# Тень ведьмы

Ольга Майская

Она живёт среди нас, но не принадлежит этому времени.

Мила – ведьма, заключившая сделку с богами тысячу лет назад. С тех пор она не стареет, не забывает… и не может уйти. Каждый век появляется человек, способный положить конец её бессмертию. В XXI веке это – Илья, преподаватель истории, который даже не догадывается о своей роли.

Но Тень – воплощение древней силы, некогда разделённой первой ведьмой, – всё это время остаётся рядом, следуя за Милой через века. Чтобы остановить её, Мила должна сделать выбор, который не зависит от магии, а требует намного большего.

Каждая ведьма до неё отступала. Передавала силу дальше, не зная или не желая знать, что именно она должна сделать, чтобы завершить этот цикл.

В этой истории нет героев. Есть только выбор.

И он всегда один.

## Пролог

XI век, 1006 год

Деревня Белоозеро, близ Новгорода


Солнце низко висело над гладью озера, словно золотая монета, забытая в небе. Берег был усыпан опавшими листьями, ветер лениво шевелил их. С деревьев медленно осыпалась листва – сама земля готовилась ко сну.

В воздухе пахло прелой травой, дымом печей, капустой в кадках и свежеиспеченным хлебом. Осень выдалась теплой и долгой – и люди надеялись на мягкую зиму.

Мужики продолжали охоту, таская в деревню связки зайцев и уток. Женщины хлопотали по хозяйству: ворошили сено, ставили тесто, варили варево из лесных кореньев. А между протоптанных дорожек – среди сушеной рыбы и соломы – с визгом бегала детвора. Их смех перемешивался с криками ворон, что крутились над деревьями, как предвестники чего-то важного.

Сквозь толпу ребят с топотом пронеслась девчушка лет четырнадцати, вызвав за собой волну неодобрительного гула.

– Мать! – крикнула она, вбегая в избу, запыхавшись.

Они жили вдвоём. Мужа в доме не было уже много лет, и все здесь принадлежало только женским голосам и рукам.

– Чего орёшь, как окаянная? – мать выглянула из-за печи, вытирая руки о фартук.

Девочка остановилась, глядя на свои ладони, словно искала на них слова.

– Ну? – мать нахмурилась, уперла руки в бока. – То верещишь как блаженная, то молчишь. Говори уж!

– Бабка Ядвига померла! – выдохнула она. – Я пришла, а она лежит, шепчет чего-то. А я подошла… и она – всё…

Мать всплеснула руками и, забыв даже отругать, схватила платок и выбежала из избы.

Бабку Ядвигу знала вся деревня. Сухонькая, будто вырезанная из корня, она жила в избушке на краю, почти у леса. Люди ее побаивались и сторонились. Она не искала общения – и взаимностью не отличалась. Ходили слухи, что у неё есть книги, которых быть не должно, и травы, что растут лишь на болотах.

Но девчонку к ней тянуло с самого младенчества. Сначала – смотреть, как она сушит травы и варит густые отвары. Потом – просто сидеть рядом и слушать, как потрескивает печь.

Мать не одобряла этой тяги, особенно после того как соседка прошептала ей пару нехороших историй. Запретила ходить – строго. Но девочка упрямо продолжала.

Вот и в этот раз, управившись с делами, она побежала к старушке. Дверь была закрыта, никто не отзывался. Девочка постучала раз, другой. Помня, что бабка почти не слышит, она приоткрыла дверь и вошла без страха.

Внутри пахло травами, воском и чем-то горьким, как старое вино. В углу темнела полка с банками, под потолком висели пучки – багульник, полынь, зверобой. Печь ещё дышала теплом, но в комнате было тихо.

Бабка лежала на кровати. Глаза полуприкрыты, губы едва шевелятся – словно шепчет кому-то во сне.

– Подойди, – прошептала она. Голос был слабеющим, но ясным.

Девочка приблизилась. Ядвига неожиданно схватила её за запястье. Пальцы ее были сухими и горячими, как камни, лежавшие на солнце.

– Бери силу. Тебе теперь с ней жить. Принимаешь?

– Да… – прошептала девочка, не совсем понимая, что делает.

Старушка выдохнула. Рука её ослабла. И в ту же секунду девочка ощутила, как её кожу обожгло – изнутри на мгновение вспыхнуло что-то. Она вскрикнула и, не оборачиваясь, выбежала прочь.

## Глава 1

XXI век, 15 октября 2018 года

Москва, МГУ


Утро выдалось ясным и каким-то слишком теплым для октября. На набережной у главного корпуса тянулся бесконечный поток студентов с рюкзаками и термокружками. Некоторые из них были ещё полусонными, другие – возбуждёнными и шумными, словно перед экзаменом. Но никто из них не обращал внимания на мелочи: на то, как странно себя вела погода, как тепло отдавали стены старого корпуса, будто хранили чью-то память.

Он вошёл в аудиторию за пятнадцать минут до начала. Вышел к кафедре, аккуратно разложил папки и посмотрел в зал.

Илья был моложе, чем ожидали студенты. Высокий, худощавый, в темно-синем пиджаке и в очках, он больше походил на аспиранта, чем на преподавателя. Однако в его голосе, жестах и походке чувствовалась уверенность. За плечами было больше десятка лекций, но эта – первая в новом семестре – всё равно вызывала легкое волнение. До него курс читал профессор Егоров – специалист старой закалки, суровый, с голосом, будто с кафедры вещал сам Иван Грозный. Но профессор внезапно ушёл на больничный, и кафедра решила, что пора попробовать новое лицо, и теперь перед студентами стоял Илья.

Он наблюдал за студентами, которые постепенно заполняли зал: кто-то сразу доставал ноутбук, кто-то раскрывал тетрадь, кто-то просто сидел, уставившись в экран. Он с интересом ловил интонации, фразы, взгляды – и, как всегда, невольно сравнивал их с собой в те же двадцать.

И только одно ускользало от его внимания.

На третьем ряду у прохода сидела девушка. Она пришла раньше других, села, не привлекая внимания, и всё время, пока он расставлял бумаги, просто… смотрела. Не прямо, а вскользь, её взгляд не касался его, но он всё равно ощущал это, пусть и не осознавал.

У неё были каштановые волосы, собранные в строгий жгут вокруг головы – не как у современных студенток, скорее как у кого-то из портретов в музее. Часть волос будто выгорела – светлые пряди мягко блестели на свету. Одетая просто: тёмные брюки, рубашка, никаких броских украшений. И всё же в ней было что-то неуловимое, что отделяло ее от других. Не красота, не одежда. Что-то в её осанке, в том, как она держала руки, и особенно – во взгляде. Он был цепкий, но не дерзкий. Спокойный, как у человека, который уже многое знает.

И только когда он заговорил, она впервые подняла на него глаза.

– Добрый день, – начал он, когда галдёж немного стих. – Сегодня мы с вами продолжим разговор о политике и культуре Древней Руси в XI веке. Предыдущие лекции, как я понимаю, касались крещения, междоусобиц, становления княжеской власти. А теперь мы приближаемся к фигуре, которую, пожалуй, можно считать одним из первых настоящих государственных деятелей на Руси – Ярославу Владимировичу, прозванному Мудрым.

Он сделал паузу и прошёлся вдоль кафедры, а затем взял в руки мел.

– Мы не будем ограничиваться только биографией Ярослава Мудрого, – начал он. – Нас интересует, как его правление повлияло на развитие Древнерусского государства, на юридическую и культурную систему, на само представление о власти. История – это не только факты, но и следствия.

Он рисовал на доске родословные, пометки, схемы. Говорил про «Русскую Правду», про реформы, про христианизацию и архитектуру. Студенты записывали. Почти все. Девушка – нет.

– Не забудьте, – подчеркнул он, – именно при Ярославе впервые создаётся идея передачи власти по старшинству, пусть и неудачная. Это было попыткой избежать междоусобиц… которая, как вы знаете, не сработала.

Когда он закончил, аудитория слегка оживилась. Кто-то потянулся, кто-то зашуршал рюкзаком. Он обвел всех взглядом:

– Вопросы?

Повисла пауза. И вдруг:

– Почему вы считаете, что Ярослав не был женат до брака с Ингигердой?

Он повернулся к говорящему. Девушка смотрела прямо на него.

– Эта версия не имеет достоверного подтверждения в летописях, – осторожно начал он. – Хотя в некоторых источниках упоминается мордовская княжна, иногда – дочь полоцкого князя. Но это версии, поздние вставки. Нет точного имени, нет указаний на статус.

– Но летопись Новгородская первая содержит намёк на жену, до брака со шведкой. Разве вы не считаете, что это стоит учитывать?

Илья чуть приподнял брови:

– Это поздняя версия, часто подвергаемая сомнению. В академических кругах она считается ненадежной.

– Но ведь есть и западные источники. В одной из германских хроник, кажется, у Бременского, говорится, что у Ярослава был сын до Ингигерды. Откуда он взялся?

Он замолчал, задержав на ней взгляд.

– Возможно… – начал он, но не закончил.

– Я просто думаю, – продолжила она, – что если он действительно уже был женат, то это меняет наш взгляд на его мотивацию, на борьбу с братьями. Он уже был князем, уже имел наследника. Возможно, он не просто защищал Новгород, а боролся за династическое право.

– Как вас зовут? – неожиданно спросил он.

– Вы можете называть меня Мила.

Разговор продолжался ещё несколько минут. Другие студенты сначала наблюдали с удивлением, потом – с интересом. Никто не перебивал. Их спор звучал как диалог двух людей, глубоко погруженных в предмет.

Когда занятие всё же завершилось, Мила поднялась, улыбнулась и тихо ушла, даже не обернувшись. Он хотел окликнуть её, но почему-то не решился.

Остаток дня Илья провёл в лекциях. Он говорил о феодальной раздробленности, о Византии, о реформе духовенства – но мыслями часто возвращался к утру. К её взгляду. К ее вопросам. К тому, как легко она ставила его в тупик. Он искал её глазами в других группах, но больше не видел.

Вечером он достал списки студентов – группы, которой читал утром. Ее имени там не было.

Он отложил лист, посмотрел в окно и подумал, что подождёт. Возможно, она придет на следующую лекцию.

Но на следующей лекции её не было.

## Глава 2

XXI век, 15 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Квартира на четвертом этаже старого дома была почти идеально тихой. Только в открытое окно доносился редкий гул машин, проносящихся по ночной Москве, да из глубины дома слышались приглушённые звуки лифта – словно дыхание самого здания, не слишком глубокое, но и не совсем поверхностное.

Здесь, на Знаменке, всё было старым – в хорошем смысле. Старым, прочным, с историей. Стены этого дома видели больше, чем можно представить. Он стоял здесь с начала прошлого века, пережил смену эпох, взрывы, шествия, реформы. Лепнина на потолках напоминала о времени, когда на улицах ездили извозчики, а в окна домов стучал ветер революции. А теперь отсюда открывался почти не тронутый временем вид на Кремль. Улица Знаменка дышала величием и отстраненным спокойствием старой Москвы. Той, что не меняется, даже если всё остальное рушится.

Девушка купила квартиру еще в 30-х – вернее, получила за услугу. С тех пор многое изменилось в стране, но не в ней.

Мила повернула ключ и толкнула дверь плечом – замок всегда открывался с лёгким упрямством, будто дом не любил чужаков, даже если этот чужак – его хозяйка.

Пыльные солнечные полосы легли на деревянный пол. Город шумел за окнами, но здесь, было удивительно тихо. Эта квартира не была единственной в её распоряжении – но именно здесь Мила чувствовала себя… настоящей. Ни одной лишней вещи, ни показной роскоши. Только время, притаившееся в стенах.

Мила закрыла дверь и сняла легкое пальто, повесив его на крючок у зеркала. В прихожей пахло сухой лавандой. Она остановилась перед зеркалом и посмотрела на своё отражение.

Она давно не нуждалась в том, чтобы проверять свой внешний вид, но привычка осталась. Зеркало не врало. Оно показывало ту же самую женщину, что смотрела в него столетия назад: тонкие черты лица, мягкий изгиб шеи, высокие скулы. Волосы, цвета каштанового дерева, были аккуратно заплетены в жгут и перевязаны старинной серебряной булавкой. Она закрутила в руках выбившуюся прядку – когда-то тёмно-каштановая, теперь она отливала медным. Волосы выгорают, особенно летом, и особенно у тех, кто не меняется столетиями. С виду ей можно было дать лет тридцать в мягком свете. Может, меньше, если не приглядываться. Тело менялось, мода и слова вокруг – тоже. Но внутри, если заглянуть глубже в глаза, она оставалась той самой девочкой с новгородской земли. Та, что однажды – в чужой земле, среди мрака плена и дыма битв – в темном лесу у озера вызвала богов. Тогда, тысячи лет назад, она впервые произнесла их имена вслух – Перун, Жива, Лада – и попросила не любви, не власти, а силы. С тех пор она жила. Сквозь пожары, войны, чуму, империи и революции. Люди исчезали, менялись одежды, языки, дома. А она оставалась. Потому что боги ничего не дают просто так. Об этом она, впрочем, не вспоминала без нужды.

Она прошла вглубь квартиры – в кабинет, где почти не бывала в дневное время. Здесь окна были занавешены тяжёлой тканью, воздух пах старой бумагой, ладаном и чем-то еле уловимым, как старые страницы, впитавшие чужие тайны.

Комната была светлая днём и почти чернильная вечером, особенно когда она не включала свет. Стол стоял прямо напротив окна, спиной к нему. По обеим боковым стенам – книги, тома на латыни, кириллице, французском, немецком и других языках. Некоторые из них стоили состояния. Некоторые – вообще не имели цены.

Алтарь был справа от двери, у дальней стены – не кричащий, не показной. Ни викканских кругов, ни славянских идолов в лоб. Всё вперемешку, как если бы магию собирали из осколков. Угол, где времени не было.

Мила включила торшер, села на своё кресло с высокой спинкой, включила ноутбук. Экран мягко вспыхнул, заливая комнату теплым светом. Первые уведомления всплывали, словно рыбы со дна старого, глубокого озера.

Сообщения. Кто-то предлагал купить дом в Сочи. Кто-то – дачу под Питером. Её агенты знали, что она не звонит – только читает. Её активы росли сами, и недвижимость множилась, как клетки у бессмертного существа. У неё были дома в Калининграде, Казани, Вологде… Но ни одного – в Новгороде. Это было её единственное табу.

Дом, в котором она родилась, давно сравняли с землёй. А с землёй той она и говорить не хотела. И все же иногда – особенно осенью – ей снились белые берёзы, чёрная вода и девочка, бегущая по краю леса.

Письма.

«Бабушка умерла, вы ее знали.»

«Ушёл Михаил, тот самый, с пирсингом и веснушками, помните?»

«Алексей перед смертью снова рисовал лес – и вдруг вспомнил вас.»

Они писали всегда. Те, кому она помогла, кого учила, кого лечила – и их дети, и внуки, и даже те, кто знал о ней лишь из сказок в семье. Письма приходили редко, нескладно, иногда с опозданием в десятки лет. Она не всегда помнила имена. Не от равнодушия – память даже у тех, кто живет столетиями, имеет предел. Не всё удержишь. Не всех.

Но каждое письмо – это было прикосновение. Тонкое, прозрачное, как паутина на рассвете. Оно говорило: ты была. Ты – есть. Ты жила, когда они еще не родились. И будешь жить, когда их уже не станет.

Она кивнула – сама себе, прошлому – и закрыла ноутбук.

Ритуал. Неотменяемый.

Она встала и, проходя мимо гостиной, на секунду замедлилась. На стенах – фотографии. Люди из разных эпох, городов, судеб. Старинные черно-белые портреты и глянцевые цифровые снимки. Мужчины и женщины, дети и старики. Все они – те, кто был рядом. Те, кто помогал ей, или кому помогала она.

Мила зашла в кухню, достала из буфета керамическую кружку, заварила чай с липой и медом. Простая привычка, но неуловимо важная. Она вернулась в гостиную, устроилась в кресле у камина с книгой, но не смогла читать. Мысли ускользали. Их занимал он.

Илья.

Он был странный. Не просто умный, не просто остроумный. В нём было что-то… резкое. Необработанное. Он не боялся, как остальные, не стремился понравиться. Он смотрел в глаза – в том числе ей. И видел, возможно, больше, чем следовало.

Но не в этом было дело. Она знала это чувство. Оно всегда было одним и тем же. Такими не рождаются часто. Иногда раз в сто лет.

Она искала их. Не для любви. Для выхода.

Весь мир за окном жил обычной жизнью. А внутри её квартиры, в старом доме со скрипучим паркетом, резной лепниной и фотографиями ушедших эпох, вечность ждала. Тихо, терпеливо, как всегда.

## Глава 3

XI век, 1008 год

Белоозеро

Прошло уже почти два года с того дня как бабка померла. Девчушке было тогда всего четырнадцать, теперь – шестнадцать. За это время она повзрослела, замкнулась, научилась быть тише воды. Деревня отдалилась от неё: люди сторонятся, шепчутся, никто больше не гладит по голове, не зовет помочь по хозяйству. Животные боятся, мать – тревожится.

Она чувствует чужую боль, видит чужие сны, слышит мысли, когда не хочет. Сны стали вещими. Когда касается человека – вспыхивают образы. Страшные, сильные, честные. Бабка не предупреждала – силу нельзя показывать. Её нужно прятать, носить внутри, как нож. Да только некому было это рассказать: не просила она силы этой и совладать как не знала.

На третий год после смерти бабки, однажды вечером, к дому пришли женщины. Соседки. Молча стояли у порога. Мать все поняла сразу. Ночью, не говоря лишнего, собрала дочери узел. Тёплая одежда, сухари, пояс, письмо. И слезы, которых она не показала.

На рассвете девочка шла по утоптанному снегу к тракту. Мать провожала до изгороди, не обняла, не поцеловала. Но смотрела так, что в той тишине было всё: любовь, страх, прощание.

Письмо было адресовано Глебу – старому другу её погибшего мужа, человека при дворе новгородского посадника. Умный, влиятельный, при деле. Не побоялся принять. Мать сказала: говори, что тебе тринадцать. Ты худая, невысокая, сойдёт. А Глеб устроит. Там – по-другому. В Новгороде все по-другому: и жизнь, и люди.

В Новгороде началась новая жизнь. Прежнее имя осталось в Белоозере. Здесь её звали Анной – племянницей Глеба, знатного человека при посаднике. Так было проще и безопаснее. Девушку поселили в доме, выдали новую одежду, стали обучать грамоте, церковным обычаям и дворянским манерам. Глеб нанял женщину из боярской семьи, чтобы та следила за её воспитанием.

Через пару лет Анна ничем не отличалась от остальных юных барышень при дворе: носила тонкие шерстяные платья, ходила в церковь, училась молчать, когда надо, и улыбаться, когда велено. Она ходила на смотрины, участвовала в праздниках, принимала ухаживания молодых людей из хороших семей.

Но в ней жила сила – и Глеб знал об этом. Он не боялся. Напротив – использовал. Порой просил Анну заглянуть в сны врага, почувствовать ложь, когда велись переговоры, предугадать шаг, когда шла борьба за влияние. Ей не нравилось, но она была ему обязана. А он умел быть добрым – и страшным. Он оберегал её, как свою.

Со временем начал подыскивать ей мужа: тихого, покладистого, верного, того, кто подчинится ему, а не ей.

Но судьба распорядилась иначе.

В 1010 году в Новгород был назначен новый князь – Ярослав, сын великого князя Владимира. Ему было около 22 лет, и он прибыл в город, чтобы занять новгородский стол.

Что сработало – магия Анны, природное её очарование или интриги Глеба – никто точно не знал. Но именно её, скромную воспитанницу при дворе, князь заметил среди других. Сначала – взглядом. Потом – словом. А вскоре и делом.

Так на девушку с заброшенного берега Белоозера впервые обратил внимание тот, кто через несколько лет станет князем всей Руси – Ярослав, прозванный Мудрым.

XX век, 1990 год.

21 декабря. Ленинград

Людмила вернулась из магазина в полуденной тишине. Снег лежал плотным слоем на крышах, ветках, скамейках. Двор замело почти до колен, воздух был плотный, хрустящий. В пакете – мясо, овощи, банка сгущёнки и мандарины.

На прощальном чаепитии коллеги проводили её в декрет с добрыми словами и нехитрыми подарками: домашними варежками, вязаной шапочкой и теплым пледом. Кто-то сказал, что у неё «будет мальчик, настоящий герой». Она тогда только улыбалась – не из суеверия, а потому что ещё не верила, что это всё на самом деле.

Поднявшись на четвёртый этаж, сняв пальто и ботинки, она разложила продукты на кухонном столе. Хотела приготовить борщ, пожарить котлеты и поставить тесто на пирожки. Всё сделать заранее. Успеть до родов. Вода уже закипала, мясо ждало разделки, на доске лежал натертый лук – и вдруг…

На полу под ней образовалась теплая лужа. Она замерла, вслушиваясь в себя. Внутри – движение, а потом резкая тишина. Влажные следы вели в коридор. Людмила тяжело опустилась на стул, схватилась за живот.

Телефонный диск дрожал в пальцах. Она вызвала скорую, проговаривая адрес по слогам. Когда положила трубку, поняла, что в квартире все еще тихо – мужа не было. Он должен был вернуться с работы к шести. А сейчас ещё и не доберется вовремя. Она поедет одна.

Снегопад, начавшийся три дня назад, стал почти стихийным бедствием. Скорая не смогла подъехать к дому – машину занесло во дворе, и водитель побоялся рисковать. Через несколько минут в дверь позвонил фельдшер. Людмила, согнувшись от боли, открыла.

– Не смогли проехать, – сказал он, глядя на неё с тревогой. – Поможете нам немного?

Она надела пальто прямо поверх домашнего платья, обулась, взяла сумку и начала спускаться. Каждый пролёт – усиливающаяся боль. Лестница качалась под ногами, в глазах темнело. На улице она прижалась к стене дома, отдышалась, потом пошла. До машины было не больше сотни метров, но преодолеть это расстояние оказалось трудно. Ноги налились тяжестью, живот тянул вниз. Ребенок внутри не шевелился.

Фельдшер поддержал ее под локоть и помог усесться в машину, укрывая одеялом.

– Всё хорошо, доедем, – повторял он, словно заклинание.

Но в приемном покое ждали долго. Потом каталка, осмотр, и наконец – палата. Схватки стали частыми, переходящими одна в другую. В голове не оставалось мыслей. Только движения, боль, усилия.

Когда всё закончилось, она уснула. Без снов, без чувств.

22 декабря. Утро.

Палата была тёмной, только в окне медленно светлело. Медсестра принесла младенца, завернутого в пеленку. Маленький, с красноватым лицом, тёмными волосами, крепким подбородком и широкими ладошками. Он спал спокойно, его дыхание было ровным и уверенным.

Позже в палату пришли муж, мать и отец. Они молчали, смотрели на ребёнка, улыбались, переглядывались. Людмила держала сына на руках, словно защищала его от всего мира. Он был живым доказательством того, что всё получилось. Всё вышло. Он здесь.

И хотя в семье Стрелковых никогда не говорили о вере, не ставили свечей и не молились, никто не возражал, когда она предложила имя – Илья. Потому что после этой дороги, через боль, тревогу и снег, ребёнок стал её личным чудом. Подарком, который приходит не просто так.

## Глава 4

XXI век, 19 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Утро выдалось ясным и тихим. Солнце, не яркое, но уже пробивающееся сквозь легкую облачность, скользило по белой лепнине потолка в квартире Милы на Знаменке. Она медленно проснулась, откинула одеяло, по привычке несколько секунд лежала, глядя в окно, на силуэты домов, потом встала, босыми ногами коснулась паркета и направилась в душ.

Вода была горячей, почти обжигающей – такой, какую она любила. Она вытерлась, накинула халат и прошла на кухню. Уютный запах кофе начал наполнять пространство. Сделав себе кашу, она достала из холодильник яблоко и начала его резать. Именно в этот момент раздался звонок.

Мила поморщилась. Звонки всегда её раздражали – в них было что-то грубое, вторгающееся. Ещё в девяностых, когда отключила домашний телефон, она ощущала почти телесное облегчение: как будто шум, на который никто не соглашался, вдруг прекратился. Сейчас, в эру смартфонов, звонки случались реже, но от того не стали приятнее.

На экране светилось имя Марины.

– Доброе утро, колдунья, – прозвучал веселый голос. – Проснулась уже?

– Привет, – Мила улыбнулась. – Проснулась. Ты-то чего с утра пораньше?

– С утра? Милочка, уже почти девять. Ты что, опять до ночи с книжками?

– Есть такое, – отозвалась Мила, продолжая резать яблоко. – Что случилось?

– Повышение! Меня повысили! Представляешь, меня сделали зам руководителя! Я теперь не просто ведьма, а ведьма с подписью в документах! Сегодня в пабе, в восемь. Только не смей сливаться, как в прошлый раз.

– Не уверена, – протянула Мила, отставляя нож. – У меня работа, потом планировала домой.

– Мил, ну пожалуйста. Ты как бабушка. Мы же ведьмы, чёрт возьми. Сегодня пятница, будет весело. Вика и Наташка тоже будут.

Мила ненадолго замолчала, взвешивая настроение.

– Ладно. Приеду после работы.

– Обожаю тебя. Приходи к восьми.

Путь до библиотеки занял чуть больше пяти минут. Её старая квартира на Знаменке находилась как раз в пределах пешей досягаемости. В Москве стоял необычайно тёплый октябрь, и Мила ловила себя на мысли, что осень меняется. Те октябри, что она помнила – жёсткие, с колючими ветрами и тёмными утрами – отступили, оставив место мягкой, почти европейской погоде. Она шла медленно, слушая шаги по плитке, вдыхая запахи кофеен и мокрого асфальта. В какой-то момент Мила провела ладонью по старинному камню у входа в переулок – по старой привычке. Этот город дышал вместе с ней.

В библиотеке день прошёл спокойно. Официально она занималась комплектованием фонда: отслеживала новинки, обрабатывала поступления, следила за тем, что нужно приобрести. Её должность никогда не вызывала зависти – ни из-за зарплаты, ни из-за перспектив. Но Милу это устраивало. В этом здании хранились книги, которых больше не найти. Рукописи, старые издания, затерянные тома. Здесь, в полумраке читального зала, она могла читать часами, находя строки, которые когда-то сама и писала. Или диктовала.

К восьми вечера Мила переоделась в простое чёрное платье, накинула плащ и направилась в паб на Лубянке. The Old School Pub оказался таким, каким она его помнила: винтажная мебель, неоновые вывески, шумные столики и мягкий полумрак. Девчонки уже были там.

Марина сидела за столиком, рядышком с ней – Вика, с бокалом сангрии, и Наташка, жующая картошку фри.

– Ну наконец-то! – воскликнула Марина, вставая и обнимая Милу. – Мы уже хотели шампанским тебя звать!

– Поздравляю, – улыбнулась Мила, целуя её в щёку.

Подруги обрушили поздравления, смеялись, болтали, громко радовались повышению Марины, поднимали бокалы и строили планы, как использовать ее новую должность на «общее благо». Все трое – Марина, Наташка и Вика – считали себя ведьмами. Кто-то «по духу», кто-то был уверен, что в роду когда-то точно были колдуньи. Мила никогда не спорила с ними: ей не было нужды доказывать, что магия – не из книжек и блогов. Да и зачем? Их ритуалы были безобидны – свечки, травки, лунные ванны. Кажется, в современном мире это называли викканством. Уютная, красивая практика, но Мила не считала её настоящей магией. Скорее – новой религией с элементами театра.

Сила там не текла – не пробивалась сквозь слова и жесты, не отзывалась в глубине тела, не жгла пальцы. Ритуалы были слишком легкими, словно недопеченный хлеб. Но девчонкам нравилось. И иногда Мила всё же присоединялась – бесшумно, почти по-дружески. Привносила в их обряды крошечную долю настоящей магии – ровно столько, чтобы огонь вспыхнул ярче, чтобы заклинание сработало. Тогда глаза у них сияли от восторга, а рты наполнялись восторженным: «Получилось! Вот она – магия!»

Мила лишь улыбалась. Пусть верят. Это было безвредно. И в какой-то степени – красиво.

Девчонки пили коктейли, заказывали бургеры и обсуждали последние сплетни: кто с кем расстался, у кого какая зарплата и какое видео в интернете всех насмешило – то с котом, то с неудачным свиданием.

Мила же заказала бокал сухого вина и ограничилась легкой закуской. Вино – больше из вежливости, чем из желания. Алкоголь давно уже не действовал на нее так, как на других. Не дурманит, не раскрепощает – только оставляет странное послевкусие в теле, как лёгкое похмелье без веселого вечера. Она просто не видела смысла пить, чтобы потом вычеркивать следующий день из жизни.

Но всё равно она любила эти вечера. Им не были нужны её тайны, её возраст, её тени. Им была нужна Мила – обычная подруга, немного странная, с книжками и тихим голосом. В их компании она ощущала себя живой. Как будто и правда была одной из них – поступала в университет, влюблялась в преподов, страдала от предательств, верила в дружбу до гроба. Всё это у неё было… только не один раз, а десятки. Сотни. Но всё равно: сидеть с ними в баре, смеяться, перекрикивать музыку – это было весело. И в этом веселье было что-то настоящее.

– Мил, ну ты бы тоже могла куда-нибудь устроиться получше, – сказала Наташка, играя коктейльной трубочкой. – С твоей-то внешностью и филологическим образованием! Вон, у нас в агентстве редактор нужен. Зарплата в два раза больше, чем у тебя в библиотеке.

– Я не за зарплатой туда пошла, – спокойно ответила Мила. – Мне там уютно. И книги, знаешь ли, разговаривают не хуже людей.

– Уютно! – фыркнула Вика. – Это ты ещё в нашем офисе не была. Диванчики, кофе из зерна, зелёная комната для медитаций!

Мила рассмеялась.

– Мне достаточно того, что у нас в библиотеке есть читальный зал, где никто не разговаривает. И шкаф с изданиями девятнадцатого века. Это лучше любой зелёной комнаты.

Разговоры текли – про работу, про мужчин, про какие-то внутренние ведьмовские шуточки. Мила смеялась вместе со всеми, но чувствовала себя чуть в стороне. Это было привычное ощущение.

В какой-то момент Мила отошла к барной стойке – захотелось ещё бокал вина. Толпа слегка расступилась, и она увидела его.

Илья. Стоял немного в стороне с двумя друзьями, смеялся, что-то живо рассказывал, активно жестикулируя. Волосы – темные, чуть растрепанные, рубашка расстегнута у ворота, на нём не было очков, и без них он выглядел иначе – проще, легче, ближе. У него было красивое лицо с выразительной волевой челюстью и ясными синими глазами, которые придавали всей внешности неожиданную мягкость. Он не был накачан, но в его телосложении ощущалась сила, а в манере держаться – спокойная уверенность.

Мила невольно улыбнулась. Было что-то странно приятное в том, чтобы увидеть преподавателя из университета в шумном баре. Но потом она вспомнила – пятница. Почему бы и нет.

Она стояла у стойки, дожидаясь вина, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Медленно повернула голову – это был Илья. Он смотрел на неё с лёгким, почти застенчивым удивлением, будто не сразу поверил, что это действительно она. Несколько секунд – просто взгляд, тёплый, цепкий, а потом он, оставив друзей, двинулся к ней. Шёл немного неуверенно, но в его походке чувствовался интерес – не напористый, а скорее осторожный, словно он не хотел спугнуть момент.

– Не ожидал вас тут увидеть, – сказал он, улыбаясь. – Хотел даже спросить, почему вы перестали ходить на лекции.

Мила улыбнулась в ответ, спокойно, но с лёгкой искоркой:

– Я, вообще-то, не студентка. Просто захожу, когда интересная тема.

Он хмыкнул:

– А я уж подумал, вы меня преследуете.

Они оба рассмеялись и невидимая стена между ними на секунду исчезла. За ее спиной послышались знакомые смешки. Она обернулась – Вика и Наташка уже вовсю переглядывались, подталкивали Маринку локтями, играли бровями.

Мила покачала головой и вздохнула:

– Мне пора. Подруги уже обсуждают, куда меня унесло.

– Ещё увидимся? – негромко спросил Илья.

Она не ответила, только чуть улыбнулась – и вернулась к своему столику.

– Милочка, кто это был? – первой выпалила Вика. – Ты чего от нас скрываешь?

– Преподаватель из МГУ. Историк, – спокойно ответила Мила, отпив вина.

– Историк, говоришь, – хмыкнула Наташка. – С такой челюстью? Ну-ну. И много он тебе лекций уже прочитал?

– Ага, и по каким дисциплинам? – добавила Марина с улыбкой. – История флирта в позднесоветский период?

Мила только усмехнулась, но щеки слегка порозовели. Девчонки еще долго подтрунивали, подкидывая шутки, а она, не особо отбиваясь, просто слушала. Было даже приятно – словно снова двадцать с хвостиком, и всё впереди.

Спустя какое-то время Илья подошёл снова. Был он уже явно навеселе, но держался уверенно, взгляд – всё такой же прямой.

– Я знаю, это, может, странно, – начал он, чуть растерянно, – но я хотел ещё на лекции подойти. Обсудить, о чём говорили. Вы тогда так говорили, будто знали больше, чем я.

– О, так вы к нам присоединитесь? – кокетливо встряла Наташка. – А то уже два часа ночи и нам пора по домам. Милу всё равно нужно проводить – она тут недалеко живет и ходит пешком. По ночной-то Москве, представляете?

Илья взглянул на Милу, потом – на девушек:

– Ну раз уж предлагаете… с удовольствием.

Они вышли вместе. Осенний воздух был прохладным, улицы пустели, где-то гремела музыка. Мила не торопилась идти – и не возражала, что рядом с ней шаг за шагом идёт человек, от которого должно было начаться что-то очень важное.

## Глава 5

XI век, 1012–1018 год

Новгород/Киев

Свадьба была шумной, щедрой, полной смеха и радости. Новгород пел, когда князь Ярослав брал в жёны ту самую девушку, которую встретил случайно – странную, тихую, и почему-то родную с первого взгляда. Анна стояла в венце из полевых цветов, с немного растерянной улыбкой, среди князей, купцов и воинов. Она не верила, что всё это – про неё.

Ярослав смотрел на неё так, как никто до него. Ни как на ведьму, ни как на чужую. Как на женщину, в которую он верил. Они жили в любви. Он был внимателен, порой молчалив, но всегда рядом. А она – расцветала. И когда родился сын, и в зале заплакал младенец, Ярослав только кивнул: «Илья. Сильное имя. Как божий дар». Илья заснул у неё на груди, и в ту ночь Анна впервые подумала, что счастье – это не только свобода, это ещё и дом.

Они оставались в Новгороде, пока над землёй не сгустились тучи. Однажды Ярослав вошёл в дом поздно вечером, молчаливый, с письмом в руке. Почерк Предславы – его сестры. «Отец умер. Святополк в Киеве. Убил Бориса. По Глеба послал. Береги себя, брат». Лицо Ярослава застыло. Он сжал письмо, глядя в огонь.

Анна уже тогда понимала, что значит это письмо. Не просто тревожная весть, не просто смерть старого князя. Это – преддверие войны. Войны, в которой не будет правых. Где победа одной стороны станет утратой для другой. Где брат пойдет на брата. Где кровь будет течь рекой. Где возможно – не останется её самой.

Мысли об этом не давали ей покоя. Она ходила по комнате, как дикая птица в клетке, ловя себя на том, что не помнит – ела ли, спала ли, что говорила. Она часто прислушивалась к тишине, в которой каждый шорох казался вестью – а писем всё не было.

Ярослав готовился. Молча, сосредоточенно, будто знал – назад пути нет. Он собрал дружину, позвал варягов, новгородцев. Его поход на юг был началом чего-то большего, чем борьба за трон. Он шёл за отцовское наследие, за кровь братьев, за справедливость – или то, что казалось ею.

Анна осталась с Ильёй на руках в доме, полном прислуги, и всё же ощущала там пугающую пустоту. Слуги шептались, нянечки крестились слишком часто. Ночи стали длинными, молитвы – громкими. Она молилась и в храме, и по-своему – у кровати, у огня. Иногда шептала к старым богам, тайком, одними губами. Не из богохульства. Из надежды. Просила только об одном: чтобы он вернулся.

И он вернулся. Израненный, с пылью на лице, с тяжестью в глазах. Но живой. Победа была за ним. Киев пал, и теперь он – князь, по праву. И в тот вечер, когда она бросилась ему на шею, прижимаясь к груди, слыша стук его сердца – Анна впервые выдохнула.

Переезд был поспешным, почти как побег. Киев звал. Столица ждала князя.

Анна влюбилась в город сразу. В эти каменные стены, что держали тепло. В гомон на торгах, в гул церковных звонов. В ощущение жизни, кипящей повсюду. Она чувствовала себя нужной здесь. Важной. Живой.

Ярослав тоже изменился. Стал тверже, тише. Его голос стал короче, а движения – увереннее. Люди склоняли головы, и никто не смел усомниться в нём. Он стал князем, подобным скале у берега. И она стояла рядом – как вода, знающая, где обнять, а где разбить.

Но и как ведьма она раскрылась именно здесь. Ко двору приходили всякие – ведуны, травницы, гадалки. В один из дней она заметила женщину – сутулую, с седыми косами, пахнущую хвоей и дымом. Та остановилась, вдохнула воздух – и посмотрела прямо на Анну.

– Чую твою силу, – сказала. – Знаю её.

И с тех пор Анна стала к ней ходить. Тайно. Сначала – просто слушала. А потом – училась. Старуха говорила, что её дар от старых богов. Не благословение – обязанность. Что ее дело – работать с ними. Колдовать.

Она показала Анне старые идолы, рассказала древние истории. Учила, как говорить с ветром, как спрашивать у воды, как прятать и открывать. Как исцелять – и как наказывать. Анна впитывала это, как земля весной впитывает дождь.

Но однажды, когда они сидели у огня, и пламя казалось живым, старуха посмотрела на неё прищуренно:

– Ты сильная, девка. Только сила твоя – половинчатая. Недосказанная. Как будто чего-то не хватает.

Анна замолчала. Потом медленно сказала:

– Мне в детстве одна бабка силу передала. Она сказала, я должна принять…, но не сказала, что это только часть.

Старуха кивнула. В глазах ее мелькнуло что-то древнее, тяжёлое.

– Не знаю я, что за бабка. Но слышала, что есть такие силы, что ещё до креста по земле ходили. Неделимые, непонятные. Может, часть у тебя. Такие истории старые, что даже земля не помнит. Но я скажу тебе одно – если у тебя половина, вторая где-то есть. Найдется ли она: вот в чем вопрос.

Анна ничего не ответила. Но в ту ночь спала плохо.

А утром пришла весть: Святополк возвращается. С ним – Болеслав Храбрый. Польский король. Армия сильная, слаженная. Была собрана в спешке, как буря. И Киев уже слышал её шаги.

Битва была быстрой и жестокой. Киев пал. Ярослав отступил. А в городе начались празднества победителей.

Анна не участвовала в пирах. Она сидела в покоях, прижимая к себе Илью. И слышала, как ликуют внизу. А потом – как хлопают двери. Голоса. Тишина. И шаги. Когда она выглянула из-за занавеси, то увидела, как Болеслав провёл Предславу через зал. Торжественно. Жестоко. Как до, так и после того, как надругался над ней. Он выставил её как трофей, как предупреждение. И Анна сжалась. Сердце ныло. Она знала, что это только начало.

Через день пришёл слух: Болеслав увозит сестёр Ярослава в Польшу. Всех. И Предславу. А может, и её тоже.

Анна не спала. Ветер полз по стенам, в окна бились редкие листья – осень шептала что-то своё, древнее. Она сидела у окна, глядя, как сад тонет в чернильной тишине, и чувствовала, как тревога прорастает в груди тугой лозой. Поднялась, подошла к кроватке, взяла сына – теплого, сонного, с мягким дыханием. Прижала его к себе, гладя по пушистым волосам.

– Ты не останешься здесь, – прошептала. Голос дрогнул. Она знала, что значит остаться – быть чьей-то вещью, тенью, воспоминанием. Ей и одной было страшно. А с ним – невыносимо.

Завернув Илью в одеяло, Анна передала его на руки няне, молча глядя той в глаза. Няня не спрашивала. Только кивнула. И тогда Анна вышла – босиком, в одной накидке, в ночь.

Лес принял её, как давно знакомую. Он шептал ветвями, щелкал сучьями, пах сыростью и прошлогодней листвой. Она шла по знакомой тропе – туда, где раньше часто бывала со старухой. Та поляна, укрытая мхом, окружённая елями, ждала. Воздух дрожал – место помнило.

Сердце билось в горле. Было страшно. Но ещё страшнее – остаться беспомощной. Она встала в центр, опустилась на колени, вдавив ладони в землю.

– О боги, – прошептала она заветные слова. – Я не прошу мести. Я прошу защиты. Ради сына. Ради того, чтобы остаться собой.

Долго не происходило ничего. Только тишина, лес замер, затаился. Но потом земля под ногами чуть дрогнула. Воздух стал гуще. И из тьмы, меж ветвей, начали появляться фигуры.

Сначала Жива – светлая, струящаяся, как весенний поток. Глаза её сияли мягко, но внимательно. За ней Перун – мощный, в тени грома, с пламенем в зрачках. Последней – Лада. С доброй усталостью на лице, с венком из яблоневых цветов и взглядом, как у матери.

Боги встали кругом. Разглядывали её, не приближаясь сразу.

– Сила, что в тебе, – сказала Жива, чуть прищурившись. – Мы её знаем.

– Да, – отозвался Перун. – Нас уже звали этой силой. И не исполнили, что пообещали. Нарушили договор.

– Может, она и есть та, кто должен закончить то, что начато, – подумала Жива вслух.

– Думаешь, справится? – спросил Перун. – Или снова зря?

– Она владеет силой. Сильной, живой. Пусть исполняет. Пора платить по счетам, – сказала Жива, не отводя взгляда.

И тогда Лада сделала шаг вперёд. Её голос был теплым, как солнце на рассвете.

– Вас ради помощи позвали, а вы… – она вздохнула. – Ты, дитя, должна знать: за каждую услугу есть плата. Особенно если зов исходит от силы. А твоя сила древняя, не отпущенная. На ней договор, и он должен быть исполнен.

Перун шагнул вперёд. В голосе его гремел гром.

– Договор заключён моим именем. И никто не посмеет его нарушить. Даже ты, ведьма.

Анна дрожала. Но не от страха – от решимости. Смотрела им в глаза, не отводя взгляда.

– Я выполню всё, что вы скажете. Только защитите моего сына. Дайте ему свободу.

Боги переглянулись. Лада подошла ближе, положила руку на плечо Анны.

– Сила твоя не цельная. Половина её где-то в мире уже давно бродит, зло сеет, чужие пути портит. Ты должна её найти и соединить. Вернуть туда, откуда она была взята.

Жива склонила голову набок, с жалостью глядя на девушку.

– Мало кто может сделать это. И уж точно не за тот короткий срок, что у тебя есть. Люди не вечны, дитя. Но мы можем помочь.

– Мы заберем сына, – подхватила Лада мягко. – Он будет с нами, в безопасности. Ничто не тронет его ни в этом мире, ни в другом. А ты – ты найдешь свою половину. Свой долг. Свою силу.

– Мы дадим тебе жизнь, что не заканчивается, – проговорила Жива. – Молодость, что не вянет. Силу, что растёт с болью и правдой.

Анна замерла. Сердце кольнуло. Но она кивнула. Медленно, решительно.

– А как же я узнаю? Где искать?

– Не нам знать. Много лет прошло. Много сказаний забылось, – произнесла Жива, и в её голосе мелькнуло что-то… сожаление.

Перун же усмехнулся и ударил в ладони, и небо в тот же миг разорвалось громом. Молния сверкнула над деревьями. Лада поцеловала её в лоб. Жива прошептала что-то на своём языке. А потом – всё стихло. Договор был заключен.

Они ушли. Илья исчез вместе с ними. Ни следа, ни голоса.

Когда Ярослав с войском вернулся в Киев после долгой осады и выкуривания чужаков, он искал их: жену, сына. Но комната была пуста. Анна исчезла.

И только в уголке на столе лежал венок из полевых цветов – почти засохший, но все еще пахнущий летом.

## Глава 6

XXI век, 20 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Он не сразу понял, где находится. Сначала – тишина, тяжелая, как шерстяное одеяло. Затем – лёгкий запах кофе, смешанный с чем-то сладким, едва уловимым. Что-то на грани карамели и тоста. Ноздри дернулись, и Илья медленно перевернулся на бок, не открывая глаз. Было как-то… неправильно. Подушка не та. Одеяло пахло не его стиральным порошком. Где он? Почему… так хреново?

Голова гудела. Не остро – а глухо, будто внутри черепа кувыркался теннисный мяч. Печень затаилась, сердце билось чуть быстрее обычного. Он хотел снова уснуть, провалиться обратно, но запах с кухни становился все отчетливее.

Он приоткрыл один глаз. Прямо перед ним – камин. Не горящий, но чистый, с решёткой, рядом – плетёная корзина с пледами. Стена – тёплого, почти молочного цвета. Над камином – большой телевизор. Не его дом. Это точно.

Память медленно начала возвращаться. Бар. Девушки. Мила. Он пошёл провожать её. А потом…

Илья сел. Осторожно, словно резкое движение может всё испортить. На нём была только тёмно-серая футболка, чуть помятая после сна. Джинсы и рубашка лежали в кресле неподалеку, аккуратно сложены – но как он их снял и сложил туда, он не помнил. Поверх – плед, пахнущий лавандой и каким-то очень домашним мылом.

Мила же проснулась, как обычно, рано. Сначала – привычный момент дезориентации. Потолок, как всегда, белый. Окно открыто. Но… что-то не так. Она встала, накинула халат и пошла на кухню – по пути заглянув в гостиную. На её диване кто-то лежал. Он.

Она хмыкнула. Не то чтобы это было совсем неожиданно – она помнила, как вела его домой, ругая себя за доброту. Но утро с мужчиной на диване было чем-то редким. Почти забытым.

Сначала он храпел. Не громко, но стабильно. Потом – тишина. Мила улыбнулась. Проснулся.

На кухне она поставила кофе, отмерила две порции овсянки и поставила кастрюлю на плиту. Пока она резала яблоко, пришла мысль: принести ему халат и полотенце. Она вытащила из шкафа самый нейтральный – серо-синий, почти новый. Полотенце – тоже свежее. И пошла обратно в гостиную.

– Доброе утро, – сказала она негромко, входя. – Я тут подумала, что может ты захочешь в душ. Полотенце и халат – вот. Ванная в начале коридора, направо.

Илья смотрел на неё, чуть прищурившись, и кивнул:

– Спасибо. Это… очень по-доброму.

– Ну, ты ж не мог в таком виде домой ехать, – усмехнулась Мила.

Он ушёл в ванную, а она тем временем закончила с завтраком. Накрыла на кухне: простые тарелки, чашки, фрукт в центре стола. Всё было как всегда – но и не совсем. Не каждый день у неё в квартире утро начиналось вот так.

Когда он вернулся, немного смущенный, с влажными волосами и запахом её мыла на коже, Мила уже сидела за столом.

– Чувствую себя студентом утром после вечеринки, – сказал он, проходя на кухню. – Спасибо за всё.

– Да не за что.

Он сел напротив. Смущенный, но благодарный. Пару секунд молчания. Он набрался смелости:

– Мы… ничего не… Я имею в виду, я ничего не…?

Мила фыркнула и улыбнулась:

– Успокойся. Ты вёл себя идеально. Секс у меня был последний раз ещё до твоего рождения.

Илья засмеялся, покачал головой:

– Ладно. Шутка принята. Надеюсь, не слишком опозорился?

– Нет. Просто уснул сразу. Как старый ноутбук – перегрелся и вырубился.

Он ел медленно, всё ещё приходя в себя. Каша с яблоками была простой, но вкусной – как будто именно такой и не хватало ему всё это время. Мила спокойно пила кофе, облокотившись локтем на стол.

– А можно тебя кое-что спросить? – Илья посмотрел на неё поверх чашки. – Зачем ты вообще на лекции ходишь, если и так столько знаешь?

Она чуть улыбнулась:

– Просто нравится иногда быть среди студентов. Сидеть в потоке, слушать… Погружаешься в атмосферу – и сама снова двадцатилетняя. Слушаешь не ради знаний, а ради ощущения, что ты все еще учишься.

Он кивнул, задумчиво ковыряя ложкой в тарелке.

– Ты вообще… кем работаешь? Или, может, учишься ещё?

– Работаю. Немного. Иногда. – Она чуть наклонилась вперед, поправляя волосы. – А ты что, допрос устраиваешь?

– Ну, я просто ничего о тебе не знаю. А вчера, мягко говоря, не был в форме для светской беседы.

– Может, оно и к лучшему, – усмехнулась она. – Когда человек говорит слишком много, сразу становится скучно.

Он фыркнул, потом всё же продолжил, осторожно пробуя границы:

– А родом ты откуда?

– Издалека.

– Гм. А семья у тебя есть?

– У всех есть.

Он прищурился:

– Ты вообще собираешься на что-то отвечать по существу?

Мила усмехнулась, не глядя на него, а потом медленно перевела взгляд:

– Когда-нибудь. Но не сегодня.

Пауза. Он вздохнул, сделал глоток кофе – и вдруг улыбнулся:

– Ладно. Тогда твоя очередь. Спрашивай. Я вот на духу всё выложу.

– Правда?

– Абсолютно. Используй момент.

Она посмотрела на него с интересом, отложила чашку и, приподняв бровь, спросила:

– Ну хорошо. Кто ты вообще такой, Илья?

Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на груди:

– Родился в Питере. В 1990 году. Мама – учительница биологии, папа – инженер. Спокойная такая семья, без катастроф.

– А школа?

– На одни пятёрки. Зануда был жуткий. Олимпиады, книги, шахматы. Учителя меня обожали, а вот одноклассники – не особо.

Мила хмыкнула.

– Потом университет. Филфак. И аспирантура – уже в Москве. Поступил, переехал, и с тех пор тут. Читаю лекции в МГУ. Иногда пишу статьи. Иногда просто живу.

Он посмотрел на неё, весело и немного вызывающе:

– Вот. Всё как на духу. А теперь ты.

Она вздохнула, откинулась на стул и закрутила ложку в чашке:

– Это было красиво. Но боюсь, тебе придётся подождать мою биографию. Я всё ещё в фазе «издалека».

Илья усмехнулся:

– Ты умеешь держать интригу.

Они доели в тишине, но та тишина уже не была неловкой. Напротив – спокойной, как утро выходного дня, когда никуда не нужно торопиться.

– Спасибо за завтрак, – сказал Илья, отодвигая тарелку. – Он был… идеальным.

– Всегда пожалуйста, – ответила Мила мягко.

Он встал, прошелся по комнате, отыскивая куртку. Мила поднялась тоже – проводить его. Они подошли к двери почти одновременно, и в этот момент всё снова сгустилось: тёплый свет, запах кофе, шорох его одежды, когда он нагнулся над кроссовками.

– Ну, я, наверное, пойду, – сказал он, натягивая куртку.

– Конечно, – она чуть улыбнулась, но взгляд неуловимо потускнел. В нём было что-то, что Илья не смог разгадать.

Он собрался выходить, как вдруг заметил на обувнице ручку – обычную шариковую ручку со стёртым логотипом. Задержался на долю секунды, потом сунул руку в карман, нащупал какой-то старый чек и вытащил.

– Слушай… Я не могу просто уйти и оставить всё «издалека».

Она подняла брови, но молчала.

– Вот мой номер. – Он написал цифры торопливым почерком, чуть задевая край комода. – Напиши мне. Скажи, где и когда. Я тебя приглашаю. На ужин. На разговор. На что угодно – ты выбирай. Я буду ждать.

– Это сейчас было похоже на попытку свидания?

– Возможно, – он усмехнулся. – Но всё зависит от тебя. Только, пожалуйста, не «издалека». Хотя бы чуть ближе.

Он протянул бумажку ей, немного смущенный своей импульсивностью.

Мила взяла её. Глянула на почерк, провела пальцем по строчкам. Потом медленно кивнула – чуть-чуть, почти незаметно.

– Хорошо, – только и сказала она.

Илья улыбнулся – по-настоящему, словно в нём что-то оттаяло. Кивнул и вышел.

Дверь за ним мягко закрылась, и в прихожей снова стало тихо. За окном был октябрь. Пахло дождём и кофе. А в руке у неё остался клочок бумаги, который почему-то казался гораздо важнее, чем просто номером телефона.

## Глава 7

XXI век, 20 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Мила вернулась на кухню, чтобы прибраться за ними двумя. Положив миски и чашки в раковину, она снова посмотрела на лист с номером телефона и зачем-то прикрепила его на холодильник.

Где-то в глубине квартиры зазвонил ее мобильник и она поморщилась. Еще десять лет назад у нее не было вообще никакого телефона и она радовалась своей тишине. Да и привыкнуть к новому звонку она все никак не могла: девчонки заставили ее купить какой-то супер крутой айфон, на котором было три приложения, не считая стандартных. Мила с трудом вспомнила где оставила телефон и поспешила достать его из кармана плаща. На экране – «Марина». Ну конечно.

– Ну что?! – завизжала трубка с порога разговора. – Ну что, подруга?! Ну как вы там погуляли?! Я тебе весь WhatsApp оборвала – ты где вообще?!

Мила вздохнула. Села на табурет, пощупала пальцем крошку на столе и медленно сказала:

– Погуляли… По центру… А потом что-то ему резко плохо стало. Пришлось…

– НИФИГА СЕБЕ! – Марина не дала ей закончить. – Подружка, ты чего?! Это поворот! Это ж не просто «погуляли»! Это… Это у тебя мужик на руках чуть не умер?!

– Да не умер он… – устало сказала Мила, потирая висок. – Всё нормально.

Когда-то, ещё пару лет назад, подруги не требовали таких подробностей. Тогда хватало «всё ок» и «расскажу потом». Но теперь – с развитием мессенджеров, эмодзи и общей доступности чужих мыслей – казалось, что твоя личная жизнь давно стала совместной ареной. Едва ты что-то не договорил – за тебя додумают.

– Так. Как его фамилия? – спросила Марина уже тоном оператора горячей линии. – Давай посмотрим его инсту!

– Я не знаю, – честно ответила Мила. – Он не говорил.

– Ты ЧТО? Ты была с ним всю ночь и не знаешь фамилию?!

– Марина…

Марина пробурчала в трубку, что она совсем отстала от жизни и первое, что надо спрашивать это ссылка на инсту. Мила покачала головой и попрощалась с подругой под предлогом большого количества домашних дел. И хоть она знала, что Марина ни на секунду ей не поверила, дела у нее действительно были: середина октября уже прошла, а это значит, что надо готовится к Великой ночи Велеса и последующему темному периоду. К тому же эта ночь была чуть ли не единственной в году, когда она наконец-то могла дотянуться до своей Тени – именно так она называла свою половину силы.

Пока Мила носилась из комнаты в комнату, желая навести порядок и в без того идеальной квартире, ее телефон не переставал пиликать – девчонки заполняли WhatsApp сообщениями со скоростью света.

Марина: «Девки, ищем вчерашнего красавчика из бара! Который, кстати, свалил с утра из Милкиной квартиры!».

Наташка: «Ну ничего себе! А говорила, что лекции читает»

Вика: «Девчонки, вот оно вам надо?»

«НАДО!» – одновременно напечатали ей девчонки.

Мила в это время разгребала алтарь, который почти забросила после лета. Убрала оттуда ненужное и поставила то, что грело ее сердце каждую осень: портрет ее сына и мужа. Добавила туда несколько человек, живших с ней в разные периоды жизни: здесь были и фотографии, и небольшие рисованные портреты. За свою жизнь она носила множество фамилий и «росла» во множествах семьях и всех их она старалась поминать после их смерти как своих предков.

Верования смешались в ней просто: она росла набожной христианкой с языческой, как тогда было принято говорить, силой внутри. Через несколько веков она уже не делила веру: когда-то работала с Велесом, когда-то с Николаем Чудотворцем. Через церковь ей было проще дотянуться до другой стороны, но в какие-то моменты приходилось и работать с самой природой. Страшного она ничего в этом не видела: ведьма она и есть ведьма.

Мила вернулась в гостиную и присела уже на убранный диван. Взяла в руки телефон и обомлела: больше 100 сообщений. Маринка через какое-то время прислала ссылку на страницу Ильи в инстаграмме, а затем каждая из них присылала скрин фото, которое им больше всех понравилось. Здесь были фото с семьей, с отдыха, с универа. Мила не видела в этих фото ничего необычного, девчонки же строчили как сумасшедшие.

Наташа: «У него отец красавчик просто, теперь понятно в кого он!»

Марина: «И не говори!»

Вика: «Девчонки, ну хватит! Мила, наверное, уже от стыда сгорает за вас, между прочим!»

Марина: «Че это? И вообще подпишусь-ка я на его аккаунт. Миле не надо, а мне надо»

Мила усмехнулась, читая сообщения. Она направилась ставить чайник на плиту и ее взгляд упал на прикрепленный к холодильнику номер.

«Он позвал меня на ужин», – неожиданно для себя напечатала она в чат.

И там взорвалась бомба.

Марина: «ЧТОООО? Я надеюсь, ты сразу согласилась»

Наташа: «Скажи мне где и я буду в засаде с биноклем в кустах!»

Вика: «Тут даже я требую подробностей!»

Мила хмыкнула и отложила телефон. За окном стремительно темнело – осенний день, как обычно, не собирался задерживаться. Она понимала: рано или поздно, это должно было случиться. Всегда так. Появлялся кто-то, с кем всё могло закончиться. Он был для этого рожден. Но она снова и снова не доводила дело до конца. И каждый уходил.

Этот вроде бы ничем не отличался. Но что-то в нём цепляло. Умный, внимательный. И, что особенно раздражало – обаятельный до невозможности. Преподавал историю. Иронично.

Мила фыркнула. Век за веком, а судьба всё так же любила подкидывать сюжеты.

– Ладно, – сказала она в пустоту, словно решившись.

Взяла телефон и быстро напечатала:

«Андрей, привет. Еще в органах? Пробей для меня: Стрелков Илья, Питер, 1990 г. М.»

## Глава 8

XXI век, 21 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Осень становилась плотнее.

Воздух за окнами словно сжался – в нём не осталось легкости, только терпкая прохлада и медленное, как старческое дыхание, движение облаков. Листья больше не кружились в танце, они падали резко, как мысли, от которых не уйти. Словно сама природа понимала: близится Велесова ночь. Время, когда грани стираются, и всё сказанное вслух имеет цену.

На алтаре снова было всё на своих местах. В центре – резной деревянный идол Велеса, чуть потемневший от времени, с затертыми рогами и внимательным взглядом. Вокруг него – фото и изображения тех, кто когда-то был рядом: рисунок сына, портрет Ярослава, написанный по памяти, старые, пожелтевшие снимки из сороковых, лица друзей и спутников, сменявшихся с веком. Здесь же – простые вещи, оставшиеся от них: кольцо, брошь, пуговица с военной формы, ленточка.

В тяжелых стеклянных вазах медленно горели свечи. Их пламя дрожало едва заметно, будто реагируя на невидимое движение воздуха. Алтарь светился мягко, почти по-домашнему, но в этом свете была глубина. Присутствие.

Рядом стояли угощения – для духов, для памяти, для баланса: тёмное пиво в глиняной кружке, мёд в резной миске, дольки запеченной тыквы, яблоки. Всё простое, честное. Такое, каким и должно быть подношение.

Мила сидела у окна, немного в стороне от алтаря, но в поле его света. Одна рука обхватывала чашку с горячим облепиховым настоем, другая держала тонкий листок бумаги с номером телефона, прикрепленным вчера к холодильнику. Всего лишь вчера.

С утра она попыталась выкинуть его из головы. Потом – заставила себя не думать. А сейчас просто смотрела на него, как смотрят на карту, зная, что путь всё равно придётся пройти. Или хотя бы заглянуть за угол.

Под кожей зудела настороженность. Велесова ночь – не просто ритуал. Это переход. Врата. Момент, когда она снова и снова входит на ту сторону – туда, где мертвые, духи, иные. И где может нащупать направление, почувствовать силу, отследить по энергетическому следу, где скрывается ее другая половина.

Тень.

Тень была не просто куском темной магии. Это была часть силы, которую задолго до Милы получила ведьма – та самая, что натворила столько бед, что сама испугалась последствий. Разделив силу, она отпустила тьму в пространство, а светлую часть оставила себе. Не учла одного – сила сама по себе не добрая и не злая. Она просто есть. А человек уже решает, какой она станет.

Тень веками находила тех, кто был полон ярости, обид, ненависти. И каждый такой носитель только усиливал ее. Теперь Тень – это не просто сгусток силы. Это сознание, личность и, возможно, враг.

С каждым веком найти её становилось труднее. Энергия расплывалась, скрывалась, маскировалась под прочие потоки. Иногда у Милы появлялось ощущение, что Тень больше не хочет быть найденной. Что она больше не часть – а противоположность.

– А если она сильнее? – шепнула Мила себе.

Она смотрела в окно, на вечернюю тень Москвы, и размышляла, сможет ли выдержать встречу. Когда-то она чувствовала превосходство. Теперь – нет. Казалось, Тень знала о ней всё. Где ударить, где согнуть. А что, если однажды она придет не как цель…, а как охотник?

Она усмехнулась, поставила чашку на стол.

Если бы Тень действительно искала её – она бы уже пришла. Мила жила в самом сердце города, и ее энергия расходилась слоями – по асфальту, по подземке, по электросетям и даже по людским мыслям. Такую силу невозможно не почувствовать, особенно если ты знаешь, что искать.

Сила же росла. Необратимо. Она чувствовала, как становится гуще, тяжелее. Иногда – слишком. Люди возле неё терялись. Те, кто был особенно чувствителен, начинали мяться, путаться в словах, опускали глаза. Один взгляд – и человек съеживался. Как будто рядом с ней становилось тесно.

Во времена Ярослава её учила старая ведунья. Магия была грубой, земной – из трав, знаков, песен, лунного света. Через век-другой пришла соборная магия: церковные тексты, ритуалы, псалмы, но с теми же корнями. Она училась у многих. Не потому что искала истину, а потому что ей всегда было интересно, как устроен мир. У Леонардо – как работает тело. У Теслы – как движется энергия. У кого-то ещё – как мысль превращается в действие. Она не делила знания на магические и научные. Просто брала то, что работало. Всё было частью одного целого: и формулы, и заговоры, и дыхательные практики. Она давно поняла: границы существуют только в головах. Мир не интересует, как ты это называешь – если ты умеешь это применять.

Мир до сих пор отрицал это. Делил на мистику и науку. Но она знала: истина была между. И чем больше ты знал, тем ближе становился к обеим.

Она повернулась к алтарю. Провела пальцами по медной чаше, куда сложила украшения. Всё шло по кругу. И всё же каждый круг был новым.

Телефон зазвонил.

На экране – Андрей.

– Да? – тихо сказала она.

– Привет. Ну что, как и обещал: всё чисто. Парень как парень. Илья Андреевич Стрелков, родился в Питере в 90-м. Мать – Людмила Леонидовна, учитель. Отец – Андрей Иванович, инженер. Дед – Леонид Семёнович, военный. Бабушка – Зинаида Павловна, библиотекарь. Коренные питерцы. Никаких странностей. Всё ровно, как линейка.

– Хорошо. Спасибо, Андрюш, – с лёгкой улыбкой сказала она и отключилась.

Мила задержала взгляд на экране. Слова Андрея ещё звучали в ушах: обычный, ровный, родословная как на ладони. Все имена, даты, биографии – как положено у простого человека. И значит – не Тень.

Но эта мысль почему-то не дала полного покоя. Ведь у неё самой были документы, поддельные и настоящие следы, оставленные за века – имена, фото, паспорта. И всё это – не мешало ей быть тем, кем она была.

А если и у Тени – то же самое? Если она тоже научилась прятаться? Строить жизнь, внешне ничем не отличающуюся от человеческой?

Мила нахмурилась. Вопросов стало больше, чем ответов. Но главное – ощущение. А оно подсказывало: он не Тень. Энергия не та. Слишком чистая, слишком мягкая, слишком… живая.

Она провела пальцем по экрану, будто касаясь чего-то большего, чем просто цифры. Потом легко усмехнулась:

– Ну ладно, Илья, – тихо сказала она, – посмотрим, кто ты.

Она набрала короткое сообщение: «Четверг. Сахалин. 19:00» и отправила его по номеру на холодильнике.

## Глава 9

XXI век, 25 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Мила стояла у шкафа, как перед алтарем. Неуверенность щекотала где-то под рёбрами – не та, что перед обрядом, и не сосредоточенность перед встречей с чем-то потусторонним. Это было… слишком обыденно. Почти забавно.

На кровати лежали два платья.

Одно – глубокого синего цвета, с асимметричным подолом и драпировкой – само просилось на вечер с камерой и софитами. Второе – белое, строгое и приталенное, казалось бы, говорило за неё: «да, я умею производить впечатление». Оба были красивыми. И оба – неподходящими.

– С ума сойти, – пробормотала она. – На что я трачу столько мыслей? Это же просто ужин.

Слегка раздраженная на себя, она отошла к шкафу. Там, как раз среди отложенных вещей, висело то самое платье, которое недавно привезла ей Наташка из поездки в Канаду – черное, в стиле смокинга, с четкими лацканами и аккуратным силуэтом. Judith & Charles. Наташа говорила: «Оно не кричит – оно просто знает, что крутое».

Вот это – то, что нужно.

Мила собрала волосы в низкий пучок, оставив пряди у лица. Отросшая чёлка мягко легла по скулам. Нанесла лёгкий макияж, без излишеств. Утеплилась теплым шерстяным пальто в сине-зеленую клетку, бросила в сумку губную помаду на всякий случай. Просто чтобы была.

Такси прибыло быстро. Она села у окна и всю дорогу смотрела, как город скользит мимо – фонари, витрины, спешащие прохожие. Ей нравилось это движение: как будто весь мир куда-то идёт, а ты – просто наблюдаешь.

Ресторан «Сахалин» находился на 22-м этаже отеля «Азимут» на Смоленской. Панорамные окна открывали вид на сталинскую высотку – здание МИД. Мила посмотрела на него и едва заметно усмехнулась: она помнила, как оно строилось. Грузовики, грязь, крики, бетон и торжество. Время делает даже бетон красивым.

В 19:03 он вошёл. Он шел уверенно, но без позерства. Брюки, серая рубашка, поверх – тёмно-синий джемпер. Всё сидело безупречно, не вычурно, словно он не старался выглядеть «красивым», а просто знал, как надо. Был в этом какой-то питерский аристократизм: в сдержанности, в аккуратности, в том, как он оглядел зал и сразу нашёл её взгляд.

Он подошёл, и в его лице мелькнула улыбка – настоящая, теплая.

– Привет. Я надеялся, ты не передумаешь.

– Привет, – отозвалась Мила. – А ты выглядишь как будто вышел из советского журнала для интеллигентов.

– Я… восприму это как комплимент, – рассмеялся он и сел напротив. – Прости за опоздание. Я не специально. Просто… слишком долго смотрел в зеркало, – добавил он с лёгкой улыбкой.

– Серьёзно? – Мила подняла бровь.

– Нет, конечно, – засмеялся он, открывая меню и вынуждая Милу последовать его примеру. Он посмотрел на нее поверх меню и продолжил:

– На самом деле, я гуглил. Я не знал, где это находится, как сюда ходят и подобное.

Какое-то время они молчали – не неловко, а давая разговору выдохнуть. Из тех пауз, что случаются, когда никто не пытается тянуть время или заполнять тишину. Оба листали меню, перебрасываясь короткими замечаниями о блюдах. Подошёл официант с тонким бокалом на подносе – чтобы Илья мог продегустировать вино, которое Мила заказала заранее, пока ждала.

– Ну-ка, – он чуть покрутил бокал, понюхал, сделал маленький глоток. – Одобряю.

– Я знала, что ты скажешь именно это, – заметила Мила, не отрываясь от своего меню. – У тебя это лицо – «одобряю, но скромно».

– Лицо преподавателя. Мы годами тренируем выражение «я удивлён, но не покажу».

Она усмехнулась. Ей нравилось, как он держался – спокойно, без спешки, но при этом в каждом его слове чувствовалось внимание. Он умел быть вежливым, не теряя искренности.

Когда заказ был сделан, официант ушёл, оставив за ними только вино и тёплый свет вечернего города за стеклом. Какое-то время они молча пили, перелистывали меню, словно давая друг другу немного пространства.

– Я, кстати, надеялся, что сегодня ты дашь мне шанс узнать тебя получше, – сказал он, чуть склонив голову. – В прошлый раз ты ловко уходила от любых вопросов.

Мила усмехнулась:

– Мы тогда еле дошли до квартиры. Ты – бледный, я – в пальто и с ключами. Было как-то не до биографии, не находишь?

– Наверное. Но интрига осталась. Так что вот – нормальный, честный вопрос: где ты работаешь? Только не говори, что в разведке.

– Почти, – хмыкнула она. – В библиотеке.

– Серьёзно?

Она кивнула, слегка откинувшись на спинку стула.

– Старые фонды, каталоги, полки до потолка – всё как ты себе представляешь. Только без пыли и таинственных завещаний в переплетах.

– Честно? Неожиданно. Думал, ты, не знаю… что-то связанное с искусством. Или как минимум редактор.

– Все всегда что-то думают. А я просто люблю, когда тихо. Там всё про выбор – что читать, как смотреть, на что обращать внимание. Никаких лент и спешки.

Он кивнул, чуть задумчиво. Глаза его на секунду задержались на ней – не пристально, но внимательно. Он словно действительно хотел понять, как она устроена. Ненавязчиво, а с любопытством.

– А вне библиотеки? Чем живёшь?

– О, банально. Готовлю. Много читаю – тут без сюрпризов. Люблю сериалы. Могу залипнуть на сезон за вечер. Иногда старые фильмы. Или те, которые можно пересматривать бесконечно. Ещё люблю гулять – без цели. Или просто лежу и думаю о важном.

– Например?

– Например, где опять потерялись мои любимые носки. Или зачем у меня восемь сортов чая, если я пью один и тот же.

Он улыбнулся – легко, без усмешки. В ней было что-то спокойное и цепкое. Она не рассказывала о себе с напором, но каждая её фраза звучала искренне, как случайно, но в цель.

– А ты? – спросила она, склонив голову. – Почему преподавание? Почему не в архивы или музей?

– Потому что люблю говорить. В архиве ты один. В аудитории – ты словно оживляешь куски прошлого. Мне это нравится. Ну и у нас с друзьями-преподами клуб нытиков – обсуждаем, как всё идёт не туда. Иногда ходим по выставкам. Но чаще – тоже залипаем в сериалы. Или в игры. Видеоигры.

– О-о, осторожно, – Мила прищурилась. – Игры – это скользкий лёд. Какие именно?

– «Ведьмак», «Skyrim»… и, да, одна ферма. Где я выращивал капусту три ночи подряд.

– Капуста – это серьёзно.

– Она у меня была идеальной. До сих пор помню план посадки.

Мила рассмеялась. Смех у нее был легкий, короткий, заразительный.

Илья на секунду задержал взгляд. Он вдруг поймал себя на том, что смотрит не на лицо, а в лицо – в эти живые глаза с чуть прищуренным углом, в мягкий овал скул, в то, как она слегка наклонила голову, слушая свою собственную реакцию. Она не выглядела странной. Не казалась особенной. Но в ней что-то цепляло – в манере держаться, в интонациях, в том, как если бы она всегда на полшага впереди. Словно за этим лёгким смехом она что-то прячет – или не прячет, а просто не называет.

– Всё в порядке? – Мила поймала его взгляд и чуть нахмурилась, сдвинув брови. – Или ты просто завис?

Он моргнул и коротко усмехнулся:

– Нет-нет. Просто… ловлю момент. Всё в порядке.

В этот же момент к ним подошёл официант с подносом. Еда была уже подана – красиво, сдержанно, ароматно. И это отвлекло их обоих от чего-то чуть большего, чем просто разговор.

– О, спаситель, – сказала Мила, отодвигая салфетку. – Сейчас я официально перестану звучать умно. Потому что еда.

– Звучать умно – переоценено, – заметил Илья. – Особенно сейчас.

Они оба улыбнулись – и вечер снова вернулся к своему мягкому, настоящему ритму.

## Глава 10


XXI век, 25 октября 2018 года

Москва, ул. Смоленская

Ужин протекал легко. Вино, еда, свет за окном и приглушенный шум других столиков – всё складывалось в вечер, который не хотелось торопить. Они говорили без пауз, без наигранных фраз, словно знакомы давно, просто раньше не доходили до подробностей.

Илья, кажется, решил компенсировать всё недосказанное за прошлую встречу – расспрашивал Милу о любимых сериалах, заставлял давать оценку каждому, спорил, хмурился, смеялся. Ему явно нравилось, как она анализировала, как выстраивала аргументы, иронизировала, вспоминая героев и сцены. Он слушал внимательно, местами с почти детским азартом.

Мила, в свою очередь, умела задавать простые, но точные вопросы. Узнала, что в детстве Илья обожал книги с иллюстрациями, шум старых квартир и запах новой бумаги. Что в Москву поступил не потому что «лучше», а потому что «вызов». Он говорил об этом буднично, но в голосе мелькала настоящая любовь – к истории, к идее быть частью чего-то большого. А когда она спросила, как ему удалось оставить Питер, он слегка пожал плечами. Мила заметила – для него это все еще сложная тема.

Позже разговор плавно ушел в путешествия. Они вспоминали города, куда хотелось бы вернуться, и места, которые совсем не зашли. Смеялись, спорили, сравнивали маршруты и кафе.

– Мне очень понравилось в Титограде, – сказала Мила между делом, не задумываясь. – Хочу туда снова. Там было как-то… правильно.

Илья кивнул, улыбнулся, но на долю секунды внутри что-то щелкнуло. Титоград. Сейчас это Подгорица, а старое название исчезло с карт ещё в начале 90-х. Он не стал уточнять. Просто отложил это в уголок памяти – как странную деталь, не слишком важную, но почему-то заметную.

К десерту оба немного расслабились. Не пьяные, не уставшие – просто умиротворенные.

Когда Илья, с довольным видом, попросил счет, официант подошел с уже чеком и сообщил, что всё оплачено – из депозита, внесенного при бронировании.

– Остаток – ваши чаевые, – коротко сказала Мила официанту, и тот с благодарностью кивнул.

Илья не сказал ничего сразу, но по его лицу Мила поняла – не понравилось. Уже на выходе, у стеклянных дверей, он тихо произнёс, стараясь не звучать обиженно, но всё же с ноткой:

– Ты знаешь, всё-таки это был мой ужин. Я тебя приглашал.

Мила немного замедлилась, кутаясь в шарф от вечернего ветра. Повернулась к нему с полуулыбкой:

– Привычка. Я часто бываю здесь по встречам. Столик всегда под меня, депозит почти всегда висит. Я не хотела задевать. Просто… иногда делаешь как обычно, не думая.

Он кивнул. Не спорил. Но понял.

– Привычка – вещь опасная, – добавила она уже тише.

Им обоим не хотелось сразу расходиться. Такси никто не вызвал. До её дома было около получаса пешком, и он предложил пройтись вместе.

Они пошли по Арбату – мимо ярких огней, уличных музыкантов, витрин. Говорили о Москве, о том, как она меняется. Илья делился любимыми уголками: переулки у Патриарших, дворик у Пречистенки, балконы в старых домах с лепниной. Мила слушала и кивала. Потом, немного подумав, сказала, что её любимое место – сталинская высотка на Котельнической набережной.

– Всегда хотела там жить, – призналась она. – Там что-то есть. Сила, грация, правильная глупость архитектурного пафоса.

Он усмехнулся:

– Ты живешь в центре Москвы, у тебя пять минут до Кремля. Куда уж лучше?

– Лучше не значит «ближе».

С Арбата они свернули в один из переулков, петляющий в сторону центра. Сначала широкий, с яркими фасадами, потом уже тише – зауженный, с припаркованными машинами, шелестом редких шагов и почти полной тишиной. Там свет фонарей падал мягче, и шаги звучали иначе – как будто город сам делал звук тише.

Они шли немного медленнее, чем раньше. Не специально – просто так получилось. Ни один из них не торопился, и оба это чувствовали. Не признавались вслух, но в какой-то момент стало понятно: сейчас никуда не хочется спешить.

Разговор был обрывочным – чуть о новых кафе, чуть о странных названиях улиц, которые не менялись со времён Екатерины, а потом внезапно – о кино. Болтали, оттягивая конец вечера.

Они вышли к широкой улице. Впереди – Знаменка, и дом Милы уже совсем рядом.

Остановились у подъезда, и что-то вроде паузы повисло между ними. Не неловкая – скорее та, в которой оба знают, что вечер заканчивается, но ни один не хочет быть первым, кто это признает.

– У тебя пуговица завернулась, – сказала Мила, глядя на его пальто. – Внутрь ушла.

Она аккуратно дотянулась до него – пальцы легко коснулись ткани у груди, поправляя сложившуюся петлю. Нежно, по-хозяйски.

Он смотрел на неё – спокойно, но с чем-то, что уже невозможно было не прочитать.

А потом – просто наклонился и поцеловал.

Без резкости, но уверенно. Его ладони легли на её талию – мягко, почти осторожно, спрашивая разрешение. Мила замерла лишь на миг, словно внутри нее шел быстрый, но важный выбор. А потом – шагнула навстречу. Ответила. Прижалась ближе, почувствовала, как под пальто сквозь ткань ощущается тепло. Он обнимал так, будто делал это не в первый раз – спокойно, без суеты.

Поцелуй оказался долгим. Неприлично долгим. Таким, в котором теряется ход времени. Вечерняя прохлада растворилась – остались только шаги прохожих, дыхание, тишина улицы и двое, которые не хотели отпускать друг друга.

Когда они всё же отстранились, Мила подняла взгляд. Щёки её были тёплыми, губы чуть приоткрыты, дыхание еще не вернулось в привычный ритм. Она смотрела на него – внимательно, немного удивлённо, словно сама не ожидала, насколько всё вышло правильно.

Почти шепотом:

– Поднимешься на кофе?

Он улыбнулся – не насмешливо, а мягко, с оттенком чего-то, что можно было бы принять за сожаление. Но не сожаление это было – просто выбор.

– В другой раз, – ответил он спокойно.

Мила кивнула, не настаивая. Всё было понятно. Он не ускользал. Просто знал, что момент и так получился идеальным – и не хотел его разменивать.

Она шагнула назад, открывая дверь. И он ещё немного постоял, словно запоминая, как она выглядит в этом вечернем свете. А потом просто развернулся и пошёл. Не оглядываясь, но медленно. Очень медленно.

## Глава 11


XXI век, 30 октября 2018 год.

Москва, м. Академическая

После ужина жизнь вроде бы вернулась в привычный ритм. Илья вставал рано, как всегда. Читал лекции. Пил кофе в коридоре, перелистывая заштампованные курсовые. Студенты спорили, опаздывали, сбивались в пары у лифта, а он чувствовал себя частью обычного, выученного наизусть дня. Но что-то изменилось.

Он часто ловил себя на том, что возвращается мыслями в тот вечер: как она смеялась, как щурила глаза, глядя на город, как легко и непринужденно говорила о себе и вдруг замолкала, будто одергивая себя. Это поведение цепляло. Притягивало.

Он не мог понять, понравился ли он ей на самом деле, или это просто вежливость. Писал ей. То утром, то ближе к вечеру. Без навязчивости. Просто фраза, смешная ссылка, фотография забавной книги из студенческого читального зала. Она отвечала. Почти всегда. Но как-то… сдержанно. Словно разговаривала, но не пускала ближе. Не грубо. Просто на расстоянии вытянутой руки.

Он начинал переживать. Странно, глупо. Не то чтобы «пропал интерес» – наоборот. Ему хотелось снова её увидеть. Услышать. Быть рядом. Но в голове всё чаще всплывал вопрос: а не поторопился ли он с этим поцелуем? Может, она не того хотела?

С друзьями делился, но фрагментами. Отрывками. До конца не мог объяснить – ни им, ни себе.

Прошла почти неделя с тех пор, как они ужинали вместе. Всё это время он то прокручивал в голове вечер, то придумывал, как бы снова её вытащить – на прогулку, на выставку, в бар, в парк, просто на кофе. У него было десятки вариантов, сотни поводов – и ни одного, который он позволил себе воплотить. Будто боялся нарушить что-то тонкое, пока не понял, как к этому подойти.

В очередной такой день больших планов и нулевых действий он вернулся домой ближе к восьми. Осень уже полноценно взяла своё: мокрый воздух, темные стекла окон, уличный свет, цепляющийся за лужи. Квартира встретила привычным запахом табака, старого дерева и еды.

Они с Серёгой снимали эту двушку уже лет семь. Когда-то, в студенчестве, поселились здесь просто из практичности – двое филологов, оба без копейки, удобное место, дешевое жилье. Потом привыкли. Закончили, устроились кто куда, но остались соседями. Снимать поодиночке казалось уже не ленью, а предательством. Тут была своя история.

Серёга, как обычно, сидел на кухне. Курил у приоткрытого окна, телефон в руке, на плите тихо тушилась курица с овощами – картошка, перец, томатная паста, пряный запах, от которого становилось теплее, уютнее, словно осень осталась за порогом.

– О, живая легенда явилась, – кивнул он, не отрываясь от экрана. – Как наш филфак, всё по расписанию?

– Ты, как всегда, на кухне. Пора тебе прописку тут делать, – буркнул Илья, ставя сумку и вешая пальто.

– Тут душевно. И вытяжка норм. Да и вообще, кухня – сердце квартиры.

– У тебя сигареты – сердце квартиры.

Серёга усмехнулся, зажав сигарету в пальцах. Он был чуть ниже Ильи, русоволосый, с орлиным профилем и острыми скулами. Вечно в черном свитере, с неизменной тенью иронии на лице. Его часто принимали за артиста или поэта – особенно когда он долго молчал и затягивался с видом вселенской усталости.

– А у тебя – эта твоя Мила. Признаться, я уже ревную.

– Да брось ты, – Илья налил себе воды, присел. – Просто день утомительный. И вообще, ничего особенного.

– Ничего особенного? – Серёга поднял бровь. – Ты все время на измене ходишь. Как чувак, которому не перезвонила подружка после первого свидания. А у тебя, между прочим, был ужин, подъезд и даже откровения про сериалы. Это уже почти семья.

Илья взъерошил волосы, стараясь скрыть улыбку.

– Мы просто… поужинали. Неделю назад.

– Неделя! Это по студенческим меркам уже почти годовщина.

– Я ей писал. И сегодня, кстати, звал на вечеринку на Хэллоуин. Она отказалась – говорит, будет с подругами.

– Ну вот, – Серёга хмыкнул. – Сказала вежливо: «буду с подругами», а сама, может, с бывшим где-то ужинает.

– Хватит. – Илья чуть поморщился. – Не из тех она.

– А ты откуда знаешь? Видел её сторис? – Серёга наклонился, вытянул шею. – Хотя, стоп. У неё нет сторис. Ни одного селфи. Ни одной фотки. Ты уверен, что она реальна? Может, ты просто вообразил себе девчонку-невидимку?

– Очень смешно.

– Прости, не удержался.

Они замолчали на секунду. За окном скрипнули тормоза, кто-то закрыл багажник, глухо хлопнула дверь.

– Знаешь, – выдохнул Илья, – с ней по-другому. Спокойно. Как если бы всё наконец встало на место. Внутри. Не как влюблённость – как будто… как будто я её знал всегда.

Серёга фыркнул.

– Ну ты вообще, лирик. Глубина, метафоры. Где твой сборник стихов?

– Спасибо, дружище.

– Серьёзно. Если она тебе настолько нравится – не тормози. Пиши ей ещё. Позови с подругами. У нас же будет вечеринка. Пусть приходит, тусуется. Не давай ей соскочить.

– Ты думаешь, она специально?

– Не знаю. Но если не специально – тем более глупо отступать.

Илья достал телефон, задумался пару секунд, а потом написал:

«А если не только ты? У нас Хэллоуин с костюмами, плейлистом и вином. Приходите с подругами. Страшные истории – бонусом.»

Ответ пришел почти сразу:

«Мы, скорее всего, у меня будем. Но спасибо!»

– Ну вот, – пробурчал Илья, показывая экран. – Культурно отшила.

– Ладно, а подруги? – прищурился Серёга. – Покажи хоть одну. Ты же говорил, у одной глаза с огоньком?

Илья криво усмехнулся, но открыл Инстаграм. Нашёл профиль Марины, ткнул в сторис.

– Вот одна из них.

Серёга взял телефон, пролистал. На экране – полумрак, бокал вина, огонь. Марина в кресле, укутанная в плед, ноги на пуфике.

– Ну вот, нормальная баба, – кивнул он. – Такая настоящая. Живая. А твоя – странная. Слишком тихая. Слишком… безликая.

– Она не безликая, – резко ответил Илья. – Просто… закрытая.

– Ладно-ладно. – Серёга поднял руки. – Но я вот, например, в Марине прям что-то вижу. Зови её. А там – как пойдёт.

Он подмигнул, потянулся к плите и выключил огонь под кастрюлей.

– Говорю тебе, зови её, – продолжил Серега. – Я устрою ей экскурсию по Академической. С кофе и видами на соседний балкон.

– Ты бы лучше экскурсию в супермаркет устроил, – буркнул Илья. – У нас хлеба нет, между прочим.

– Так ты же заходил в магазин, когда с работы шел.

– Я думал, ты зайдёшь.

– Я курицу тушил, между прочим! – Серёга театрально воздел руки. – Это целый подвиг. На полтора часа оторвал себя от дивана и смыслов бытия. Всё, что не касается еды, – не моя ответственность.

Илья усмехнулся и полез за тарелками.

– Как же мы вообще выживаем вместе.

– Стабильность, брат, – ответил Серёга, раскладывая курицу по тарелкам. – Я готовлю, ты ноешь. Всё честно.

Они сели за стол. Несколько минут ели молча, соблюдая некий молчаливый ритуал – первая ложка, хлеба нет, но ничего, вкусно, привычно.

– Она, правда, особенная, – вдруг сказал Илья. – Эта Мила.

Серёга не сразу ответил. Зажевывал, кивнул.

– Я понял. Ты про неё словно не рассказываешь, а… слушаешь себя.

Илья удивлённо посмотрел на него.

– Это что сейчас было?

– Психология. Филфаковская.

– Ты полтора курса отсидел и ушёл в журналистику.

– Зато хватило, чтоб понять: ты конкретно поплыл.

Серёга налил себе воды, посмотрел на Илью.

– И чё теперь?

– Не знаю. Она рядом и в то же время – за стеклом. Я с ней, но не с ней. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Серёга. – Такое ощущение бывает, когда ешь пиццу через день: вроде вкусно, но будто подменили.

Илья фыркнул.

– Спасибо за сравнение.

– Слушай, ну а ты спроси у неё прямо: кто она, чего хочет, чего боится. Ну не в лоб, конечно. Можно аккуратно, по-человечески. Разговор решает многое. Или хотя бы даёт понять, стоит ли оно того.

Илья помолчал.

– А если она не скажет?

– Тогда это тоже ответ.

Серега поднялся, потянулся, потом снова достал сигарету и сел на табурет у окна.

– Ну, ты подумай. А если чё – Марина, между прочим, тоже не промах.

Илья остался на кухне. Доедал медленно, будто еда требовала созерцания. Мила звучала в голове эхом – всё, что было с ней, казалось и реальностью, и сном одновременно. Он поднялся, поставил тарелку в раковину, налил себе остатки компота из холодильника и пошёл в комнату. За стеклом, в сером московском вечернем небе, наконец-то пошел дождь. Тонкий, почти невидимый, но настоящий.

Он достал телефон. Долго смотрел на экран. На её аватарку – цветок.

Ничего больше. Ни фото. Ни сторис. Ни следа. Только эта странная, манящая тишина.

## Глава 12


XXI век, 30 октября 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Мила тоже вернулась в ритм – по крайней мере, пыталась. Библиотека, маршруты, каталоги, чай, привычная тишина. Но «привычное» уже не ощущалось прежним. Мысли всё чаще уводили её к тому вечеру, к нему. Снаружи – порядок, внутри – разброс.

Илья писал. Не каждый день, но регулярно: сообщение, фото, ссылка, вопрос. Она отвечала, как умела – сдержанно. Потому что не знала, что делать с тем, что чувствовала. Ей не впервой встречать избранного. Но ещё ни разу не хотелось, чтобы он просто остался рядом.

Это пугало сильнее, чем все ритуалы и знамения.

До Велесовой ночи оставалось всего ничего, и Мила всё чаще ловила себя на беспокойстве. Мысли об Илье мешали сосредоточиться. Не то чтобы она теряла контроль – нет, всё было выверено, как всегда. Но в ритуале самое важное – ясность. А она чувствовала, что в голове стало слишком шумно.

Девчонки хотели отметить Самайн у неё – с пивом, свечами и тыквами. Она тянула с ответом, не зная, как мягко отказаться, чтобы не вызвать вопросов. Просто надеялась, что как-то решится само.

В какой-то момент, чтобы не сойти с ума, Мила просто написала в чат:

«Кто хочет заглянуть ко мне сегодня?»

Марина ответила сразу:«Я! У меня есть вино и сплетни. Когда быть?»

Мила кивнула сама себе. Возможно, это было единственно правильное решение – не быть одной. И впервые за долгое-долгое время – решиться рассказать.

Чуть позже восьми раздался звонок. Мила, босиком и в тёплой кофте, вышла из кухни, вытерла руки и открыла дверь. Марина стояла на пороге: с бутылкой вина в одной руке и пакетом в другой, из которого выглядывал хвост багета.

– У меня сыр, багет и полное отсутствие планов на вечер, – бодро сказала она. – А у тебя, судя по голосу, срочная потребность всё это обсудить.

– Проходи, – Мила улыбнулась и отступила в сторону.

Марина, как дома, сразу направилась на кухню, достала два бокала, быстро проверила, есть ли штопор.

Мила тем временем включила камин – он загорелся мягким, ровным огнём. Журнальный столик уже был заставлен тарелками: оливки, сыр, виноград, пара долек шоколада.

– Подожди, не трогай! – Марина вытащила телефон. – Твой камин у меня в сторисах всегда залетает.

– Ты серьёзно? – хмыкнула Мила, укрывая ноги пледом.

– Абсолютно, – Марина уже снимала. – «Домашний уют, винчик, камин, девчонки». Всё, выкладываю.

Она отложила телефон и повернулась к Миле, уже с чуть более серьёзным выражением лица.

– Ну. Что случилось?

Мила сделала глоток вина. С минуту молчала, перебирая внутри все слова, которые могла бы сказать – и выбрала самые простые.

– Мы ужинали. С Ильёй.

Марина широко распахнула глаза:

– Опа. Так ты всё-таки пошла!

– Пошла, – кивнула Мила. – И теперь не знаю даже, жалею ли я или нет.

– Что сильно так все плохо? – спросила Марина, скривившись.

– Да нет, – усмехнулась Мила. – Все наоборот было просто супер. Ресторан крутой, еда вкусная. Всё было так… спокойно. По-настоящему. Без пафоса, без дурацких шуток, без понтов. Он слушал. Смотрел. Спрашивал. Мы говорили обо всём подряд. И я… – Она на секунду прикрыла глаза. – Я просто сидела напротив него и ловила себя на том, что мне не хочется никуда уходить. Что мне с ним хорошо.

– Подожди, подожди, – перебила Марина с лукавой улыбкой. – А было что? Ну вы хоть целовались?

Мила смущенно усмехнулась и кивнула.

– Да. В самом конце вечера. Он провожал меня. Мы просто стояли у подъезда, и я не думала ни о чём. Он тоже. А потом – как-то так… случилось. Неожиданно. Но классно. Очень.

– Ох ты ж моя девочка, – протянула Марина, хлопнув себя по коленке. – Ну и чего ты такая кислая? Это же прекрасно!

– В том-то и дело, что слишком прекрасно. – Мила покрутила вино в бокале. – И я весь ужин чувствовала, что мне хорошо, но как не по-настоящему. Как будто не со мной. Я не знаю, как это объяснить. Он такой нормальный. А у меня всё… не нормально. Я ж не знала, что мне с ним понравится. Страшно как-то теперь.

– С чего тебе бояться? – удивилась Марина.

Мила хотела что-то ответить, но её телефон завибрировал. Она взглянула на экран и замерла. Сообщение от Ильи:

«А если не только ты? У нас Хэллоуин с костюмами, плейлистом и вином. Приходите с подругами. Страшные истории – бонусом.»

– Он? – тихо спросила Марина.

Мила кивнула, протянула ей телефон.

Марина прочитала и тихо выдохнула:

– Ну слушай… он правда нормальный. Не лезет, не давит, не играет в героя. Просто зовет. А ты чего боишься?

Мила встала и начала ходить из угла в угол. Нервное напряжение струилось от неё почти физически, и Маринка это чувствовала. Она нахмурилась, поставила бокал на стол и встала, медленно подошла к подруге, тронула за плечо, потом осторожно обняла.

– Ты чего, Мил? – шепнула она, немного сбитая с толку.

Мила отстранилась. Посмотрела на неё внимательно, будто впервые за долгое время смотрела по-настоящему. В её взгляде не было ни растерянности, ни привычной мягкости – только сосредоточенность и тихая решимость.

– Я сейчас скажу тебе кое-что, – произнесла она ровно. – И ты пообещай, что это останется только между нами.

Маринка замерла, насторожилась. Потом молча опустилась обратно на диван, поерзала, скрестила руки на груди – и посмотрела на Милу с явным беспокойством.

– Ты ведь веришь в магию? – спросила Мила, всё ещё стоя.

Маринка чуть дернулась, но кивнула. Слишком много свечей, трав, гаданий было в их жизни, чтобы отпираться.

– Вот и я верю, – спокойно продолжила Мила. – Верила, когда мне было двадцать. А сейчас мне… тысяча двадцать шесть.

Она не ждала реакции, просто начала говорить – как на исповеди. Без красок, без украшательств. Рассказала всё: как получила силу, как жила при дворе Ярослава, как родила сына. И как она всё это время живёт и для чего – не старея, не умирая. Только помня.

Маринка сначала слушала, нахмурившись, потом – с круглыми глазами. И когда Мила замолчала, в комнате повисла почти глупая тишина. Несколько секунд ничего не происходило.

– Мила, ты серьёзно?.. Ведьма? Бессмертие?.. – наконец выдохнула Маринка. – Чёрт… Я думала, ты просто странная, ну… в своём стиле. А ты…

Она встала. Подошла к окну. Повернулась и снова посмотрела на Милу.

– Прости. Мне надо это переварить. Это… ну, мягко говоря, не пятничные сплетни. Мне нужно… покурить.

Она вытащила из сумочки сигарету, виновато взглянула на нее – старалась бросить, но теперь точно не вечер для силы воли – и вышла на балкон. Мила осталась в комнате, допила вино. Сердце ее стучало, как после марафона. Впервые за тысячу лет ей было страшно – не из-за Тени, не из-за богов. Из-за подруги.

Она подумала, что, возможно, потеряла ее.

Но когда Маринка вернулась, запах табака еще тянулся за ней, как шлейф, она только бросила на Милу странный, почти мягкий взгляд – и сказала, словно между делом:

– А знаешь… я всегда думала, что с тобой что-то не так. Ты как будто скользишь рядом с этим миром, а не внутри него.

Она уселась обратно, достала виноград из тарелки, пожевала, и вдруг улыбнулась:

– Ну, значит, ты настоящая ведьма. Допустим. А дальше?

Мила опустилась на подлокотник кресла и сжала в пальцах пустой бокал. Казалось, она немного успокоилась, но в её глазах осталась какая-то усталость – не от вечера, а от веков.

– Я… я не знаю, что теперь делать, Марин.

Маринка снова забралась на диван, подогнув ноги и уставившись в пламя камина.

– В смысле? С Тьмой, с этим… бессмертием?

– Со всем, – Мила провела ладонью по лицу и села обратно, подтянув колени и обняв их руками. – Я давно заключила сделку. С богами, если хочешь так это называть. Тогда это казалось единственным выходом – спасти себя и сына. Мне дали силу. А вместе с ней… бессмертие. Я не просила его, но оно пришло в комплекте. С тех пор живу вот так. Сто лет – один человек. Только один, кто может меня убить. Если решу, что пора – будет возможность уйти.

Маринка слушала, не перебивая. Только брови слегка подняла – словно ещё не решила, шутка это или нет.

– Сейчас этим человеком стал Илья. Просто парень. Никакой магии в нём нет. Он добрый. Умный. Спокойный. И вообще не похож на тех, кого я встречала до него. Я думала, он будет просто финалом. Знаешь, как последняя сцена в книге. Когда всё – конец, занавес.

Она замолчала на пару секунд, прислушиваясь к себе, потом продолжила уже тише:

– А теперь я не знаю. Я к нему привязалась. Он стал для меня не концом истории, а чем-то… другим. Не просто пунктом в плане. И это не вписывается.

Мила перевела взгляд на подругу, нахмурилась:

– И вот я сижу и думаю – вообще хочу ли я, чтобы всё закончилось?

– Подожди, – Маринка наклонилась ближе, вглядываясь в подругу. – Он не вписывается как кто? Как человек, который просто позвал тебя на ужин? Или который проводил тебя до двери? Это вообще-то, между прочим, нормальные вещи. Не повод драматизировать.

Мила чуть скривила губы в подобии улыбки. Слабой, но настоящей.

– Вот и я не знаю, – выдохнула она.

Маринка откинулась назад, положила одну ногу на другую, достала виноградину, но есть не спешила.

– Слушай, может, я и не суперведьма, но у нас, обычных девчонок, есть одно понятие – любовь. И, честно? Всё это не выглядит как очередной виток твоей великой миссии. Больше похоже на то, что тебе просто… дали шанс. Как сказали: «Эй, может, хватит уже бегать по векАм с вечной миссией? Остановись. Посмотри, кто рядом.»

– Миссия, – хмыкнула Мила.

– Ну да. Бессмертие, Тень, боги, всё вот это… А ты между этим всем живёшь как в черновике. Может, пора наконец набело? По-настоящему?

Она пожала плечами и с чуть ленивой уверенностью продолжила:

– Целуйся. Гуляй. Сходи на свидание. Одолжи мне наконец то серое платье с вырезом – ты ж знаешь, я на него глазела с лета. И не строй из себя трагическую героиню, которую жизнь кидает между мирами. Ты не в школе. Ты всё ещё человек. И имеешь право просто быть счастливой.

Она бросила в рот виноградину и добавила с мягкой усмешкой:

– Никто не требует, чтобы ты ему всё рассказала. Не хочешь – молчи. Главное – не ври себе. Не делай вид, что он не важен, если он важен. А Тень твой никуда не денется. Он подождёт. Все эти ваши тёмные силы куда менее заняты, чем ты. Так что живи.