# Курьёзы судьбы

Галина Васильевна Рябинина

Что мы знаем о жизни своих родителей? Очень мало я думаю. А что если на конечном изломе твоей уже жизни, тебя нагоняет информация и прошлого, которая много в тебе меняет, оставляя сожаление только, что случилось это слишком поздно.

Курьезы судьбы


Моральный долг перед прошлым, перед близкими, перед историей, перед будущим – что это такое? В каждом конкретном случае это, на мой взгляд, состояние и действа с ним связанные, индивидуальны и уникальны. Исходя из этого предположения, все изложенное на последующих страницах, слабая попытка искупления уже моего личного морального долга. Нынче бытует мнение, что писатели, и сценаристы заездили все более или менее свежие, острые, увлекательные мысли и ситуации, и поэтому перенаправляют свою фантазию в виртуальный мир и внеземные абстракции. Вероятно, это соответствует истине, но, думаю, лишь отчасти. Мне далеко за семьдесят, и приобретенный с годами жизненный опыт, привел к пониманию того, что человек очень сложное создание во всех своих проявлениях. Он сложен в своих возможностях, в своих эмоциях, своей реализации, хотя, далеко не все в повседневной жизни это осознают, а потому, люди как правило, идут по однажды проторенному упрощенному пути, не зная, или не желая знать альтернативные, глубинные и, не дай бог, трудоемкие, а тем паче, болезненные варианты. Именно поэтому мне важно знать, как и что откликнется, и откликнется ли, екнет, шевельнется ли в современных пресыщенных мироощущениях, в устойчивых, сформировавшихся интересах, история, которую я собираюсь изложить. Признаюсь, мне страшно. Долгих семь лет вынашивала ее в себе, не решаясь доверить бумаге. Дальше тянуть нельзя – возраст обязывает.

Думаю, верным зачином моего изложения будет конец истории, с которой предстоит познакомиться. Этому есть объяснение. Только трагичные обстоятельства последних лет жизни сподвигли меня внедриться в такую неожиданную, и кровоточащую реальность, что сознание и сейчас, порой, сопротивляется всплывающим нюансам и подробностям.

Сразу оговорюсь. Это не моя история, хотя в чем-то она автобиографична и, в основном, документальна. Меня она, безусловно, касается, но опоследовательно – не во мне ее суть. Хотя…

Мне 79 лет. Много, ну и что? Это, конечно, важный фактор, но пока голова ясная, память не отказывает, своим мыслям и эмоциям я доверяю, поэтому и попытаюсь изложить на бумаге, то, что открылось мне неожиданно и совсем недавно.

Нет ничего удивительного, что многие аспекты жизни наших родных проходят мимо нашего сознания, не пробуждая элементарно необходимой любознательности. Каждое поколение живет в свое уникальное время, каждому свой срок и свой индивидуальный путь отмерен, поэтому жизнь близких, даже очень близких, в ее протяженности интересует нас относительно. Наши радости, боли, и беды, как правило отголосок времени, которое нам досталось. К тому же – кто из нас – не без греха. Полагая, что родители наши тоже жили теми же принципами и правилами, мы отстраняемся   от глубокого проникновения в их личную жизнь. Ведь, родители же… Табу.

У меня, как, думаю, у каждого, много в жизни было и сложного, и емкого, и значимого, и возвышенного, а, порой трагичного, почти непереносимого. Поэтому испытания, которые выпали на долю моих родителей, я считала нормальными и закономерными. Годы им достались суровые и неоднозначные. Они же – годы, думала я, определяли алгоритмы ситуаций, которые сопровождали поколение моих родителей, ну и, соответственно, характер их действий, поступков и проступков. Хотя теперь я понимаю, этот постулат не терпит обобщений. Годы, среда, обстановка, как теперь мне кажется, для каждого отдельного человека являются сугубо индивидуальными и судьбоносными. Но понимание это возникло и утвердилось во мне только после того, как я своим интересом влезла в историю, которую, собираюсь изложить. Много лет уже собираюсь, и столько же боюсь. Мне страшно не только из-за опасения согрешить перед истиной. Страшно потому, что предстоит вытащить на свет божий личную трагедию, которая, наверняка неоднозначно будет воспринята. Стереотипы в нашем сознании многое определяют. Они, конечно, у всех разные, но есть общие понятия и границы – табу для большинства людей, за которыми – мракобесие. Хотя… и эти границы иногда сдвигаются обстоятельствами.

Случилось так, что история, которая занозистой колючкой прошила жизнь моих родителей, для меня всплыла на склоне моих уже лет. И, возникнув, она канула бы в лету, будоража только мои мысли и совесть, но, слава богу, – мне повезло. Один из активных участников тех дальних событий оказался жив, в твердой памяти, и нам довелось подробно и предметно пообщаться.

А возникла эта докука у меня семь лет назад. За два года до этого я похоронила мужа и двумя месяцами спустя – брата. Они ушли почти помесячно один за другим. Запредельно, когда вот так – оба и сразу. Долго после этого я не могла выбираться из депрессивной черноты. Близкие, как я понимаю, за моей спиной прокручивали всевозможные сценарии приведения меня в адекват. Сын, например, пытался втянуть меня в процесс разработки сайта под его проект. Мальчик мой. Он хорошо продумал, он знал, что я умею такие вещи делать, и что творчеством меня можно увлечь. Он был очень убедителен, аргументируя необходимость для него этой нашей совместной работы. Но… я не смогла побороть себя. Не то, чтобы не хотела, не получалось у меня ничего.

Время, конечно, хороший лекарь, но у каждого процесс выхода из стресса сугубо индивидуален. В моем случае потребовалась тяжелая артиллерия. Моей психореобилитацией занялась внучка. К слову, у нас с ней удивительные отношения. Ни одну мою болячку, ни одну проблему она не пропустила мимо своих рук и ушей, не спустила на тормозах. Я же, в свою очередь, ни в чем не могу и не могла ей отказать и, надо сказать, до сих пор, как мне кажется, часто бываю ей полезной. Раньше, конечно, более широкий круг ее проблем я охватывала. Сейчас – старею, да и круг ее задач ушел в глубокий профессионализм. Зная, что я ей не откажу, внучка сподвигла меня вытащить на свет божий, озвучить и описать генеалогию нашего рода, перемежая ее историями к ней относящимся, которые дошли до моей памяти. Меня, признаюсь, несмотря на мое состояние, обрадовал этот интерес, он перекликался с давно вызревшими у меня намерениями, а она, к тому же, выложила обезоруживающий аргумент – кроме тебя, бабушка, не кому.  Поэтому я забрала родительские архивы, которые хранились в семье брата, и, для начала, влезла в альбом моей уже бабушки. Раньше меня он никаким боком не интересовал. Зачем? Мало кого я там знала.  Теперь же, читая на обороте фото надписи (была такая манера подписывать снимки) я попыталась что-то выудить из своей памяти, отчаянно ругая себя. И было за что. Но об этом позже.

Копаясь в неорганизованной куче старых фотографий, я наткнулась на маленькую, пожелтевшую и потемневшую любительскую фотку собственной мамы в зимней одежде. На обратной стороне была дважды повторенная надпись.


Обратите внимание —верхняя надпись с ошибками и кляксами. Судя по всему, писала моя бабушка – у нее четыре класса, ниже – уже маминым почерком. Текст об одном и том же, что, по моему, говорит о разновременности написания его. Повторю дословно. Это важно. «На память дорогому сыночку Витиньке от его мамы» и «На память дорогому сыночку Виточку от Мамы Нюры 1940г. 3 января».

Описать собственные ощущения после того, как я вникла в содержание написанного – трудно. Нокаут, ушат ледяной воды на голову. У меня есть брат… Вопросы – как, почему, где, кто? И дальше…

Я родилась в 1943 году и росла старшей среди детей в семье. Знала, что у меня была сестра на год меня моложе, которая от менингита умерла еще в войну, был брат Витя, родившийся после войны.


Никогда, даже намеком я не слышала еще об одном брате. Спустя время, в течение которого я принимала ситуацию, возникли вопросы другого свойства. Почему я не только о брате не знаю, но даже не слышала о нем, и почему тоже Витя? Где- то ведь он живет, если еще жив? Какой он и что с ним? Мне было 72, ему, скорее всего к – восьмидесяти. Как так получилось, что о Вале, которая умерла в войну я знаю всю свою сознательную жизнь? А о нем – ничего.

История, связанная с этим моим открытием, оказалась сложной, трагичной и, если можно так сказать, с сильным послевкусием. По мере проникновения в ее подробности, мне открывалась глубинная суть взаимоотношений не только моих родителей, а всех членов нашей семьи. Семьи, в которой я выросла. И чем глубже я внедрялась в историю маленькой фотографии, чем больше проникалась ей, тем сложнее и глубже она меня задевала, вызывая очень, и очень разные чувства.

Я росла в полной, что не часто случалось после войны, относительно обеспеченной – отец был военный офицер, и, на первый взгляд, очень благополучной семье. Но… ведь не бывает беспроблемных семей. В нашей присутствовало нечто, что с детства принимать я не хотела. Обозначить это, как мужской шовинизм, можно, конечно, но ясности от этого определения не прибавлялось. И вроде не было предпосылок для таких отношений между родителями. Во всяком случае я так считала всю жизнь до этого своего открытия.


Как-то попалась фотография молодой мамы, я глаз отвести не могла,


а отец в молодости был очень обыкновенным. Он из тех редких людей, у которых с возрастом внешность меняется к лучшему. Но дело даже не во внешности. Не знаю человека, который не вспоминал бы о моей маме с придыханием. Мудрая, добрая, очень светлая.

А отец? Там все другое. Он рос в многодетной деревенской семье, с патриархальными привычками взаимовыручки и взаимоподдержки. Каждый год он ездил на свою малую Родину, до последнего своего дня отслеживая, помогая и опекая многочисленных племянников. Так почему же у нас дома между родителями не было нужного, как я считала, взаимопонимания? Почему его родственный запал, не скажу совсем угасал, но трансформировался в рамках его собственной семьи? Ко времени их женитьбы мама была москвичкой. Это он – курсант академии ютился в казарме. Что не так? Почему мама всегда была в положении прислуги, которой можно было помыкать с презрительным недовольством и руганью. Готовит быстро – значит плохо готовит, и детей воспитывает из рук вон, и т. д. и т. п.

А ведь она, было время, работала профессиональной диетсестрой с хорошей школой, да и мы с братом ни в быту, ни в учебе особых хлопот в семье не доставляли.

Со временем я увязала эту проблему с войной. Выжившие фронтовики имели, наверное, моральное право относить себя почти к сверхлюдям.

У одного современного писателя я прочла, что солдат только тогда становится воином, когда отбрасывает, оставляет за плечами все, что составляло его мирную жизнь. Вероятно, возвращаться в эту мирную жизнь, пережив ужас, в который бойца окунала война, и живым продраться сквозь это, еще труднее. Израненное сознание почти невозможно запустить вспять.

После смерти родителей, в мои руки попали дневники, которые вел отец. Они и сейчас у меня, и по сей день, кроме меня ни у кого из близких интереса не вызывали. Через дневники отец мне поведал о своей маме – моей бабушке. Вот кого отец очень любил. Его мама, как я понимаю, всю жизнь была светочем, эталоном женщины для моего отца. Я не буду дальше распространяться на эту тему, хотя очень хочется. История моей бабушки, на мой взгляд уникальна, до удивления интересна, и в какой-то степени объясняет особенности отношений моих родителей, но это обязательно уведет меня в сторону.

Сейчас же, уверена, что, не война и не папино детство, в основном, определили характер отношений в нашей семье.

А начиналось все очень, на мой сегодняшний взгляд необыкновенно и радужно.

Не знаю, на каких жизненных перекрестках пересеклись пути родной сестры моей бабушки – тети Анюты с ее будущим мужем, но эта встреча оказалась знаковой на многие годы для нее и всех ее родственников. Иван Андреевич Клаасс – эстонец по национальности находился в каком – то родстве с Екатериной Ивановной Калининой. Да, да, женой того самого всесоюзного старосты. Я, конечно, выясняла степень родства, но, боюсь, что информация, которой я располагаю, могла быть не объективной. А коль скоро я пишу о конкретном, да еще публичном человеке, неточность не допустима.

По возвращении из Германии, где отец служил в оккупационных войсках, мы с мамой не раз бывали на Манежной. Происходило это в пятидесятый и последующие четыре года. Мне от семи до одиннадцати лет, так, что на свою память и впечатления ориентироваться я уже могу. В те годы почти все в Москве жили скученно. А на Манежной дом четыре в самом центре Москвы, царские воинские казармы переделали в огромные коммуналки. Кажется точный адрес – Моховая 4, но в моем окружении в то время, да и в позднейших воспоминаниях этот дом фигурировал, как дом на Манежной. Он и сейчас стоит на том же месте органично вписавшись в ансамбль московского центра – сразу за Манежем, напротив библиотеки Ленина. Интересно, что скрывается за фасадом этого старого дома в наши дни? В годы, которые сохранила моя память, через арку можно было пройти в небольшой двор, в который в крайних торцах дома выходили два жилых подъезда. В первом подъезде на пятом этаже в девятиметровой комнате до войны жили моя мама с сестрой, а во втором подъезде на втором этаже жили тетя Анюта с Иваном Андреевичем и сыновьями.

Любопытное жилье было, надо сказать. Широченный коридор, в который выходило комнат двадцать, в центре одна большая кухня, между этажами – туалет. Два очка на два этажа. Умывались на кухне, а мылись, как почти все тогда в Москве, в бане.

Со многими в той огромной квартире на пятом этаже я была знакома. В коммуналках люди прорастают друг в друга. Для мамы это было знаковое, родное место. С удовольствием, как на малую Родину, с которой многое связано ходила туда мама, ну а я при ней, хотя у меня друзей там не было. В памяти осталось, что все, с кем я общалась в квартире маминой юности были старше меня, ну, а Иван Андреевич для семи – девятилетней девочки был почти что ископаемым. Усталый, бесцветный, стареющий, вечно занятый человек, таким я его запомнила. Ни разу не вызвал он у меня интереса, в плане, – пообщаться, тем паче, что и он на меня совсем не обращал внимания. И я не понимала, почему все мои близкие, кроме отца, отзывались о нем с придыханием. Да, да, все очень любили Ивана Андреевича – это был факт, очевидный, даже семилетнему ребенку, хотя тетю Анюту осуждали по любому поводу. Но обо всем по порядку…

Как я теперь понимаю, на должности главного бухгалтера такой нетривиальной структуры, как «Санупр Кремля» Иван Андреевич оказался не без помощи Екатерины Ивановны Калининой. Я не уточняла это у мамы, но судя по тому, что я позже узнала о возможностях Ивана Андреевича участвовать в судьбах всех моих родных в напряженные предвоенные и военные годы в нестандартных и острейших ситуациях, думаю я права.

Семейственность, полагаю, во все времена присутствовала и присутствует при формировании штата подчиненных сотрудников. Причины очевидны. Жизнь родных или протекает на глазах, или достоверная информация о них легко доступна, а потому – доверие и заинтересованность, кроме того – «Как не порадеть родному человечку» это еще Грибоедовым было сказано, и еще разные нюансы типа традиций и обязательств.

Главный бухгалтер же, в начале тридцатых годов, да еще в Кремле – личность не проходная. А времена были такие, когда ответственность за близких людей, нуждающихся в помощи, и взаимовыручка была в порядке вещей. Служебное положение Ивана Андреевича, реально позволяло патронировать, как своих собственных родственников, так и родственников жены. И он делал это. А теперь представьте себе, какой шанс, в связи с этим обстоятельством, возник у моих предков, и у моей мамы в том числе.

Начало тридцатых годов. В стране набирает обороты компания по ликвидации неграмотности, причем в первую очередь в городах. А мамино детство прошло на железнодорожном разъезде в районе Тихоновой Пустыни, что в Калужской области. Мой дед служил там железнодорожным обходчиком, а бабушка, как говорила она сама, была на хозяйстве. Ее докука – удаленный от любого жилья деревенский дом на разъезде, дети, огород, скотина. Как выучить детей в таких условиях? А потому, семь маминых классов – хорошее и редкое в то время образование для провинции. Но не на разъезде же и даже в не в Тихоновой Пустыни она его получила. Последние три года мама училась в уездном городе Сухиничи. Семилетка, она сама говорила, была пределом ее мечтаний. Где или у кого жила мама в Сухиничах, не знаю. Может быть в интернате, если такие существовали. Правда в тридцать четвертом году из-за тяжелой болезни деда, уже вся семья перебралась в Сухиничи. Пишу об этом потому, что – Сухиничи важная веха в маминой истории.

Меня последнее время постоянно тревожат ассоциации, побуждающие к посторонним несущественным отвлечениям, вроде домыслов и предположений. Следуя им, положим, для наглядной аргументации, пожалуй, я позволю себе отвлечься.

Уйду совсем в сторону. Мой муж рассказывал, как его – восьмилетнего мальчишку последним эшелоном с девяностодвухлетней бабушкой в сорок первом году вывезли из фронтовой Одессы в Башкирию. Родителей мобилизовали в первые дни войны – они были врачами. Помню, рассказывал он что-то о мерзлой картошке на поле, навязчивом угнетающем голоде уже там в Стерлитамаке. И это, пожалуй, все. А я не расспрашивала, для меня было достаточно той информации о его детстве, которой он нашел желание и время поделиться. Хотя, вдумайся я глубже и внимательней наверняка возникло бы много вопросов. Голодные военные годы. Дряхлая немощная старуха, которой предстояло выживать в чужом городе в условиях войны вместе с внученком – пацаненком, еще даже и не подростком. Бабушка, как я знаю, долго не протянула, вскоре умерла, а как дальше внук ее существовал? А недавно, уже после ухода моего мужа из жизни, наткнулась я, разбирая его архив, на групповую фотографию сорока бритоголовых мальчишек на фоне здания с табличкой «Центральный детский дом г. Стерлитамака». Детский дом, конечно. Иначе и быть не могло. Оттуда и характер поняла я. Муж мой был удивительным человеком. Всю жизнь он ответственно занимался очень серьезными вопросами и проблемами, и, во – первых, у него получалось, а во – вторых, его все любили. Есть такой тип людей, с которыми хочется и кров, и хлеб, и труд делить.

Именно в этой ассоциации может быть заложена аргументация моих домыслов. Мне кажется, что мамин характер тоже сформировался в условиях коллективного воспитания. И хотя я подчеркиваю, что это домыслы по ассоциации, фактом является то, что из девочки вырос светлый, ко всем расположенный человек, которого, как и моего мужа окружение очень любило.

Это, конечно, досужие рассуждения о формировании схожих характеров, но, на мой взгляд, что-то в них есть. А размышления о жизненных перспективах, в провинциальных Сухиничах в голодные, безработные годы, на мой взгляд, наверняка, у мамы были удручающими. Тридцать второй, тридцать третий годы – голод по всей стране. Для мамы в небольшом губернском городке эти годы не могли быть безоблачными, а, скорее всего, были бы беспросветными и угнетающими. Но… Именно в время Иван Андреевич Клаасс начинает активно отслеживать, вмешиваться и направлять суть и ход событий в жизни близких, дорогих ему людей.

Маме стукнуло 15, когда ее старшую сестру Шуру, тетя Анюта увезла в Москву – первую ласточку, обозначившую рубеж, за которым всех членов бабушкиной семьи, не скопом, а поочередно, ждали перспективы совсем другого порядка.

Шура, ей было 18, под патронажем Ивана Андреевича обосновалась в ближнем подмосковье на одном из объектов Лечсанупра Кремля – в вотчине Авеля Енукидзе. Да, конечно, только в штате обслуги, но даже сейчас, зная, что все так и было, я с трудом представляю возможность приема на работу в Кремле девчонки из какой-то глухой провинции, вроде Сухинич. Но это факт. Эти провинциальные девчонки из кремлевской обслуги в те годы работали в столовых, распределителях, хозяйками на персональных дачах, в правительственных санаториях и кремлевской больнице. Они были молодыми, неискушенными, работящими и обаятельными. В силу своих обязанностей им приходилось общаться не только с теми, кто на тот момент находился на вершине власти, но, как правило, и со всеми членами их семей. Это в наши дни едва набравший авторитет чиновник, не снисходит до того, чтобы быть в курсе, как зовут его водителя, а тогда в начале тридцатых годов прошлого века все было иначе. Моя мама, например, любила делиться со мной многочисленными очень емкими личными воспоминаниями о Ларине, Лихачеве, Кирове, Крупской, Жемчужной, Енукидзе. О Авеле, который, мало того, что был непосредственным маминым начальником, так с Клаассом они еще и приятельствовали. А ведь Енукиздзе, на тот момент, был личным другом Сталина, а по обязанностям отвечал за все хозяйственные службы Кремля. Поэтому, как я понимаю, возможности у Ивана Андреевича были емкие. Это обстоятельство оказалось судьбоносным почти для всех героев этого повествования.