Он присмотрелся к флажку и всё пространство перед ним покрыла огромная трёхмерная схема. От неожиданности он часто заморгал, и схема снова свернулась в иконку.

Со стороны могло показаться, что мальчик сидит за столом и двигает глазами, как сумасшедший. Лицо его было белым, рот открыт, пальцы на руках подрагивали, но губы медленно-медленно растягивались в широкую улыбку.

Едва освоившись с интерфейсом, Никита поднялся, прошел на кухню и посмотрел на чайник – чайник начал урчать и греться. Все предметы с головой предлагали ему фиолетовую иконку с галочкой – это значило, что ими можно управлять. Прочие предметы – серый, едва заметный кружочек. Чайник закипел, выключился – издав победоносный крик. Переполненный восторгом и восхищением, Никита рассмеялся.

Обследовав всё, что было вокруг, он вспомнил про Эгера и шар. Сердце забилось чаще – какой будет эффект, друг просто рухнет от изумления! Нос исковыряет насквозь и ногти сгрызёт до основания. Никита поспешил к другу.

Перемещаясь по коридорам, он с удивлением рассматривал фиолетовые галочки чужих вещей и предметов: многие скафандры были оборудованы головами и предлагали на выбор загадочные иконки; магистральные пылесосы, переоборудованные в транспорты, сообщали о чём-то важном, но совершенно непонятном; двери, лифты, подъёмники, информационные стенды и даже висевшая на стене картина – всё это имело разные, загадочные иконки в списке доступных действий. Он немного побаивался их разглядывать, ведь неизвестно, что произойдёт, если на одной из иконок задержать взгляд. Перед ним плелась, громыхая и преграждая путь к двери Эгера, большая самодвижущаяся цистерна. Её пришлось пропускать, и пока он это делал, он выбрал взглядом иконку с жирным крестиком – перед глазами возникло много текста. Какое-то предупреждение, там было что-то про ответственность, последствия, уровни и протоколы… и две иконки с расшифровкой, что увеличивало их важность: «Подтвердить» и «Отменить». Подумав, Никита отменил. Обоз прошел мимо.

У Эгера была Миша. У девочки было заплаканное лицо, распухшие губы и веки, её рыжеватые волосы сбились комьями, вместо привычного хвостика на затылке болтался кривой ощипанный куст. Эгер стоял бледный и хмурый. Посмотрев на сияющего Никиту с визором на ухе, они с Мишей переглянулись.

– В общем так, – объявил Никита, – сейчас мы всё приведем в порядок.

– Типа ты разобрался с этой фиговиной? – хмуро поинтересовался Эгер.

– Да, – лицо Никиты расползлось в ослепительной улыбке.

– Сам?

– Сам!

– Как?!

– Потом расскажу, – махнул рукой Никита, – где там мой шар?

Эгер затаил дыхание. Фиолетовая иконка шара раскрывалась в невероятное количество других иконок. Никита растерялся, ему пришла в голову мысль, что в интерфейсе было бы удобней описывать возможные действия словами. Следующая мысль посоветовала найти описание иконок, или описание языка иконок, потому что во всех них была какая-то система, многие элементы повторялись, что делало их похожими на иероглифы.

– И? – осторожно поинтересовался Эгер, наблюдая как глаза друга беспокойно вращаются, а на лбу закрепилась тревожная морщина.

– Погоди, Эха, тут не всё так просто…

Эгер с Мишей снова переглянулись. Никита силился понять, какая из иконок означает отмену всех действий, сброс к заводским настройкам или что-нибудь в таком духе. Ему показалось, что это точка в которую со всех сторон устремляются стрелки. Он выбрал её – и снова этот жуткий текст с предупреждениями, угрозами, упоминанием каких-то параграфов каких-то законов. Никиту бросило в жар. На лбу выступила испарина. Необходимо было принять решение. Неправильное могло привести к непоправимым последствиям, правильное – спасти шар и выручить друга. Мальчик почувствовал, как в глубине его словно оживает какой-то стержень, про который как будто упоминалось в тексте предупреждения. Он прочитал: «Подтверждая это действие вы принимаете на себя всю полноту ответственности за возможные последствия. Вы также подтверждаете, что пользуетесь специальным каналом управления в нарушение принципа неприкосновенности свойств частной собственности по причине, важность которой превосходит важность этого принципа на правах, выданных вам при…»

Никита смахнул со лба щекочущие капельки пота. «Подтвердить». Шар начал сжиматься и через секунду исчез. Вместе с ним исчезли и все прилипшие к нему вещи. Эгер издал невнятный звук, похожий на хрип отчаяния. Миша весело крякнула.

– Это… куда всё делось?.. – Эгер склонился над местом, где много дней покоился шар, а теперь лоснилась довольная заметная проплешина.

Никита облизал пересохшие губы. В визоре не было шара, но на его месте по-прежнему была фиолетовая галочка с множеством разнообразных иконок на выбор. Он посмотрел явно не на ту. По спине прошел холодок, в ногах появилась слабость. Он отошел в сторону, сел на диван, и закинув ногу на ногу, постарался произнести как можно более уверенно и спокойно:

– Всё под контролем. Круто, правда. Можно управлять шаром.

Однако голос его дрожал, а произносимые слова будто липли друг к другу.

– Мне кажется, – сказала Миша, – Эгер хотел, чтобы ты освободил его вещи, а не уничтожал их заодно с этой штукой.

– Да, – упавшим голосом подтвердил Эгер.

– А я и не уничтожал. Хотел немного показать, как можно делать и что еще с этим визором.

– Впечатляет, – мрачно изрёк Эгер.

– Да, – согласилась Миша, улыбаясь, – это действительно очень круто, Никита. Мы потрясены. А ты можешь вернуть шар на место?

– Да, и отлепить от него вещи, – добавил Эгер.

– Раз плюнуть, – Никита встал с дивана и неуверенной походкой приблизился к месту, где был шар. Уставился на воздух перед собой.

– Как это работает? – поинтересовалась Миша, – ты что-то видишь?

– Не мешай ему, – попросил Эгер.

От невозможности понять, что значат иконки, у Никиты начала кружиться голова. Словно в бреду ему показалось, что команда сброса может находиться в самом конце списка – там горела на фоне Эгеровского ботинка иконка с кружочком из прерывистых линий, словно обозначавшим контуры той самой главной кнопки, с которой всё начиналось. Никита выбрал её, затем из нескольких других еще одну похожую, подтвердил и зажмурился. Сердце колотилось так, что глазам было больно. Затем раздался грохот, шорох, звон, стуки и восторженный возглас Эгера.

Когда Никита открыл глаза, друг радостно возился в вещевой куче, которая теперь не была скреплена невидимым притяжением шара, а лежала на полу свободно. Первым делом, правда, Эгер выудил из неё вовсе не шар, а свой любимый отталкиватель. Миша смотрела на это сначала весело, но затем глаза её стали тускнеть, на лицо надвинулась тень.

– Жаль, что Кука не робот, – с грустью произнесла она, – ты бы его тоже, наверное, исправил.

– Что за Кука? – спросил Никита.

– А это её птица, – весело отозвался Эгер, – она её так называет. Наверное, скоро умрёт.

Миша бросила негодующий взгляд на Эгера, на щеке у неё блеснула слеза.

Никита принялся выяснять в чем проблема – оказалось, что птица ничего не ест, а если и ест, то не то, что ей нужно, а что ей нужно – никому не известно. Миша даже не знает, что это за птица. А если бы и знала, всё равно никто никогда не видел птиц живьём и не знает, чем их кормить.

Справа в поле зрения у Никиты всё время висела иконка, которую он заприметил мгновенно, она походила на книгу. Открыв её, он чуть не ослеп от невиданного количества текста – это был справочник, много разделов, большая часть из которых казалась мешаниной непонятных слов. Над всем этим, однако мерцал треугольник, посмотрев на который можно было написать или произнести вопрос. Писать было долго, Никита сказал:

– Как называется птица с пёстрыми перьями?

– Чего? – поднял голову Эгер.

– Не знаю, – всхлипнула Миша.

Перед глазами Никиты возникли изображения различных птиц. Их было так много и они были настолько разные, что Никита сразу же забыл, как выглядела та, что погибала от голода у Миши.

– Эм…, – произнёс он задумчиво, – пойдём к тебе, Миха, там посмотрим…

Отправились к Мише. Девочка жила с тётей. Её мама умерла от рака, когда Мише было восемь. Папы у неё как будто не было вовсе, никто ей о нём ничего не рассказывал. Тётя, наверное, что-то знала, но предпочитала молчать. Хотя про маму она тоже не очень много говорила. Начинала плакать, включала телевизор и увлечённо смотрела в лицо диктора. Более скучного дела и придумать было нельзя.

У Миши в комнате всегда были порядок и чистота, но по отсеку всё время ходил странный запах, который мальчишки никак не могли опознать – сладковатое и вкусное, но как будто с горчинкой. Теперь к этому запаху добавилось что-то новое, животное.

– Вот, – Миша принесла коробку. Птица лежала на дне и выглядела намного хуже, чем в тот день, когда прибилась к ним у башни.

Визор обозначил животное не фиолетовой галочкой и не серым кружком, над птицей горел яркий, желтый, перевернутый треугольник. Иконок за ним было несколько. Интуитивно, Никита нашел описание, а из него попал в огромный текст с изображениями, статическими и движущимися.

– Эта большая африканская пустельга… – начал Никита.

Лицо Миши вытянулось от изумления.

– Вид хищных птиц рода соколов, – продолжил Никита, – была широко распространена на Земле в открытых пространствах саванн, полупустынь и пустынь на востоке Африки. На Энджи можно встретить в зоопарках зоны а, бэ…

– Как Тритон прям, – потёр щёку Эгер, – занудило.

Никита посмотрел на друга, оба замолчали.

– Так вот откуда! – улыбнулся Никита.

– Ну, – хмыкнув, подтвердил Эгер.

– А чем кормить? – спросила Миша.

– Сейчас дочитаю…

Никита стал перебирать глазами тексты, долго моргал, водил зрачками по сторонам, напряженно сопел и тихо чертыхался. Друзья смотрели то на него, то на птицу, и молчали.

– Аэ-э, – наконец, промычал Никита, – нашел вроде.

– Ну! – в один голос вскрикнули друзья.

– Ты скажи, что купить, я прям сейчас сбегаю… – воскликнула Миша.

– Рацион питания составляют дождевые черви, сверчки, мыши… хм…

Воцарилась гнетущая тишина.

– Что это? – спросил Эгер, – Я только червей понял. Только вот… как они могут быть дождевыми?

– Откуда я знаю, надо выяснять, – перебил нос Никита. – Вот, тут еще написано, что… при определенных условиях… эм, могут питаться другими птицами…

Миша заплакала.

## 8. Мечта

Никита несся домой сломя голову. Водовозы, патрули, набитые хламом вагонетки музейщиков, хакеры в дорогих скафандрах и вялые старички, едва бредущие под ручку, занимая весь проход – все они пролетали мимо, увлекая за собой полупрозрачные серые треугольники, что рисовал на них визор. Мелькали белые лампы, пыльные стены, черные замки дверей. Никита летел, не обращая внимания ни на что. Он забыл про свой пояс, тот самый, что много дней отскребал от трёхсотлетнего мертвеца. А потом забросил в сердцах, вернувшись из последней вылазки к Тритону, когда всю обратную дорогу до периметра его упрекали друзья. Упрекали вполне справедливо и заслуженно, но от этого было не легче: слякотно и гадко было от этих упрёков на душе. «Зачем было его показывать?!», «Знал бы, вообще не стал бы тащить этот хлам», «Вот и помогай тебе после этого», «Чем же мне кормить птицу?», «Доигрался? Допрыгался? Всех подвёл!». Правда, никто из друзей ничего подобного не говорил вслух, но Никита считывал упрёки в их сопении, в коротких паузах рубленых фраз, за словами сухих ответов, и даже по тому, куда и как светили их фонарики.

Теперь же, когда он спас положение друзей, даже потрёпанные стены тёмных коридоров казались ему добрыми и мягкими. Старые тусклые лампы светили как будто ярче, и запах людей не казался противным – всё как будто сделалось другим: родным, приветливым и подбадривающим. Эгер спасён от черного шара, Миша мчит в магазин за едой для своего Кука – Никита высмотрел в текстах, что ему подойдут «Инди мутабы крио фрио». Что это такое никто не знал, но ребята часто видели у торгашей замороженные в камень брикеты с похожим названием. Родители их не покупали, побаиваясь слова «мутабы», в котором слышалось напоминание о новостях об очередных осложнениях на вирусном фронте. В тексте сообщалось, что «мутабы» состоят из свежезамороженных искусственных мясных волокон свинины. Относилась свинина к сверчкам, мышам или была синонимом дождевых червей, выяснить не успели – Миша сорвалась и убежала. Эгер убежал домой, а Никита вспомнил о поясе.

Пряжка с иероглифом нашлась в ногах мертвеца за дверью. Визор показывал на ней прежде невиданный яркий жирный треугольник. Сердце Никиты заколотилось – теперь он знал, как получить информацию об объекте, не пробуждая непонятными командами ни одно из его загадочных свойств. Пояс оказался частью составного объекта под названием «Тренажер пилота малого боевого дрона ТПМБД-5». Мурашки пробежали по спине, ноги подкосились, Никита сел.

Через минуту перед ним висела трёхмерная модель боевого дрона Энджи. Его можно было обойти, чтобы рассмотреть, заглянуть в люки, и даже как будто потрогать, но ноги не слушались – раскрыв рот мальчишка таращился на машину и не мог пошевелиться. Дрон слегка покачивался, играя переливами мягкого света на изгибах фюзеляжа, кокпита, двигателей и шасси. Чтобы это увидеть, Никите пришлось нажимать кнопку «Подтвердить» раз пять, не меньше – что напомнило ему, как он прикладывал палец к замкам дверей, чтобы те открывались. Наконец, он встал и принялся медленно, осторожно, стараясь не разрушить волшебство, разглядывать машину со всех сторон. От красоты и гармоничности её форм у него закружилась голова. Воображение дополняло их удивительным, потерянным миром, в котором создавались такие изумительные вещи – и жившими в нём красивыми, светлыми и умными людьми, знавшими об этом мире совершенно всё.

Из описания Никита узнал, что это был космический корабль небольших размеров (небольших, разумеется, по меркам прежнего, исчезнувшего человечества), что он являлся боевой единицей космического флота Энджи (именно поэтому на пряжке изображена его эмблема), и что он может работать как в беспилотном, так и в пилотируемом режиме. Последний обеспечивается присутствием кабины пилота, а первый – наличием у дрона собственного искусственного разума. В пилотируемом варианте разум человека и дрона совмещаются и образуют интеллект более высокого порядка – тогда к имени пилота добавляется суффикс «тэ», обозначающий, что человек стал «техническим экземпляром» объекта заданного класса.

В этом месте Никите стало совсем непонятно, трижды моргнув он убрал текст, оставив перед собой лишь модель дрона. Это было невероятное зрелище – посреди его комнаты висел настоящий космический корабль. Возможно, подумал Никита, таким же образом можно рассмотреть и другие космические корабли прежних – от этой мысли захватывало дух. Жаль только, что нельзя показать друзьям – каким-то невероятным образом визор делал изображение видимым только ему. Это немного расстраивало. Ему вспомнилось как они рассматривали втроём, прижимаясь к холодному стеклу иллюминатора, огромный спиральный рукав из настоящих космических кораблей. Они, как сказал Тритон, были наполнены как раз теми людьми, которые создали эту красоту – удивительными людьми прошлого. И они были совсем рядом, близко… где-то совсем неглубоко в космосе под ними. И в голове Никиты возникла странная, необъяснимая, но ослепительно притягивающая мысль – что если на Энджи остался хоть один такой дрон, тогда на нём можно опуститься в космос и… По всему телу мальчишки пробежала волна холода, голова закружилась от смелой, но далеко не невозможной идеи. На этом дроне можно опуститься в космос и оказаться среди людей, живших на Энджи три сотни лет назад.

Несколько минут Никита сидел молча, не двигаясь, едва дыша, потрясённый собственной удивительной догадкой, и пробудившейся от неё мечтой. Мальчик вздохнул и удивился какому-то новому, незнакомому чувству – внутри него словно загорелся огонь, сильный горячий источник энергии, наполнявший его тело и разум невиданной силой. Ему показалось, что в мире нет ничего, что могло бы помешать ему исполнить задуманное. Он улыбнулся, и это была спокойная улыбка гроссмейстера, севшего за шахматную доску с выстроенными в ряд пешками и притаившимися за ними более мощными фигурами. Вот, сейчас он разыграет собственную великолепную партию – ему ясна цель, все фигуры на месте, необходимо только время и терпение. «Кто хочет – тот добьётся, кто ищет – тот всегда найдёт» – вспомнились слова, которые напевал один из героев книги Сола. Для этого потребуется много времени, и терпения, выдержки, много нового предстоит узнать, во многом разобраться. Но он готов, он готов! Он проявит свои лучшие качества. Докажет, что он достоин гениальных людей прошлого. Его цель – невероятная фантастическая цель – того стоит. И начать нужно прямо сейчас!

Сейчас, однако, ему достался не сам дрон, а всего лишь «тренажер пилота». Уже неплохо, хоть тренажер и не весь. На схеме, раскинувшейся в комнате вместо дрона можно было заметить, что пояс и тянувшиеся от него стропы – это крепление, необходимое для размещения человека. Кроме него в тренажер входила довольно сложная конструкция из дюжины деталей, среди которых Никита заметил и голову – лаконичный прямоугольный обмылок с мягким металлическим блеском. Он присмотрелся – рядом с головой появилось описание: блок искусственного разума с уровнем интеллекта не ниже 1650 квокк1[1]. Он перевел взгляд на запасную голову от фонарика у себя на столе, и визор выдал: 0.102 квокк.

– Тысяча шестьсот пятьдесят… – ошарашено прошептал Никита, – ничего себе…

Впрочем, удивительное на этом не закончилось.

В углу комнаты вспыхнула белая иконка с подвижной стрелкой в прямоугольнике. Такой раньше не было – Никита открыл её и прочитал:

Новое входящее сообщение.

Отправитель: Саламан Денистэ.

Получатель: Вы.

Отправлено: только что.

Рядом светилась небольшая фиолетовая кнопка «Открыть».

## 9. Остальные мертвы

– У тебя всё в порядке? – спросила мама Никиты, приоткрывая дверь в его комнату. На ней был черный скафандр с желтыми светоотражающими полосками на рукавах. Она уходила на работу.

– А? – Никита перевёл на неё рассеянный взгляд.

– Я ухожу, – сказала мама, – буду после десяти, еда в холодильнике, не заголадывайся. Понял меня? Повтори.

– Еда в холодильнике, после десяти…

– Никитос!

– Да понял я, понял. Сейчас поем.

Фиолетовая кнопка едва пульсировала и казалась размытой, пока Никита разговаривал с мамой. Когда дверь закрылась, он перевёл на неё взгляд и сфокусировался.

«Приветствую тебя, Никита. Моё настоящее имя Денис, так меня звали, когда я был человеком. Сейчас меня нет. Всё моё человеческое исчезло со временем, остался только разум, который теперь является частью машины. Сохранился он или нет, сказать сложно, но я часто над этим думаю.

Скорее всего, ты уже догадался, что я тот самый Тритон, к которому вы с друзьями приходили, чтобы пообщаться. Так получилось, что наш последний разговор оказался коротким. Мне очень не понравилось, что вы нарушили данное мне обещание. Дело, конечно, не в том, что я ошибся с предостережением, и в поясе не было взрывчатки, а в том, что вы меня обманули. Обман – очень плохое дело, и оно уродует тебя, даже если ты сам этого не замечаешь. К сожалению, чем взрослее человек, тем чаще он врёт, и тем неприятней с ним становится общаться. Учти это, пожалуйста, и постарайся в будущем относиться к собственным словам более ответственно».

Никита покраснел, и, сжав губы, нахмурился. Да, стыдно, конечно, но оно того стоило, определенно стоило. Этот пояс подарил ему мечту. Увы, пришлось заплатить даже за это. Вздохнув, он продолжил чтение.

«Я отправил тебе это сообщение, потому что увидел новое устройство в списке активных соединений с инфополем. Этот список очень редко меняется. Значит, тебе удалось включить визор. Поздравляю, ты молодец, но это самый первый твой шаг. Используй визор, чтобы не только читать моё сообщение, но и слушать его, как если бы я стоял рядом и говорил. Для этого необходимо сделать следующее…»

Далее шли подробные инструкции, которые Никита выполнил с большой охотой и почти без ошибок. Денис рекомендовал выбрать мужской голос номер пятнадцать, который, как он считал, наиболее похож на тот, что был у него в человеческой жизни.

– Если ты справился, я продолжу, – голос звучал спокойно и убедительно, в нём слышалась молодая уверенность с оттенком лёгкой грусти. – У меня для тебя очень важное сообщение. Сейчас сложно представить, как сильно это повлияет на твою жизнь, но в моих силах тебя подготовить. Именно поэтому я должен простить тебе твой обман.

На лице мальчика снова выступил румянец.

– Но сперва мне надо рассказать тебе о том, как управляется Энджи. В самом начале это делал Совет Капитанов, которым руководил то один Капитан, то другой – люди могли выбирать, кому из Капитанов быть главным в Совете. Затем было принято решение заменить людей на искусственный разум, но при этом сохранить выборность власти, так что люди стали голосовать не за самого Капитана, а за экземпляр объекта управляющего класса Энджи, обладающего свойствами Капитана. Затем изменили и это, и, решив не плодить избыточные сущности, наделили абсолютной властью экземпляр под именем Лидиртэ – искусственный разум вобравший в себя всю интеллектуальную силу человечества. Это было смелое решение, продиктованное чрезвычайными обстоятельствами, в которых оказалась Энджи. Тем не менее, Совет Капитанов оставил для людей возможность контролировать этот сверхразум. И с тех пор у Лидиртэ появился этот запрос на подтверждение, как тень – секретная кнопка выбора окончательного решения, которую мог нажать только человек, один из Капитанов. Так что все важные решения всё равно, всегда принимали люди, а Лидиртэ лишь готовило варианты с описанием действий и вероятностным распределением последствий. Так Капитаны ушли в тень, но сохранили за собой некоторую власть.

Возможно, ты сейчас мало понимаешь, о чем я говорю, но, поверь мне, это очень важное вступление и тебе необходимо выслушать его до конца. Потом вернёшься к моим словам и внимательно со всем разберешься. Тем более, что слушать меня гораздо проще, чем читать, верно?

Никита мысленно кивнул.

– Когда человечество проиграло войну и погрузилось в хаос, многие капитаны погибли, другие покинули Энджи, некоторые лишились разума, и Лидиртэ утратило возможность принятия важных решений. Последнее было одобрено Капитаном по имени Гур Террикосто. Тогда Энджи воспроизвела парадокс Рихарда Гнуэсцена, погрузив саму себя во временную яму. К сожалению, после этого Гур Террикосто так же покинул Энджи, и это привело к возникновению исключительной ситуации – на Энджи не осталось ни одного Капитана. Тогда Хэксетэ – обработчик исключений – внедрил нескольким случайно выбранным новорожденным людям специальный маркировочный ген.

Никита потёр лоб, голова начинала гудеть от непонятных слов, в животе заурчало, он вспомнил про холодильник.

– Этот ген передаётся по наследству. От отца к сыну, и считывается всеми устройствами Энджи. Человек с этим геном считается протокапитаном. Однако, с тех пор ни один из обладателей маркировочного гена не смог достичь уровня действительного Капитана, необходимого для участия в управлении Энджи. Человечество деградировало, люди забыли о том, где они находятся и почему они еще живы. Кроме того, состав населения Энджи значительно изменился. Людей в классическом виде сейчас меньшинство. На очереди стоят важные вопросы, по которым нужны решения, которые Лидиртэ не может принять без участия Капитана. И ему было бы проще, не будь у нас сейчас хотя бы одного протокапитана. Лидиртэ выбрало бы само, но протокапитан у нас есть. Это ты, Никита. Все остальные мертвы.

У мальчика пересохло во рту. Голос номер пятнадцать как будто стал тише, и замедлился, загудел в ушах и в начинавшей болеть голове.

– Ты – последняя возможность для всего человечества выжить. Сейчас я не буду рассказывать о том, что угрожает людям, но мы обязательно поговорим об этом позднее. Чтобы тебе удобнее было со мной общаться, ты должен выдать разрешение на режим диалога. Для этого тебе необходимо сделать следующее…

Никита моргнул три раза, сообщение от Тритона закрылось. Он открыл дверь, выбрался на кухню, заглянул в холодильник. Внутри было светло, пахло чем-то вкусным, но холодным. Рассеянно посмотрев на полки, Никита закрыл дверцу. В дверь отсека постучали – два длинных, три коротких – Эха.

– Слушай, а ты мог бы мне как-то эту штуку, – Эгер вынул из кармана черный шар, и тот едва не уплыл куда-то в сторону, – еще разок вернуть в нормальность.

Никита посмотрел на друга, на шар, и неожиданно понял, почему Тритон называл его игрушкой. Кругом такие дела, такие огромные смыслы, столько планов, идей, столько важного и нового, судьба станции, зловещее будущее… вообще не до ерунды. И рядом, какой-то маленький черный шар. Никита хмуро посмотрел на него, и через секунду Эгер едва не уронил свою игрушку.

– О, спасибо тебе, Ник! Ты не думай, я теперь всё записываю, просто в этот раз у меня в комнате мама прибиралась…

Никита не слушал, он вернулся к холодильнику. В голове вертелись слова Дениса про ген, про последнюю возможность выжить.

– С тобой всё в порядке? – спросил Эгер.

– Да.

– Точно?

– Нет, – Никита закрыл дверцу, так ничего не выбрав, и уставился на друга. – Нужно тебе кое-что рассказать.

После чего, всего за пару минут, Никита вывалил на товарища всё, что было связано с поясом, который оказался тренажером пилота, рассказал про дрон и поделился своей идеей спуститься на этом космическом корабле в глубины космоса, чтобы присоединиться к полёту светлых и гениальных людей прошлого.

– Для начала, конечно, надо собрать тренажер, научиться управлять, а дальше пойдёт дело, – закончил рассказ Никита.

– Да ты чокнулся, – заключил Эгер. – Где ты найдёшь этот свой дрон? Ну ладно, допустим найдёшь, а что если он сломан, ты его сможешь починить? Ладно, ладно, может и не сломан, но сломается по дороге, ты ведь знаешь сколько времени прошло, вот у моих родителей постоянно размораживатель ломается. И заварочник, да и чайник тоже.

Никита задумался.

– Найти, я думаю, можно…, – произнёс он, – отремонтировать… у меня же есть визор, он показывает что сломано. Думаю, и оставшийся ресурс он покажет тоже.

– Нет, ты точно чокнулся.

– Эха, ну хорошо, даже без дрона, ведь это чумовая штука…

– Ты про что?

– Про тренажер.

Эгер поскрёб затылок и, запустив указательный палец в ноздрю, прогудел:

– Ну, пожалуй, что так.

– Давай оставшееся притащим! – воскликнул Никита.

– Что? – испуганно возмутился Эгер, – снова туда, в тот отсек? Мимо башни? И без Тритона?!

– Тритон у меня здесь теперь, – Никита потрогал висевшую у себя над ухом загогулину.

Эгер выпучил глаза. Никита самодовольно улыбнулся.

– Да ладно…, – выдохнул Эгер, – болтай…

Никита кивнул.

– Как это? Что, правда? И он с тобой там… типа разговаривает?

– Ну, – Никита смущенно опустил взгляд, – да… вроде…

– Блин, – схватился за голову Эгер, – во дела! Дашь поболтать? У меня вопросы по шару… ну… там надо кое-что уточнить типа…

– Дам конечно, только мне надо до конца со всем разобраться, не всё так просто…

– А, – скривился Эгер, – я понял. Зажал.

– Нет, не зажал. Эха, ты что? Дам, не вопрос. Я просто сам еще не знаю, как там что…

– Ну да, да, – покачал головой Эгер. – Понятно.

Огонёк в его глазах как будто потух, он осмотрелся и молча двинул к выходу.

– Ты обиделся что ли?

– Нет.

– Пойдем за тренажером?

Дверь закрылась за Эгером, и Никита почувствовал странную, едва заметную боль, не то в груди, не то в голове. Неприятное и незнакомое чувство – как будто сделал всё честно и не честно одновременно. Он снова открыл холодильник, долго смотрел на залитые белым светом полки, ворочал глазами, кусая губы, и со звоном захлопнул дверцу.

## 10. Волшебство

Следующей ночью Никита не спал. Хотя ночь было понятием условным – так назывался ежедневный восьмичасовой перерыв на всеобщий отдых. Всё это время он провел общаясь с Тритоном, которого теперь называл по имени. Их беседы походили на разговор по рации. Робота не было видно, но было слышно его голос номер пятнадцать.

Денис рассказал как пользоваться визором, как настроить интерфейс, как и где искать необходимую информацию, и как правильно управлять вещами. Под утро они добрались до карты. Заметив особенный интерес мальчика к этой теме, Денис решил напомнить ему о том, что на самом деле являлось самым важным:

– Никита, в своём первом сообщении я рассказал тебе об искусственном маркировочном гене, который отличает тебя от остальных людей. Ты понял, что это значит?

Никита лежал, но вдруг почувствовал в коленях лёгкую слабость.

– Может быть ты ошибся? – спросил он.

– Нет, я не ошибся, – ответил Денис. – Ты же знаешь, что я машина. Я – искусственный разум большого и сложного мобильного комплекса, предназначенного для огневой обороны внутреннего магистрального периметра. Это значит, что я являюсь веткой интеллектуального дерева Энджи, или, говоря проще, я – часть Лидиртэ. И я подчиняюсь строгим правилам, среди которых выполнение команд людей с определённым уровнем доступа. Так что я знаю, у какого человека какой уровень, я вижу это примерно так же, как ты видишь в своём визоре описания интересующих тебя предметов.

Никита вздохнул.

– Никита, – продолжил Денис, – как ты можешь объяснить то, что тебе открываются любые двери на станции? Почему ты можешь с помощью визора управлять любым гражданским устройством. Как ты смог настроить черный шар, не зная его ключа?

Мальчик задумался.

– Ты, конечно, не читал сообщения, которые возникали у тебя перед глазами, когда ты хотел выполнить какую-нибудь специальную команду…

– Нет, – встрепенулся Никита, – я читал!

– Если ты дашь визор Эгеру, он не увидит и десятой части того, что видишь в нём ты. Попробуй, проверь.

– Уже пробовал, проверяли, – снова вздохнул Никита. – Иначе он не соглашался идти со мной за… – мальчик осекся, – ну там, за вещью за одной.

Он не соврал, но и не сказал всю правду. И снова что-то ёкнуло в груди. Тем вечером, разобравшись с холодильником и едой, он отправился к Эгеру. И они попробовали визор на нём. Иконки друга позабавили, но их явилось «как-то мало», а действия оказались скучными. И всё же, в обмен на это, Эгер согласился помочь Никите с добычей новых крутых голов для тренажера. О чем теперь не хотелось рассказывать, потому что головы нужны были в конечном счете для того, чтобы улететь с Энджи. А это не могло понравиться Денису.

– За какой вещью? – спросил робот.

– Так, ерунда одна… скажи, а я могу искать вещи на карте? Ну, например, голову найти можно?

– Голову лучше не терять, – пошутил Денис, но вышло как-то мрачно. Никита не улыбнулся.

Решив, видимо, не быть чересчур навязчивым, Тритон согласился на предложение мальчика вернуться к картам.

– Если ты про блок искусственного разума, то да, конечно, только учти, что на Энджи уцелели далеко не все датчики и мониторы, так что информация о нахождении искомого предмета может быть устаревшей. Она обновится когда датчик будет восстановлен или если в том месте пройдёт кто-то с подключенным к инфополю визором. Места с устаревшими данными выглядят на карте размыто. Чем дольше нет обновлений – тем более размытым выглядит участок.


Утром, после короткого сна, Никита выяснил, что недостающие детали тренажера по-прежнему находятся в том отсеке, откуда они с Эгером вынесли мертвеца. А ближайшая бесхозная голова – на большой помойке. Удивительно, но в мусоре было сразу две головы. Наверное, кто-то забыл вытащить, когда избавлялся от сломанного утюга или миксера. Одна имела пять квокк, вторая – три.

Идти за ними решили немедленно. По дороге Никита объяснил Эгеру, что значит точка рядом с цифрами, что «.102» головы от чайника примерно в десять раз меньше чем «1.20» головы от холодильника. И что идут они за головами, которые раньше сошли бы не за двоечку и троечку, а сразу за тридцать и пятьдесят. Всё потому, что они не учитывали эту мелкую, едва заметную точку, выбитую рядом с цифрами.

Эти новости вызвали у друга сильнейший восторг, и он загорелся. Пятерку, так и быть, он согласился пустить на тренажер, а трёху загнать музейщикам, как он выразился – «под их вонючие пылесосы». Но Никита предложил оставить вторую голову для телевизора – потому что тогда телевизор сможет подключаться к инфополю и показывать программы из огромной всеобщей библиотеки прежних. На что Эгер подписался не раздумывая. Ведь обычно по телевизору показывали записанные в студии новости или репортажи с вирусного фронта. Иногда можно было застать интервью с каким-нибудь хакером в черном скафандре, максимально бестолковое и душное, и казалось, что ничего хуже в твоей жизни случиться уже не может, но на экране появлялись культуристы со своими проповедями. Поэтому, люди включали телевизор лишь для того, чтобы заполнить тишину в отсеке, или когда пустота и одиночество становились особенно невыносимы. Никита сказал, что Тритон рекомендовал в первую очередь ознакомиться с научно-популярными материалами, и что в библиотеке сохранились художественные и документальные фильмы. А также очень много красивой и классной музыки.

– Ой фу, – скривился Эгер, когда услышал про музыку, – Ник, ты серьёзно, это же гадость.

– Да, я тоже не понимаю, что в этом хорошего, – согласился Никита, – но Денис сказал, что это другое и нам понравится.

Эгер недоверчиво фыркнул. Они шли по коридору, ведущему к большой помойке. Запах крепчал с каждым шагом.

– Меня бесят эти скрипы и гундёж культуристов, музыка, блин… а когда они начинают еще и петь… – Эгер закатил глаза, – о, нет, лучше убейте меня сразу.

Никита зажал нос пальцами.

– Ты же пятёрку возьмёшь на пояс? – спросил Эгер.

– Трёху, – буркнул Никита.

– Трёху? – удивился Эгер, – почему? Я думал там нужно больше…

– У трёхи ёмкость на десять, её можно прокачать, – ответил Никита глухо.

– Не понял… – остановился Эгер.

– Только не стой, Эха, ты чего?

Снова пошли, ускорились.

– Что значит прокачать? – спросил Эгер.

– Ну, ёмкость – это как стакан, набрать можно весь или половину. У трёхи стакан на десять, а налито три. У пятёры стакан на пять и налито пять. Пятёру не прокачаешь, а из трёхи я сделаю десять. Долью как бы. Так можно.

Эгер выпучил глаза и снова остановился. Никита подхватил друга за локоть и поволок дальше. Зловоние сгущалось, по коридору плыли запахи гнилой еды и прокисшей грязи. Никита ощутил рвотные позывы.

– Ничо, сейчас типа привыкнем, – буркнул Эгер, покашливая и фыркая.

Прошли приваренную к стене дверь, над которой часто моргал, вереща от ужаса, какой-то датчик. Перед глазами Никиты возникло предупреждение о загрязнении воздуха, предложение срочно надеть шлем и воспользоваться фильтрацией. На ходу он вызвал поиск: «что такое шлем» – появилось изображение полупрозрачной сферы с отверстием и подписью «Оригинальный шлем конструкции Полаши Гаусса», ниже находилось множество других картинок похожего содержания. В целом «шлемы» подозрительно напоминали перевернутые круглые банки, которые музейщики продавали в качестве горшков для выращивания салата. Никита вспомнил, что и у его мамы было что-то похожее. Где-то на кухне, глубоко в шкафах.

О том, как друзья добывали головы на помойке, никому лучше было не рассказывать. Мише они сообщили, что нашли их случайно, когда ходили без неё в отсек мертвеца за деталями к тренажеру. В общем, это было правдой, хоть и звучало натянуто. К мертвецу они действительно ходили сразу после помойки. Девушка не стала расспрашивать, догадавшись по запаху, где именно они взяли головы, да и всё остальное, пожалуй, тоже.

Затем, когда всё необходимое было собрано, и пояс, наконец, включился, Никита обнаружил, что головы в десять квокк недостаточно для того, чтобы тот работал в качестве тренажера. Максимум на что он был способен с такой головой – это симуляция аватара для игры с помощью телевизора. Впрочем, и это вызвало у мальчишек запредельный восторг. Ничего подобного в их жизни еще не случалось.

Обладание подобной вещью было огромным везением. Достать такую могли только музейщики, потрошившие разнообразные склады прежних. Но ни они, ни окружавшие их люди не имели ни малейшего представления о предназначении старых вещей. Смысл и свойства многих были забыты так крепко, что у музейщиков существовал специальный отсек, где самые старые и опытные занимались определением того, как использовать ту или иную непонятную штуковину, для чего приспособить, и под видом чего, в конечном счете, её выгоднее продать. Этот отсек имел высокие потолки и огромные залы, а над входом в него висела размашистая надпись: «Музей материальной истории». Внутри гуляло приглушенное эхо, носились непривычные запахи. Легенда гласила, будто в этом месте был найден первый склад старья, а также схемы расположения других подобных складов, и тогда все склады стали называть музеями, а людей, которые их подчищают – музейщиками. Профессия была ёмкая и востребованная, потому что складов на Энджи было до безумия много. И размеры некоторых поражали воображение. Бесконечные массивы контейнеров, уложенные в многоуровневые ячейки, растянутые в бескрайние ярусы, уходящие в темноту стеллажи, высокие и длинные полки. Многие были разграблены, но не сильно. Люди покидали Энджи в отчаянной спешке и не успели забрать даже сотой запасов, что были рассчитаны на их огромное, куда более многолюдное человечество. На этих складах можно было найти решительно всё, что было нужно для жизни: еду, нижнее бельё, скафандры, мебель, детские игрушки, обувь, простую и сложную бытовую технику… и еще много такого, над чем не один год бились беззубые мудрецы, заседавшие в залах «Музея материальной истории». Бились, как правило, не слишком успешно. В общем, всё, чем пользовались нынешние люди бралось со старых складов. Но прежде чем попасть в оборот, вещи доставались музейщикам, а максимум на что те были способны – это включать самые примитивные бытовые приборы: чайник, плиту, телевизор. Могли еще разобраться с простыми роботами, вроде тех же магистральных пылесосов или подъёмников, или продать рацию с дальностью связи в три – четыре тоннельных поворота; на этом их возможности заканчивались. Купить у них телевизор с активированным доступом в инфополе было невозможно. Не говоря уже про тренажер пилота боевого дрона.

Когда у Никиты появился визор, он стал чаще ходить в лавку с «загадочными» товарами, где музейщики очень дешево продавали нераспознанный «хлам». Пользуясь визором, Никита определял вещь, которая перед ним находится, и что она умеет делать. Так он приобрёл «БК-116» – небольшой, довольно симпатичный белый аппарат без кнопок и надписей, чем изрядно обрадовал продавца. Тот даже не стал выяснять, зачем мальчику этот «обмылок», взял и отлично, а Никита не стал включать при нём музыку, чтобы нечаянно не пробудить алчность торгаша, случайно задремавшую на тему остальных подобных штуковин: «БК-216» и «БК-316У». Тогда, выходя из лавки, ему впервые показалось странным, каким образом получилось так, что использовать гораздо более сложные телевизоры музейщики научились, а с более простой и недвусмысленной «беспроводной колонкой» разобраться не смогли.

В следующие несколько дней телевизор, колонка и игры изменили жизнь мальчишек до неузнаваемости. Теперь не нужно было таскаться по черным и страшным коридорам в поисках чего-нибудь интересного. Всё интересное было доступно мгновенно, за секунду, прямо из родного отсека. Всего за пару дней перед ними открылся невероятный, фантастический мир людей прошлого, их знания, навыки, чувства, радости и страхи. В играх можно было сражаться с невероятными монстрами, спасая человечество от страшных катаклизмов; исследовать невиданные планеты, разбросанные в разных частях бездонного космоса; или бродить по Земле, удивительной и неповторимой, разгадывая странные, но очень интересные загадки. Фильмы дополняли всё это информацией. Музыка обращалась к эмоциям. Списки названий и даже разделов казались бесконечными. Посмотреть, послушать и поиграть хотелось во всё. К сожалению, тренажер это всё вытягивал – требовалась голова посильней.


– Вот бы сходить на живой концерт, – объявил Эгер, не отрывая взгляд от экрана.

Никита ухмыльнулся.

– Только ведь они все уже того. Мертвецы.

– Это они здесь мертвецы, – сказал Никита, – у нас.

– Не понял, – удивился Эгер.

– А там, – Никита кивнул себе под ноги, – они еще живы. Думаю, на каком-нибудь огромном корабле… или на платформе перемещения… они там, видал, какие огромные…

Эгер коротко кивнул, всматриваясь в лицо друга.

– Наверняка дают концерты. Почему бы и нет? Путь неблизкий.

Оба замолчали. Каждый подумал о своём. Эгеру пришла в голову неожиданная мысль об относительности времени: время здесь, время там, здесь они мертвы, там еще живы. Он вспомнил один из документальных фильмов о катастрофе Земли, и его мысль словно расширилась, разрослась на весь космос, заполнив едва ли не всю Вселенную – так может и Земля мертва только здесь, здесь и сейчас, а где-то есть место, где поют птицы, светит Солнце, по голубому небу плывут белые облака, под ногами растёт зелёная трава и черный асфальт, и живёт весь этот невероятный, удивительный, сказочный мир, который они так внимательно рассматривали в фильмах. Он кажется фантазией, невозможной противоречивой сказкой, но может быть, этот мир тоже жив, как живы те музыканты, чьи песни они слушают триста лет спустя, сидя на диване в отсеке на Энджи. Или… он перевёл взгляд на мертвеца за дверью в комнату Никиты, они теперь все такие? Черные окаменелые истуканы, покрытые вековой металлической пылью.

Но о плохом мечтать не хотелось.

– Ну да, – прогудел Эгер, – неблизкий путь.

Они сидели перед «БК-116». Музыка заполняла пространство, звуки гуляли между стенами, над заваленным вещами столом, ныряли и выскакивали, скатывались, шумно гремели, взрывались яркими цветами и скользили по собственным воображаемым волнам. Музыка казалась живой и подвижной, яркой, смелой, быстрой. Наблюдение за ней завораживало, она была совершенно непохожа на те кислые подвывания, что устраивали культуристы по случаю какого-нибудь своего нелепого праздника, или в качестве сопровождения очередного сумрачного предсказания.

И мальчишки слушали, закрывая глаза, и каждый мечтал о своём. И жизнь казалась им чистой и светлой, и лишь слегка таинственной, но не более, чем шкатулка с удивительным, желанным волшебством.

## 11. Черные ботинки

На следующий день у Никиты заболела мама и ему пришлось подменять её на работе. Дело было несложное – выдавать и собирать ключики, сверяясь со списком. Первый день это было интересно и даже забавно, на второй он почувствовал себя уверенно, на третий у визора сел аккумулятор, и ему сделалось скучно. Четвертый день, пятый, шестой… Никита чуть не сошел с ума от нескончаемого потока человеческих лиц, совавшихся в его окошко. За всю свою жизнь он не видел их больше, чем в эти последние три дня на маминой работе: тихие, шумные, громкие, злые, глупые, мнительные. И все с разным запахом. И ключи они всегда возвращали разные: то холодные, то липкие, колючие, влажные, пыльные, масляные, грязные. На пятый день его раздражало уже совершенно всё. Нужно было срочно идти к башне и заряжать визор, а он не мог. К седьмому дню Никита разозлился и у него возникло желание похулиганить: подменить ключи и посмотреть, что будет. Но мама поправилась, и он остался дома.

Этот день оказался особенным, и запомнился до мелочей. Каждое движение, каждое слово, положение вещей в комнате, лица прохожих, и даже собственные мысли. На часах было одиннадцать, когда он проснулся, и воздух почему-то казался холоднее обычного. Никита съел подсохший завтрак, проверил рюкзак, и некоторое время размышлял не оставить ли дома книгу. Открыл, полистал, перед глазами мелькнули строки о вулканах, медведях, о комарах и малине, о том, как на берегу быстрого и шумного ручья туристы пекли на костре какую-то рыбу. Раньше всё это казалось непонятным и загадочным, в каждом незнакомом слове слышалось чудо и волшебство, но фильмы развеяли эту магию. С ними уже не требовалось воображения, чтобы представить реку, малину, комаров – всё это демонстрировалось достаточно понятно. Никита с грустью улыбнулся. Ему стало жаль эту старую сказку, в которой комары представлялись живой кусачей пылью, горы – высокой наклонной стеной в огромном туннеле, а небо – прозрачным потолком, за которым почему-то висел перевернутый разноцветный космос. Он словно потерял какой-то фантастический мир, видимый только ему одному, ни на что не похожий, и по большей части выдуманный. Заполненный его собственной фантазией и воображением. И ему стало понятно, что вернуть всё это, то есть выдумать заново, у него уже никогда не получится.

Открыв книгу на последней странице, Никита оставил её на столе. Словно что-то закончилось вместе с ней. Вздохнув, он еще раз осмотрел комнату, фигурку жирафа на столе – теперь он знал и про него; брелоки, коробочки, знакомые вещи. Вечные часы показывали век, день и 12 часов 21 минуту. Зеркальные числа, подумал Никита, и отправился к Эгеру.

Друга дома не нашлось. В его отсеке вообще никого не было. Прислонившись спиной к двери, Никита решил подождать. Иногда случалось, что его друг неожиданно появлялся откуда-то из толпы, непременно лохматый, всегда улыбчивый, и шел к нему своей скользящей походкой, словно ему велик был скафандр, или сползали рукава.

Но Эгер не подходил. Коридор в этом месте был широкий и вёл к потоку, где все брали воду. Людей здесь всегда много – они проходили мимо, и Никита никогда не всматривался в лица. Но в этот раз ему показалось странным, что он трижды зацепился взглядом за одно и то же лицо – это был хакер – человек в черном скафандре, наверняка дорогом. Его глаза прятались за широкими полупрозрачными очками, отчего казались маленькими и размытыми, а взгляд каким-то растерянным. Но в этот раз Никита был почему-то уверен, что хакер смотрит именно на него. Поторчав у двери еще немного, он заметил и его двойника, в таком же точно скафандре. Он был в таких же очках и так же таращился на Никиту.

Люди продолжали идти, под наполненным водой пластиком гремели колёсики, где-то вдалеке урчала приближавшаяся повозка музейщика, в вагонетках позвякивало добро. Так и не дождавшись друга, Никита отправился к Мише. Последнее время Эгера часто можно было найти у неё. Отсек девушки располагался в тихом коридоре с картинами вдоль стен. Рамки со временем осыпались, остальное почернело. Лишь как следует присмотревшись, можно было различить какой-то рисунок, разницу черного на черном, линии, контуры, непонятные силуэты. Их смысл оставался загадкой. Тётя Миши сказала, что Миша с Эгером пошли выгуливать птицу. Куда? Наверное, в сад.

Садом называлось место, где ничего не было. Огромный и совершенно пустой отсек со множеством дверей, большинство из которых не открывалась, или в них торчали культуристы.

Неожиданно, что-то кольнуло в груди: почему друзья гуляют без него, почему не позвали, не зашли? Ведь сам он всегда за ними заходит, всегда зовет. Они даже не сказали куда идут, и в саду их нет, словно специально от него спрятались.

«Ну и ладно, раз так, могу и один сходить», – с горечью подумал Никита.

Он начал петлять по разным коридорам: серым, ярким, тесным, полосатым от света, пыльным и шумным, и чем дальше он отходил от сада, тем тоскливей ему становилось. Обида вызревала, словно болезненный прыщ, и уже готова была взорваться злобой и желанием мести, но за сеткой с предупреждениями, её перебил страх. Холодный и отрезвляющий. Вызывала его темнота, в которую на этот раз он собирался погрузиться совершенно один.

Так получается, что когда делаешь что-то кому-то назло, то всё это зло как будто возвращается, и всё достаётся одному тебе. Темнота стала как будто темнее. Теперь в ней плавал только один фонарик, а не два или три, как раньше. Темнота казалась чернее и глубже. Фонарик выдавливал из неё объёмы, ограниченные серыми плоскостями, яркими желтыми углами, бледными дверьми или обрывавшимися в черное, бесконечное ничто, стенами. Но это всё перед ним, перед глазами, в светлом пятне, а за спиной – страх.

Неожиданно Никите стало казаться, что его кто-то преследует. Идёт за ним, осторожно и тихо, и ждёт, когда человек остановится или обернётся, чтобы наброситься, ударить, сбить с ног, поглотить. Он ускорил шаг, но ощущение не пропало, лишь сделалось сильнее. Он еще ускорился, уже почти побежал, перед глазами замелькали яркие пятна, свет фонарика выхватывал рваную геометрию коридоров, нога зацепилась за что-то, и Никита упал. Сердце едва не остановилось, сжалось в комок, перед глазами поплыли круги, тупая боль расползлась по коленке. Он зажмурился и приготовился умереть… но ничего не произошло. Жуткое нечто, которое он вообразил, не обрушилось на него и не поглотило.

Полежав и отдышавшись, Никита встал, потёр коленку, проверил фонарик, прислушался и осмотрелся. Всё как всегда. Только друзей рядом нет. В горле собрался комок.

– Эха, ты в порядке? – шепотом спросил Никита, и сразу же пожалел об этом. По спине пробежали мурашки. Что если вдруг ему кто-то ответит?

Он посветил фонариком в одну сторону, в другую, везде коридор выглядел одинаково. Голова закружилась, коленки словно ослабли – а куда он шел? В какую сторону? Сердце заколотилось – не хватало теперь еще и заблудиться. Энджи настолько огромная – ему вспомнилась карта в визоре – мелкая клеточка одинаковых ячеек, которая при приближении распадается на другую клеточку одинаковых ячеек, а затем еще и еще. Трёхмерная сеть длинных туннелей, квадратных шахт, прямых коридоров и отсеков. Бесконечная и одинаковая во все стороны. Он посветил под ноги – хоженые места можно было распознать по растоптанной пыли. Надо успокоиться и подумать. Ему вспомнился эпизод из книги Сола, когда проводник группы Денис заблудился в низине между холмами, и несколько раз водил группу через заросли одного и того же борщевика высотой в полтора человеческих роста. Пройдет раз, заберется на дерево с картой, посмотрит куда-то вдаль, и назад – снова через борщевик. А у того ядовитый сок, при контакте с кожей вызывает болезненные ожоги. Группа идёт завернутая в какие-то пончи, но всё равно у Вани ожоги под ухом, у Нины на щеке, лица перекошены. Туда-сюда ходят. Несколько раз по одному и тому же месту. Пока Денис не убеждается в правильности маршрута. И ведь не испугался, не запаниковал, и вся группа много раз послушно продиралась через один и тот же ядовитый борщевик.

Никита прошел вперед до развилки, которая показалась ему только что виденной. Вернулся и дошел до похожей развилки с другой стороны – та же история. Пятно света от фонарика торопливо забегало по стенам, по черным дверным пробоинам, ноги снова подкосило. Он снял рюкзак и прислонился к стене. У Дениса всегда на всё были правила: видны следы медведя – надо пошуметь, повонять фаерами; нет рядом воды – надо найти место, где она есть; сбился с тропы – надо вернуться и найти тропу. Может быть, поэтому Денис был таким спокойным и уверенным? Ведь для любой проблемы у него всегда был заготовлен ключик – правило. Никита встрепенулся – а ведь и правда, даже для страха можно найти правило, ведь страх – это всего лишь отсутствие правила для незнакомого события. Кто-то невидимый преследует тебя по пятам, и ты не знаешь, что с этим делать. Подумай, и придумай, что делать, если кто-то неожиданно коснётся твоей руки в этом темном, безлюдном пространстве. Мурашки снова пробежали по спине, Никиту передёрнуло. Нужно придумать правило. Если такое произошло, значит пространство не такое уж и безлюдное, значит ты ошибся, и в нём кто-то есть, просто ты его не замечал, ты ошибался в оценке, но теперь знаешь, что это не так – обернись и посмотри, кто там. Спроси, почему он ведет себя так странно, а если не ответит или поведет себя агрессивно – убеги. Вот и всё. И весь страх.

А убежать вообще можно от всего, даже от псевд – тем более, что их обычно слышно издалека.

От таких рассуждений Никите стало спокойней. Он как будто смог договориться со страхом, свёл его до уровня хоть и непредвиденного, но вполне обычного события – мелкой проблемки, решение которой можно предусмотреть заранее. Конечно, нечто могло его убить. Ну что же, если оно его убьёт – тогда он просто умрёт. Чем не правило?

Надел рюкзак, подтянул лямки, двинул по тропинке из стёртой пыли. Впереди сверкнули обломки робота-паука – значит, не ошибся. Прислушался – тихо. По привычке заглянул лежащей машине за спину, не вернулась ли голова. Эгер сказал бы сейчас что-нибудь веселое, что у голов нет ножек, и летать они не умеют. Никита вздохнул. Хоть он и победил страх правилами, но темнота и тишина, как будто не принимали это в расчет. За каждой выбитой дверью ему мерещились огоньки глаз, а в шорохе собственной одежды – чужие движения. Даже шаги казались вызывающе беспечными на фоне мерного гула Энджи, исходящего от стен и пола. От неожиданных теней всё равно леденело сердце, какие правила ни выдумывай.

У башни визор начал заряжаться. Никита положил его у основания, а сам присел у стены напротив, рассматривать вершину, которая слегка дёргалась, попискивая тихим металлическим фальцетом. В голову лезли самые разные мысли и раз за разом почему-то вспоминался эпизод из книги Сола про то, как вся группа, забравшись на край огромного, наполненного водой вулканического кратера, принялась кидать вниз камни; им казалось, что камни можно докинуть до озера, но те не пролетали и трети расстояния – до воды было метров триста. Они бросали еще и еще, пока кто-то не отошел в сторону и не сфотографировал их. Какими крупинками они выглядели на кромке огромного кратера! Никите подумалось, что это очень похоже на него и Энджи: ему казалось раньше, да и сейчас кажется, что если сильно захотеть, то Энджи можно обойти всю. Хотя на самом деле она настолько огромная, что на такой обход у него уйдет много лет или вся жизнь.

Когда визор зарядился, Никита включил его, закрепив на ухе. Справа вверху моргнул значок нового сообщения. Очень, очень много текста от Тритона. Вздохнув, Никита закрыл его. Зачем столько писать, если можно пообщаться нормально – он выбрал взглядом иконку прямой связи, и тут же получил уведомление, что собеседник недоступен. Такой ответ Никита видел впервые. Что значит недоступен? Он попробовал еще раз – не помогло.

Тогда он открыл сообщение, и мужской голос номер пятнадцать уверенно подхватил текст:

«Приветствую тебя, мой дорогой друг Никита. У меня осталось одно мгновение, но я успею передать тебе всё, что нужно, ведь я же машина. Извини, что только сейчас, что так много, и так сразу, но другой возможности у меня не будет…»

Никита вскочил на ноги, сердце встрепенулось, фонарик забегал по стенам, словно взбесившийся. Что, что всё это значит? Он попробовал вызвать Тритона еще раз, еще и еще. Карта в том месте всегда была размытой, и дорога к Тритону тоже, местами едва различима, он еще ни разу не ходил к роботу с визором. Он вернулся к сообщению, пробежал глазами – действительно большое, но, может быть, в нём объяснение, почему Денис не отвечает.

«… другой возможности у меня не будет. Ты же всегда можешь прослушать моё сообщение с любого места, в удобное время, так что начну с себя. Вы меня спросили однажды кто я, и почему знаю так много о жизни людей, а я ответил, что не всегда был машиной. Вы видели меня в образе Тритона, теперь же я расскажу о том, каким я был человеком…»

Никита осмотрелся, выбрал место куда сесть, выключил фонарик и стал слушать. Это оказался подробный рассказ человека о своей жизни. И больше всего в нём удивляло не то, что Тритон был человеком, а то, какой была его жизнь на Энджи. Денис рассказывал о том, как он ходил в школу, какие у него были родители, как все они жили то в одном отсеке, то в другом, как ходили вместе в театры, зоопарки, на концерты и в планетарий. Это была интересная, но печальная история. Однажды они потеряли маму. Она заболела и умерла. Это событие отозвалось в душе мальчика. Ему было знакомо это щемящее чувство непрерывной боли, возникшее, когда он так же потерял отца.

«… к счастью мои младшие братья были еще маленькие и ничего не поняли. Отец сказал им, что мама уехала, они расстроились, немного поплакали. Они были близнецами и всегда всё делали почти одновременно. Они были похожи друг на друга не только внешне, но и по делам, и даже имена у них были похожи. Но отец переживал больше всех. Сейчас я вспоминаю, как он словно постарел, осунулся, будто из него вынули батарею, питавшую его жизнь. Нам всем было тяжело, но ему особенно…»

Слушая этот рассказ в полной темноте, Никита всё глубже погружался в события старой жизни. Воображение, следуя за голосом Дениса, рисовало ему удивительный мир, в котором люди, несмотря на трудности, живут красиво и гармонично. Никто не бегает по помойкам в поисках подходящих голов. Об этом просто не думают. Роботы настолько точно встроены в жизнь людей, что Денис об этом не рассказывает подробно, лишь вскользь упоминая то о каких-то «квадрокартах», то о «физалотрончиках», не считая нужным пояснять, что это. И вновь желание оказаться в этом старом ушедшем мире завладело Никитой. Ему вновь явилась мечта об удивительном дроне, который мог бы вытащить его прочь из этой пустой, обезлюдившей Энджи.

«И всё у нас после этого стало опять хорошо. Но пришла война. Я в это время как раз заканчивал учиться. Мы встретили новость с оптимизмом – ведь воевать должны были дроны, а нам оставалось лишь наблюдать за тем, как они сражаются. Но ожидание удивительного зрелища превратилось в приглашение от человека в синей форме. Он явился в наш отсек, высокий, крепкий, с ясным, уверенным взглядом на добром лице, и на груди его блестел иероглиф – «Основатели новой Вселенной». Этот человек предложил нам попробовать свои силы в управлении настоящим, боевым дроном. Разумеется, удалённо – дрон в космосе, а ты в кресле оператора, в безопасности. Никто из нас не отказался. Все мы начали обучение. Управление дроном оказалось лучшим из всего, что со мной когда-либо случалось в жизни. И даже когда нам сказали, что неприятель каким-то загадочным образом отрезал нам возможность удалённого управления боевыми единицами в космосе, и что нам для полёта придётся самим влезать в кабину дрона и воевать, находясь в нём физически – никто не отказался. Мы все пошли…»

От этих слов Никита забылся окончательно. Воображение взорвалось. Он представил себя в этом дроне, в космосе, несущимся сквозь бесконечное пространство мимо замысловатых и невообразимо удивительных кораблей всевозможных пришельцев, и где-то там, глубоко за всем этим, мужской голос номер пятнадцать продолжал говорить о войне. Говорил про ужасы, смерть, потерю товарищей, боль, душевную и физическую, про ранение, после которого его едва собрали. И про то, чем для него все это закончилось – как всё, что от него осталось, поместили в машину. Но Никита слышал не это.

«… и я не мог вспомнить кто я, кто мой отец, где моя семья, есть ли она вообще…»

Всё это было неважно, хоть он и чувствовал, как словно какой-то жгут соединил его разум с разумом Дениса. И будто бы у них есть что-то общее – потеря близкого человека – но в момент самых ярких фантазий мальчика, Тритон отдалялся, снова становясь чужим – далёким, с затухающим в темноте голосом не то человека, не то робота.

«… от применения лучей часть Энджи разрушилась, началась неразбериха. Они могли бы узнать кто я по физиологическим признакам, но не стали. Оказалось, не до этого. Анархия воцарилась в нашем мире. Так я оказался в машине. Я стал Тритоном. Тоже довольно необычное чувство, несравнимое, конечно с дроном, но сила, власть, воля творить правосудие, сильнейшее желание защищать Энджи и ненависть к врагам…»

Никита снова отвлёкся, лишний звук возник под ногами. Он стал прислушиваться, но останавливать Дениса не хотелось, он переставлял ноги между словами, прислонялся локтем к стене, Денис рассказывал о том, что он пережил в годы гражданских войн и анархии, говорил много непонятных слов, и все они как будто были про насилие, разные его виды. Никита потерял нить, а когда успокоился насчет звуков, Денис уже говорил о чем-то менее странном:

«… и они взорвали западный проход. Я оказался изолирован – ни я к ним, ни они ко мне. Можно сказать, ничья. Тогда я решил, что разберу этот завал, когда с другой его стороны всё уляжется. Но когда там действительно улеглось – делать этого мне уже не хотелось. В инфополе к тому времени осталось так мало сигналов, что мне стало казаться, будто вся Энджи вымерла. Будто люди на ней закончились. И так было очень долго, пока я не понял, что кто-то из людей всё же остался, просто они перестали пользоваться инфополем. Да и сами жители Энджи довольно сильно изменились. Ко мне стали являться незнакомые существа. Многие были настроены агрессивно, мои биодатчики сходили с ума от того, что совалось в мой завал.»

Звук в ногах проявился снова, мягкий упругий удар на грани чувствительности. Ощущение-фантом, оно есть, вроде есть, но так быстро проходит, что ты сомневаешься, было оно на самом деле, или просто показалось.

«… когда, наконец, ко мне пришли вы. Мне трудно сейчас описать тебе моё состояние, и то вдохновение, которое я испытал, когда вы трое первый раз явились в мой завал. Это означало, что у Энджи есть будущее, вы так сильно похожи на прежних людей, к тому же дети…»

Никита остановил рассказ и прислушался. Включил фонарик. Как будто с фонариком слышалось лучше. Оказалось, что хуже. Выключил. Тихо. Подождал немного, включил голос.

«… готов был рассказать вам всё. Всё что знаю, всё, что помню, и всё, что успел надумать за долгие годы своего одиночества. Но вы так мало спрашивали, и так редко приходили. Помнишь, я показывал вам космос. Ты и сейчас можешь прийти и посмотреть на него, я успел сместиться, чтобы моё тело не заслоняло иллюминатор. Обязательно приди и посмотри на него еще раз, хотя бы один раз. Этот космос принадлежит людям. Он твой. И не думай, что он умер, космос жив и будет жить вечно. Вселенная бесконечна не только в пространстве, но и во времени. Они там в Системе решили, что все звёзды угасли, но это не так. Я оставлю для тебя ссылки на разделы знаний, где ты сможешь убедиться в том, что всё это лишь витрина, большой обман. Когда вырастешь и станешь умней, обязательно вернись к моему сообщению и пройди по ссылкам. Сейчас это делать не надо, ты всё равно ничего не поймёшь. Но потом – обязательно! Это поможет не только тебе, но и всем оставшимся на Энджи людям. Всем этим несчастным потомкам некогда большого и великого человечества. И не забывай, Никита, что ты будущий Капитан, последний из тех, кто может управлять Энджи, и единственный, кто может и должен всех спасти.»

Что-то защемило в груди Никиты. Почему такой тон? Зачем было так много рассказывать о себе? Зачем вообще всё это было рассказывать? Почему с Денисом нет связи? Да что, в конце концов, случилось?

«Здесь я оставлю все ссылки, которые тебе понадобятся. На Энджи сохранился огромный массив данных, но найти его непросто из-за разрушенных конотационных цепочек. Я потратил оставшееся мне время, чтобы собрать их здесь. Я искал их много лет в надежде, что они пригодятся. Так и случилось. Я ухожу с чувством, что всё не напрасно. Я не зря прожил этот долгий и страшный остаток своей жизни.

Прощай, Никита, ты был моим последним другом. Надеюсь, я успел помочь тебе достаточно, и ты станешь хорошим Капитаном.»

Звуки голоса отхлынули и пустоту заполнила тишина. Она зашипела приливами в ушах и загудела под ногами. Никита сидел у башни, словно пришибленный, глядя в одну точку. Он еще раз вызвал Тритона, и долго смотрел, как в темноте пульсирует рыжая надпись: «Соединение…». Наконец, он подумал, что тут совсем близко – можно просто дойти до Тритона, как раньше. Тем более, он теперь умеет бороться со страхом. Кругом тихо, никого нет. Никита нащупал висевший на запястье фонарик. Поднял, включил, пятно света разлилось под ногами на сером металлическом полу коридора и словно потекло по блестящей протоптанной в пыли дорожке. Но рука его дрогнула, на полу находилось то, чего там не должно было быть – ботинки. Черные. На странной, очень толстой подошве. Не веря тому, что увидел, Никита стал медленно отрывать луч света от пола, следуя за ним взглядом, и словно погружаясь от этого в шумящий, пульсирующий в висках ужас. Его окружали черные головастые глыбы. Тихие, застывшие и серые, как самые древние стены. Они были как будто повсюду, стояли и ходили ходуном, рвались, бились, раскачивались и падали.

Правило… убежать… не успею…

Над головой скрипнула башня, Никита вздрогнул и обмяк.

## 12. Второй фонарик

– Как это нет дома? Ну, с нами его тоже ведь нет, – удивился Эгер.

Он едва успевал за мамой Никиты, шагавшей нервно и быстро. Женщина как будто не шла, а проваливалась куда-то. Волосы её растрепались, то и дело она тревожно оглядывалась. В голосе её слышалась злоба и отчаяние.

– С ним такого никогда не было… чтобы он просто ушел… и мне не сказал, и даже записки не оставил… сколько прошло… Когда вы с ним последний раз виделись?

– Ну… я же говорил уже… – ответил Эгер.

Мама Никиты остановилась и посмотрела на него с какой-то неожиданной свирепостью. Мальчик испугался.

– Не давите на него, – попросила Миша, растягивая слова, чтобы выглядеть спокойно, – мы его тоже ищем. Никита наш друг.

– Друг, – сверкнула глазами женщина.

– Вчера видели, – произнёс Эгер, – утром мы гуляли с Мишей…

– Одни? Без него?

Ребята переглянулись и покраснели. Миша собралась возмутиться, набрала воздух, но мама Никиты вновь рванула по коридору. Эгер за ней. Фыркнув, Миша побежала следом.

Ребята шли за мамой Никиты до самого её отсека. Почему-то надеясь, что непременно встретят там своего друга. То, что он пропал, казалось настолько невероятным и невозможным, что в это никак не получалось поверить. Ведь он был дома всегда. То есть, вообще, всё время с самых незапамятных времен, с самого детства.

Мама Никиты распахнула дверь. В комнате никого не оказалось. Всё в ней было как будто на месте, не хватало только Никиты и каких-то его вещей. Эгер догадался каких, но промолчал. У друга было два фонарика, один из них он всегда носил в рюкзаке, пока второй заряжался. Эгер подошел к столу и будто невзначай повертел в руке пустое зарядное устройство. Миша заметила, подняла на друга испуганный взгляд.

– Ну что? – спросила мама Никиты, – куда он мог без вас пойти?

– Может быть… – тихо начала Миша.

– Вообще не знаем, – перебил её Эгер, хватая за руку и повышая голос, – никак понять по вещам невозможно. Вот это, – он указал на книгу Сола, – он обычно носит с собой. А сейчас не взял, даже не закрыл, значит точно…, наверное, недалеко куда-то ушел.

Миша испуганно посмотрела на Эгера, но в этот раз это был другой испуг – «зачем, почему ты врёшь, разве ты не хочешь, чтобы его нашли, вдруг ему нужна помощь».

– А что это? – резким движением женщина подняла со стола книгу, пластиковые страницы едва не разлетелись по комнате, осмотрела, и, закрыв, рассеянно вложила в руки Эгеру.

– Ох, Никита, вот вернись только… ну как же так… – сокрушенно произнесла она и, закрывая рот ладонью, вышла из комнаты. Ребята остались одни.

– Ты чего?! – яростно прошептала Миша.

– Это ты чего?! – прошептал в ответ Эгер, – чуть не проболталась… мы сами за ним сходим… ведь ясно же… оба фонарика… значит он к Тритону зачем-то… куда еще?

Миша нахмурилась, задумалась, за стеной послышались голоса, мама Никиты разговаривала с соседями.

– Только надо прямо сейчас, – процедила шепотом Миша, – может он заблудился…

– Да, – поддержал её Эгер, – с этим своим дурацким визором… не туда куда-нибудь свернул… и всё… у тебя же карта.

– Да!

– Я возьму его книгу? – спросил Эгер.

– А.. – удивилась Миша, – ты меня спрашиваешь?.. ну возьми. Зачем? Передать хочешь?

– Да… передать… – неуверенно буркнул Эгер.

Примерно через час они уже стояли напротив сетки с предупреждающими знаками. Эгеру всегда казалось, что таблички выглядели вызывающе, они словно рекламировали лежавшие за ними темноту и тайну. Но в этот раз надписи казались как будто строже и злее. В глубине черных переходов слышался гул, похожий на обычный, но с каким-то странным высоким отзвуком, словно его источник, скрытый прежде на самых темных высотах Энджи, заметно приблизился и поэтому слышался четче.

Пройдя несколько длинных извилистых коридоров, ребята остановились и прислушались. Миша зашелестела картой. Как показалось Эгеру, довольно нервно. Он посветил назад, и тут же рядом с ними что-то гулко упало. Испугавшись, он едва не выронил фонарик, дёрнулся в сторону, натолкнулся на Мишу. Её фонарик полетел прочь, ударяясь о стены и заполняя коридор мешаниной обрывочных пятен, осколками света, предательским грохотом и звонкими девчачьими криками. Они упали, начали кричать и возиться, стараясь встать, паника усилилась, звуки отозвались физической болью, слились с ней, всё смешалось и завертелось. Затем они стремительно рванули куда-то, не разбирая пути, по свету одного фонарика, оставляя позади другой.

Отбежав достаточно, Эгер вжался в стену, сердце колотилось, свет дрожал в руках, в голове шумело, ноги гудели, а руку жгла ссадина. Рядом стояла Миша. Она тяжело дышала и тряслась. Её волосы сбились, прилипли ко лбу и щекам, губы распухли, под глазами блестели слёзы. Эгер убрал свет. Гул остался позади и как будто не приближался.

– Что это было? – отдышавшись и немного успокоившись, прошептал Эгер, – На псевд не похоже… Вирусы?.. Так близко… не должно их здесь быть… они с другой стороны…

Немного посопев, он перекинул фонарик из руки в руку, и продолжил:

– Хотя мы вроде видели там что-то… у башни… помнишь?.. Может всё-таки псевды… просто другие какие-нибудь.

Миша не отзывалась, Эгер затаил дыхание и услышал, что она плачет. Очень тихо плачет. Его рука с фонариком опустилась, он сжал губы. Мысленно вернулся на пару минут назад – грохот, падение, они бегут, она теряет фонарик.

– Да мы найдём его, не переживай…

И вдруг ему захотелось обнять девушку, прижаться к ней, почувствовать её тепло, и голову у себя на груди, ееё хрупкие плечи. Однако внутри у него словно мерцал крохотный запрещающий огонёк, как беспокойный красный маркер, запрещавший вторжение в её личное пространство. Может быть, из-за этого она плачет, и ни причем здесь фонарик.

Эгер вздохнул. А если – нет, и всё не так? Он повернулся к Мише и попробовал найти её руки, она тут же вырвалась, и, скрипя рюкзаком, начала ковыряться в вещах. В темноте зашелестели пластиковые листы. Её плачь и всхлипы стали чаще и слышнее. Надрывно хрустнула карта, звякнули застёжки.

– Дай фонарик! Есть запасной?

Эгер включил свет и протянул его Мише. Она вытерла рукавом слёзы и, быстро взглянув на карту, рванула вперед. Он едва успел вернуться в ускользавшее светлое пятно. Она шла, продолжая едва слышно всхлипывать и Эгеру показалось, что ей сейчас неважно, куда идти. Нужно просто двигаться, перемещаться куда-нибудь, чтобы только не сидеть. Но зловещий гул оставался за спиной, значит они, всё-таки, шли назад, к дому.

## 13. Хакеры

На мгновение буквы собирались в слова, приобретая непонятный смысл, а затем снова распадались на ничего не значащие закорючки, выстроенные рваными рядами от края до края бесконечных страниц. Взгляд то и дело цеплялся за одно и то же короткое предложение.

«На закате грибы словно прятались».

Значение его никак не прояснялось, слова не отзывались ассоциациями из фильмов. Слово «закат» напоминало тележку, что катилась привязанная к полуживому магистральному пылесосу. Внутри громыхал ценный хлам, а колёсики стучали по неровным половым стыкам. Катились… закатывались… «Грибы» оживляли в памяти проповеди культуристов на тему всеобщего равенства, и помощи фронту, призывникам обороны, и ветеранам, столкнувшимся с пугающими проявлениями вирусных метаморфоз. В тех песнопениях было что-то про грибы, которые достаточно прочно ассоциировались с разнообразной дрянью, болезнями, и объёмными черными тенями в туннелях, от которых следовало как можно быстрее убегать. Всё это странно смотрелось в одном предложении, да еще и с положительным эмоциональным контекстом. Воображение тужилось и извивалось, кое-как проглатывало, но дальше становилось еще непонятней.

«На закате грибы словно попрятались. Ветер ослаб, листва потяжелела, шаги стали тише и труднее. Все очень устали, а нам еще искать ручей, рубить дрова, разводить костёр, ставить палатки и отпугивать медведей».

Вздохнув, Эгер отложил книгу. Взял коробку с конфетами. Положил одну в рот, фантик скомкал и сунул в ящик. Осмотрелся. Снял с зарядки фонарик, коснулся выключателя, подвигал свет по стенам, по столу, метнул в дверной проём, вернул на ладонь, задумался. Куда пропал Никита? Когда он вернётся? Что случилось с Мишей? Фонарик застыл в руках, пятно как будто пульсировало, лёжа на пальцах. Белое, маленькое и холодное. И неожиданно вздрогнуло – в отсек постучали.

За дверью было двое, кровь хлынула Эгеру в голову. Черные дорогие скафандры, широкие полупрозрачные очки. От неожиданности он проглотил конфету.

– Здравствуй, Эгер. Ты один дома? – спросил тот, у кого на лице мальчик разглядел едва заметные тонкие черные усики.

– Один, да. Здравствуйте.

Хакеры переглянулись. Эгер отступил в сторону.

– Ну, ничего, всё равно мы пришли к тебе.

– Ко мне? – удивился мальчик, краснея.

– Да, к тебе… – произнёс усатый, – меня зовут Пош Самара, моего помощника – Улан, мы представляем Компанию людей по исследованию древнего разума, сокращенно КЛИДР. Скорее всего, ты о нас уже слышал…

Эгер растерянно кивнул, отступая еще дальше. Хакеры зашли в отсек. Усатый едва заметно улыбнулся, а его спутник произнёс, закрывая за собой дверь:

– Не волнуйся, пожалуйста, всё в порядке. Мы хотим задать тебе всего несколько вопросов.

– Да, – подтвердил Пош, неторопливо осматриваясь, – всего несколько, но это зависит от твоих ответов.

Его голос звучал спокойно и мягко, в нём слышалась уверенность, внутренняя сила. Эгер почувствовал, как тяжелеет голова и слабеют ноги. Среди мальчишек ходили диковатые рассказы, один другого страшнее, о проделках подобных людей в черных лоснящихся скафандрах. А также об их загадочном предводителе по имени Пош Самара, которому приписывались довольно странные выходки. Одна из легенд гласила, что у него был не один мозг, как у всех обычных людей, а два, вложенных один в другой. И этот второй мозг был не человеческим, а принадлежал какому-то сверхразумному псевду, который так умело маскировался под обычного человека, что сумел даже обмануть многочисленные датчики периметра. Но Пош Самара ухитрился не только поймать это существо, но и поглотить его мозг своим. После чего предводителю хакеров стало доступно чтение чужих мыслей и дистанционное управление другими людьми, превращавшее тех в покорных роботов. Каковыми, безусловно, и являлись все окружавшие его помощники. Разумеется, у мальчишек было готово и противоядие на случай встречи с этим чудовищем – надо было не думать над тем, о чем тот спрашивал, отвечая невпопад, и стараясь вообще отключить собственный мозг. Тогда Пошу нечем будет манипулировать и управлять.

Вспомнив всё это, Эгер погрузился в суетливые раздумья о том, как «отключить собственный мозг», что это, вообще, значит, и как его затем включить обратно, если отключить всё-таки получится.

– Наверное, ты знаешь чем занимается наша компания, – спросил Пош, и не дожидаясь ответа, продолжил. – Если кратко, мы помогаем людям разобраться с древними устройствами, чтобы, во-первых, мы могли пользоваться ими по назначению и в полном объёме, а во-вторых, чтобы научиться делать подобные устройства самим. На Энджи осталось много заводов, которые могут производить такие вещи, но мы не знаем как эти заводы запустить, и как ими управлять.

– Ведь музеи не бездонны, – добавил Улан, – ты же понимаешь, что когда-нибудь они опустеют. Потому что мы забираем из них вещи, а не кладём их туда на хранение. Твой отец, как нам известно, тоже занимается этим делом. Так что…

– Выходит, что КЛИДР действует и в интересах вашей семьи, и твоего личного благополучия, – продолжил Пош, задерживая взгляд на огромном телевизоре, занимавшем одну из стен едва ли не полностью. – Помогая нам, ты помогаешь всем людям Энджи. От этого зависит наше будущее. И твоё будущее тоже.

«Грибы закатились и слова попрятались» – начал думать Эгер, стараясь отключить мозг. – «Палатки костёр дрова устали рубить ветер шаги листва грибы медведь».

Пош замолчал, всматриваясь в покрасневшего мальчика, и, вздохнув, добавил:

– Эгер, пожалуйста, услышь меня, мы не собираемся делать тебе ничего плохого, ни тебе, ни твоему отцу, ни твоей маме, никому. Наоборот, мы хотим помочь, всем людям и тебе в том числе. И мы не стали бы тебя беспокоить и пугать своим видом. К которому ты не привык и, мне кажется, испытываешь недоверие. Только дело в том, что кроме тебя нам не к кому обратиться. Нам нужна твоя помощь.

Эгер облизал пересохшие губы. Пош Самара коснулся пальцем у себя за ухом и его широкие полупрозрачные очки собрались в полоску. Губы растянулись в ясной открытой улыбке. И усиков не оказалось, наверное это была тень. Теперь на Эгера смотрели добрые серые глаза, с небольшими морщинками на висках, как у отца. И тот вдруг подумал, как было глупо пытаться отключить мозг, следуя каким-то наивным детским байкам о чудовищах.

– Эгер, – вновь обратился к нему Пош, – нам нужно задать тебе всего несколько вопросов… хотя… если подумать… – прикрыв глаза, он потёр переносицу, – вопрос у нас всего один.

– Какой? – сухо спросил Эгер.

– Мы заметили, что некоторые твои устройства подключались к инфополю Энджи.

Эгер тут же захотел прикинуться невеждой, и уже было открыл рот, чтобы объявить, что он не понимает о чем идёт речь, но Пош его опередил:

– И ты много раз связывался с ним, чтобы посмотреть фильмы из библиотеки, послушать музыку, или просто получить информацию. Ты пользовался поиском. В этом нет, ни в коем случае нет ничего предосудительного, это не запрещено и не наказывается. Однако, обычно, ты же знаешь, что ни у кого из людей нет доступа к подобному содержанию. Их телевизоры не умеют заходить в инфополе. Да и звуковая система, никто из них даже не знает для чего она нужна. Без инфополя – это бесполезный хлам. Ты ведь тоже так считал совсем недавно, верно?

Эгер неосознанно кивнул.

– Ну вот, – снова улыбнулся Пош, – мы пришли, чтобы узнать, каким образом тебе удалось это сделать.

– Что именно?

– Что именно, – повторил Пош, вздыхая. Улыбка исчезла с его лица, – вот это – каким образом ты смог подключиться к инфополю Энджи?

Эгеру снова захотелось отключить мозг, что бы это ни значило и чем бы ни грозило. Только в этот раз не потому, что Пош Самара, судя по всему, действительно умел читать мысли, а потому что правильного ответа Эгер просто не знал. Нужно было что-то срочно придумать, чтобы ответ устроил хакеров и они ушли. Но ничего кроме правды в голову не лезло – ему включил этот доступ Никита. Нацепил на себя визор, покрутил глазами, и включил. Только это нельзя было сообщать ни в коем случае, это могло направить хакеров к Никите. Хотя, почему это делать нельзя, Эгер не мог сообразить тоже.

– Ну… – замычал он, погружая одну руку в волосы, а вторую в карман, – я там типа… ну… нажал что-то…

– Что? – стрельнул взглядом Улан.

– Ну… не помню уже… это как-то случайно вышло… плечом, кажется, задел по экрану…

После этого Эгер замолчал и возникла тяжелая неприятная пауза, когда он, стараясь ни о чем не думать, всё же понимал, как нелепо и неправдоподобно звучит такое объяснение. Он снова покраснел, опустил глаза и сжался.

– Дело в том, что ты не единственный, у кого это вышло случайно, – спокойно произнёс Пош. – Есть еще один человек. Он тоже нашел способ связывать устройства с инфополем. И ты знаешь кто это, верно? Его устройства связывались с инфополем намного чаще, но сам он куда-то пропал. Мы его, конечно, обязательно разыщем. Это твой друг Никита. А два раза – уже не случайность.

У Эгера похолодел загривок.

– Послушай меня, Эгер, повторю еще раз, нет ничего плохого и незаконного в том, что вы с другом слушали музыку или смотрели фильмы. Совсем ничего, и мы не обвиняем тебя и не ловим на вранье… хотя, как ты знаешь, обманывать взрослых… это плохое поведение. Наоборот, мы бы хотели, чтобы с инфополем могли связываться другие люди, как можно больше людей, ведь там хранится много полезной информации, очень много. Не только фильмы и музыка. Там есть знания, которые позволят нам запустить старые заводы, улучшить нашу жизнь, понимаешь? Они принадлежат всем людям, а не только тебе.

Эгер кивнул.

– А сейчас ни у кого на Энджи нет доступа к этим знаниям. Всё, что мы можем это…, – Пош нахмурился. – Знаешь, это как зайти в лавку музейщика, увидеть там много разных интересных коробок, но не иметь возможности ни одну из них ни открыть, ни даже потрогать. У нас нет нормального доступа. Это печально и довольно обидно: мы знаем что есть в инфополе, но не можем это открыть и прочитать. Понимаешь?

В голосе хакера прозвучали нотки отчаяния. Эгер расцарапал большой палец до крови, сунул в кулак и, хмыкнув, произнёс:

– Но я правда не знаю…

– Нам, наверное, следует оформить процессор? – обратился к Пошу его помощник.

– Не знаю, надеюсь, до этого не дойдёт. Эгер, подумай лучше. Помоги нам.

Мальчик пожал плечами, растирая палец. За дверью громыхнула телега. Что-то звякнуло, кто-то ругнулся.

– Жаль, очень жаль, – сказал Пош, хакеры переглянулись. – Тогда, надеюсь, ты не будешь возражать, если мы пришлём к тебе одного из наших инженеров. Он изучит твой телевизор, и попробует восстановить последовательность действий…

Эгер кивнул. Улан открыл дверь и подался в проход.

– … которые привели… ну, понятно. Спасибо, Эгер. Извини… – Пош дотронулся до плеча мальчика. Его рука была в перчатке, но пальцы показались холодными и твёрдыми, как металл. – Извини, если напугали тебя. Не хотели. И еще. Дам тебе совет на будущее. Всегда думай. Всегда. Чтобы ты ни делал – думай! И всё будешь помнить.

## 14. Томохиро

Человек, о котором сказал Пош, явился почти сразу. Как и все хакеры, на нём был всё тот же черный лоснящийся скафандр и широкие полупрозрачные очки. Невысокий, сутулый и угловатый парень сразу же удивил Эгера. Зайдя в отсек, хакер снял с себя всё черное, оставшись в плотных пятнистых трусах с вихрастыми загогулинами, и в белой широкой майке с огромной надписью «ВОН» на груди.

– Это шорты, – объяснил хакер, заметив удивлённый взгляд мальчика.

– А не опасно? – спросил Эгер, глядя на его розовые, натёртые скафандром коленки.

– Опасно? – хмыкнул хакер, – Опасно ходить за периметр в той рванине, что я на тебе сейчас вижу. Никто уже и не помнит для чего нужен скафандр, ходят как в простой одежде. Дурики. А простая одежда вот, – он подцепил пальцем штанину и потряс ею, – должна быть удобной. Тем более, в отсеке скафандр и вовсе не нужен. Это же, вообще, защитный костюм, от смертельных угроз, вроде радиации, бактерий и прочего… А от этого в каждом отсеке своя защита имеется. Так что можно ходить хоть голым. Ничего не будет. Ты же вот не спишь в скафе, верно?

– Ну… нет, – улыбнулся Эгер.

– Вот, – весело протянул хакер, – а по дому чего ходишь? Тоже дурик?

Эгер задумался.

– Меня зовут Томохиро. Ты – Эгер. Так?

Мальчик кивнул.

– Отлично. Давай, показывай, что у тебя там за телевизор, по которому всё самое интересное показывают? Меня, если честно, уже наизнанку воротит от культуристских проповедей.

Эгер посмотрел на дверь.

– Закрыл, не бойся, – сказал Томохиро, – Да и вообще, не бойся. К нам не пристанут. Мы и сами, если что, – он многозначительно приподнял одну бровь, – пристать можем к кому захотим. Так то. Давай, показывай, что там. Запускай свою вертелку.

Эгер подошел к телевизору, поводил по экрану пальцем, нажимая необходимые кнопки, черный экран заполнился тремя колонками надписей. Эгер подвинул к нему табурет, с которого можно было достать до самых высоких, и вопросительно посмотрел на Томохиро.

– Ничего себе, – медленно произнёс тот, растирая закривок.

– Ага, – самодовольно отозвался Эгер.

«Если бы не эта чертова табуретка», – подумал он. Никита управлял телевизором с помощью визора, это было чертовски удобно – выбирать фильмы, не слезая с дивана. А так приходилось мотаться к экрану и обратно, потому что не всякий фильм хотел запускаться. Без Никиты, вообще, всё как-то хуже работало. Как будто не слушалось.

– Правда, тут не всё почему-то включается, – пожаловался Эгер.

– Почему? – спросил Томохиро.

– Не знаю, выбираешь фильм, а он не начинается. Можно долго ждать.

– Давай я попробую, – предложил Томохиро.

– Попробуй, – Эгер двинул табурет в его сторону.

– Не, – улыбнулся хакер, надевая свои широкие очки, – мне эта фигня не понадобится.

Только сейчас Эгер понял, что эти очки – визор. Примерно, как тот, что был у Никиты, только немного другой. Экран почернел, в телевизоре зашипело. Томохиро попытался запустить один фильм, второй, третий, пятый, но ни один не начинался. Тогда он сменил список, забрался на самый верх, залез в корневой каталог, попытался подняться еще выше по структуре, но упёрся в красное сообщение о несоответствующем уровне доступа. В дверь постучали. Томохиро дёрнулся.

– Воду принесли, – объяснил Эгер, – я приму.

Томохиро возился с телевизором еще довольно долго. Надписи мелькали на экране, то заполняя его полностью, то рассыпаясь по углам. Красные, синие, белые, – Эгер не успевал их прочитать. Они появлялись и тут же исчезали. Томохиро напряженно сопел, водя перед собой руками, нажимая невидимые кнопки. Наконец, плечи его опустились.

– Фигово, – произнёс он. – В логах вижу, что раздел был открыт, но я сейчас его открыть не могу. Странно.

Он вопросительно уставился на Эгера. Тот уставился в ответ. У Томохиро были черные глаза и тёмные брови, но при этом светлые, довольно длинные для мужчины волосы. Угловатые, нависавшие со лба пряди, едва не упирались в глаза, так что голова его казалась причесанной и непричесанной одновременно.

– Очень странно, – задумчиво произнёс Томохиро.

На гладком лице хакера возникли складки. Затем, улыбнувшись и откинув со лба волосы, он продолжил:

– Да и черт с ним. Что-то же работает?

Эгер кивнул. Действительно, посмотреть что-то новое без Никиты было очень сложно. Гарантированный выбор ограничивался тем, что они с другом уже открывали. Эгеру особенно понравился фильм про космос, во время которого они вспоминали Тритона и как смотрели на звёзды, лёжа на огромном холодном полу под его животом. В фильме рассказывалось о разных космических объектах и о том, как они взаимодействуют в зримой части пространства. Судя по изумлённому виду Томохиро, всё это было ему в новинку. Молодой хакер буквально завис перед экраном, погрузившись в какой-то гипнотический полусон. Эгер неожиданно почувствовал себя старше.

– А у вас, типа, нет всего этого? – спросил он, чувствуя, как к нему возвращается уверенность.

– Чего?

– Ну, фильмов там… разных.

– Неа, – мотнул головой хакер.

– А откуда тогда вы узнали про это… ну… инфополе?

– Понятия не имею.

– А как же вы заметили, что мой телек туда заходил.

– Там, короче… – хакер замолчал, перед ним возникло огромное изображение галактики, разбитое на бесконечно количество звёзд.

– Что?

– Ну, короче… они там заходят на секунду… и сразу их выкидывает… не успевают, короче… нужен ровный доступ.

– Ровный? – переспросил Эгер. – Это как?

– Ну, прямой… в смысле стабильный, они же ломают, их система вычисляет и всё… вышвыривает.

– А что не так с вашим доступом? – удивился Эгер, вспоминая, что у Никиты никаких проблем с инфополем не возникало, он ходил по нему столько, сколько хотел.

– Я не знаю, короче… визоры у них кривые, или еще что… Я без понятия. Может, главный процессор Энджи чем-то занят. А то и на секунду бы не пускало. Так говорят.

Эгер задумался.

– Вот если бы доступ, как у тебя тут был, – отвлекся от фильма Томохиро, – мы бы там столько всего узнали… даже не представляю. А так мы только успеваем увидеть кусочек, ну вот, например, что ты в инфополе висишь целыми днями, и нас тут же выбивает. Структуры не успеваем считать… как хопа-опа… всё, – он хлопнул перед лицом Эгера, тот вздрогнул. – Вот просмотрел из-за тебя.

– Да ты верни назад, – отозвался Эгер, поднимаясь к экрану, – так можно.

– Круто, – качнул головой Томохиро.

Экран застыл. На нём висела схема звездной системы с отмеченными траекториями планет.

– Но мы успеваем кое-что добыть, – сказал хакер. – У нас есть группа, разбираем там всё это. Немного, но хоть что-то.

– Помогает? – поинтересовался Эгер.

– Конечно, – сказал Томохиро, расправляя затекшие ноги. Всё это время он сидел на коленках. – Вот, визоры раскурили. Офигенная же тема.

– Да, удобно, – согласился Эгер, тыкая пальцем по экрану.

– Так, давай я сам, – спохватился хакер, опуская визор.


Через несколько часов в дверь постучали и, не дождавшись ответа, в отсек зашла Миша. Заметив её, Томохиро махнул рукой и на экране телевизора застыл рисованный волк с выкатывающимися из орбит глазами. Одновременно с этим в комнате установилась тишина, которую сразу же прервал заразительный смех Эгера. Заодно с ним начал смеяться и Томохиро. Оба они были без скафандров, один в разноцветных шортах, другой в коротких полосатых трусах, без маек, красные от смеха. Лицо Миши вытянулось. Смех не прекращался. Эгер попытался встать с дивана, но едва поднявшись, схватился за живот и, жмурясь от смеха, откатился в сторону. Томохиро сделал сиплый вдох, посмотрел на экран и рассмеялся еще сильнее. Миша поправила рюкзак, губы её сжались, из глаз потекли слёзы. Она растёрла их рукавом скафандра по розовому, распухшему от прежних слёз лицу, и, обиженно всхлипнув, выбежала из отсека.

За пару мгновений веселье словно выветрилось из Эгера. Он накинул на себя майку, оделся в скафандр и бросился за девушкой. Томохиро перестал смеяться, топот в коридоре стих, в открытую дверь заглянул удивлённый прохожий. Хакер вытер со лба испарину, и, еще немного посмеявшись, выключил телевизор. Закрыл отсек. Подошел к телевизору и сдвинул на его задней стенке небольшую крышечку, под которой находилась голова. Поддел её ногтем и, покрутив в руках, улыбнулся.

– Протокол изъятия вам доставят завтра, – произнёс он поддельным басом, словно подражая кому-то. После чего, хмыкнув, добавил уже своим голосом. – Или не доставят.

Уложив голову в небольшой кармашек на поясе, хакер внимательно осмотрелся. Его окружал обычный отсек. Впрочем, довольно зажиточный. Дорогой чайник, большой холодильник. Стена санитарной комнаты выступала водяным баком увеличенного размера, центральный энергоприёмник улучшенной конструкции. Он осторожно заглянул в другие комнаты. Во всех, кроме одной, был совершенный порядок – закрытые серые шкафы, которые он решил не тревожить. В комнате Эгера, как он верно догадался по беспорядку, должны были находиться самые интересные для него вещи. Поправив визор, Томохиро медленно обвёл её взглядом. Рюкзак, игрушки, разнообразный пластиковый мусор, который мальчишки принимали за артефакты загадочного прошлого. И множество каких-то коробочек самых разных размеров и форм, поставленных одна на другую так, что верхние, слегка покачиваясь, уже нависали где-то над головой, как будто собираясь упасть. Их Томохиро трогать побоялся. Всё-таки, даже в самом безумном беспорядке всегда есть какой-нибудь порядок, известный только его автору.

Внимание Томохиро привлек небольшой черный шар. Он покоился на краю стола, как будто замерев во время скатывания. То есть по всем признакам он должен был скатиться и упасть, но шар почему-то не падал. Томохиро положил на него руку и хотел взять, но вместо этого всё его тело дёрнулось в сторону шара. Тот словно прилип к столу. Хакер наклонился, присматриваясь, хмыкнул, постучал по шару пальцем и попробовал толкнуть. Шар не сдвинулся с места, зато ноги Томохиро скользнули по полу в противоположном направлении. Он еще ближе присмотрелся к шару, заглядывая под него, туда, где тот как будто соприкасался с поверхностью стола, и с изумлением обнаружил там небольшой просвет. Он взял со стола какую-то книгу, выгнул её так, чтобы из неё торчал один лист и просунул его под шаром. Лист прошел.

– Фига себе, – вслух произнёс изумленный хакер.

В этот миг что-то пискнуло в соседней комнате, Томохиро понял, что уже слишком долго пользуется отсутствием хозяев. Он оделся и быстрыми длинными шагами вышел из отсека, закрыв за собой дверь.

## 15. Миша

Эгер догнал Мишу у ближайшего продуктового. Она шла медленно, плечи её тряслись. Он проследовал за ней до коридора, где людей было меньше, и окликнул, тронув за плечо.

– Отстань, не хочу тебя больше видеть.

Эгер был готов к такому ответу.

– Ты не знаешь просто, – сказал он, – ко мне пришли эти хакеры… и даже Пош… тот самый, из телевизора, представляешь… и они…

– Как ты мог? – обернулась Миша. Лицо её было красным, веки и губы распухли, глаза мокрые, щеки в слезах. – Никита пропал, может быть ему сейчас плохо, нужна помощь. Ведь он же наш друг. Это же наш Никита, как ты… – лицо девушки сжалось, покрываясь белесыми морщинами, – как ты можешь, что ты за человек такой?

Эгер нахмурился, погружаясь в себя. Мысли вертелись самые разные. Миша была права, не стоило так поступать. Как ей угораздило прийти так не вовремя? До чего же девчонки некрасивые, когда ревут. Какой, в самом деле, он человек, если он вот так? Что она теперь о нём думает, увидев без скафандра, в одних трусах. Да еще и рядом с этим, длинноволосым в шортах. Как можно помочь Никите? Способ то всего один. Но они так мало могут, и всего боятся. Хакер остался в доме один, родители наверняка взгреют, если узнают. А вдруг он что-нибудь утащит. Хотя нет, парень, вроде, нормальный. Шар? А что теперь делать с шаром? Он вздохнул и задумался, подбирая слова.

– Эгер, ну придумай же что-нибудь, – брови на лице Миши неожиданно сложились домиком.

– Миша, – начал Эгер, покусывая губы, – а что, что я могу придумать? Мы не знаем, куда он ушел. А если он ушел к Тритону? Там же псевды. Ну, мы пойдем следом и тоже пропадём. Может быть, он еще вернётся. У него же визор этот, крутой какой-то, ему и карты не нужны. Может быть, он пережидает просто. Посидит в темноте, позлится на нас и вернётся.

– Да, – всхлипнув, произнесла Миша, – наверное… Наверное, ты прав. Что ему мои карты? Бесполезный, никчемный мусор.

Она рванула клапан рюкзака, выхватила стопку пластиковых страниц и принялась пинать их, швырнув на пол. Эгер опешил.

– Вот вам! – злобно, сквозь зубы, зашипела Миша. – Глупый, дурацкий пластик, чтоб вас вовсе не было! Вот тебе! Вот! Проклятый Тритон!

Опомнившись, Эгер обхватил её за плечи и прижал к себе. Девушка билась в его объятьях, как натянутый нерв, карты скрипели под их ногами, редкие прохожие с интересом оглядывались. Эгер не отпускал. Постепенно модрогания девушки стали затихать, пока она окончательно не обмякла, снова заплакав. Эгеру не хотелось заглядывать в её лицо, всё было и так понятно. Голова Миши лежала на его плече, хрупкое тело прижималось к нему, и он ощущал его как будто бы полностью, от головы до самых ног. Это вызывало новое, необычное чувство. Её изгибы и выпуклости странным образом отвлекали его от тяжелых переживаний о пропавшем друге. Теперь все прочие мысли вытиснились одной – как ему прямо сейчас не опозорится перед девушкой? Под животом у него предательски набухло, во рту пересохло. Слегка, насколько это было возможно сделать деликатно и незаметно, он медленно отодвинулся от неё, и сразу же об этом пожалел. В ушах зашумело. Она не могла этого не заметить. Эгер перестал дышать. Однако, Миша не только не оттолкнула его, а даже наоборот, прижалась еще сильней. Подняв голову, она с интересом посмотрела на него, серьёзно, и как-то по-новому. С какой-то непонятной, взрослой глубиной во взгляде. Губы её слегка дрогнули, она привстала на цыпочки и едва ощутимо поцеловала Эгера.

## 16. «Твой друг Никита»

«Приветствую тебя, мой дорогой друг Никита. У меня осталось одно мгновение, но я успею сказать тебе всё, ведь я же машина…»

Никита прочитал всё сообщение снова, от начала до конца, сам, не включая голос номер пятнадцать. Как будто этот голос, звучащий только в его голове, мог быть слышен повсюду, и за ним может спрятаться что-нибудь важное, случайно возникшее из лежащей вокруг него тишины. На чтение ушло много времени, но торопиться ему было некуда.

Прочитав, Никита нажал взглядом кнопку «Ответить», и стал неслышно шевелить губами. И его слова, сказанные, но не произнесённые вслух, словно по волшебству, начали неспеша укладываться в аккуратные мерцающие строчки.

«Приветствую тебя, мой друг Денис.

После того, как я получил твоё последнее сообщение, мне не удалось установить с тобой связь. Я решил, что с тобой что-то случилось и собирался отправиться на помощь, но не успел. Так получилось, что со мной не смогли пойти к башне мои друзья. Правда, теперь я знаю, что это было для них к лучше

# Примечания

0

Квокк – единица измерения ёмкости искусственного разума, название которой произошло от Квокка – австралийского сумчатого млекопитающего, уровень интеллекта которого был взят в качестве базовой величины в системе отсчета.