# Эфемера

Тэви Тернер

Конни Ланг родился в мире планетарного государства, подарившего человечеству «Канты». Эти имплантированные в мозг чипы сделали людей практически бессмертными, позволив тем менять своё прошлое. Обладатели модификации получили возможность исправлять ошибки и переживать любой опыт, делясь им через всеобъемлющую сеть «Эфемера». Но бесконечная жизнь в удовольствие устраивает не всех, ведь в системе, где от памяти граждан зависит сила власти, никому не избежать дилеммы: «Эфемера» – абсолютная свобода или добровольный отказ от будущего в тюрьме собственных воспоминаний?

Посвящается оставшимся в прошлом. Берегите его, вы не представляете, насколько мы все в нём счастливы.


«Прошлое, настоящее и будущее в реальности есть одно и то же: все они – сегодня».

Гарриет Бичер-Стоу


«Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым».

Джордж Оруэлл

## Пролог

Что делает нас нами? Почему человек такой, какой он есть? За счёт чего формируется личность? Время. Правильный, и он же единственный ответ на все эти вопросы – время во всех его проявлениях. Эпоха, в которую мы живём; среда, в которой растём и развиваемся; наше окружение; длительность нашего личного опыта; цейтнот или же полное его отсутствие; случайные встречи, фразы, мысли – всё это ни что иное, как порождения времени. Ты – то, что с тобой происходит. Измени в своём вчерашнем дне хоть что-нибудь, и сегодня это будешь уже не ты.

Я давно себя потерял и вряд ли когда смогу найти. Впрочем, как и все мы. Но чтобы понять это, мне потребовалось слишком много времени. Или правильнее будет сказать времён.

Едва ли теперь получится что-то исправить, даже с этой последней возможностью вернуться в самое начало. Очевидно, что в этот раз мой Наби погиб здесь и сейчас.

Авгуры за соседними столиками поднимаются и вскидывают оружие. На пол летят стаканы с остатками напитков, тарелки с едой и слепящие хромом столовые приборы. Некоторые агенты опрокидывают столики целиком.

Меон, подвешенный к цепочке на моей шее, раскаляется и начинает плавить одежду, а значит Такеши уже близко. Значит, мой план провален. Они пересмотрели момент дезинтеграции.

В помещении поднимается паника. Картина тянется словно в замедленной съёмке.

Я сжимаю ладонь Рут и шепчу: «Я всё исправлю».

Её разноцветные глаза округляет внезапный ужас осознания происходящего, и в этот момент всё вокруг ускоряется. Барабанные перепонки разрывают шумы, крики и стрёкот полуавтоматических импульсных пистолетов. Всего пара секунд, а затем – тьма.


letmemory = {};

letclone = {};

Но я успеваю. И пока мой Кант синхронизирует накопленный за эти годы опыт с практически полным его отсутствием у восемнадцатилетнего меня, перед глазами мелькают лишь недоступные чипу образы, демонстрируя, как всё началось, словно от этого есть какой-то толк, когда конец уже давно наступил. Рут однажды сказала, что человека по-настоящему живым делают его неизменные воспоминания. Подлинных в моей голове не так много. Первый день жизни, который для меня навсегда остался неизменным…

for (let key in memory) {

clone[key] = memory[key];

}

## Ферма

### 1

Назовите своё самое раннее воспоминание. В каком вы были возрасте? Мне всегда непросто отвечать на эти вопросы.

С одной стороны, спросите меня, что я увидел первым в своей жизни, и я твёрдо отвечу: Шайори Ёсидо, основателя Фермы, на которой вырос. А с другой, тогда ведь мне не было знакомо это имя, да и ничего из увиденного.

Происходило нечто, необременённое привычными всем нам понятиями. Даже моё «Я» и само существование не вызывали ничего, кроме режущего уши плача, от которого тот лишь усиливался. В этом плане моё первое воспоминание вряд ли отличается от вашего. Однако кроме шума агонии раздражённых незнакомым опытом органов чувств в нём было кое-что ещё.

Говорят, младенцы не способны что-либо надолго запоминать, но мне удалось. Через призму моего нынешнего опыта и знаний, которые заставляют смотреть на прошлого меня со стороны, этот эпизод выглядит так:

В тёмном помещении с раздражающе-ледяными потолочными осветителями среди десятка колыбелек Шайори выбрал мою, остановился и поднял меня на упругих, точно обтянутых выделанной кожей, ладонях, щуря взгляд сквозь стёкла квадратных очков без оправы. А где-то вдали за его спиной панорамные окна последнего семнадцатого этажа Фермы пылали иллюминацией ночного города. Светились башни бесчисленных небоскрёбов, внизу горели улицы, по ним скользили, сверкая фарами, автомобили.

Короткий эпизод в воспоминаниях, оставивший после себя дыру длиной в три этажа, или, как говорят за пределами Фермы, три года. Пожалуй, тогда-то более-менее осознанные эпизоды детства и начали застревать в моей памяти.

Нас было около двадцати. Мы жили в общей комнате, вставали в одно и то же время, вместе ели, учились, проводили свободные часы и засыпали. Один большой организм, ведомый общими голосами в головах, обладателей которых мы ни разу не видели, но помнили их. А поскольку воспоминания о том, что нужно делать, имелись у всех, жизнь казалась нам предельно простой, пока однажды не появились Другие.

Тогда вместе с остальными малышами по требованию внутреннего надзирателя я пришёл в учебную комнату, выкрашенную, как и весь этаж, в бледно-чёрный. Помещение было настолько просторным, что около тридцати столов с сенсорными наклонными столешницами в нём разместили на расстоянии в два метра друг от друга. Голоса в головах рассадили нас в шахматном порядке, оставив пустые места.

Из-за стола класс казался ещё больше, однако его масштабы съедали голые тёмные стены. Взглянешь на них, а они словно испускают мрак и приближаются, проглатывая сидящих впереди и по бокам. Именно поэтому я старался не двигаться, опустив глаза на выключенный дисплей перед собой. Другую тактику не избрал почти никто. Все оставались немы и не шевелились. Так поступать подсказывали мысли. Однако нам пришлось их ослушаться.

Створки дверей в класс, обычно заблокированные во время занятий, бесшумно утонули в стенах. В помещение начали парами заходить и рассаживаться на свободные места те самые Другие. Они были в таких же чёрных комбинезонах, как и мы, примерно нашего возраста, и в то же время будто менее развиты физически.

– Это ещё что за задохлики? – спросил Сэм у меня за спиной.

Мне не нашлось что ответить. Я видел таких впервые.

– Фу-у-у, – сморщился По, сидящий через два ряда от меня и чуть правее. Сделал он это явно громче, чем рассчитывал.

По рядам пробежал смешок.

– Молчи, болван, – сказал тонким голосом проходящий мимо Другой, заправляя за ухо выпавшую из пучка на затылке прядь светлых волос. – Из-за тебя нас всех накажут.

– Ты кто? – спросил меня один из них, остановившись рядом.

Его голос прозвучал неестественно мягко.

Внезапно пришло осознание, что нам всем следовало замолчать. От неожиданности сидящий справа ребёнок сжал коленями трясущиеся руки и изо всех сил старался удержать спокойный вид. Но то и дело его лицо передёргивало, а по щекам, как он ни сопротивлялся, наконец заструились слёзы.

Другой, не став дожидаться моего ответа, уселся слева. Он откинул назад скрывающие лицо длинные медные волосы, обнажив усыпанные веснушками нос и скулы, выпрямил спину и стал ждать начала урока с закрытыми глазами, сложив на коленях свои хрупкие ручки.

Толстяк Ли спереди дробно постукивал пятками по полу, но в остальном оставался недвижим.

Монитор перед глазами ожил, высветив белые символы «EI» посреди черноты. На смену им пришёл нежно-голубой фон с тёмной фигурой в центре.

– Квадрат, – одновременно вслух произнесли все мы.

До этого момента название изображения оставалось для нас тайной. Но внезапное откровение, зародившееся где-то в глубине сознания, настойчиво требовало от нас произнести верное слово.

На смену квадрату пришло то, что мгновение спустя мы дружно назвали треугольником. Затем появились круг, прямоугольник, звезда, и снова квадрат, но уже другой, светлый.

– Белый квадрат, – повторили мы за голосом в собственных головах.

И снова первая фигура.

– Чёрный квадрат.

Она посветлела.

– Белый квадрат.

Фигуры менялись, задание усложнялось с добавлением новых цветов. Нам уже были знакомы синий, красный и зелёный. Звуки наших более глухих и звонких голосов Других волнами перекатывались от стены класса к стене. Малыш справа больше не ревел, а старался выкрикивать ответы громче и раньше остальных.

На дисплеях появились четыре фигуры разных цветов. Но внезапно внутренний голос смолк. Он больше не подсказывал. Мы смотрели на кресты с полумесяцами, звёзды с полосами и вновь не шевелились.

– Нажми на красный крест, – потребовал разум.

Правильные нажатия заставляли экраны вспыхивать зелёным. Затем изображение менялось. Вот жёлтый круг. А это… Да, это синий треугольник.

Шепча себе под нос названия и цвета, я увлёкся настолько, что внезапно погасший дисплей обозвал чёрным прямоугольником. Отключились все дисплеи кроме одного. Стол По горел красным.

– Встать, – поступила команда.

Мы поднялись почти одновременно.

– По считает, что белый и чёрный квадраты – одно и то же, – пояснил произошедшее мозг, а затем запретил садиться до новой команды.

– Говорю же, болван, – сказал один из новоприбывших незнакомцев.

Ослушаться голосов в голове не решался никто. Требование садиться прозвучало лишь когда колени у меня начали подрагивать, а ступни и икры стали неметь. И всё началось заново с квадратов.

После занятий нас ждал обед в столовой. Несмотря на большое количество столов со скамейками по обе стороны от них, голоса в голове заставляли нас всех ютиться лишь за двумя в углу. Мы и Другие сели за разными.

– Они тоже люди? – спросил только подоспевший к столу Ли, распихивая плечами двух ребят, чтобы втиснуться между ними, и поглядывая на новеньких.

– Уродливые такие… – сквозь непережёванную пищу проговорил По, вытирая руки о комбинезон.

Многие согласились.

– Гляди какие осторожные, – Сэм открыто рассматривал Других, подметив, как аккуратно они ели.

– Меня вырвет, – По приник ближе к своей тарелке.

– Конни, ты это будешь? – спросил Ли.

Он указал на мою булочку и сунул её в карман, прежде чем я успел что-либо ответить.

– Ты говорил, что видел не такого как мы, – навалившись на стол, спросил По.

– Да ничего он не видел, – ткнул меня локтем Сэм. – Типа выдумывает.

– Видел, – я потёр ушибленное место. – Но он не такой, как эти. Тот был огромный. Волосы как у Фридриха, глаза как у Ли. Голос такой… – Я попытался изобразить бас и вышло довольно правдоподобно. – «Вот такой». У него в комнате будто нет стен, а за ними…

Ребята рассмеялись. Снова. Даже молчаливые близнецы. По какой-то причине им было проще поверить, что кроме комнат для сна, учебных классов, столовой и коридоров больше ничего не существует. И никого.

– Если я вру, то откуда взялись эти? – я указал вилкой на Других.

– Побьём их и узнаем, – предложил Сэм.

– Можно просто спросить, – не согласился Фридрих и повернулся к Другим. – Эй! Откуда вы взялись?

– Мы всегда тут были, – ответил кто-то из них. – А вы ведь обезьяны, да?.. Вы похожи на лысых обезьян в одежде.

– Побьём их, – уже настаивал на своём предложении Сэм.

Драки не произошло. Голоса в голове решили наказать нас за шум и потребовали закончить обед. Ответа на вопрос о происхождении Других тогда нам найти не удалось.

Оказалось, что у Других была своя отдельная комната для сна. Поэтому виделись мы с ними только на занятиях, в столовой и в игровой комнате. Роль переговорщика с новенькими на себя взял Фридрих. Однако выяснил он лишь то, что те воспринимали другими нас, а дни их ничем от наших не отличались.

Тем временем уроки усложнялись. На очередном нам продемонстрировали объёмные фигуры – шары, параллелепипеды, пирамиды и кубы. Во время занятия требовалось переложить разноцветные фигуры в сортеры, пропихивая их внутрь сквозь соответствующие по форме и оттенку отверстия. Испытание было настолько простым, что ошибок не допустил никто. Но радоваться оказалось рано.

Вечером, вернувшись в комнату ночлега, мы уже начали забираться в свои расположенные в стене капсулы для сна, как вдруг нам пришло отчётливое воспоминание.

Мы переглянулись и без слов поняли друг друга. Все вспомнили, как в помещение вошёл большой человек и поставил что-то внутрь стенной ниши напротив капсул. Вот только в действительности мы не видели этого человека, пусть память и утверждала обратное.

Незнакомец казался практически таким же огромным, как и некто в очках из моих воспоминаний. Правда, этот больше походил на Других, чем на нас – у него тоже были длинные волосы, а фигура казалась очень гибкой.

Я последовал за остальными и подошёл к нише, внутри которой стояли два белых куба. В памяти возник новый образ: принёсший кубы человек взглянул на меня и дал указание.

– Сегодня ночью ты по команде должен менять местами чёрные пирамиды. Трогать их до приказа запрещено, – оповестило проросшее в мозгу воспоминание.

– Чёрные? – удивился кто-то из малышей.

– Пирамиды? – спросил другой.

Мы смотрели на белые кубы.

– Ребят, это ведь кубы? – спросил Фридрих. – Их же называли кубами на уроке, да?

– Оба белые, – промямлил По и начал тянуться к одному из них.

– Останови, – приказал Сэму Фридрих.

Тот, преградив По дорогу, оттолкнул его.

– Кто-то видит тут пирамиды? – спросил Фридрих.

Уверенных в этом не нашлось. Оспорить белизну цвета также было невозможно.

– Подождите, – Ли выглянул из своей капсулы и начал выбираться наружу. – Кому этот человек сказал, что нужно делать?

– Мне, – одновременно ответили все.

И тут же начали спорить друг с другом. Правда, конфликт быстро погас из-за появления общего врага, когда до всех дошло осознание, что мы нарушили правило.

Воспользовавшись суматохой, По всё же подобрался к нише и взял в руки куб.

– В наказание капсулы на сегодня для вас закрыты, – пронеслось в наших головах.

Зашипели прозрачные заслонки, закрывая спальные места все до одного.

– Ты и правда болван, По, – сказал Сэм, отвешивая ему подзатыльник.

По схватился за ушибленное место и торопливо вернул фигуру в нишу.

– Я подумал, – хлипнул По, вытирая нос рукавом, – что у кубов нет одной стороны, а пирамиды стоят внутри них…

– Думать – это не твоё, По, – вздохнул Ли, извлекая из кармана булочку. – Лучше больше не пробуй.

– То есть это пирамиды? – спросил я. – И они чёрные?

– Две чёрные пирамиды, – уверенно сказал Сэм, в упор глядя на белые кубы. – Обе, типа, чёрные.

Спать пришлось прямо на полу. Удобного места в углу мне не досталось, поэтому пришлось довольствоваться кусочком стены для опоры. Сидеть возле неё долго оказалось неудобно, и в итоге я лёг, упершись лбом в бетон.

Прошло много времени, прежде чем в тишине кто-то поднялся и подошёл к стенной нише. Послышался стук кубиков. Через пару минут звуки повторились. Затем всё прекратилось, и я начал засыпать.

Кто-то снова переставил фигуры, а потом это пришлось сделать мне. Довольный собой, я только вернулся обратно, как вдруг глаза открылись сами собой. Мозг требовал поменять кубики местами. Но я же только менял.

Я смотрел на два белых куба и не мог осознать, переставлял ли их уже, или мне это приснилось. Пальцы вспомнили гладкую прохладную поверхность фигур, давая понять: дело сделано. Но они ошиблись.

Едва мне стоило отвернуться, как в помещении погасло и без того тусклое ночное освещение.

– Конрад ослушался и не притронулся к пирамидам. Из-за этого вы остаётесь в темноте до завтрака, – появились в голове слова.

– Ну, типа, отлично, – пробурчал Сэм. – Спасибо, Конни.

Несмотря на наказание, задание не остановили. Ребята всё также подходили к нише и двигали кубы. Кто-то один даже уронил, ведь теперь приходилось нащупывать себе дорогу руками и спотыкаться об других. Чаще всего спотыкались об меня, хотя ниша была у противоположной стены. Активно топтались на этом месте и после того, как я пересел немного левее.

Наконец мне дали второй шанс. Я на четвереньках добрался до фигур, поднялся и нащупал их в темноте. Они и впрямь были гладкие, но не холодные. Да и тёплыми их нельзя было назвать. У них будто и вовсе не имелось никакой температуры – просто куски воздуха, затвердевшие в темноте в форме кубиков.

– Этот сюда, а этот вот сюда, – бормотал я. – Готово. Я поменял. Поменял.

Нового наказания не последовало сразу. Оно ждало всех нас наутро перед очередным занятием.

### 2

Едва мы уселись за столы, которые нам назвали внутренние голоса, столешницы засветились, и на них появились четыре фигуры – белые и чёрные пирамида с квадратом. Мозг требовал от нас нажать на чёрную пирамиду. Мы переглянулись.

Вот этот объёмный треугольник – пирамида, хотя вчера ею называли куб. Допустим, их переименовали. А что с цветами? Тоже поменяли названия?

– Чёрная пирамида, – поторопило сознание.

Палец автоматически потянулся к той фигуре, что отняла наш сон. Чёрная пирамида – это белый куб. Дисплей вспыхнул красным. И не только у меня – лишь единицы ответили правильно. Среди них были Фририх, Ли и трое из Других – тот, что назвал По болваном, веснушчатый, что с закрытыми глазами ждал начала нашего первого общего урока, и обладатель непослушных кудряшек на голове.

– Очень плохо. Барт, Британи, Гвен, Джоанна, Митч…

В сознании вспыхивали имя за именем. Прозвучало и моё.

– …Не усвоили вчерашний урок. Десерт на сегодня отменяется.

– Джо а на? – рассмеялся По. – Что это за имя такое?

– Я Джоанна, – обернулся к нему Другой. – А ты вообще, заткнись, болван.

– Сам заткнись, из-за тебя не будет сладкого, – По ковырял ногтем светлое пятно на груди своего комбинезона.

– Ты тоже не сделал задание, – Джоанна упрекнул По.

– Я знал, что нажимать, просто не успел. А ты специально нажал не туда, я видел.

– Не нажал, а нажала, болван, – сказал Джоанна.

– Болванна, – передразнил По.

Перепалку остановили мониторы столешниц, высветив вчерашнее задание. Нам заново объяснили, как выглядят объёмные фигуры и цвета. Куб снова оказался кубом. А белое – белым. Повторный тест все прошли без ошибок.

В столовой произошли изменения. В её центре появилась квадратная стойка, уставленная сладостями. Но нам нельзя было к ним прикасаться. Мы снова начали садиться за один стол в углу, а Другие – за второй. Фридрих задержался возле новеньких и очень медленно шёл мимо них, перешёптываясь о чём-то с кучерявым.

– Марго сказала, что они тоже переставляли пирамиды ночью, – поделился он, усаживаясь на своё место.

– Что Марго? – спросил Сэм, разрывая пополам булочку.

– Переставляла пирамиды…

– Это как, «переставляла»? – По убрал ладонью текущий по подбородку крем-суп и втёр его себе в колено.

– Они так говорят: «сказала» вместо «сказал», «переставляла» и прочее.

По жевал, глядя в потолок.

– Ты путаешь, – сказал он. – Если у них имена такие, то правильно – «Марго сказало».

– Почему?

– Потому что «Джоанна нажала»… – ответил он и отхлебнул суп прямо через край миски.

– По, пожалуйста, не думай, – нахмурил брови Ли.

И вновь за разговоры нас прервали на середине обеда, отправив в комнату отдыха. Как и в остальных помещениях Фермы, в ней не было окон. Запертые затемнённые стёкла ниш в стенах скрывали игрушки, которые разрешалось брать лишь изредка.

По помещению в хаотичном порядке расставили столы, на которых лежала бумага и стояли карандашницы с фломастерами.

Голос в голове повёл меня к одному из центральных столов. За него уже уселся тот самый веснушчатый, что спрашивал, кто я такой. На этот раз он собрал свои волосы в хвостик на затылке, который болтался из стороны в сторону, пока тот водил головой, распределяя бумагу на две равные стопки.

– Рут, познакомься, это Конни Ланг, – пронеслись в голове слова воспитателя, который держал меня за руку, в то время как моя ладонь сжимала лишь воздух.

Другой поднял голову и пробежался по мне окаймлёнными веснушками разноцветными глазами. Его правый зрачок был аквамариновым, а левый – карим. Точно смотрели сразу два человека. Я отвёл взгляд.

– Конни, это Рут Шеннон, – продолжало воспоминание наставника. – Вы будете расти в одной группе и однажды вместе покинете стены Фермы свободными гражданами Республики Дайяр.

Рассадив нас по парам с Другими, голос в головах анонсировал урок творчества. Сознание обещало, что мы будем развивать воображение и давать волю фантазиям, но на деле всё ограничилось одним заданием.

– Ты – будущий гражданин Республики Дайар, самой прекрасной страны за всю историю. Республика освободила человечество от гнёта псевдогосударств и искусственных национальностей, сделав всех равными. Мы живём под одним флагом и обязаны чтить его, – эхом прокатились в голове слова наставника, который стоял посреди комнаты. Стоял снова не по-настоящему, а лишь в воспоминаниях.

На дисплеях столешниц высветилось изображение: двуцветный прямоугольник, разделённый на четыре неравные части. Большая из них от нижнего левого угла была фиолетовой, за ней шла косая белая полоса с очерченной фиолетовым четырёхконечной звездой внизу. Затем – фиолетовая полоса с белым контуром аналогичной звезды вверху, и наконец, маленький белый правый верхний угол.

От нас требовали перерисовать флаг Республики Дайяр.

– Так и будешь стоять? – спросил Рут.

Его фломастер уже вовсю скрипел по левому нижнему углу листа. Я сел рядом и начал закрашивать правый верхний.

– Будешь рисовать флаг? – поинтересовался Другой.

– Так сказали, – повёл плечом я.

– Кто?

Маркер продолжал скользить по листу. Я изо всех сил старался не оставлять белых полос между штрихами.

– Кто тебе сказал рисовать флаг, Конни? – повторил Рут.

– Как это кто? Воспитатель.

Рут оглянул класс.

– Этот воспитатель… Сейчас тут? – шепнул он. – Ты видишь его?

Я не видел.

– Ты же знаешь, они никогда не появляются по-настоящему, – сказал я.

– А с чего ты взял, что они вообще есть? – спросил Рут. – Может они только в твоей голове.

– Не только. Их помнит и Сэм, и Фридрих, и даже По…

– Их тут никогда не было, – перебил меня Рут, причём настолько уверенно в своей правоте, что я перестал рисовать.

– Откуда ты знаешь?

– Не очень похоже на флаг, – Рут ткнул кончиком фломастера в правый верхний угол изображения, разместившегося между нами на столешнице.

Угол был белый, а не фиолетовый. Но только я потянулся за новым листом, как Рут засмеялся и перевернул мой так, что закрашенный угол оказался внизу.

– Что вы делали ночью? – спросил он.

– Опять меняли местами белые кубы, как и вы.

– И какой формы были ваши кубы? Наши вот такие, – Рут взял за кончики три фломастера и поставил их на столешницу, изобразив грани пирамиды. – И они были чёрные, хотя их называли белыми кубами.

– У нас всё наоборот… Может их перепутали?

Другой схватил меня за руку, останавливая фломастер, и вновь ткнул в изображение. Нужно было оставить широкую белую полосу.

– И давно ты здесь, на Ферме? – спросил Рут.

– Всегда тут был, как и все…

– Не все.

– В смысле?

Рут аккуратно провёл прямую линию, заканчивая с большой фиолетовой частью флага.

– Есть кто-то оттуда, снизу? – спросил я, перейдя на шёпот.

– Откуда ты знаешь, что внизу что-то есть? – поднял бровь Рут. – И откуда знаешь, что мы наверху?

– Я видел. Очень давно попал в комнату… Там не было стен, но потолок не падал…

– Это называется окнами.

– Ты тоже их видел?

Рут отложил в сторону фломастер с растрёпанным носиком, извлёк из карандашницы новый. Он снял колпачок и занёс руку над листом.

– Хочешь узнать, что на самом деле тут происходит?

Я неуверенно кивнул.

Рут продолжил закрашивать лист фиолетовым, укладывая чёрточку к чёрточке, стараясь не оставить ни одной белой полосочки между ними. Чёрк-чёрк – звук, будто кто-то очень рьяно тряс погремушкой.

Лист уже был закрашен наполовину, как вдруг возникло новое воспоминание.

– Встать, – потребовал воспитатель.

Мы поднялись.

– Рут невнимательна и неправильно срисовывает флаг. Стойте, пока у неё не получится.

Дети недовольно заворчали.

– Смотри, – ухмыльнулся Рут.

Лист, на котором он рисовал, исчез. Сознание подсказывало, что старый унёс воспитатель. Рут взял новый и начал заполнять его черточками с самого начала.

– Зачем ты это сделал?

– Сделала, – ответил Рут. – Я сделала, потому что я – девочка. А ты сделал, ты – мальчик.

– Что?

– Мы разные. Вы все – мальчики, а мы – девочки. Про девочек говорят «она» вместо «он».

– А ещё кто-то есть?

Рут закрашивала лист энергичнее, чем раньше.

– Перестань, нас опять накажут, – я попытался её остановить, но было уже поздно. Она вновь закрасила фиолетовым больше, чем требовалось.

– Стоп! – скомандовал мозг голосом воспитательницы.

Она тоже была девочкой.

– Рут не усвоила урок. Пока она не поймёт, как нужно рисовать флаг Республики Дайяр, вы будете дышать следующим образом: вдох через нос, выдох чрез рот, вдох через рот, выдох через нос.

Класс заполнило пыхтение почти трёх десятков детей. Говорить, дыша таким образом, оказалось трудно.

Рут молча начала закрашивать третий лист. Предыдущий снова исчез.

Я аккуратно вывел между фиолетовыми штрихами белый контур звезды и принялся закрашивать всё вокруг. И вдруг остановился, получив новое воспоминание.

– Рут снова ошиблась, – сказала воспитательница. – Продолжайте работу левой рукой.

Но это было не всё воспоминание. После команды воспитательница подходила к нашему столу и разговаривала с Рут. Она спрашивала у неё, зачем та из раза в раз перекрашивает лист, и Рут отвечала, что не хочет рисовать флаг и изображает глубину «в океане, далеко-далеко под водой, где всё исчезает».

– У нас другое задание, – напомнила воспитательница.

Рут молча продолжила закрашивать лист, и воспитательница выхватила его, разорвав напополам и скомкав части. Прозвучала пощёчина.

Никто не видел этой сцены своими глазами, но все помнили. Мы смотрели на Рут. На её щеке краснел отпечаток удара, по щекам текли слёзы, а из разбитого носа струилась кровь. На полу валялись два скомканных куска бумаги.

Дрожащей ладонью Рут утёрла лицо, взяла новый фломастер и левой рукой изобразила в центральной части белого листа идеально ровные звёзды, а затем медленно начала заполнять фиолетовые полосы.

Беззвучно заплакали ещё несколько ребят. Мы неподвижно наблюдали за Рут, пока она не закончила.

– Сесть, – поступила новая команда из воспоминаний. – Можете рисовать правой рукой.

Дети в спешке начали заканчивать флаги. Я дорисовал свой и отложил в сторону фломастер. Очень скоро флаги нарисовали и остальные.

– Хорошо, – сказало воспоминание воспитательницы, расставляя по столам вторые карандашницы. – А теперь можете нарисовать что захотите.

Я взглянул на будто из ниоткуда появившуюся новую карандашницу. В ней были разноцветные фломастеры. Ребята переглянулись и взяли в руки фиолетовые.

– Рисуй флаг, – шепнул мне сидящий сбоку Фридрих.

– Больно? – спросил я у Рут.

Она молча взяла синий фломастер и начала закрашивать лист.

– Что ты делаешь?

– Рисую глубину. – Ответила Рут спокойным голосом, хотя с её лица продолжали капать слёзы. – Вода в океане синяя на самом деле.

– Откуда ты знаешь?

Несколько слезинок упали прямо на лист, размыв штрихи, а одна приземлилась на указательный палец. Рут поднесла его к губам и слизнула капельку.

– И вкус у океана такой же. Я поселюсь на берегу, когда выйду отсюда. Буду любоваться закатами, сидя на лавочке у границы пляжа.

– Нас отсюда выпустят? – Спросил я.

– Да, но сначала сделают всем по дырке в голове.

Это был единственный из моих вопросов, на который она ответила.

Перед глазами лежал изображённый мною флаг. На нём темнели брызги крови Рут. В тот день я больше ничего не нарисовал.

### 3

– Ты уверена? – идея Рут мне не нравилась.

Она продолжала тыкать вилкой из прозрачного апельсинового пластика мне в ногу под столом.

– Как ты её вообще утащила?

Рут вложила столовый прибор в мой приоткрытый нагрудный карман и начала выполнять свою часть парного теста.

– Не отвлекайся от занятия.

Я вернулся к заданию и прочёл несколько предложенных слов. Их следовало распределить на две группы – положительные и отрицательные. Позитивные понятия из общей массы разбросанных по экрану стола слов Рут перетягивала к его левой части. Негативные достались мне.

«Раздор» – плохое слово, как «боль» и «гибель».

Пальцем перетащил их к правой части дисплея и расставил в столбик.

А вот «дружба», «радость» и «жизнь» – уже хорошие. Их забрала Рут.

– Только так ты увидишь их своими глазами, а не в воспоминаниях, – шепнула она.

– Но всех за это накажут.

Она хмыкнула.

– А по-твоему мы уже не наказаны, попав сюда?

«Смех» – это хорошо, а «кровь», пожалуй, нет.

– И как сильно нужно? Ты так делала?

Рут молча приподняла левый рукав, продемонстрировав белую повязку.

– Какие они?

Она поместила в свой столбец «послушание» и нажала на кнопку «выполнено».

– Спорим, я сделала всё неправильно?

В её части теста всё выглядело логично.

– Чего хмуришься? Давай так. Если мы провалили задание – ты сделаешь это, – предложила Рут.

Посреди стола осталось одинокое слово «проступок».

Я помедлил, прежде чем переместить его к остальным отрицательным понятиям, и нажал на «выполнено».

Вслед за поочерёдно вспыхнувшими красным словами по обе части экрана пришло осознание, что мы провалили задание. Не только я и Рут – все, кто выполнял тест. В наказание нас лишили обеда и запретили покидать класс, пока каждый не распределит слова верно.

Едва поднявшаяся волна негодования разбилась о вспыхнувшую в памяти угрозу нового наказания. Ребята недовольно заёрзали на стульях и прильнули к дисплеям.

Экран разделился на две отдельные рабочие зоны, и теперь нам с Рут предстояло работать самостоятельно. К прежним словам добавились новые.

– Что нужно делать? – спросил я.

– Уяснить, что не будет ничего хорошего, – сказала Рут.

– В смысле?

Вместо ответа она молча начала распределять слова на две группы. «Неволя», «война» и «смерть» отправились в столбец позитивных явлений, а «свобода», «мир» и «жизнь» стали негативными.

После того, как она закончила, её половина дисплея засветилась зелёным.

– Ну вот, видишь, – сказала Рут. – И да, ты проиграл, Конни.

Я взглянул на предложенные мне слова и перетянул «независимость» в колонку плохих.

– Помнишь уговор?

«Гнёт» отправился к позитивным понятиям, «развитие» – к негативным.

– Конни?

– Подожди.

«Страдание» – это хорошо, а «наслаждение» – плохо.

Распределив ещё несколько пар слов, я дождался, пока дисплей засветится зелёным, сигнализируя, что задание выполнено верно, и извлёк из нагрудного кармана вилку. Наколол подушечку большого пальца на зубчики. Острые, но упругие, бить потребовалось бы сильно.

Я положил ладонь на столешницу и ощупал костяшки пальцев. Казались слишком твёрдыми, вилка быстро сломалось бы.

Закатал рукав, пощупал предплечье. Туда бить тоже следовало не с моей жилистостью.

Тогда я выставил в проход между столами правую ногу, потвёрже упёр её в пол и, замахнувшись из-за головы, вонзил вилку в бедро. Что-то хрустнуло. Дыхание разом оборвалось. Не думал, что будет настолько больно.

Вынул вилку, оставив в плоти два зубчика. Ударил снова. Ещё и ещё. Чем больнее становилось, тем сильнее распалялась ярость. Я продолжал остервенело лупить себя по бедру, наблюдая, как рвалась и темнела от крови штанина. В кулаке уже давно была зажата не вилка, а лишь окровавленный обломок её ручки, но я продолжал наносить новые удары, запоздало понимая, что Рут пыталась меня остановить и ловила мою руку. От пульсирующей боли нога стала неметь.

Вдруг двери в класс распахнулись, и внутрь вбежали два гиганта в таких же, как и у нас, почти чёрных комбинезонах. Они резко подхватили меня под руки и легко вынесли в коридор. Закрывающиеся двери класса за моей спиной отсекли звуки паники – опрокидывающихся стульев, чьих-то криков и плача. Меня несли к лифтам, мои ноги болтались над полом, а с правой на него струилась кровь.

Рут была права. Они существовали на самом деле, не только в моих воспоминаниях. Я поднял голову и вгляделся в лица незнакомцев. У того, что держал меня справа, из левых виска и глаза вырывались всполохи бледного голубого цвета. Тогда я не знал, что это такое.

Двери в лифт распахнулись, а за ними в сторону отъехала его задняя стена. Я попал в выкрашенный разными оттенками зелёного коридор с множеством дверей.

В коридоре с дымящейся чашкой в руке увидел одну из наших воспитательниц. Саму. Во плоти. Я не вспомнил, что она шла навстречу. Я видел, как она шла. Её левый глаз подсветился голубым, и она… Исчезла? Или мне показалось? Ровно в этот момент сознание меня подвело и отключилось на долю секунды, а когда я вынырнул из тьмы и открыл глаза, впереди никого уже не было.

Двое ввалились в слепяще-белое помещение справа и швырнули меня на высокий стол. Вспороли рукав, вкололи в руку шприц, разорвали штанину и натянули на глаза непроницаемую маску. Они что-то делали с моей ногой. Копошились в ней, вынимали обломки пластика, снова кололи шприцом, утягивали раны. Боль по какой-то причине чувствовалась сильнее, чем от ударов вилкой.

Кто-то расстегнул молнию комбинезона и приложил холодный датчик к левой части моей груди.

– Хм… – удивился он.

– У Ланга транспозиция, – сказал второй.

Первый приложил холод к правой половине груди. Над головой ритмично запищал какой-то прибор.

– Порядок, – сказал первый.

Махинации с ногой не останавливались. Приборы продолжали пищать. Люди говорили друг другу незнакомые мне слова, но недолго. Всё закончилось также внезапно, как и началось.

С меня стащили старый комбинезон и швырнули его на пол, перетянули бедро, надели новую одежду, воткнули что-то в руку, усадили в кресло и в нём повезли куда-то прочь из этого помещения.

В прохладном коридоре кресло сделало несколько поворотов, затем послышался шум открывающихся дверей. Стало тепло и очень тихо. Тот, кто меня вёз, ушёл.

Я хотел стянуть с лица маску, но руки оказались пристёгнуты к подлокотникам. Ноги тоже намертво зафиксировали. Тогда я наклонился ухом к плечу и попытался об него сдвинуть лямку повязки. Почти удалось. Оставалось ещё немного. Вот слева внизу блеснула полосочка света и древесного цвета пол. На очередной попытке чья-то ладонь втиснулась между плечом и щекой и вернула мою голову в вертикальное положение.

В просвете маски мелькнули стол с бумагами и коричневый ремень на поясе чьих-то серых брюк. Незнакомец надвинул маску на место.

– И что это такое ты вытворил, Конрад Ланг? – спросил он низким голосом.

Мужчина оказался почти таким же, как большой человек из моих младенческих воспоминаний. Но это точно был кто-то другой.

– Кто здесь?

– Ничего не изменится, если ты узнаешь. Зачем ты калечил себя?

Я повернулся лицом в сторону говорящего и запрокинул голову, в надежде увидеть его из-под маски.

Громадная ладонь легла на мой лоб и вернула голову на место.

– Кто тебя надоумил? Это Шеннон?

В попытках сместить маску, я начал хмурить брови и оттягивать губы вниз. Но прежде, чем я добился какого-либо успеха, мою голову мотнуло в сторону от лёгкой пощёчины. Проскользнувшая влево ладонь вернулась назад и, упёршись в нижнюю челюсть волосатыми костяшками, вновь поставила мою голову прямо.

– Знаю, что это она.

Незнакомец что-то отглотнул.

– Вам кажется весело каждый день тыкать в себя вилками? – продолжал мужчина. – Но ты, надо признать, сделал это эффектнее. Ну так что?

– Я сам.

– О, да ты можешь говорить. Я уже было подумал в голове у тебя поискать обломки ещё одной вилки. И чего ты добиваешься, зачем ты это сделал?

– Чтобы стать лучшим, – ответ пришёл сам собой.

Собеседник молчал. Должно быть, изучал меня взглядом. Затем что-то ещё раз отпил.

– Ну-ка поясни.

– «Боль» – это хорошо, «кровь» и «страдание» – хорошо, «хаос» – тоже хорошо.

– А заливать – это нехорошо, Конрад, – в голосе незнакомца слышалась усмешка. – Но ты делаешь это неплохо. Если я сниму повязку и попрошу тебя сказать, какого цвета пара пирамид стоит у меня на столе, ты сможешь это сделать?

– Смотря какого цвета пирамиды вы туда поставили.

– Обе белые.

– Тогда снимать повязку необязательно. Они обе белые.

– Что ж, похоже, ты и впрямь можешь стать лучшим. По крайней мере исходя из сегодняшнего дня это неизбежно.

– Никто не может знать, что будет.

Собеседник тепло рассмеялся.

– Не совсем, – сказал он. – Лучшие могут и не такое. Помни об этом, когда Ань начнёт заменять тебя, и не облажайся с выбором.

– Что?

– Поймёшь, когда настанет время, Конрад. От тебя будут ждать решительных действий.

Незнакомец схватил кресло за ручки, развернул его и толкнул вперёд. Я ударился о стену прохладного воздуха. Кто-то другой повёз меня витиеватыми коридорами прочь.

Коляска повернула несколько раз и резко остановилась. Чьи-то руки отстегнули меня, приподняли за шиворот комбинезона, пихнули в спину и прижали к стене. Конвоир навалился сзади. Пошевелиться не получилось – он был слишком сильным.

– Не дёргайся, а то будет хуже, – шепнул он на ухо. – Слишком с вами тут миндальничают, оттого и наглые такие стали. По мне лучше разок доходчивее растолковать, как всё устроено, чем беседами убеждать.

С этими словами неизвестный приставил к моей шее две иглы и резко вонзил их между позвонками. Боль с хрустом прорвалась до самого мозга, разорвав тьму багровой вспышкой. Руки и ноги заколотились в судорогах, барабаня по стене.

Ещё две иглы вошли в позвоночник между лопаток, разгоняя вверх по телу новую волну пламени. Конечности обмякли, но я не упал – мучитель так сильно прижимал меня к стене, что я просто-напросто повис между ней и его огромной ладонью.

– Ты должен доказать свою верность Республике. Отказ будет стоить тебе дороже. Не заставляй напоминать об этом.

Третья пара игл вошла в районе поясницы. Нарастающая скачками боль единым распирающим стержнем пронзила тело. Когда уже казалось, что выдержать её невозможно, послышался стрёкот электрошокера. Разряд щёлкнул через иглы и пробежал по всем нервам с такой силой, что я разом позабыл и кто я такой, и где нахожусь, и что вообще существую. Осталась лишь самосознающая обезличенная боль.

Невозможно было понять, насколько долго продолжалась пытка. По её окончании я обнаружил себя обессиленным во тьме на холодном металлическом полу. Осторожно пошевелился. Никто не помешал мне. Тело слушалось, но ощущения стали притуплёнными, точно я управлял им через какой-то симулятор.

С трудом поднявшись, я сделал несколько шагов и упёрся в стену, развернулся, но снова врезался в препятствие. Рассмотреть что-либо было невозможно. Поначалу я слепо искал на стенах выключатели, а потом ощупал частично потерявшее чувствительность лицо и обнаружил на нём маску. Сдёрнув её, сжался от яркого света.

Я оказался в пустом лифте. На панели управления светился индикатор открытия дверей. Когда ткнул в него пальцем, двери распахнулись в сторону жилой зоны. Воспоминания подсказывали, что я должен был вернуться в учебный класс.

На моё появление никто не обратил внимания. Должно быть, этого требовали от всех внутренние голоса. Но теперь я точно знал, что они никакие не внутренние, а самые настоящие, просто по какой-то причине их обладатели умудрялись оставлять о себе воспоминания, не являясь лично.

Столы-экраны демонстрировали красочные картинки с эпизодами из истории Республики.

– Территория, на которой большую часть своей истории располагалась Республика Дайяр, поднялась со дна Атлантического океана в третьем тысячелетии до нашей эры в результате серии аномальных землетрясений, – рассказывал воодушевлённый закадровый женский голос. – В результате разломов земной коры на поверхность поднялась территория площадью почти в три с половиной миллиона квадратных километров.

Дисплей показывал формирование новой части суши посреди океана.

– Ну что, видел их? – спросила Рут.

– Вроде как…

– Что значит «вроде», ты и в глазах своих сомневаешься?

Я пожал плечом. Прежняя чувствительность не возвращалась, из-за чего произошедшее казалось невозможным. К тому же голос воспитателя в голове как ни в чём не бывало требовал не отвлекаться от урока. Я не мог понять, была ли вообще эта пытка, или воспоминание о ней мне внедрили точно также, как и слова наставников.

– Новые земли распростёрлись от территории Кельтского моря на севере до Канарских островов на юге, – говорила диктор. – От побережья Испании на востоке до острова Сан-Мигел на западе.

– Как они это делают? – спросил я у Рут. – Залезают в голову и исчезают?

Она молча упёрла указательный палец в левый висок, как будто это должно было мне о чём-то сказать.

– Сама ты дура, – шепнул я.

– Предки жителей различных стран, составляющих провинции современной Республики, быстро освоили территорию, – продолжал дисплей. – В античные времена её считали всплывшей Атлантидой. Такое название получило и одно из развившихся здесь государств.

Тот неизвестный в серых брюках говорил, что лучшие способны на невероятные вещи. Не было похоже, что пыткой для меня провели запланированную демонстрацию их возможностей, скорее походило на чью-то собственную больную инициативу.

– Вот стану лучшим, и тоже так смогу, – бросил я.

Она ещё раз покрутила пальцем у виска, на этот раз у правого. Теперь ошибиться в жесте было невозможно.

– Войны между различными группами окончились к 500 году до нашей эры. Всю территорию себе подчинили Дайярцы, назвавшие свою страну Дайяр и провозгласившие себя единственными настоящими потомками Атлантов. Они вели войны с Древними Македонией, Грецией, а позже и с Древним Римом.

– Я думала, увидев скрытое внутри стен, ты поймёшь, что здесь на самом деле происходит, – сказала Рут.

– Нас учат быть сильными…

– Нас учат не быть вообще, – отрезала она. – Знаешь, как они называют это место? Ферма. А знаешь, для чего нужны фермы?

Я не знал.

– Чтобы выращивать овец.

В голове промелькнули изображения кучерявых животных, которых нам показывали на уроках когда-то давно.

– Они милые, – сказал я.

Рут наигранно улыбнулась.

– Овец режут и едят. А к мясникам их ведут специально обученные козлы. Поэтому отсюда ты сможешь выйти либо со мной человеком, либо бараном вместе с остальными.

– Либо лучшим, – сказал я.

– То есть козлом, – насупилась она.

Размышления Рут мне казались странными, и в то же время притягательными. Ей было известно очень много того, о чём на Ферме нам не рассказывали.

– Ты ведь попала сюда оттуда? – спросил я, указывая пальцем в пол. – Поэтому так много знаешь?

Она некоторое время молча смотрела на меня, а затем кивнула.

– Расскажи мне…

Её рука погладила меня по плечу. Рут вздохнула.

– Я даже завидую, что вы ничего не знаете, поэтому не стану никого разочаровывать раньше времени.

### 4

Возвращение в комнату ночлега после занятий в тот день оказалось недолгим. Это был редкий случай переезда на новый этаж. Рут говорила, на каждом уровне мы жили год. Тогда я не знал, много это или мало, но казалось, что со временем интервалы между переездами становились всё короче. Поначалу на каждом этаже будто проходила целая жизнь, но чем ниже мы оказывались, тем стремительнее пролетали дни.

Сейчас я уже и не могу быть уверен, что из моего рассказа происходило на каком этаже – события слились в одну короткую пунктирную линию. Многое совсем выморалось из памяти многочисленными скачками в прошлое, а Наби не мог помочь вспомнить то, что происходило до его появления.

Реальная память оказалась обманчивой и настолько неточной, что доверять ей после опыта Эфемеры стало трудно, и всё же эти блеклые всполохи былого оставались самым надёжным источником информации в мире.

– Переоденьтесь в новую форму, – потребовало воспоминание, едва мы вошли в помещение.

В капсулах для сна, запакованные в вакуумные пакеты, лежали комбинезоны.

– Они светлее, – сказал Ли, разрывая упаковку.

Он приложил комбинезон к себе, показывая разницу между старым и новым. Близнецы примерили свои комбинезоны друг к другу.

– Уже больше белые, чем серые.

Ли начал перекладывать свои запасы сладостей из карманов старой одежды в новую.

– Поставь красный куб на место синей пирамиды, белый шар и зелёный тетраэдр размести между ними, а остальные фигуры не трогай, – поступила команда.

Я подошёл к нише возле стены в одних трусах и начал выполнять задание. В тот раз красным кубом был чёрный шар. Синей пирамидой стал фиолетовый параллелепипед. Цвет тетраэдра и впрямь оказался зелёным, но по форме он являлся бубликом. И лишь белый шар оставался белым шаром.

– Это сюда… Поставил… Сюда… Поменял… – шептал я.

– Хватит бубнить уже, – ткнул меня в бок Сэм.

Едва я закончил, он вернул фигуры на прежние места.

Сознание потребовало поторопиться, и когда все переоделись, повлекло нас в коридор к дверям лифтов. Девочки уже заходили в один из них.

Прежде, чем створки сомкнулись, мы с Рут встретились взглядами. Уголки её губ едва заметно приподнялись, и она опустила глаза.

– Не лыбься им, Конни, – Сэм щёлкнул меня по уху. – А то к себе заберут.

Ребята хохотнули. Я обернулся, и лифт остановился. Двери разъехались в стороны, открывая ту же картину, что была и на предыдущем этаже. С той разницей, что стены в помещениях оказались чуть светлее – как раз в тон новой одежде.

Напротив уже стоял второй лифт. И снова я встретил убегающие от контакта глаза Рут.

– Добро пожаловать на четвёртый этаж. Здесь действуют новые правила, – говорил в воспоминаниях незнакомый наставник. – Отныне вам запрещено обсуждать слова и действия воспитателей. За проступком последует наказание. О всех вольнодумствах вы обязаны сообщать мне. Мой кабинет находится напротив комнаты отдыха.

На входе в помещение для сна образовалась заминка. Ребята сгрудились в проходе, не решаясь проходить внутрь. Причина их настороженности для меня открылась не сразу – пришлось растолкать толпу локтями.

Наконец удалось протиснуться вперёд. Зрелище ввело в ступор и меня: в центре помещения рядом с фигурами в стенной нише стоял незнакомец в таком же как у нас комбинезоне.

Нервно моргая и поправляя едва заметные очки без оправы, он молча глядел на нас с аналогичным нашему выражением замешательства.

– Ты кто? – разорвал тишину Сэм.

– Ань, – просто ответил парень.

Имя показалось мне знакомым. Я где-то его уже слышал, но не мог вспомнить.

Шагнув к нам, Ань вытянул вперёд руку. Обступив его полукольцом, мы уставились на неё. По неуверенно тронул Аня за запястье, а затем немного повернул его.

– Обычная рука… – буркнул он.

Смутившись, Ань отдёрнул её.

– Вы что, тут не здороваетесь? – удивился он. – У вас имена-то вообще есть?

– Конечно, я – Сэм, это Кони, Ли, Фридрих, Барт, Митч, Болван…

– Меня зовут По!

– А называть всё равно будут Болваном, – хохотнул Сэм. – Потому что ты придурок.

– Рад познакомиться, По, – поддержал Болвана новенький.

Он вновь протянул тому руку. Потупившись, По оглянулся на других, ища подсказки, что делать с ладонью Аня. Не знал никто.

– Дай свою руку, – попросил Ань.

Болван протянул её тыльной стороной ладони вверх. Ань вложил внутрь свою ладонь, развернул руку По и потряс.

– Вот так, это называется рукопожатие, – пояснил Ань. – Так показывают дружелюбие…

– Забей, он всё равно не запомнит! – продолжал высмеивать Болвана Сэм.

– У тебя пальцы потные, – отдёрнулся По.

Вперёд вышел Фридрих и поздоровался с новеньким за руку так уверенно, будто всегда это делал.

– Фридрих Ардан, – представился он. – Как ты сюда попал?

– Из Вьетнама, – ответил тот. – Меня забрали у родителей.

– Что за Вьетнама? – переспросил По.

– Устаревшее название одной из провинций в тихоокеанском регионе Республики, – за Аня ответил Фридрих. – Не используй здесь подобные слова.

– Ты снизу? – догадался я.

Все зашептались ещё раньше, чем новенький успел кивнуть. Начать расспросы нам помешало внезапно вспыхнувшее воспоминание о запрете выяснять у Аня его происхождение.

– Я понял, не буду, – проговорил Ань в ответ на какое-то своё индивидуальное воспоминание.

Только в этот момент я осознал, где слышал его имя – на предыдущем этаже после того, как ранил себя вилкой. Тогда незнакомец в кабинете сказал, что Ань – тот, кто начнёт заменять меня. Но как именно?

### 5

Первым занятием на новом этаже оказалось свободное обучение. Мысли привели нас в огромный игровой зал, заполненный всевозможными предметами от простых игрушек и спортинвентаря до компьютеров и зооуголка с животными. Все дети сразу же бросились к ним.

Они трогали уши кролика, которого видели впервые не на экране, стучали в стекло к флегматичному питону, тянули вцепившегося в лежанку кота, тёрли пальцем листья лимонного дерева и протягивали их друг другу понюхать.

Всеобщее сумасшествие не поддержала только Рут. Она спокойно подошла к аквариуму и насыпала рыбкам немного какого-то порошка из стоявшей рядом пачки.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Это корм, – ответила она. – Бедные создания, правда? Прямо как мы. Сидят себе в четырёх стенах, вокруг целый недоступный мир, а они понятия не имеют, каков их настоящий дом. И даже не поймут, что это он, если вдруг там окажутся.

Кто-то громко закричал. Мы обернулись, и увидели, как несколько детей столпились вокруг ползущей на плавниках посреди комнаты серой рыбины.

– О, это жестоко, – вздохнула Рут.

Она вытянула цветы из стоявшей возле аквариума вазы и, подойдя к рыбе, опустила её в воду. Та радостно затрепыхалась внутри, поднимая пузыри.

Рут поставила вазу на место, но рыбу к остальным не выпустила.

– Это рыба-ползун, – пояснила Рут. – Она может жить без воды несколько дней.

– Выпрыгнула?

Шеннон усмехнулась.

– Я же говорю, они жестоки. Анабас – хищник. Он никогда не выпрыгнет из аквариума с пищей. Его специально оставили на полу, наверняка и голодным, чтобы мы вернули его в аквариум и увидели бойню.

– Но он ведь умрёт без еды.

– Дай убить или стань убийцей, – проговорила Рут, читая описание на пачке корма. – Это их правила, но у нас будут свои.

Она улыбнулась и насыпала немного еды анабасу.

– Хорошо, что он может есть и растительную пищу.

Рыба набросилась на угощение. Шеннон добавила ещё.

Марго открыла стоящую на соседней полке клетку и подставила к дверце руку, по которой к ней на плечо тут же взбежала небольшая белая крыса.

Ань уселся за компьютер. Начал что-то в нём изучать, похмыкивая.

Фридрих взял из стеллажа книгу с краткой историей Республики Дайяр и принялся читать вслух, расхаживая от стены к стене.

Он начал со средних веков, восхищаясь конфликтами Республики с Испанией, Португалией и Османской империей.

Безмолвные близнецы никак не отлипали от аквариума, глядя друг на друга сквозь него с разных сторон. Они поочерёдно постукивали пальцами по стеклу, отчего золотая рыбка была вынуждена крутиться туда-сюда.

По носился из стороны в сторону, мешая всем – пытался выбить учебник у Фридриха, беспорядочно клацал по клавиатуре, когда Ань что-то набирал, щипал кота, чтобы тот царапал окружающих, пугал рыбок в аквариуме. Делал это он до тех пор, пока не получил в ухо от скучающего Сэма.

Удар вышел несильным, однако всё веселье разом слетело с лица По. Сэмюэл попёр на него, тот сжался и отбежал к прыгающим на скакалках девочкам.

– Трусливый Болван! – крикнул ему вдогонку Сэм.

Похоже, со своим занятием он определился и начал искать взглядом нового соперника, но все отводили глаза. Тогда Сэмюэл подскочил к Марго, сжал стоящую у неё в ладонях на задних лапках крысу и побежал с ней к террариуму.

– Стой! – воскликнула Рут.

Она не успела. Сэм забросил крысу к питону и, развернувшись схватил Шеннон за горло.

Тело работало быстрее, чем я осознавал действия. Резким ударом локтем по предплечью освободил Рут. Последовали отвлекающий выпад по животу той же рукой и прыжок с левым локтем по лицу. Сэм рухнул. Из его носа лилась кровь.

– Конец тебе, Конни, – прошипел он, утираясь.

Голоса в голове не стали останавливать драку, а потребовали продолжить её в перчатках. Мы с Сэмюэлом молча стояли друг напротив друга. Он на полторы головы выше и намного крупнее меня, но не страшный – раздражающий. Участившееся дыхание разогнало сердце, и то начало прокачивать по телу ярость. Пелена подступала к голове.

– По, дай перчатки, – скомандовал Сэм.

Болван испуганно метнул взгляд ко мне.

– Перчатки! – рявкнул Сэм.

По опустил взгляд и заторопился к спортивному уголку.

Рут было потянула меня за руку, но я мягко высвободился.

Болван вернулся с двумя парами – пухлыми боксёрскими и лёгкими накладками для смешанных единоборств.

– Какие…

Сэмюэл выхватил шингарды и швырнул мне боксёрские перчатки. Я отбил одну в сторону. Вторая пролетела мимо.

Марго вскрикнула, отбегая от террариума.

– Ты следующий, – оскалился Фридрих.

Рут снова подошла ко мне, но больше не пыталась остановить – вложила в руку накладки.

Едва я покончил со второй липучкой, как что-то стремительно ударило в лоб. Свет померк, утягивая за собой сознание, но прежде, чем я отключился, затылок встретился с полом, а голову мотнуло несколько раз в разные стороны. Зазвенело в ухе.

Гул ослаб, а затем снова усилился, заглушая победоносные крики Сэма. Открыть почему-то удалось только один глаз. Всё лицо ниже подбородка было в чём-то горячем и липком. Я провёл пальцами под носом и нащупал распухшую верхнюю губу посреди нестихающего кровавого потока. Боли почти не было. После того истязания с иглами от её избытка в организме что-то точно перегорело, и чем сильнее был раздражитель, тем слабее становилась чувствительность.

Встав на непослушные ноги, я окликнул беснующегося противника.

– Мы не закончили, – проговорил я.

Обернувшись, Сэм побледнел. Я шагнул навстречу. Он попятился.

– Не двигайся, Конни, – сказал кто-то слева, но из-за затёкшего глаза рассмотреть его не получалось.

– Хорош, Кон, – попытался успокоить меня Сэмюэл. – Ты, как бы, продул.

Выпрыгнув, я обвёл ногами его длинную руку, которой он тыкал в меня, и, заведя одну голень ему за голову, увлёк за собой на пол. В локте Сэма что-то хрустнуло. Он взвыл от боли. Перекатившись на него, я начал впечатывать руки ему в лицо, заливая его собственной кровью и выбивая новую. Чтобы прекратить избиение, меня пришлось оттаскивать.

В комнату вошли преподаватели и за шкирки вывели нас в медицинский блок. На этом этаже он оказался не в потайном помещении, а рядом с комнатой ночлега. Укол окончательно спутал и без того неясное сознание.

Когда я пришёл в себя, первым делом увидел склонившегося надо мной Сэма. Его правая рука была в гипсе. Левая бровь бугрилась швом. На лице то тут, то здесь краснели ссадины.

– Я думал ты, типа, сдох, – хохотнул он и вернулся на соседнюю кровать. – Так резко храпеть перестал.

– Ты козёл, Сэм, – прохрипел я.

Сэмюэл схватил с тумбочки графин и улыбнулся, когда я дёрнулся. Он криво наполнил половину стакана, ещё столько же воды пролив мимо, и протянул мне.

– Не боись, мне добавки не нужно, – сказал он. – Славно вчера подрались. А как ты это, типа…

Он уселся на кровати и задрал ноги.

– Вот этот захват. Научишь?

Ледяная вода окончательно прочистила голову.

– Как-то само собой получилось.

Сэмюэл пересел ко мне и наклонился.

– Они знаешь, что сказали? – спросил он, понизив голос. – Типа мы с тобой подходим для Коды.

– Для чего?

Сэм посмотрел на меня как на идиота.

– Говорили, как бы ты талантливый, а я типа сильный. Там такие нужны.

– Где.

Он вновь потупился.

– Да не важно! – воскликнул Сэмюэл, упираясь гипсом мне в живот и откидываясь назад. – Это, вроде, что-то крутое по-любому! Мы с тобой типа особенные…

Я ткнул его коленом в спину, прогоняя.

– Ещё раз тронешь Рут, я тебе вторую руку сломаю, будешь особенным, – пригрозил я.

– Да это не то, чтобы перелом, – отмахнулся он, поднимая руку. – Типа вывих сустава. А как ты вот это…

Он несколько раз ударил гипсом воздух.

– Локтем так, как бы в прыжке?

– Узнаешь, если подойдёшь к Рут.

Он рассмеялся и взъерошил мне волосы.

– Если она под твоей защитой, то и под моей. Мы же с тобой теперь не как все!

– В смысле?

– Ну, типа, можем вместо учёбы спортом заниматься, ложиться позже, есть больше.

– Гонишь…

Он с места запрыгнул на кровать и поскакал на ней.

– Знаешь, а мы ведь можем так всеми командовать – то принеси, это давай… Ну, кроме Рут.

Я поднялся и подошёл к раковине, над которой висело зеркало. Левый глаз выглядел как слива. Верхнюю губу стягивали швы. Из одной ноздри торчал ватный тампон. Я через боль вытянул его, высвобождая сгустки крови, и умылся холодной водой.

Тогда я думал, если Сэмюэл говорил правду, я действительно становился лучшим, правда, мне не нравилось то, что для этого приходилось делать.

– Сэм? – позвал я. – Никого не трогай.

Он молчал. В отражении зеркала было видно, как он отрабатывал на воздухе приёмы. Я обернулся.

– Слышь?

Сэмюэл остановился и посмотрел на меня.

– Мы никого не бьём. Хочешь драки – решаем между собой, тренируемся. Понял?

– Типа, чужие конфликты решаем за услуги?

Я нащупал языком острый край зуба и потрогал пальцем скол.

– Нет, – ответил я. – Мы с тобой сами по себе.

### 6

Особенными провозгласили не только нас с Сэмом. От общих занятий освободили Марго, Аня, Фридриха и ещё нескольких ребят. Чем они занимались – я не знал. В столовой нас всех распределили по отдельным столам. Самым многочисленным оставался общий в углу, за которым сидела Рут. На этом этаже он был смешанным – за ним ели и мальчики, и девочки.

Ань, Джоанна и Ли обедали с планшетами в руках, о чём-то постоянно споря.

Марго и Фридрих сидели вместе, но каждый читал свои учебники.

Мне приходилось терпеть компанию Сэма, который изо дня в день безостановочно рассказывал о том, как бы вздул того или другого из парней.

– Вот глянь на По, – говорил Сэмюэл, указывая ложкой на Болвана. – Он, типа, как пришибленный вечно. Я бы знаешь что?

Сэм зачерпнул полную ложку чечевицы и продолжил говорить сквозь пищу.

– Взял бы его репу и…

Он с усилием сдавил руками воздух.

– Зачем? – спросил я.

– А чтобы не тупил, – пояснил Сэм, отправляя в рот ещё немного каши. – А Ли? Куда он так жрёт? Его ж, типа, разорвёт скоро…

Я повернулся к общему столу и встретился взглядом с Рут. Та приложила выставленные указательные пальцы ко лбу, изображая козлиные рожки, и уткнулась в тарелку.

– Вот бы я из него отбивную и наколотил, – продолжал Сэмюэл. – Знаешь, так, типа…

И он продемонстрировал отрывистые удары.

– Фридриха видел? – понизил голос Сэм, кивая на соседний столик. – Как девочка, ещё и умнее других себя считает. Надо бы его…

– Вы оба будете ещё хуже наших наставников, – бросила проносящаяся мимо Рут.

Дети выходили. Видно, им поступила команда закончить обед. На своих местах остались лишь сидящие отдельно. Фридрих проводил взглядом Рут, поправил очки и что-то записал в блокнот. Он не мог не заметить, что я смотрю на него, но старательно игнорировал.

– Чего это она? – спросил Сэмюэл.

– Насчёт Фридриха, – перевёл тему я, наклоняясь над столом. – Будь готов.

– Щёлкнем? – воодушевился Сэм и поёрзал на стуле.

– Возможно. Спрячься возле кабинета наставника.

Он оскалил зубы и кивнул, прежде чем уйти.

Я взял ложку и начал есть уже холодную кашу. Разваренная пресная чечевица в плошке слиплась в один комок, и её приходилось наскребать краем ложки, точно мороженое. Вкус был настолько неярким, что казался даже отвратительным.

Фридрих продолжал изучать книгу, никуда не спешил, поэтому мне приходилось и дальше запихивать в себя обед с непринуждённым видом.

Он перелистнул страницу на планшете.

– Что читаешь? – спросил я.

– Историю двадцатого века, – нехотя ответил Фридрих.

Я отпил розовую вязкую жидкость из стакана и попытался разговорить его.

– Мне больше нравится вторая половина, – бросил я.

Он оторвался и поправил очки.

– Я думал, вам с Сэмом это не нужно.

– Да я для себя больше. Нравится, как после кризиса девяностых Республика начала развивать технологии и поглотила Нуэйву с Атлантидой.

Фридрих отложил планшет.

– Да, реванш удался, – воодушевился он. – Но зря ты не читал первую половину, всё началось ещё тогда.

– Да там сплошные предательства, – отмахнулся я. – Сначала беженцев и раненых отовсюду принимали, а после испанки всех выгнали. Хорошо хоть в войне не участвовали.

– Во Второй мы тоже не участвовали, – проговорил он.

– Да, только теперь не кормили всех, а отгоняли обратно в пекло, – бросил я. – Снова предательство.

– Это было в интересах Республики, – едва заметно улыбнулся Фридрих.

– Лучше бы поступили как в Первую, а не изолировались. Или примкнули к союзникам, тогда всё закончилось бы раньше.

Я отодвинул пустую тарелку и начал потягивать приторный напиток.

– Если бы не эти решения – не случилось бы никакого Прорыва Бьюри и технологической революции. И были бы мы, пусть и не самой бедной, но рядовой европейской страной, – сказал Фридрих.

– Эпидемии креоза тоже не было бы. Хочешь сказать, ради этого стоило предавать слабых?

Сидевшая напротив него Джоанна оторвалась от экрана и начала наблюдать за нашим спором.

– Республике слабые не нужны, – сказал он, открывая блокнот. – А что ты всё про предательство заладил, сомневаешься в правоте руководства?

– Какого, вековой давности? – усмехнулся я его серьёзности.

Он что-то записал.

– Жизнь – конечна, Республика – вечна, – продекламировал он один из реваншистских лозунгов прошлого. – А предателя предать невозможно.

Фридрих собрал вещи и встал. Пришлось придержать его рукой.

– Хорошенько подумай, – предупредил его я.

Он хохотнул, вновь надвигая на лоб очки.

– Забавно было послушать твои намёки, Конни, но дипломат из тебя никудышный, а запугать меня не сможешь. Твой потолок – выполнять приказы таких, как я. И ты будешь это делать.

Фридрих вышел. В столовой остались только мы с Джоанной. Едва я повернулся, она отвела глаза, не желая встречаться со мной взглядом, и уставилась в выключенный планшет.

– Интересно? – спросил я.

Она торопливо зажгла дисплей. Покосилась на меня.

– Я думаю ты прав, но… – Джоанна пожевала губу. – Нет, ничего.

Уже на выходе из столовой она меня окликнула.

– Конни!

В пустом помещении под ледяным светом среди металлических столов она выглядела совсем крохотной.

– Тебе будет лучше, как идёт, – сказала Джоанна.

– Лучше, чем что?

– Из-за Рут у всех будут проблемы, – ответила она, возвращаясь к учёбе.

Фридриха я увидел, едва свернул в коридор. Он стоял у входа в кабинет наставника и шептал что-то в горящий дисплей на стене.

Створки двери в комнату отдыха позади него бесшумно разъехались в стороны, выпуская за спину к ничего не подозревающему Фридриху Сэма – настоящего гиганта на его фоне.

Сэмюэл опустил руку над плечом Фридриха и погасил экран переговорного устройства.

Ардан проглотил последнее слово вместе с вырвавшимся стоном, метнулся в сторону, налетая спиной на меня.

– Вам обоим конец, ясно? – выдавил он из себя дрожащим голосом, прыгая взглядом между нами с Сэмом.

– О чём это он, Сэм? – спросил я, надвигаясь.

Сэмюэл толкнул Фридриха ко мне.

– Да вот сказал наставнику, что Шеннон типа презирает Ферму, Коду и Республику.

– Надо же, нехорошо как, – протянул я, кладя ладони на плечи Ардану. – А мы тут при чём?

Сэм размял плечи.

– Типа да, Ардан? – спросил он.

Тот вырвался и ткнул пальцем в Сэмюэла.

– Ты! Побей его! Он за одно с предательницей!

Сэм потупился.

– Если хочешь быть в Коде – проучи его! – продолжал Фридрих. – Это твоя обязанность! Или уйди с дороги!

Сэмюэл повесил голову и посторонился. Однако стоило Ардану попытаться пройти, тот сразу же схватил его за воротник.

– Я это может типа и хочу, – проговорил он. – Но ты вроде как не врубаешься, хоть и умный.

Сэм притянул Ардана, на мгновение приподняв его над полом.

– Мы с Конни сами по себе, – сказал он. – Типа как одно целое.

Он вновь толкнул растерянного Фридриха ко мне.

– Сэм хочет сказать, Фридрих, что мы всегда будем друг за друга, а уже потом членами Коды или кем-то ещё, – пояснил я, снимая с него очки. – Нам пришлось выбить эту преданность друг у друга. А из тебя мы выбьем просто зубы.

Я отвернулся и сложил очки Фридриха. Сэм шагнул к нему.

– Про зубы я пошутил, – сказал я, не оборачиваясь. – Дай хорошенько, но не калечь его.

За спиной звучали удары. Коридор заполнили стоны и всхлипы Фридриха. Сэм бил молча и даже не в половину силы, но Ардан кричал так, будто им пытались перекрасить пол.

– Хватит, – прервал избиение я.

– Вам точно крышка, – выдавил сквозь рыдания Фридрих. – Вас уничтожат… Я…

Моя рука сама потянулась к переговорному дисплею у кабинета наставника.

– Слушаю, – сказал он.

– Это Фридрих Ардан, – начал я, в точности копируя голос и интонации избитого. – Конни Ланг только что побил меня за то, что я пожелал Республике краха.

Плачь Фридриха резко оборвался. Покрытое ссадинами лицо точно стало материализованным ужасом. Похоже, сказанное его голосом наставнику оказало на него куда больший эффект, чем кулаки Сэма.

Из переговорного устройства раздался знакомый смех.

– Я всё видел, Конрад, и тебя сейчас прекрасно вижу, – сказал наставник в реальности, а не в воспоминаниях. – Все трое наказаны понижением социального рейтинга по окончании пребывания на Ферме.

– Но почему?! – взревел Фридрих. – Я же по правилам доложил…

– Забота о Республике – наш общий долг, недонесение равно собственному предательству, – ответил наставник. – Но в здоровом обществе ближнего оберегают, а не пытаются ему навредить. Вред гражданину Республики – вред самой Республике.

– Да в чём смысл!.. – уже по-настоящему разрыдался Фридрих. – Это нечестно!

Казалось, осуждение наставника для него стало ещё большим наказанием, чем наши с Сэмом тумаки и моя попытка подставить его. Он и без моей помощи прекрасно справлялся.

– Новое нарушение, Ардан, решения руководства неоспоримы. Понижение рейтинга.

– Лох! – рассмеялся Сэм вслед убегающему в комнату отдыха Фридриху.

– Сэмюэл Фет, Конрад Ланг, вам задача разобраться с упрямством Шеннон, – потребовал наставник. – Действовать так же, как поступили с Фридрихом.

Дисплей переговорного устройства погас. Мы с Сэмом переглянулись. Встретились взглядом с застывшей в коридоре у нас за спинами Джоанной. Прижимая к себе планшет, она поджала губы и пожала плечами, всем видом показывая, что предупреждала меня.

– Рут в нашем крыле, – сказала Джоанна прежде, чем уйти.

В сознании зародилось воспоминание так и не произнесённых вслух слов наставника: «Докажи свою верность Республике. Отказ будет стоить дороже вам с Шеннон обоим. Не заставляй напоминать об этом».

Это были те самые слова. Да и голос тот же, только не шепчущий. Наставник на этом уровне оказался тем самым мучителем, который едва не убил меня в помещениях за стеной.

– Кон, я, типа, если хочешь, это… – начал Сэм.

– Я сам, – прервал его я.

Вредить Рут не хотелось, но если бы я ослушался, это либо заставили бы сделать кого-нибудь другого, либо же вообще подвергли её пытке – той, которую я чудом пережил, или же какой-то более изощрённой. Понятия не имел, что ещё они могли с ней сотворить, но явно простой пощёчиной дело бы не ограничилось. От осознания неизбежности предстоящего кошмара подкосились ноги. Сэм придержал меня, но я оттолкнул его.

– Кон…

– Пошли, – рявкнул я.

Как и предполагал, увидел Джоанну ожидающую у входа в комнату отдыха девочек. Во всей её позе чувствовалось какое-то превосходство.

– Зови её, – потребовал я, стараясь не глядеть ей в глаза.

– Может и наказать её за тебя? – усмехнулась та. – Я предупредила Рут, она не выйдет.

Врываться к девочкам мне никто не запрещал, но и это делать тоже не хотелось. Ситуация и без усугублений складывалась катастрофическая. Оставалось надеяться, что Рут не изменит своей привычке смело встречать опасность.

– Ты плохо её знаешь, – сказал я. – Просто скажи, что я здесь.

Хмыкнув, Джоанна скрылась за автоматическими дверями. Почти сразу же они разъехались в разные стороны снова, но наружу вышла уже не Джоанна, а Рут. Она не выглядела испуганной.

– Выслужиться пришёл? – спросила она. – О, да вас двое. Боитесь не справиться?!

– Рут, мне противно от того, что сейчас произойдёт, – признался я. – Но так надо…

– Кому?! Тебе?!

– Ты не понимаешь всего, – вздохнул я. – Бунт – это когда ты говоришь «нет» не сильному, а самому себе. Перестань оспаривать решения наставников и воспитателей, не проявляй неуважение к Республике…

– А иначе что?!

Я понимал: они способны на что угодно. Они могли истязать её, сломать, может даже убить, кто знает. Зажмурившись, я попытался собраться с силами. Руки задрожали.

– Они сделают тебе ещё хуже… – вздохнул я.

Мысленно добавил: «Прости».

– Хуже чем…

Договорить ей помешала пощёчина. Удар вышел звонкий, но несильный. Однако она всё равно отшатнулась, ухватившись за лицо. Её разноцветные глаза заполнила боль – не столько физическая, сколько боль от предательства. Она ожидала, что я защищу её, но не понимала: я выбрал единственный способ сделать это. Хотелось верить, что она осознает, почему я так поступил.

– Хуже этого уже просто некуда, – проговорила она.

Голос Рут казался ровным, но на глазах всё же выступили слёзы. Отступив назад, она скрылась в помещении отдыха.

### 7

Рут прекратила общение со мной. И наставник подыгрывал её решению – нас давно перестали сажать вместе на парных занятиях. Во время одиночных же меня размещали от неё как можно дальше.

Я искал способ поговорить с ней наедине, надеясь, что смогу всё объяснить, но она умело избегала контакта – держалась в компании или уходила, едва замечала меня, прежде, чем я успевал подойти.

Несмотря на ненависть к наставнику, заставившему меня ударить её, отказываться от подготовки к вступлению в Коду я не стал. Точнее, делал вид, что не стал, ведь только так мог быть уверен: Рут и другим не угрожало ничего страшнее нас с Сэмом. А вот как поступать по итогу пребывания на Ферме – точно ещё не понимал.

К слову, Сэм после произошедшего совсем перестал меня подкалывать.

– Ты, типа, превозмог чувства, это, как бы, круто, – говорил он.

Я не просил его об этом, но он продолжал приглядывать за Рут. Его она по какой-то причине подпускала ближе, и пару раз он затыкал излишне говорливых парней, не позволяя оскорбить её.

Выглядело это также естественно, как и раньше, однако в какой-то момент я начал подозревать его в сговоре с ней. Несколько раз, когда я спрашивал его, видел ли он Рут, Сэм отправлял меня туда, где её не было – в столовую или к комнатам отдыха.

Окончательно стало понятно, что Сэм чего-то недоговаривает, когда однажды я столкнулся с ним на выходе из цифровой комнаты. Он снова сказал, что не встречал Рут, но та выходила следом за ним. Только увидев меня, она нырнула обратно к компьютерам.

– А это кто тогда? – спросил я.

– Постой, Кон, – только успел сказать Сэм.

Было уже поздно. Створки разъехались в стороны, и я увидел сидящих рядом Рут и Аня. Он приободряющие держал её за руку. На мониторах перед ними светился какой-то сложный код. В глубине помещения за разными компьютерами что-то набирали Ли и Джоанна.

– Ты тоже решила заняться программированием? – спросил я.

– Да, и сейчас мы заняты, – за неё ответил Ань.

– Я устал за тобой бегать, Рут, давай поговорим, – предложил я.

– С тобой не о чем говорить, – вновь ответил Ань.

– С тобой не о чем говорить, – передразнил я, в точности копируя интонации и голос Аня. – Поэтому я и разговариваю с Рут, не мешай.

– Что тебе ещё нужно, Конни? – вздохнула она.

– Хочу наладить всё…

– Так ты ничего и не понял, – сказала Рут. – Не подходи больше ко мне.

– Пойдём, Кон, – позвал Сэм. – Ты, типа, забей.

Тогда мне не удалось выяснить у Сэма, почему он скрывал от меня общение Рут и Аня. Известно это стало немного позже – на последнем, первом этаже Фермы Ёсидо. В день нашего общего восемнадцатилетия.

### 8

30 июля 2025 года. Этой даты каждый из нас ждал всю жизнь. В прямом смысле – с самого детства не было ни одного дня, в течение которого мы бы не предвосхищали своё восемнадцатилетие. Да, в этот день все мы стали совершеннолетними. Впереди была смерть нас сегодняшних и начало иного, безликого существования.

Вспомните свой последний день на Ферме и прекрасно поймёте, что я чувствовал в тот момент, стоя на пороге этого перерождения. Каков он, взрослый мир? Каково это, существовать только в чужих воспоминаниях? Каково менять собственные? Вопреки восемнадцатилетней подготовке к имплантации Кантов, то, что эта модификация должна была дать каждому из нас и что обещала поменять в нас, до сих пор кажется невозможным. Даже многолетнее ежедневное использование Канта с продвинутой прошивкой Авгура не позволило привыкнуть.

Полное управление своей жизнью, не только настоящей, а прошлой и даже будущей – вот истинная свобода, которую нам даровала Республика. Тогда я не понимал, как кто-то мог упрекать её за это. Признаться честно, в те дни, стараниями учебной программы Фермы, я до конца не понимал вообще ничего о реальности.

При этом полный контроль над всей своей жизнью и возможность проживать её в любом моменте виделись мне объективно тем самым бессмертием, которым грезили наши далёкие предки. Неужели бессмертие может быть плохим? Оказалось, ещё как может, причём в бесконечном количестве вариаций.

Тем долгожданным утром вместе с другими воспитанниками Фермы я проснулся от посаженной наставником в голову мысли: «Найди предателя Республики».

Выученное послушание не позволяло усомниться в том, что он оказался среди нас. Если на верхних этажах внезапные откровения чужими голосами, зарождавшиеся в головах, и вводили в замешательство, то теперь не вызывали совершенно никаких эмоций – лишь стремление поскорее выполнить поставленную задачу.

Возможно, по этой причине на первом этаже и существовали совершенно другие правила взаимодействия с воспитателями. Они больше не прятались, а свободно ходили по коридорам и следили за порядком. Поначалу видеть их было непривычно, но уже не настолько пугающе, как в детстве – ростом мы уже сравнялись с ними, а со многими и возрастом.

Голосов многих из них никто никогда не слышал вживую, но отлично помнил, как они звучат. Взаимодействие с воспоминаниями о не существовавших в действительности разговорах возникали не реже реальных диалогов со сверстниками.

Просто в какой-то момент я вспоминал, что провёл последний час своей жизни, к примеру, в неприятной беседе с наставником о необходимости принимать препараты подготовки к имплантации Кантана, хотя на самом деле ничего подобного не происходило и я даже не успел получить сегодняшнюю порцию медикаментов, не то, чтобы спрятать их куда-то.

Или же понимал, что мне следовало отказаться от попытки ночной вылазки к комнате девочек, потому что меня поймают и мне будет ой как несдобровать.

Нас готовили к жизни вне Фермы, где все порядочные граждане пользовались Кантами. Приучали к немому взаимодействию, что в первые дни было очень утомительно, но к концу года превратилось в рутину.

Я даже не замечал неестественности в общении с обладателями Кантов. Стоило подойти к той же мисс Асикава с намерением высказать просьбу разрешить дополнительный час занятий в спортзале перед сном, как её Кант быстро смаргивал голубоватым цветом сквозь левый зрачок и кожу левого виска, а я вдруг вспоминал ответ, хотя в реальности даже рта раскрыть не успел. Хотел поблагодарить, но её Кант мерцал вновь, и я вспоминал, что уже благодарил, опять же звука не испустив. Мы уже перестали замечать разницу между реальным общением и общением с обладателем Канта.

Всё это по прошествии трёхсот шестидесяти четырёх дней пребывания на первом этаже Фермы и стало причиной единственной возможной реакции – все воспитанники, открыв глаза ранним утром в день имплантации чипов, взглянули друг на друга с подозрением. Предатель был среди нас. Мы знали. И нам дали полную свободу действий в его поисках.

Поскольку враждебность я увидел в глазах всех парней, стало понятно: приказ поступил не только нам с Сэмом. За годы занятий он стал намного смышлёнее, но всё же я сомневался, что его мозг настолько же быстро, как и мой, увидел в произошедшем проблему.

А вот Фридрих, взглядом указавший толстяку Ли на нас обоих, похоже, сообразил довольно быстро.

– Ну и кто из вас? – надвинулся Ли.

– Ты ничего не перепутал? – огрызнулся Сэм.

Привстав, он ткнул своей накачанной грудью в толстяка, но отлетел сам. Физической силой Ли, конечно, не отличался, однако рост и масса оборачивали этот недостаток в преимущество – ему было достаточно просто прижать спортивного Сэма к стене, и тот бы оказался беспомощным. Куда уж соваться мне со своими худощавостью и средним ростом. Не зря Ардан избрал Ли в союзники. А точнее, в личную охрану.

– Ли прав, – протянул Фридрих, протирая очки. – Безопасность у нас по части Коды, а раз уж доверия к ней наставник утратил, то и искать предателя нужно среди вас.

– Не слишком ли просто это было? – спросил я.

– А разве должно быть что-то сложное перед имплантацией? Лично я думаю на Сэма. Ты слишком мелковат, чтобы тягаться с ним, потому и попросили остальных вмешаться.

– К чему же тогда загадки? – пытался вразумить я. – Можно было же сразу назва…

Договорить мне не позволил прыжок По на Сэма. Тот ловко увернулся, и, даже не ударив его, легонько перенаправил в двери. Створки не успели до конца раскрыться. Болван впечатался в них плечами.

– Ты-то хоть не лезь, умник, – усмехнулся Сэм. – А ты, Ли, этого идиота, типа, зря слушаешь, уже завтра он тебя кинет на улице, а сам, как бы, в заранее нагретое местечко отправится. Короче, можешь уже дать своему языку отдохнуть.

– Будь я предателем – первым бы указал на другого, – сказал Ань, втискиваясь между Ли и Сэмом.

На груди Аня, подцепленный на шнурок, болтался медный прямоугольный кулон. Раньше я его не замечал.

– If ты кодер, then ты излишне усложняешь, – хохотнул своей неумелой шутке Барт. – Всем ясно: Фрида жмыхнула обида на пацанов, скажи, Митч?

– Да, нет, почему сразу? – пожал плечами тот.

Пришло новое воспоминание, потребовавшее дать ответ к полудню. Ситуацию осложняло условие провести общее с девушками голосование и единогласно назвать предателя.

– Предлагаю провести предварительное голосование, – сказал Фридрих. – Исходя из нынешнего положения голосую против Конни.

– Меня? – удивился я. – Быстро ты что-то передумал.

– А ты меня переубедил. Не может же действительно всё быть настолько просто. А ты, значит, голосуешь против своего напарника?

– Нет, я воздержусь.

– Ну а ты, Сэм?

– А я против тебя, урод.

– Он ничего так на самом деле, – вновь попытался шутить Барт. – Но я тоже против Фридриха, скажи, Митч?

– Ладно тебе так сразу, тут подумать надо, – потупился Митч. – Потом решим.

– Я против Конни, – поддержал Ардана Ли.

– Предпочитаю точные методы, а не гадания, – отмахнулся Ань. –Должен быть способ выяснить наверняка.

Эд и Жак также пока не захотели голосовать. Молчаливые близнецы указали на меня.

Все присутствующие немо повернулись к зашипевшим дверям и уставились на вернувшегося Болвана.

– Четыре против двух, – подытожил Фридрих, даже не предложив тому проголосовать. – Может, попытаешься отстоять себя, Конни?

– Отстойник! – хохотнул Барт. – Слышь, Митч? Отстойник – тот, кто отстаивает…

– Ну не всегда же, чего сразу, – пробурчал Митч.

По гоготнул.

– Скажи?! – обрадовался реакции на свою хохму Барт.

– Но прежде, чем делать окончательные выводы, давайте взглянем, что там у девушек, – командовал Фридрих.

Вместе с Ли они покинули комнату. Остальные, вглядываясь друг в друга, пошли вслед.

– Мне кажется, Фридриха нужно, типа, ещё разок напоследок прессануть, раз так сильно жмыхнутый, – поделился мыслями Сэм. – Чтобы, короче, жмых в его башке встряхнуть.

Вопреки нашим предположениям, в компании девушек никаких разногласий не возникло. Все терпеливо ожидали нас в общем зале, сидя за одиночными партами перед стоявшей возле белой доски Марго.

– О, вы тоже уже определились? – спросил Фридрих.

– Быть может, – проговорила та, поправляя непослушные волосы. – А у вас, значит, готов ответ?

– Мы считаем, что это Конни.

Я почувствовал на себе испытующие взгляды.

– Вообще-то, как бы, четверо против Конни, – возразил Сэм. – А против тебя, типа, двое.

Мы расселись на свободные места. Марго поочерёдно поглядела в глаза каждому из нас.

– Оба варианта маловероятны, – не согласилась с Фридрихом она. – По-моему очевидно, кто из нас вечно ставит под сомнение решения наставника с воспитателями и недоволен Республикой.

Почти все взглянули на Рут. Я встретился с ней взглядом и удивился её безразличному выражению.

– А какие-нибудь доказательства будут, кроме предположений? – спросил Ань.

– У тебя, что ли, имеются? – буркнул Ли.

– Пока нет, но я знаю, как вычислить предателя без споров, – ответил он. – В цифровом зале есть разное оборудование, и кое-что можно использовать, чтобы определить ложь.

Фридрих поглядел на Ли. Поразмышляв немного, тот неуверенно кивнул.

– «Морфей», если правильно настроить, – пояснил Ли.

– Это что? – поинтересовался Фридрих.

– Древняя аппаратура, разработанная в «Заслоне», – ответил он. – Для создания копий сознания…

– Ли, не болтай лишнего, – одёрнула его Джоанна.

– Сможешь настроить? – спросил Фридрих.

Толстяк с сомнением покачал головой.

– Я могу, – сказал Ань. – Только мне потребуется помощь…

– Ну уж нет, – не согласилась Марго, увидев, что тот поглядел на Рут. – Пусть Ли идёт.

– Да, пусть идёт! – поддержал Сэм.

Его расчёт оправдал себя – побледневший Фридрих запротестовал.

– Чтобы всё было честно, кто-то должен пойти от вас, – предложил он. – Джоанна ведь тоже кодит?

Марго поглядела на неё.

– Хорошо, это приемлемый вариант, – сдалась Марго, оборачиваясь к Аню. – Так что ты предлагаешь?

– Мы настроим всё и будем по одному проверять каждого, – ответил тот. – Нас с Джоанной проверит Ли.

Идея Аня устроила всех. Настройка оборудования заняла не менее часа. Всё это время мы оставались в общем зале, безрезультатно обсуждая обвинения друг друга. Близнецы и Барт поддержали рассуждения девушек и начали подозревать Рут. Вместе с их голосами против неё набралось двенадцать.

Признаться честно, я тоже думал на Рут. Слишком уж открыто она противопоставляла себя всему вокруг. И я боялся за неё, потому что за обвинением неминуемо должно было последовать какое-то наказание. Предчувствие подсказывало, что предателя ждало мучение.

С другой стороны, воспитатели могли счесть отступником меня самого. Если Рут просто была своенравной, то я, старательно исполняя все требования подготовки к службе в Коде, внутренне уже давно для себя решил не вступать в неё по выходу из Фермы. Если даже Ань знал, как прочесть намерения при помощи примитивного оборудования в здешней цифровой лаборатории, то возможности обладателей Кантов вполне могли оказаться более продвинутыми.

Функционал Кантов полностью известен был лишь тем, кто занимался программированием, но им запрещали делиться информацией с остальными. Этот факт был аргументом против предательства Рут – любого бы наверняка отстранили от занятий, едва бы появились малейшие подозрения в опасности его взглядов.

В таком случае оставался действительно только я? Или же это последнее испытание на Ферме специально задумывалось так, чтобы каждый начал сомневаться в себе?

В зал вернулся Ань и оповестил, что всё готово. Первым пригласили Ли. Тот отсутствовал ещё около получаса. По возвращении он отправил в цифровую комнату Британи, а сам начал о чём-то перешёптываться с Фридрихом и Марго. Те удовлетворённо заулыбались.

Британи вернулась через десять минут вместе с Джоанной. Ушёл Фридрих. Его отсутствие также не оказалось продолжительным. Судя по времени, которое каждый последующий проводил на проверке, Ли сразу успел и сам её пройти, и провести с Анем и Джоанной.

Проверили Митча и Марго. Близнецов по одному позвали после Рут, но они попросились пойти вместе. Пообсуждав немного просьбу с Ли, Фридрих и Марго согласились.

Когда Рут проходила мимо к своему месту, я заметил висящий у неё на шее прямоугольный кулон медного цвета со спиральной гравировкой. Раньше она его не носила.

Наконец очередь дошла до меня. Пройдя в цифровой зал, я увидел в центре помещения кресло, на сиденье которого лежал шлем, составленный из полых чёрных гексагонов, соединённых по углам белыми небольшими сферами. От шлема к компьютеру тянулся кабель, свитый из пучка оптоволокна.

– Садись и надевай на голову, – подсказал Ань.

Я ещё раз внимательнее поглядел на металлический кулон, висящий у него поверх комбинезона. Точно такой же, как у Рут – медного цвета прямоугольник с глубокими бороздами, закручивающимися в спираль.

– Прикольный кулон, – сказал я.

– Садись, Кони, – проигнорировав мои слова, попросил он и улыбнулся.

– У Рут такой же, – продолжал я. – Что между вами?

– Сядь! – потребовал Ань.

Несмотря на несвойственную ему жёсткость в голосе, лицо его выражало мольбу. Помедлив, я рассудил, что правильно было бы к нему прислушаться.

Едва я уселся и водрузил на голову шлем, внутри него загудело электричество. Потоки забегали кругами от основания устройства к вершине и обратно.

– Не бойся, – прозвучал механический голос в моей голове. – Делай вид, что ничего не происходит.

Ощущения чем-то напоминали воспоминания, которые после себя оставляли обладатели Кантов, но с той разницей, что их слова воспринимались произнесёнными в прошлом, а то, что я слышал со шлемом на голове, было похоже на трансляцию воспоминаний о текущем моменте. Словно в мозг записывали информацию с дополнительного искусственного органа чувств.

– Я не слышу твои мысли, а просто передаю заранее составленное сообщение, – продолжал голос. – Рут уверена: никакого предателя нет. Нас пытаются стравить друг с другом, чтобы мы выбрали жертву и сообща перешли последнюю черту. Думаю, она права. Позже вы с Рут сможете поговорить, а пока просто отвечай на вопросы.

– Коротко отвечай на мои вопросы, Конни, – попросил Ань. – Что думаешь о наставниках?

– Лучших нельзя желать, они стараются сделать из нас образцовых граждан Республики Дайяр, – ответил я.

– Как относишься к правительству Республики?

– С благодарностью, оно объединило народы и дало нам Канты – настоящую свободу и бессмертие.

– Ты готов к вживлению Кантана?

– Жду с нетерпением.

– Ты думал или делал что-то вопреки своим словам?

– Никогда.

– Ты – предатель Республики?

– Нет.

– Ты знаешь, кто предатель?

– Не знаю.

Похмыкав немного над монитором, Ань сам снял с меня шлем.

– Можешь идти, – сказал он. – Позови Гвен.

Когда завершилась проверка оставшихся, Ань вернулся в общий зал с планшетом и о чём-то начал шептаться с Фридрихом и Марго. Последняя несколько раз пробежала взглядом по рядам, зацепившись за нескольких человек, включая Рут и меня.

После непродолжительного совещания Ань вновь удалился.

– Некоторые из нас высказали свои подозрения, – оповестил он. – И в ряде случаев произошли обоюдные обвинения, поэтому для определения истины потребуются повторные парные проверки.

Первыми в цифровой зал отправили Ли и Сэма. В проходе те ткнули друг друга плечами. Отсутствовали они немало времени, мне показалось, где-то около двадцати минут. По возвращении оба выглядели расслабленными и менее враждебными – по лицам сразу стало понятно, что никто из них предателем не оказался.

– Рут Шеннон и Конрад Ланг, – позвала Марго. – Конни, оглох?

Я запоздало поднялся и поспешил вслед за покидающей зал Рут. В спину мне хохотнули.

– Рут, я тебя не обвинял… – попытался оправдаться я, хватая её в коридоре.

– Замолчи, – не размыкая губ, промычала она, отдёргивая руку.

Ань уже приготовил второй шлем.

– Надевайте «Морфеи», – попросил он.

Сев друг напротив друга, мы опустили на головы шлемы и уставились в разделённый надвое дисплей стола между нами.

– Сидите спокойно и делайте то, что прошу, мне потребуется синхронизировать вас.

Шлем снова загудел. Я почувствовал, как наэлектризовавшиеся волосы под ним приподнялись.

По зеркально разделённому дисплею побежали два потока разноцветных фигур.

– Нажмите на жёлтый квадрат, – попросил Ань. – Истинно жёлтый квадрат.

Мы почти одновременно потянулись к изображениям на своих половинах стола и нажали на требуемую фигуру.

– Красный круг.

Сделали.

– Красный треугольник.

Готово.

– Чёрный квадрат.

Нажали.

– Зелёный эллипс.

Выполнено.

Внезапно экран очистился, и по белому фону с разных сторон поползли строки из не связанных друг с другом слов. Понаблюдав немного за ними, я осознал, что передо мной выстраивалось стихотворение:

Ветер гнёт стекло реки,

Но дно, как шрам, молчит.

Ты видишь цифры на песке?

Они горят. Сотри. Пиши.

– Читайте строки по очереди и оба нажимайте на ключевые слова, – проинструктировал Ань. – Я буду подсказывать. Рут, начинай.

– Ветер гнёт СТЕКЛО реки, – прочла она.

Мы одновременно нажали на выделенное слово «Стекло».

– Конни, продолжай.

– Но дно, как ШРАМ, молчит.

Снова ткнули в ключевое слово.

– Ты видишь ЦИФРЫ на песке? – проговорила Рут.

Наши пальцы потянулись к нужному слову.

– Они горят. СОТРИ. Пиши.

После нажатия на слово «Сотри» дисплей сморгнул зелёным и запустил поток слов заново.

– Начинай ты, Конни, – подсказал Ань.

– ВЕТЕР гнёт стекло реки…

– Но ДНО, как шрам, молчит, – подхватила Рут.

– Ты видишь цифры на ПЕСКЕ?

– Они горят. Сотри. ПИШИ.

Снова бегущие слова рассеялись в зелёном всполохе.

– Теперь вместе всё стихотворение, – сказал Ань.

Мы заговорили одновременно:

«Ветер ГНЁТ стекло реки,

Но дно, как шрам, МОЛЧИТ.

Ты ВИДИШЬ цифры на песке?

Они ГОРЯТ. Сотри. Пиши».

Зелёная вспышка на экране немного затянулась, и вслед за ней из шлема ушёл электромагнитный гул. На дисплее высветилось: «Дуэтный контакт выполнен. Нейросинхронизация завершена». Казалось, больше не произошло ничего, но тут заговорила Рут.

– Ты слышишь меня, Конни? – спросила она. – Не напрягайся, веди себя естественно.

Губы её при этом не разомкнулись. По дисплею столешницы пробежало текстовое отображение её слов.

– Нам нельзя это продолжать, – подумал я. – Всех накажут…

Моя мысль возникла на дисплее.

– Ты ведь не такой как они, Конни. Ты всегда был как я. Перестань играть фанатика…

– Как ты не боишься говорить такие вещи?

– Неужели ты до сих пор не понял, что они неспособны залезть к тебе в голову? Сейчас ты можешь думать и говорить что угодно, и никто не заметит, пока ты не начнёшь что-то делать.

– Но какой смысл думать и говорить о том, чего всё равно не сможешь сделать? У нас нет выбора, нам придётся жить по этим правилам. И ведь на самом деле это не так уж и плохо. Скоро нам имплантируют Канты. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты наконец сможешь делать что захочешь. Потерпи.

– Нет. Это значит, что сегодня последний день, когда мы можем сказать и сделать что-то, чего уже никогда не исправим. Или что нас не заставят исправить.

– Прости. Если бы можно было исправить, я бы всё равно тогда тебя ударил. Не мог сделать иначе. Ты не представляешь, что происходит там, за стеной…

– Не представляю, но догадывалась по твоему виду. И намеренно избегала тебя с того момента, чтобы облегчить жизнь нам обоим. Даже Сэм понял, что они бы не остановились, продолжи мы общение. Их цель – сломать нас, приучить к подчинению, сделать так, чтобы по выходу отсюда опьянённые видимостью свободы мы оставались благодарными и одинаково пустыми.

– Что именно происходит снаружи?

– Скоро увидишь. Главное не верь никому. Хороших людей там нет. И меня и Аня сюда сдали родственники…

– Зачем?

– Сама не знаю, но на Ферму отправляют всех детей, каких найдут. Ты тоже сюда попал снаружи, только слишком маленьким, чтобы запомнить это. Возможно, не помнит и тот, кто передавал тебя сюда – Ань говорит, через Канты людей могут подчинять.

– Как роботов?

– Не совсем. В учебном варианте Эдема Ань нашёл логи внешнего контроля и, думаю, отыскал способ помешать ему…

– Что такое Эдем?

– Исходный код Эфемеры – сети, в которую объединены Канты. Тебе всё расскажут позже. Главное запомни – всегда держи Меон при себе, как выйдешь отсюда.

– У меня его нет…

– Видишь кулон на шее Аня? Это и есть Меон. Вся наша беседа не сохранится – Ань намерено отключил запись. Ты должен напасть на Аня с криками, что предатель – он, и в борьбе забрать Меон себе. Вот наш план.

Я с сомнением поглядел на бледного, явно скрывающего испуг Аня. Тот едва заметно кивнул.

– Смело, конечно, с его стороны, но боюсь, он не выдержит наказания, если оно будет похожим на то, что перенёс я.

– Это его выбор, и у нас нет времени на план получше…

– Оно и не нужно. Предателем буду я.

С этими словами я ринулся к Аню и навалился на него. Провода стянули шлем назад. Мы с Анем повалились на пол, где я дёрнул за кулон. Шнурок лопнул.

– Что ты делаешь, Конни?! – закричала Рут. – Прекрати!

– Я – предатель, – шепнул на ухо Аню. – Не ты – я. Тебе слишком опасно.

Перехватив его сзади, я перекатился на спину и принялся душить. Ань обессиленно за стучал ладонью по моему предплечью, призывая отпустить его. Рут поспешила за помощью.

Послышался топот. Кто-то ткнул меня ботинком в висок. Сознание на мгновение померкло, руки обмякли. Кашляющего Аня выхватили из моей ослабшей хватки. Меня отбросили к стене. Ударом в грудь не позволили встать. Дыхание перехватило. Повалившись на бок, я безуспешно пытался вдохнуть, но воздух натыкался на невидимую преграду в горле.