Sunon Boy
Император во главе

Предисловие

Войдерум – энергия, живущая в каждом живом организме. Существо, имеющее войдеровый потенциал, способно использовать эту энергию, взяв под свой контроль стихию, позволяя манипулировать ею. Для кого-то их приёмы кажутся волшебством и некой магией, но сами же овладевшие ею люди гордо называют себя войдерами.

Акт 1 "Лишения заставят отбирать"

Глава 1 "Листва шепчет"

3 эра, 480 кольцо¹, деревня в Империи Хондруфер.

Во блаженном уюте и тепле материнской заботы один наивный, чистый и бесхитростный юноша по имени Катор, лёжа на крестьянской кровати вместе со своими младшими братьями, вслушивался в ласковые речи матери, что рассказывала на ночь сказку, которая стара как этот дивный мир: "Когда-то в дремучей древности, в маленькой-премаленькой стране жили совсем крошечные люди, а стоял над ними большущий Бог, что был способен касанием достать звёзды. Бог дал крошечным людям всё: огонь, чтобы те не мёрзли; воду, чтобы очиститься; и руки, чтобы могли творить. Время шло; руки крошечных людей возводили огромные стены и величественные замки, пока в один день они не захотели достать до Бога, дабы потребовать больше даров и сил могучего существа. Империя стала большой-пребольшой, и тогда император Ридорг решил построить ступени, что достанут до самих звёзд. Тысячи и миллионы крошечных людей подносили кирпичик за кирпичиком, чтобы соорудить это невероятное чудо – однако ему не суждено было добраться высотой своей до звёзд, ведь Бог заметил старания людей раньше. Большущий бог разгневался от жадности и высокомерия детей своих, отчего разрушил их столицу, а самих людей превратил в бесплотных духов, что были обречены на вечное скитание по миру." – после чего мать с хлопком закрыла пыльную книжонку и отложила на старый потёртый деревянный комод, ожидая, что все дети уснули ещё на середине этой скучной истории. Лишь самый старший сын не впал в дрёму и искрящимися глазами смотрел куда-то в потолок не то со страхом, не то с восхищением. На самом деле, под конец истории о древней сгинувшей цивилизации, парень задумался о том, насколько жадным был Бог, что не дал своим детям сразу всё, чтобы те были счастливы. "Богу не нужна сила, раз он создал людей и подарил её им. Так почему же он оказался так жесток с детьми, когда те захотели ещё даров?" – эти мысли прочно засели в голову Катора, что даже не заметил, как мать удалилась из комнаты.

Катор на следующий день, поработав с утра в поле с матерью и семьями из соседских домов, в полдень присел на бревно, дабы немного отдохнуть и просто понаблюдать за людьми, пока лучи Сэн² теплом лизали спину. Его взору предстали уставшие, но не теряющие радости жизни крестьяне, что работают в знойную жару и лютый мороз.

Их быт не имеет абсолютно никакой роскоши, но это не даёт причин унывать, даже когда мясо удаётся поесть только зимой. В один момент Катор заметил пару явно взволнованных стариков, что сильно выделялись на фоне казалось бы беззаботных крестьян. Катор решил вслушаться в их диалог, после чего узнал, что на деревню готовятся напасть разбойники с большой дороги. Если вассал³, отвечающий за это поселение, не поможет отбиться от бандитов, то всех ждёт ужасная участь. Эта новость стала громом среди ясного неба для Катора, что весь оставшийся день находился в страхе и сомнениях: "Вдруг вассал откажет в помощи? Что будет с мамой и братьями? Почему наша жизнь не зависит от нас?"

Ближе к вечеру, когда Сэн спряталось за горизонт, Катор смотрел на него и словно видел, как оттуда наступают тысячи чёрных коней, под копытами которых горит земля. Он безмолвно смотрел вдаль, пока за спиной скрипела от ветра дверь родного дома, которого мальчик не хотел терять. Недоброе чувство окутало мурашками тонкие ручонки Катора, а разум был затуманен страхом и сомнением – но ненадолго. В один момент дверь дома за спиной открыла нежная рука: мать забеспокоилась, ведь старший сын до сих пор не вернулся. Она окликнула Катора ласковым голосом и медленно подошла к нему, спросив:

– Что такое, мой волчонок? Твои младшие братья уже легли спать; что тебя беспокоит?

– Это правда, что разбойники нападут на нас? – неуверенно ответил Катор, не понимая, как отреагирует мать.

– Даже если так, ничего страшного с нами не случится. – поняла мать причину беспокойства и тут же стала подавлять его.

– Но… – хотел рассказать Катор о сомнениях по поводу помощи от вассала императора, но мать успела опередить.

– Люди императора обязательно защитят нас. А если нет – я сама разделаюсь хоть с сотней бандитов. – утешила она, обнимая сына и мягко поглаживая его золотистые волосы. – Вассал уже согласился помочь и лично будет возглавлять завтра войско. Разбойники даже не приблизятся к нашему милому дому, Катор. А теперь пойдём домой, моё золотце. – и голос её был шёлком, а слова бархатом, укрывающим дитя.

Прохладным утром, подгоняемый слабым ветром Катор отправился на прогулку за пределами деревни, дабы полежать на цветочном поле, в окружении благоухающих цветов, и насладиться пением птиц в тишине. Абсолютный покой навис над этим чудным местом, и Катор с удовольствием улавливал эти маленькие окружающие его радости природы, рядом с которой он живёт бок о бок. Так продолжалось до тех пор, пока вдалеке не послышался топот сотен – а может и тысяч – копыт лошадей, надвигающихся в сторону деревни. Сердце Катора тут же почувствовало – быть беде, но внутри не терялась надежда на то, что все его тревоги на самом деле ложные, а деревне ничего не грозит.

      Катор решил подождать, чтобы разглядеть вдалеке, кто же надвигается на деревню, и все опасения отпали, когда мальчик увидел приближающееся с холмов войско со знамёнами щита и наковальни – фамильного герба одного из вассалов императора. Увидеть вживую силу, посланную императором, чтобы защитить его семью и дом, было для Катора одновременно большим облегчением и гордостью за свою страну, что не оставляет народ в беде. Однако Катор не подумал о том, что теперь можно со спокойной душой отправляться домой, ведь теперь ему хотелось увидеть, как его защитники разгромят врагов и отбросят туда, откуда они пришли. Для этого юноша медленно приближался в сторону войска, пробираясь сквозь высокую траву, что мешала обзору.

      Когда вслед за солдатами вассала появились разбойники, которых вёл на чёрном коне предводитель, облачённый в ржавый кольчужный доспех, Катор остановился, спрятавшись в высокой траве, дабы посмотреть, что с этим злодеем сделает защитник империи. Лидеры двух войск поприветствовали друг друга, а враждебностью среди их людей даже не пахло: они стояли достаточно близко друг к другу, чтобы в один момент кто-нибудь из толпы метнул копьё и наверняка попал бы по врагу, но никаких агрессивных действий не производилось ни одной из сторон. И осознание этой причины полностью пришло в голову Катора тогда, когда глава разбойников протянул кошель вассалу, а тот, в свою очередь, принял его и показал пальцем в сторону деревни. На том их переговоры кончились, и два войска ушли в разные стороны, так и не схлестнувшись в бою. Катор не мог поверить своим глазам: прямо сейчас его деревню продали и обрекли на уничтожение. Мальчик сидел как вкопанный и пытался побороть резко нахлынувший страх, что в момент уничтожил всю надежду, но в чувства его привёл боевой рог, в который дунул лидер разбойников, пока его войско мчалось галопом⁴ в сторону деревни. Тогда Катор понял, что прямо сейчас был подан сигнал, а к чему – неизвестно. Во всяком случае, нужно торопиться, дабы спасти деревню от надвигающейся угрозы прямо сейчас!

      Чем дальше бежал Катор, тем сильнее сгущались тучи, дрожала под ногами земля от криков, а воздух становился всё более сухим, пока вовсе не начал слабо обжигать молодую кожу. Страх и волнение всё сильнее кутало Катора, но тот не думал останавливаться, ведь на кону стояли жизни его близких – однако эти мрачные чувства усилились в момент, когда юноша увидел страшную картину: окрестности его родной деревни покрылись оранжевой и алой пеленой, доносились жуткие крики из домов, в которые забегали разбойники и вырезали мужчин и детей, а женщин – насиловали. И пока сгорали дома и поля, потихоньку догорала надежда Катора на то, что он ещё может что-то сделать. От страха по горячим щекам мальчика покатились слёзы, но едва ли успел Катор осознать свою слабость, как его взор упал на обгоревшее тело ребёнка, лежащее посреди тропинки лицом в землю. Крики отчаяния, треск горящего дерева и всплески крови окружили мальчика настолько сильно, что Катор вовсе перестал замечать их, когда навязчивое предчувствие подтолкнуло его к действию: рука потянулась к лежащему телу, а потом перевернула, дабы разглядеть лицо жертвы. Тихий ужас захватил мальчика и заполнил от головы до пят, ибо в лице этого бедолаги Катор узнал своего младшего брата, с которым они ещё вчера задорно играли – однако теперь это лишь безжизненная груда плоти и костей, что никогда более не задвигаются. Около минуты Катор смотрел на мёртвое лицо своего брата, совершенно не моргая, пока в один момент стрела, пролетевшая мимо виска, едва не умертвила его – тогда мальчик пришёл в себя, но окружающее его насилие не давало как-либо воспрять духом. Тогда юноша в слезах бежал прочь, оставив позади всё то, чем он дорожил, ибо не надеялся более что-либо сделать во спасение деревни, матери и братьев. Всё горит и все молят о помощи, а единственные спасители давно их предали – этой деревне пришёл конец.

      Сумев остаться незамеченным разбойниками, что были заняты грабежом и насилием, Катор бежал как можно дальше от деревни, пока не забрёл в Тайный лес, куда все жители запрещали ходить своим детям, ибо по слухам там водятся невиданные человечеству чудовища, жаждущие лишь уничтожать и измываться над наивными и глупыми юношами, что случайно заблудились среди крон высоких, словно шепчущих на древнем языке, деревьев. Там Катор и блуждал в слезах, надеясь лишь на скорое исчезновение: мальчик просто не мог смириться со всем, что произошло сегодня, и теперь ему хотелось лишь одного – навсегда пропасть из этого жестокого мира. Парень начал слышать глухие, едва уловимые голоса, которые можно было легко спутать с дуновением ветра. Катор верил, что с ним точно кто-то говорит, желая сопроводить по лесной тропе, ведущей в какую-нибудь ловушку. Поэтому мальчик старался отмахнуть навязчивые мысли, твердящие ему довериться голосу из тумана, пока ноги косились от усталости, а ноги царапали колючие корни деревьев, выступающие из-под земли. Все звуки затихли в темноте лесов, когда Катор остался наедине с неизвестностью: не было ясно, куда идти и зачем, да и что вообще теперь делать. Поток мыслей отчаявшегося мальчика прервало громкое шипение из неизвестного места, а за стволами деревьев показалось стремительное движение небольшой тени, что каждую секунду сокращало дистанцию с Катором, заставляя того испытывать настороженность и страх. "Скорее всего это какой-то злой лесной дух, как мне уйти? " – подумал мальчик, пытаясь уследить за тёмным силуэтом, что скакал за деревьями. Миг за мигом с шорохом листьев и слабым хрустом веток неизвестное существо было всё ближе, пока из темноты не явило себя и ошарашило Катора, ведь он не ожидал увидеть вместо злого духа настоящего зверя из плоти и крови, чьё нападение будет обусловлено одним лишь простым понятием – голод. То был небольшой резвый одинокий хищник с полосатой шерстью и сверкающими во тьме жёлтыми глазами – на Катора собралась поохотиться рысь! Мальчик впал в ступор и не успел даже подумать о том, как избежать атаки, как рысь её совершила: с шипением прыгнув с места, она вцепилась клыками в плечо и раздирала тело острыми когтями. Мальчик упал навзничь и слабо ударился головой о выступающий из-под земли корень дерева, пока рысь неистово рычала и разрывала юноше плечо. Белая грязная рубашка впитывала кровь на местах укуса, пока Катор испытывал жуткую боль и всем своим нутром ощущал, что именно здесь и придёт его конец.

      Когда у Катора совсем не осталось сил терпеть жгучую боль и страх, его глаза закрылись от усталости, и теперь осталось лишь ждать, пока рысь не закончит своё дело, когда доберётся до незащищённой тёплой шеи. И когда надежда совсем исчезла, рысь зашипела от страха и побежала прочь, скрывшись в низком тумане леса; тогда Катор медленно открыл глаза и увидел перед собой слабый, плавающий в воздухе жёлтый силуэт, что медленно обретал чёткую форму человека с тремя парами рук и словно пылающим омофором⁵ на плечах.

Едва различимый и ускользающий облик явился и с интересом наблюдал за каждым движением Катора, пока не издал призрачный голос, что словно впивался в душу каждым своим звуком и резонировал в голове мальчика:

– В твоих силах видеть меня – что удивительно, однако слышишь ли ты мой голос, дитя? – сказал он, еле двигая призрачными губами, после чего раздвинул нижнюю пару рук и раскрыл ладони, что тянулись к собеседнику жёлтыми огнями.

Катор медленно кивнул, дав понять, что способен слышать духа, после чего встал и начал задавать свои вопросы:

– Почему ты спас меня? Кто ты такой? – дрожащим голосом сказал юноша, всё ещё находившись в страхе, так как ожидал, что неосторожные слова повлекут ужасные последствия. – Для чего я тебе нужен? – отмахнул сомнения прочь и задал напрямую вопрос, к которому вёл.

– Ты мне? О нет, нужен я тебе, о чадо несправедливости и беззакония, порождённое преглупейшим императором. – выдавив недовольный смешок ответил дух. – Твоя деревня пала жертвой недостойного правителя, того, кто лишает народ свободы и чинит хаос. Но я могу помочь тебе изменить порядок и устремить взор к свету. – разведя центральную пару рук, дабы описать ими окружающий мир, добавил дух.

– Ты… ты правда поможешь мне? – в глазах Катора засиял свет надежды, ведь в этот ужасный день ему не хватало именно поддержки, дабы найти в себе силы жить дальше и искать в своём существовании смысл.

– Твои намерения пересекаются с моими, дитя. Мы оба хотим сделать этот мир лучше – разве не таково твоё желание? – глаза духа наполнились призрачным огнём, что пылал в предвкушении.

– Я… – по щекам Катора прокатились слёзы, а из уст вылетели слова об истинном желании. – Я хочу! Хочу спасти Хондруфер, мою родину… Всех его людей… Хочу! – восторженно воскликнул Катор, искренне считая, что возможно воссоздать мир, где не будет трагедий, подобных этой, отчего дух улыбнулся.

– Тогда отныне и впредь я буду твоей правой рукой – орудием рубящим и сожалеющим. Я наставлю тебя на путь истинный, о будущий император – то желание непоколебимо, как и моё имя Олег Всеведающий. – торжественно огласил Олег, подняв к небу верхнюю пару рук, ознаменовав день, что задаст курс событий на грядущее время. – Нас ждут великие дела, о будущий император!

Глава 2 "Гладий" Часть 1

3 эра, 460 кольцо, амфитеатр⁶ в столице Хондруфера.

Хондруфер – империя, некогда бывалая великой державой, с которой все считались и не смели кинуть в её адрес негативного слова, а имя её правителя, Остона Рыжегривого, гремело по всей Зикамере⁷, внушая как страх, так и уважение. Теперь же это всего-навсего отголоски былой славы, что стали жалкой пародией на саму себя, а центром этого несмешного представления, где сконцентрирована вся теперешняя жестокость и честолюбие сошедшего с ума государя и его подданных, стал построенный рабами из южной страны настолько величественный и красивый, настолько же и кровавый амфитеатр Хондруфера. Здесь безвольные сражаются на потеху публике ради мимолётной славы и завоевания кровью собственной свободы. И, когда народ на трибунах восторженно кричит: "Гладий!", упиваясь видами насилия и сражения, те словно пробуждают в безвольных убийцах жажду крови, что в пылу битвы подавляет их человечность, ибо "гладий" – боевой клич, которым когда-то давно пользовался настоящий герой Хондруфера, завоеватель и генерал, способный поднять боевой дух своих солдат одним лишь этим словом, которое по сути своей ничего не означает. Теперь же его восклицает каждый второй простой человек с трибун, желающий посмотреть, как отчаянно сражается за свою свободу человек – посему таких бойцов прозвали гладиаторами. Что же касается лично Остона Рыжегривого, то в последние кольца лишь близкие родственники и двор знали о появившихся в старости негативных чертах – в присутствии императора приходилось несколько раз задуматься, прежде чем что-либо сказать в его адрес, ибо в каждом слове правителю чудились скрытые уколы и неуважение, с коим тот не собирался мириться и мог спокойно отправить на смерть неугодного. Но, даже несмотря на это, преданность подданных была непоколебима благодаря былым заслугам Остона, отчего тот спокойно восседал на троне и медленно, но верно, превращал дворец в собственный театр тотального контроля и откровенного маразма.

      Недавно ставшие рабами и ещё не успевшие прослыть гладиаторами, десятки вашаков⁸ сейчас проводят ночь в тесной общей камере, едва освещённой лишь одним факелом. Эта ночь обещала быть длинной, так как на утро люди этого миролюбивого народа должны были отречься от своих идеалов и принципов, отбросить человечность ради выживания и навсегда забыть о возвращении в родные края, что так дороги каждому вашаку. Вдали от родины их сделают рабами, убийцами, перерезающими глотки своим же родственникам и друзьям на потеху толпе – но тому не бывать. И хоть это звучит героически и красиво, но славного в этом факте почти нет, ведь не бывать доблестному спасению из рук хондруферцев. Десятки вашаков: крепкие мужчины, женщины, старики и энергичные юноши, которых держали в клетках весь путь до Хондруфера – сплотились, дабы вырваться в ночи из цепких лап Хондруфера. Во главе этого малого общества встал старейший из них и провозгласил ослабевшим, спокойным и безнадёжным голосом, будто предзнаменуя конец существования:

– Никто нас не спасёт, кроме нас самих. Наше племя далеко, луга и деревья никогда более не предстанут нашему взору – только мрак этой комнаты остался последним пристанищем. – на секунду старейшина остановился, пройдясь взглядом по комнате и тем вашакам, что в безразличной ко всему безнадёжности вспоминали родину: костёр в центре кланового дома, охотники, вернувшиеся с добычей, девушки, напевающие под покровом алого заката праздничные песни – всё это утеряно. – Но мы всё ещё вашаки, гордые и сильные! – тихо проговорённые эти слова сумели отыскать отклик и разжечь малый светло горящий огонёк надежды. – Нам не бывать для хондруферцев жестокими убийцами! Мы не пойдём с клинком на родича! – тогда в голосе вашака что-то переменилось: отчаяние стало единым целым с надеждой, а решимость соседствовала с трусостью. – И лучше уж умереть вашаками этой ночью, в темноте, чем при свете Сэн пустить кровь товарищу и пасть от его же клинка хондруферским гладиатором! – после этих слов вашаки умолкли и, не сумев отыскать в своём положении ничего хорошего: ни капли того, что даст повод понадеяться на спасение, они с малой толикой безумия согласились со старейшиной – но тот продолжал внушать людям всё больше безумия от отчаяния. – Самоубийство – удел слабых, и мы заклеймим себя позором на всю жизнь, посему нам остаётся лишь душить друг-друга до тех пор, пока не испустим дух. Мы не прольём и капли крови, и сумеем остаться вашаками… – в один момент старейшина осознал, что только что сказал, и, ужаснувшись, ничего уже не мог поделать, так как безумие и отчаяние уже поглотило как его, так и толпу – и лишь один крепкий юнец из этих людей воспротивился и со слезами на глазах заговорил.

– Почему? Почему вы такое говорите? Так ведь нельзя, нельзя же! – эти слова вырвались сами собой от непонимания, ибо дух этого мальчика ещё не был сломлен, однако никто кроме старейшины не внял этим речам.

– А что же… – опустил голову старик. – Что же нам тогда остаётся? – сказав это, старейшина не сумел поднять глаз и взглянуть в глаза мальчика, что был слишком добр к другим, чтобы решиться на это безумие.

– Мы ведь… мы ведь… – как бы сильно не хотел найти ответ на вопрос юнец, он не мог этого сделать, отчего мрак поглощал парня.

– Назови своё имя, мальчик, и я запомню его на том свете. – попытался утешить старейшина парня, но успокоить кого-либо в этой ситуации было невозможно.

– Я… – вытирал слёзы тыльной стороной ладони юноша. – Я Ахиго, сын Железного Ветра. – шмыгнул носом парень, сумев с гордостью сквозь слёзы проговорить имя отца. – Вы его знали, он был охотником… сильным… – ещё больше приуныл парень от фантазии, в которой отец спешит спасти сына и храбро сражается с хондруферцами – однако неизвестно, жив ли он до сих пор.

– Ахиго, ты добрый малец, встанешь последним в… – не смог подобрать старейшина мягкое слово, дабы заменить им "очереди удушения", после чего положил Ахиго ладонь на плечо. – Закрой глаза и жди, пока тебя не позовёт последний вашак – тогда придёт твой черёд. – к этому времени уже все приготовились к этому параду смерти, ибо никого уже не грела надежда проснуться этим утром свободным вашаком.

Веки закрыты. Тьма. Тишина, в которой самые незначительные звуки становятся громче мыслей. Не видно ничего более, лишь тихие звуки от рук, что охватывают кожу и давят до тех пор, пока жертва не захрипит – а далее усиливается хват; падает тело на чьи-то руки, что аккуратно кладут его на холодную сырую землю – парад смерти начался, и безумие отчаявшихся не остановить. Чем больше тел соприкасается с землёй, тем чаще люди начинают говорить, предупреждать: "Я не буду держать на тебя зла", "Я не могу…", "Обними меня напоследок." И чем больше эти люди говорят, тем тяжелее становится держать глаза закрытыми, не завопить в ужасе и забиться в ближайшем тёмном уголку – но нельзя давать слабину, когда уже все решились, а некоторые – мертвы. Ахиго молча ждал своей очереди, дабы его наконец отправили на тот свет: сейчас его не заботила ни гордость вашаков, ни честь – теперь хотелось лишь исчезнуть навсегда из этого мира и не слышать более отчаянных слов и хрипа людей, что без пяти минут окажутся холодными телами на земле. И вот, когда донёсся предсмертный хрип старика, Ахиго окликнули, после чего тот весь встрепенулся и с дрожью в ногах еле сумел раскрыть глаза, а затем его взору предстал самый жуткий в его жизни вид: множество тел тех, с кем он ещё этим вечером разговаривал, подбадривал и весело шутил – все они мертвы, их уста не скажут ни единого слова, а их руки никогда не почувствуют тепла. Осталась лишь груда безжизненных, бездыханных тел, а перед этим всем стояла длинноволосая вашачка с расплаканным лицом, что дрожащими руками пыталась потянуться к шее юноши, но не смогла:

– Прости… Прости! – послышался потресканный беспокойный голос девушки, что воочию видела смерти всех, кто был в центре этого безумия, а остался перед ней один лишь нетронутый всем этим парень, которого она не смогла решиться умертвить. – Прошу, убей меня! – упав на колени, отчаянно закричала вашачка, отчего Ахиго впал в ступор и просто не мог поверить в происходящее.

– Н-но ведь… – не мог найти слов парень, ведь он не ожидал, что ему придётся стать убийцей.

– Избавь меня от этого, прошу тебя! Я исчезну и не буду тебя винить! Прошу тебя! Прошу! – уже в бреду она повторяла эти слова, задыхаясь от слёз.

Тьма в сердце Ахиго взяла верх, когда тот, перед принятием решения, осмотрел комнату, что была полна лишь смертью и мраком, будто сама тьма нависла над этим местом под покровом слепой ночи. Внутри мальчика что-то щёлкнуло: что-то заставило его позабыть обо всём хорошем, что когда-либо было в его жизни – теперь оно не стоит ничего и не идёт в сравнение с тем, что произошло в эту жестокую ночь; и безумие стало покровителем, а насилие – ключом к потере. Ахиго спокойно встал на колени и протянул руки к девушке, что в слезах улыбнулась ему, после чего безумие начало диктовать свои приказы: пальцы коснулись шеи и надавили что есть мочи; сонная артерия билась теплом и отдавалась упругой трубкой в чрезвычайно крепких руках; горло сдавило силой, а лицо девушки налилось кровью. Тяжёлый хрип. Ужас в глазах жертвы соседствовал с благодарностью. Смерть. Чистая и честная в своей жестокости и неумолимости забрала с собой последнего человека, который был жив в этой комнате, и оставила с ужасной травмой юношу, что в окружении убитых друзей, родственников и знакомых оказался единственным живым. Живым и жизнью проклятым, ведь никто – даже он сам, – не мог прервать бытие убийцы, которое он себе предначертал.

Глава 3 "Есть что бросить в бой"

4 эра, 3 кольцо, окрестности города на границе Хондруфера.

На императорском троне Хондруфера творится бардак: действующая власть слабеет, а военная сила падает под натиском своего заклятого врага – страны, что соседствовала на востоке и на протяжении своей многокольцевой истории гордо величало имя Виллион. Когда в очередных мелких стычках на границе силы Хондруфера редели, на помощь приходили наёмники, что наживались на, казалось, бесконечной войне сильнейших держав Зикамеры. Обездоленные и лишившиеся крова, авантюристы и бывшие солдаты – это разношёрстное общество с радостью записывалось в наёмники, дабы прокормить себя мечом. И именно к ним затесался Катор, когда странный дух поделился планом захвата власти: начинать придётся с низов, и в боях заслужить славу перед императором – этим и решил заняться мальчик, оставшийся без рода и племени. Бои закалили его за несколько колец, выковав из пугливого парня сильного юношу, хоть ещё и не мужа. Благодаря новоиспечённому другу-советнику по имени Олег, Катор обучился тактике и искусству фехтования, отчего сумел снискать признание среди банды наёмников, в которой он жил и жизнью своей рисковал в каждой вылазке против виллионцев, дабы через тернии пробраться к мечте – изменить мир в лучшую сторону. Однако в этот жаркий день глава банды наёмников, Каэль Тюльборн, решил пойти на подлую в отношении к своим людям хитрость: не так давно Катор дослужился до командира и сумел получить под своё командование небольшой отряд новичков – и именно этот отряд глава решил отправить на авангард, пока основные силы спокойно наступают на врага, стоя за стеной из людей юноши. Катор даже без помощи Олега смог понять в этом плане, в чём заключается вся подлость Каэля – отряд новичков просто отправят на передовую, как скот на убой, дабы приблизиться к врагу. Это всё разозлило Катора, но выбора не оставалось – пришлось подчиниться приказу и попытаться выбраться из бойни живым. Копья заострены, щиты подняты – настало время схватки с войском виллионцев.

Впереди всего небольшого авангарда стоял Катор, не имея при себе даже верного скакуна, а внутри бушевала обида, подпитывающая желание во что бы то ни стало выйти из этого боя живым, дабы посмотреть главе наёмников в глаза и своим существованием заявить: "Не недооценивай меня!" Новички за его спиной, завидев в километре превосходящий их размеры отряд, не могли унять дрожь в руках, дабы спокойно держать копья наготове. Вот-вот на них налетят вооружённые до зубов уверенные в своей победе конные войска, обрушив всю мощь на беззащитных солдат неудачи, подгоняемых лишь желанием заработать – тогда как виллионцы сражаются за высокие идеалы и готовы биться за них до последнего.

      Конница врага начала стремительное движение в сторону авангарда, сомкнутого в небольшую, хрупкую фалангу. Катор мигом почувствовал страх своих солдат, и сию минуту резко крикнул: "Копья ровно, щиты поднять! Мы победим, если захотим этого!" – хоть и не воодушевил, но дисциплина внутри строя была восстановлена этими словами, после чего трусливые воины сфокусировались на одной наиважнейшей задаче – отразить натиск врага. Катор вместе с отрядом закрывал большую часть тела круглым щитом в левой руке, тогда как в правой – длинное копьё, что среди десятков таких же выжидало превосходного момента: когда туши резвых виллионских коней наткнутся на острие оружия, увесистого и сокрушающего. Бряцание доспехов и ржание коней становилось всё ближе. Топот сотен – если не тысячи – копыт тучей на сильном ветру готовились раздавить пехотинцев, а хорошо снаряжённые всадники – отсекать головы острым топором и крушить черепа тяжёлой булавой. Колени дрожат, скрипят зубы, глаза невольно закрываются – но прогремел, подобно взрыву, голос командира Катора: "Держать строй! На копья их!" Вот он! Тот самый момент, когда кровь в венах закипает, мышцы крепнут, дыхание выравнивается, а голова проясняется перед осознанием насколько простой, настолько и важной мысли: "Я ведь могу умереть, но могу и убить – мне решать!" – именно это ударило импульсом в мозг солдат после слов Катора. После чего, прямо перед ударом конницы, бедные солдаты неудачи превратились в храбрых воинов, и их копья устремились в тела слишком уверенных в себе всадников, а отряд Катора разорвал воздух пронзительным воодушевляющим криком – так звучит сражение, так горит пламя битвы!

      Не мешкая ни секунды, солдаты передней линии вонзили копья в летящих на крыльях войны коней, и те, истекая кровью, падали, роняя своих всадников, что в столь тяжелых доспехах не могли быстро встать, отчего получали точечный добивающий укол копьём в сочленения брони. В этот момент на задние ряды уже летел град стрел, затмевающий собой свет Сэн, но Катор сумел вовремя дать сухой, точный приказ: "Все! Щиты над головой!" Немедленно команда подчинилась: пикирующий зверь из сотен стрел не сумел прорваться через защиту, что сверху напоминала рыбью чешую, отчего часть снарядов лучников разбивалась, а другая – цепкой хваткой застревала небольшими наконечниками в щитах. Но град стрел не удавалось полностью миновать одними лишь щитами, из-за чего десяток человек падали от нанесённых им ран то в бёдра, то стопы. Сражение продолжалось и готовилось подойти к самой кровопролитной и громкой её части – основные силы врага и союзников вот-вот вступят в бой, начав противостояние мастерства и отваги! Катор, вооруженный одноручным топором и щитом, прорезался сквозь линии врагов, пока в центре сражения царили крики и безостановочные удары то о твёрдый доспех, то о мягкую плоть. Один за другим воины гибли от отточенных навыков Катора точно отражать и бить во брешь в обороне, а также тактично подбирать близ себя противника, что отвлёкся или даёт бой ослабленному союзнику. Удар за ударом, крик за криком, шаг за шагом Катор с отрядом всё глубже входили в стан врага, пока в один момент перед ним не появился столь же резко, сколько и ужасающе, капитан, облачённый в полные, украшенные гравировкой в виде извивающихся виноградных стеблей и рычащих львов латные доспехи, достойные высокородного господина, а его наплечник украшала лента в чёрные и жёлтые полосы, коей награждали прославленных в бою солдат Виллиона. Этот благородный муж мастерски сражался алебардой⁹, быстро блокируя удары и отсекая врагам конечности так, словно в руках было не увесистое оружие, каждый взмах которого требует усилий, а лёгкое перо, коим писатели орудуют в дали и безопасности от мест, где проливается кровь. Этот капитан был настроен серьёзнее всех, кто находился на этом побоище: даже во время активного боя он отдавал приказания, разрывая голосом окружающий шум, а в действиях не было и капли надменности, радости и удовольствия от битвы – так он холодно и быстро расправлялся с врагами, надвигаясь к Катору, их командиру, дабы обезглавить змею, что осмелилась укусить его конницу. Кровь летела на доспехи, мечи, копья, булавы – всё схлёстывалось каждую секунду и напористо силой солдата намеревалось разорвать человеческие мягкие ткани под металлическим облачением, и среди этого действа наконец встретились взглядами Катор и капитан виллионского отряда, после чего сразу же встреча состоялась у их оружий: лезвие топора ударило о древко алебарды; обух массивного орудия убийств налетел на круглый щит. Грады стрел заменили воителям облака, а Сэном обратилась ярость, слепящая очи в боевом угаре – настал черёд дуэли! Катор в миг вспомнил все стойки и финты, которыми обучил Олег – весь боевой опыт сейчас обрушится на капитана, и тогда смертельная рана на его теле будет нанесена всей армии, после чего наёмники возьмут верх в этом сражении! Удар! Ещё удар! Обманный манёвр! Но ни одна из атак не поразила цели, потому как капитан имел куда больший боевой опыт, чем какой-то молодой наёмник, а все приёмы Катора для него были как прочитанная давным-давно книга – настолько проста, что вычурна, и в его бушующей силе, что, подобно реке, бушевала сжатием каждой мышцы, старый вояка находил потенциал, который перекроет плотиной одним точным движением и не даст парню шанса на развитие. Выказав уважение его способностям, капитан отпустил в его сторону сухое "прощай", после чего что есть силы набросил на юношу добивающий приём: сначала тот быстро перехватил алебарду задом наперёд, после чего ударил тяжёлым набалдашником прямо в грудь, повалив соперника, а уже после, не дав времени Катору даже моргнуть, враг вновь сменил хват и махнул молотящим обухом, целясь в голову. Катор уронил свой щит, потерял равновесие, и теперь пришло время заплатить за свою слабость.

      За доли секунды Катор ощутил какое-то надменное неодобрение, но даже не смог понять сначала, от кого оно шло. Всё в голове помутнело, а перед глазами пробежали последние воспоминания: вот – Катор точит топор и чистит свои сапоги перед битвой, вот – Олег подбадривает его и постоянно напоминает об императорском троне, а вот – самая тёплая, но втоптанная в грязь память… Катор пришёл в себя, от впрыска адреналина всё тело стало легче, а обух алебарды вот-вот сотрёт его черепушку в порошок. Парень молниеносно схватился за щит, лежащий на траве, после чего закрыл им голову – смерть так легко не заберёт его! Всему виной стало воспоминание, омрачённое и поглощённое огнём, – тепло тех лет, когда семья была жива, пока не явился вассал. Злоба привела парня в чувства, и сейчас это же чувство решит исход битвы!.. Если бы не одна беда – щит, снаряжённый Катором, оказался уже на пределе своей прочности, и, после встречи с обухом алебарды, тот разлетелся в щепки, сохранив в руке наёмника лишь кожаную ручку, да прикреплённую пару дощечек. Время будто замедлилось, и Катор наблюдал, как щепки разлетались в разные стороны, а в голову пришло осознание: "Не повезло." – хорошо, что эти слова не были сказаны вслух, ибо… Они были бы ложью! Не успело орудие смерти коснуться лица Катора, как сзади кто-то вонзил меч по самую рукоять капитану прямо в подмышку, где пластины доспехов не давали защиты. Когда Катор сумел разглядеть лицо спасителя за падающим насмерть телом, то одновременно порадовался и разозлился, ибо своей жизнью парень оказался обязан главе банды наёмников, Каэлю Тюльборну, который и отправил его отряд на бойню. "Цел, Катор? Вставай, конец боя близок!" – сказал глава по-дурацки улыбаясь, ибо был доволен своим действом: одновременно и убил капитана, и своего командира спас – чего же не радоваться?

      Когда Каэль Тюльборн отошёл помогать другим союзникам, Катор воспользовался моментом, чтобы без лишних глаз стащить у командира его ленту, ибо у хондруферцев есть негласное правило в таком же нигде не написанном кодексе чести – простому солдату не должно присваивать себе значимые трофеи и "заслуги" павших от его руки врагов, но красивая и мягкая, почти невесомая лента капитана уже лежала на пальцах. "Она принадлежит мне и служить теперь будет во благо только мне." – чуть не произнёс вслух эти слова Катор, довольствуясь находкой и раздумывая над тем, какой высокий потенциал имеет эта вещь для достижения императорского трона, если ей правильно воспользоваться, пока голос Олега из ниоткуда нашёптывал: "Избранным дано пользоваться, император."

      Над трупом капитана стоял Катор, окружённый стихающим сражением – пламенем, тлеющим под напором сильного ветра, носящего среди виллионцев весть о том, что их лидер пал. Этот ветер врезался в каждого солдата Виллиона на этом поле брани, и теперь наёмники теснили врагов, пока их командир всё довольствовался новыми мыслями, а Олег появился над этим всем и разжигал эту страсть, пышущую от амбиций будущего императора Хондруфера. Тогда Олег едва коснулся Катора, после чего заговорил:

– О, великий Катор, эта битва далась тебе и только тебе. Ты сложил тяжёлый груз на чашу весов наёмников – победа твоя, и принадлежит только тебе, как и эта лента. – на пару секунд Олег умолк, сложив все свои руки, после чего продолжил с ухмылкой, задав вопрос, чтобы прояснить для себя кое-что важное – То есть безделушка или же… – не успел Олег договорить, как пламя амбиций Катора охватило его уста.

– Инструмент. Именно, Олег. Инструмент! – этот ответ раззадорил Всеведающего, и тот довольно улыбнулся. – Только что судьба протянула мне руку помощи – и я схватился! – Катор отвёл взгляд от ленты, но, не сбросив мысли о своих планах, обратил взор на сражающегося главу наёмников.

– Тюльборн… Выродок, как и те разбойники, что сожгли без остатка мой родной дом, – кровопийцы и трусы. Я изменю Хондруфер, дабы таким мерзавцам не было более места!

Олег понял, о каких людях Катор говорит, однако не стал ни соглашаться, ни начинать спор. Загадочный дух всего-навсего выпустил небольшой смешок, который Катор и вовсе не заметил, потому как гнев сузил восприятие реальности, оставив наедине с мыслями о людях, что разоряют, губят, наживаются на чужих страданиях – и Каэль входил в их число. Теперь у Катора есть важный инструмент, но что он задумал с ним делать, и как он поможет обрести власть? Известно наверняка лишь одно – пята этого юноши будет непоколебимо ступать по тропе к трону.

Глава 4 "Гладий" Часть 2

3 эра, 475 кольцо, амфитеатр в Гундаре, столице Хондруфера.

Осенний месяц воды¹⁰ отдавал сыростью и ливнем в Хондруфере. Красно-жёлтые листья садились в подгоняемую ветром повозку, сотканную из порывов ветра, дабы добраться до земли, где происходила история вашака, доброе сердце и наивный ум которого соседствовали со всепоглощающей тьмой, что ежедневно подкармливалась кровопролитными сражениями на гладиаторской арене. Инстинкты и талант охотника не давали Ахиго проигрывать бой за боем, выходя каждый раз героем арены и любимцем публики, а для себя – убийцей, какими не хотели становиться теперь уже мёртвые его друзья и родственники. Раз за разом он бросался в сражение, чтобы забрать с собой того, кто в ответе за тот ужас, что творится в стенах амфитеатра. И до сих пор Ахиго сохранил весь мрак с того дня, дабы приблизиться к свету хоть на шаг…

      Прямо сейчас Ахиго вновь покидает клетку своей камеры, а выходит в другую – гладиаторскую арену, где сегодня должны схлестнуться сильнейшие воины за право получить свободу и жить полноправным гражданином Хондруферской Империи. В этот раз народ и гладиаторы удостоятся чести видеть воочию действующего императора, Остона Рыжегривого, что воссядет на единственный трон среди трибун и, окружённый со всех сторон слугами, охраной и женщинами, будет наблюдать за сражением, пить и упиваться творящемуся внизу насилию. Именно император определит, удостоится ли победивший гладиатор получить право на свободную жизнь в Хондруфере или же отправится на плаху.

      Народ рукоплещет и кричит при виде своих фаворитов, в числе которых был уже взрослый и мускулистый Ахиго, что снаряжён был рыбацким гарпуном, а из доспехов имел лишь тяжёлый шлем, что своей формой имитировал голову орла – горькая ирония, ибо вашаки ассоциируют свой народ с этими птицами высокого полёта. Когда затрубил горн, Ахиго сразу начал показывать, как стремительно может лететь этот орёл даже внутри клетки: вашак помчался к первому противнику из пятидесяти и моментально нанёс удар в грудь, пронзив копьём лёгкие и тут же вынув орудие убийства. Фанаты Ахиго ликовали, пока те, чьим любимчиком были убитые вашаком гладиаторы, посыпали проклятиями выскочку. А Ахиго, слышавший этот поток ругательств и пожеланий смерти, будто становился только сильнее, ибо что-то внутри пульсировало, придавало сил, отчего острие копья, вонзившись во врага, переставало ощущать плоть, словно удар пришёлся в пустоту. Ахиго это волновало не так сильно, как довольное лицо того, кто наблюдал за этим всем сверху и в растянутой улыбке впитывал все радости этой жизни, пока снизу проходила ожесточённая борьба, где каждый заслуживал хотя бы той толики свободы, которая постижима императору Остону Рыжегривому, что в своих жестах выказывал гладиаторам одобрение, показывая перстень на указательном пальце правой руки – символ древнего бога войны и покровителя воинов давно минувших колец.

      К тому моменту, как Ахиго одолел с десяток соперников, первые капли дождя стали бить вместе с барабанами музыку битвы, а сильный ветер, надвигающий серые тучи, придавал ноты тоски, болезненной и безутешной. И, даже при этом всём, сражение не думало завершаться, ибо трибуны уже единогласно разрывали воздух кличем: "Гладий! Гладий!" – кричали они что есть мочи, придавая своим фаворитам сил, пока слабые падали замертво. И с каждым лёгким – но смертельным – взмахом копья Ахиго, дождь становился всё тяжелее, пока в один момент на арене не осталось всего два гладиатора – два похожих друг на друга зверя, которых посадили в клетку, и теперь остаться должен кто-то один. Ахиго подумал в тот момент: "Этот здоровяк убил столько людей… Если я паду от его руки, много ли потеряю? Если я одолею – много ли получу? Нет. Я здесь не за этим…" Перед тем как пойти навстречу последнему врагу, Ахиго попросил прощения своих павших противников, как вашаки-охотники это делают убитым жертвам, сказав: "Гъямо¹¹, гладиаторы…", после чего встретился взглядом со здоровым антарфером¹², чьи глаза были налиты кровью, а лицо кривило жуткий лик животной ярости. Он достал свой серп, что ранее вонзил в оголённое брюхо гладиатора, который теперь лежит на сыром песке, после чего антарфер указал им в сторону Ахиго, бросив вызов вашаку – последнему препятствию на пути к свободе.

      Трибуны замерли в предвкушении и затихли, пока император лично не выкрикнул: "Бейтесь, я жду!" – и чем дольше Ахиго противился этим словам, тем напряжённее становилась атмосфера среди людей, ведь где это видано, чтобы воле императора не повиновались? Остон нахмурил брови и вцепился рукой в трон от негодования, пока его седые длинные волосы колыхались на ветру. Такую длительную гробовую тишину, которой не бывало со дня открытия амфитеатра, прервал Ахиго, что, ощутив какое-то мрачное счастье, снял свой шлем. Длинные алые волосы выпали и освободились, обняв большие плечи. Ахиго явил трибунам свой лик: краснокожий вашак плакал, а лицо расплылось в дрожащей улыбке – он не мог понять, отчего глаза налились слезами, но уже не мог остановиться, будто сладкая победа и прощение одновременно настигли его, крепко обняли и окутали теплом. То было самым позорным зрелищем на арене за всю его историю, однако император не смел отдавать приказы, повелевать или требовать, будто эта сцена отрезала ему язык. Из трибун послышалось улюлюканье – люди разочарованы и ждут зрелищ, но даже бьющийся в ярости гладиатор-антарфер не думал начинать боя, будто понимал, чего хочет Ахиго: что-то близкое и родное вот-вот выйдет из уст вашака, то, что давно хотели услышать все пленённые гладиаторы за всю историю амфитеатра. И наконец… Голос Ахиго вырвался: "Я видел… Я ведь видел! Я видел, как этот антарфер перед боем судорожно отдавал последние с трудом найденные гроши стражнику за розовый порошок!" Речь шла об эвдамните, сильном наркотике минерального происхождения, распространение которого запрещено во многих странах Зикамеры – с ним воины не чувствуют боли, становятся агрессивными, быстрыми и сильными. После этого всем стало очевидно, почему этот антарфер сегодня сражался с необычным для него буйством. И этот гладиатор хоть и разозлился, считая, что Ахиго испугался и теперь хочет в глазах публики сделать условия сражения несправедливыми – но в память вонзился тот самый день покупки эвдамнита: тот страх, то отчаяние, что навело антарфера на риск, ибо, если он проиграет Ахиго, то все те убийства на протяжении долгих колец были напрасны, и тогда он канет в лету убийцей, так и не получив шанс начать жизнь с чистого листа. Именно это воспоминание подавило злость и настороженность, а следующие слова Ахиго и вовсе прогнали их прочь: "Он боялся, как и я когда-то… как и все гладиаторы… и боится сейчас! Вы считаете, что мы здесь звери, что мы убьём кого угодно за свою шкуру, но вы упускаете одно – настоящие звери те, кто смотрит на всё это и смеётся! Кто рукоплещет, когда пускают кровь! Так готовьтесь, звери, ибо вы создали убийцу – и он пикирует, подобно орлу, и вцепится когтями в горло вашего "Величества", трусливого и жалкого императора!" После этих слов Остон оказался невероятным образом оскорблён, а говорить такие слова напрямую его величеству было невообразимой дерзостью, отчего все трибуны выразили отвращение и злость, а антарфер-гладиатор восхитился храбрости Ахиго даже несмотря на то, что в этот момент вашак лил слёзы водопадом. Искренность, недоступная даже для свободных людей того времени, оказалась смелой дерзостью без права на прощение – Ахиго наверняка казнят, и, хоть он сам это осознавал, ещё не терял надежды перед смертью забрать с собой Остона Рыжегривого – императора, по вине которого гладиаторы живут подобно диким зверям.

      Кровь и слёзы смешались с сильным ливнем – месяц воды покровительствовал над этим местом и теперь сам диктовал правила и окружение внутри рукотворной арены. Гладиатор отдал уважение Ахиго, подняв серп над головой и произнеся имя самого смелого по его мнению воина, после чего, дождавшись его готовности, что есть прыти помчался в его сторону – последняя битва началась!

Ахиго схлестнулся в сражении с гладиатором-антарфером, став соперниками под крики озлобленной толпы, и стук капель дождя о боевые барабаны отдавался пульсом в их сердцах. Копьё встречалось с серпом в агрессивных ударах; и пока гладиатор бился с яростью, в глазах Ахиго даже не было намёка на жажду пустить противнику кровь – что-то иное медленно пробуждалось внутри вашака. Что-то куда более зловещее и страшное, чем ярость и насилие. Удар. Блок. Удар. Отскок и выпад – всё это повторялось циклом и звенело на арене лязгами металла и взывало отдышкой и яростным криком антарфера, однако Ахиго, чьи волосы развивались на ветру, смешиваясь с разлетающейся кровью от ран, не выдавал ни звука. Каждый возглас проклятий в сторону Ахиго словно пытался пробить каменную стену, и слова те были способны оставить на ней трещину. Полоса от серпа на теле вашака, глубокая рана в органах антарфера – таков был размен, торговля ущербом и болью до тех пор, пока один из них не обретёт максимальную выгоду, коей являлась смерть врага. И как бы не была сильна воля антарфера, тьма уже овладела вашаком, посему последний удар оказался заряжён войдерумом тьмы – силой, способной поглощать не только материальные объекты, но и ум. Разум Ахиго был пронзён мрачной мыслью о том, что, победив сегодня на арене, он увековечит своё имя тёмными пятнами в страницах истории вашаков; и в этот же момент голова антарфера оказалась поражена – и не размышлениями или внезапным воспоминанием, а разящим плоть копьём, что запросто поглотило войдерумом тьмы черепную коробку, а затем и мозг, оставив в шлеме теперь уже мертвеца зияющую дыру, из которой сочился алый сок, коим упивался и окрашивался песок под пятой.

      Тяжелое дыхание становилось всё легче; копьё омылось кровью последнего врага; "Гъямо" было отдано гладиатору с должным уважением; ветер переменился, укрепив собой ненависть императора, что ждал смерти Ахиго, однако – Остону на зло – нашлись среди толпы те, кто восторгался сражению, упиваясь победой вашака и делясь ликованием. Они встали с мест трибун и рукоплескали, а за ними подхватывали даже те, кто осыпал краснокожего проклятиями. Теперь все они ждали лишь одного – решения императора Остона Рыжегривого: отдаст ли он честь победителю, одарив свободой, или же отвергнет, посчитав сражение скучным и недостойным наград? Правитель понимал, что, отвергнув Ахиго, среди народа поднимется волна негодования, но его гордость была задета: если даже помиловать гладиатора, то среди людей найдутся те, кто посчитает сей жест признаком слабости, а коль слаб император – слаба и империя. Посему Остон потёр глаза морщинистыми пальцами, после чего огласил с негодованием: "Гладиатор, Ахиго. Сегодня ты бился достойно, в твоих венах течёт кровь хондруферца. Смелость, прыть, сила и хитрый ум – всё это неотъемлемые черты каждого полноправного гражданина Империи…" – после этих слов народ возгордился, а Ахиго уже готовился отправиться на свободу, дабы расправиться с надменным Остоном и отомстить за своих родных, однако это был не конец его речи, и тот продолжил, но уже улыбаясь: "Но ни один честный хондруферец не имеет столько же наглости и невежества, чтобы пытаться таким варварским образом уронить тень на императора и его народ!" – Ахиго уже понял, к чему ведёт Остон, отчего сердце наполнилось яростью, а глаза – слезами. "Именем Императора могучей Империи Хондруфер я отвергаю тебя, Ахиго, бесславный гладиатор!" Народ тихо поддержал выбор императора, и тогда решётки арены стали медленно подниматься с таким скрежетом, что голос Остона казался тихим гулом. Все знали, что звук решёток – дурной знак: звери выходят оттуда, дабы разобраться с остатками гладиаторов, что не желали сражаться, или умертвить нежелательных воинов, коим сейчас является Ахиго.

      На арену выбежали голодные львы, что были не прочь полакомиться вашаком, а в этот момент сценой с восторгом любовался император, желая увидеть скорейшую казнь того, кто уязвил статус его величества. Пока львы не приблизились к Ахиго, он, стоя над трупом антарфера, смотрел в небо и думал: "Отец, мать, я ненавижу жизнь, которой одарили нас боги. Моё сердце переполняет лишь мрак и печаль, что же я могу сделать ими? Как мне сразить тьму в сердцах людей, если всё моё насилие обратилось бесцельным и бесполезным убийством?" Дух вашака был сломлен, и не осталось никакой надежды, ибо всё то, чем занимался Ахиго 15 колец, стало ничем, и теперь ему суждено кануть в лету обычным убийцей, умертвлённым на чужбине. Тучи разлетались на ветру, пока не показали взору Ахиго Сэн, что прятался за серыми, тёмными и жестокими облаками, льющими дождь поражения, – теперь свет стал последним напутствием, вдохновляющим шёпотом: "Ничего не кончено!" В этот же момент один из львов набросился на Ахиго и вцепился мощными зубами в ногу, дав ощутить вашаку невероятную боль – однако это не могло остановить наплыв энергии и духа, отчего на арене разразился неумолимый голос человека, что через пару минут окажется изранен и съеден, но не убит: "Услышь меня, император! Я буду жить и приходить к тебе в сладких снах, порочить твой покой грязью и мраком своей души! Оглядывайся всякий раз, когда будешь выходить из своих покоев! Беги в ужасе, когда завидишь тень, напоминающую меня!" После этих слов в Ахиго вцепился второй лев, раздирая когтями брюхо, однако вашак продолжал яростно скалиться, а его очи пронзали императора, что, стиснув зубы, пугался и гневался наглости и непоколебимости жалкого, свирепого в своём отчаянии гладиатора. "Я не оставлю тебя никогда! После смерти я обернусь тенью, жалкая тварь! Твой народ проклянёт тебя, а семья испугается и избавится, как от безумца! Помни моё имя, император!.." Не успел Ахиго договорить, как третий лев разорвал когтями руку, держащую копьё; от невыносимой боли вашак остановился, а сквозь кровь, пот и слёзы громогласно произнёс своё имя, дабы Остон никогда его не забыл: "Ахиго Чёрный Ворон! Шепчи это имя в бреду каждую ночь, ничтожество, ибо я вернусь за тобой!"

      Тишина. Тьма в глазах Ахиго затмила кровавые брызги и биение сердца прекратилось, однако нельзя было заканчивать свой последний ход одной лишь речью, посему остатки жизненных сил слились с энергией войдерума, дабы предоставить Остону силуэт той самой всепоглощающей тьмы, которой стоит бояться и остерегаться в немом ужасе: вашак поднял к небу окровавленный указательный палец и пустил через него столб тьмы, поглощающий свет настолько сильно, что казалось, будто в воздухе появилась трещина, откуда вот-вот проберутся силы зла. И хоть этот столб продержался всего несколько секунд, а после ничего не последовало, Остон Рыжегривый сжался на троне, вцепившись ладонями в подлокотники, ибо эта сцена впечаталась в его памяти на долгое время, и кто знает, когда воля теперь уже мёртвого Ахиго Чёрного Ворона, пролетая над лысеющей головой старца, сбросит свои перья раздора и мести.

Глава 5 "Неуязвим – оттого и лью слёзы"

4 эра, 4 кольцо, близ крепости на границе Виллиона.

Следуя планам Каэля Тюльборна, Катор вместе со своим отрядом принял участие в захвате крепости виллионцев, что является важной точкой в оборонительной линии Виллиона, уничтожение которой позволит войску Хондруфера пробить защиту врага и спокойно проходить клинком вглубь её территорий. Исход этого важного сражения определит, какую славу обретёт Каэль в глазах действующего императора: удостоится ли глава банды наёмников титула вассала или же останется бесславным головорезом – в этом вопросе встали высокие стены крепости, сухой ров и арбалетчики в крепких бастионах, а ответом готовились быть осадные башни, требушеты¹³ и новенькие пороховые пушки, бомбарды, способные стрелять двухкилограммовыми ядрами – их защиту Тюльборн взял в приоритет, ибо имел черту верить во всё новое, не обращая внимания на риски. И мало было лишь взять бомбарды в вооружение – Тюльборн решил испытать их ещё до того, как начать сражение: глава наёмников приказал пушкарям приблизить линию обороны, чтобы стены крепости были в зоне поражения, после чего сам Тюльборн, громыхая своими новенькими латными доспехами, устремился в одиночку к охраняемым воротам, дабы провести переговоры с лидером гарнизона. Решётчатые врата не опустили, однако сам лидер согласился обменяться парой слов:

– По вашему внешнему виду… – тяжело выдохнул волк-зверолюд, закрыв ладонью правый глаз. – вы сюда не разглядывать красоты владений лорда пришли: армия и этот нелепый панцирь не нужны. – устало проговорил лидер гарнизона.

– Это ты додумался или арбалетчики сверху подсказали? – указал Каэль головой вверх, откуда его держали на прицеле десятки стрелков, на что волк лениво прорычал, будто его заставляли остро реагировать на язвительную насмешку. – Я здесь как раз-таки за тем, чтобы разглядеть прекрасные виды двора, покоев внутри замка, темницы, где вы держите хондруферских лордов. – после этого Тюльборн поднял забрало и явил зверолюду свою ухмылку, а потом, сверкая наивными, но амбициозными глазами, продолжил. – Как крепость будет моей – пройдусь везде. Вопрос только в том, посодействуешь ли мне. – Каэль своей улыбкой и последними словами сильно взбесил зверолюда, хоть и не добивался такого результата.

– Я лучше умру прямо здесь, чем позволю хондруферской шавке пробраться за стены. Проваливай, пока… – не успел уязвлённый волк договорить, как наглый Тюльборн его перебил.

– Как скажешь! – резко поднял большой щит над головой Тюльборн, не отрывая глаз от волка. – Всем пушкарям, огонь!

Совсем ленивый волк понадеялся, что арбалетчики без его команды начнут стрелять в Тюльборна, посему перед мощным грохотом бомбард произнёс лишь: ""Огонь" кому? Паштырям¹⁴?" после чего одно из массивных ядер ударило в ворота, разорвав металлические пруты, и устремилось в зверолюда, размозжив тяжелым металлом голову, от которой остались только ошмётки мозгов и окровавленные осколки черепа. Удивительно, что, после уничтожения головы, тело оставалось в стоячем положении – волку даже падать было лень; и пока солдаты с паникой глядели на безголовый труп, с шеи которого фонтаном билась кровь, Тюльборн энергично бежал к своей армии под градом арбалетных болтов, а пушкари продолжали осыпать стены крепости ядрами, оставляя на месте удара большие трещины, из-за которых крупные кирпичи с грохотом падали ко рву и обрушивали тем самым укрепления. Грохот и свист болтов сопутствовал убегающему со всех ног Каэлю, отчего тот заливался нервным смехом и время от времени кричал "у-о-о-о!": в любой момент в него может случайно прилететь ядро или арбалетный снаряд – настолько стрессовая ситуация, что смешная. И хоть один болт сумел ранить его в бедро, энергичный Тюльборн сумел добраться до собственной армии, где уже клубился белый дым от пушек, что мешал пушкарям и стрелкам целиться. "Катор!" – кричал через смех Каэль, пока основные войска уже толкали осадную башню на колёсах к стенам крепости.

Катор, командир наёмников Каэля Тюльборна.

– Здесь, Тюльборн! – раздражённо выкрикнул из толпы Катор, позади которого стоял настороженный Олег.

– Уха-ха-ха! – не смог сразу дать приказ Тюльборн, так как нервный смех не отпустил его. – Готовь людей оборонять башню, а мы с тобой заберёмся на самый её верх и первыми головы порубаем! Уха-ха-ха-ха! – нервный смех словно укрепил боевой дух Тюльборна так, что решил отмести типичный план, при котором он держится позади своих людей. – Им полный двотос¹⁵! – выпалил Тюльборн небрежно – но крайне искренне, да так, что остальные наёмники, что услышали этот громкий возглас, воодушевились… за исключением Катора, коему подобные выражения были противны.

– Будет сделано, Каэль Тюльборн. – раздраженно сказал Катор, однако он не торопился злиться, ибо такой настрой главы наёмников сулит победу.

Тюльборн на радостях поднялся на осадную башню, пока Катор отдавал приказы своим людям; и в этот момент за его спиной заговорил Олег:

– Что-то мне не нравится это… – произнёс слышимый только Катором голос.

– Олег, что такое? Впервые вижу тебя взволнованным. – не смотря Олегу в глаза, спросил Катор, дабы не привлечь лишнего внимания.

– Я чувствую знакомое присутствие, нисходящее с низин крепости. – нахмурился Всеведающий. – Надеюсь, всё это мне лишь кажется.

– Надеюсь, это даст ответ на то, куда ты стал пропадать. – отвёл Катор, желая получить ответы, не думая над тем, как мягко задать вопрос, отчего Олег впал в лёгкое раздражение, однако легко вышел из этого состояния.

– Что ж, в таком случае, я тоже на то надеюсь. – ушёл Олег от ответа, чем немного разозлил Катора, однако времени на злобу не было, ибо с неба сыпался град арбалетных болтов, а команда ждала приказов.

К этому моменту к Катору подбежал один из его лучших солдат, что уже несколько колец стоял бок о бок с командиром в самых опасных сражениях, и теперь у него есть вопрос.

– Командир Катор! – грубым, задорным голосом произнёс ветеран наёмников.

– Докладывай. – порадовался его виду Катор, ибо в его голосе, что эхом проносился в шлеме под закрытым забралом, отчётливо слышалась отвага.

– Я слышал ваш разговор с Тюльборном, посему прошу у вас разрешения встать рядом с вами в первых рядах – плечом к плечу бить и колоть виллионцев! – выдал ветеран задорно, отчего настроение Катора только улучшилось: рядом с этим воякой любой повеселеет.

– Так и быть, можешь встать со мной, если, конечно, не боишься увидеть сотню разъярённых зверолюдов, как только мостик башни опустится. – решил Катор бросить ветерану вызов, дабы пощекотать его нервишки и придать больше боевого настроя.

– Речи быть не может! – залился хохотом ветеран. – Это они меня испугаются! – крепко вцепился в свой клевец¹⁶, после чего ринулся к башне. – Я из их шкур себе накидку сделаю!

– И мне оставь! – пошёл вдогонку за хохочущим ветераном Катор – скоро внутри башни соберутся воины, готовящиеся к вылазке прямо на стены неприступной крепости, коей были нипочём ни лестницы, ни таран.

Требушеты поддерживали огонь бомбард, дабы отвлечь стрелков в крепости, пока к стенам пробиралась с воинами башня, которую толкали вперёд самые крепкие из солдат. В этом бою не стоит ждать подкрепления от Хондруфера, ибо Каэль всего-навсего лидер наёмников: в случае поражения император ничего не потеряет – просто наймёт других солдат.

Когда башня наконец добралась до своей цели, её мостик на самом верху опустился и дал возможность находящимся внутри солдатам, что держали перед собой щиты, пробраться на стены, где всё это время арбалетчики застреливали врагов снизу – теперь им придётся принять бой в лоб! Виллионские стрелки были одеты в лёгкую броню, позволяющую им легко перебегать с одного укрытия до другого, чтобы эффективно вести огонь – но прямо сейчас это оказалось их фатальной слабостью, ибо оружие наёмников без труда прорезало и кололо эти кожаные доспехи; и пошли эти бедолаги на топоры и мечи из-за того, что командовать гарнизоном было некому, иначе на встречу хондруферским наёмникам пришлись бы не стрелки, а дожидающиеся во дворе крепости воины, что уже были готовы сдаться, но останавливало их лишь нежелание после этого действия жить с позором. Весь захват крепости шёл крайне легко из-за всего этого, и Катор с Каэлем громогласно отдавали приказы по передвижению и распределению сил по стенам, дабы перерезать всех арбалетчиков, пока в один момент Катор не услышал из-за своей спины голос Олега: "Пригнись, сейчас же!" Он послушался совета, после чего арбалетный болт, летящий ему в голову, не достиг цели – жизнь Катора была спасена. Пока Катор оправлялся от осознания того, что без слов Олега бы сейчас пал замертво, он заметил, как ещё один арбалетный болт летит прямо в сторону ветерана его отряда; Олег молча наблюдал за этим, а Катор не сумел докричаться до своего солдата, что слышал лишь лязги металла и чавканье плоти зверолюдов, отчего вояка получил глубокую рану в спину – арбалетный болт пробил тяжелые доспехи и вонзился глубоко под кожу. Катор выкрикнул его имя и побежал спасать товарища, в которого готовились полететь всё больше снарядов; ещё бы чуть-чуть, и они бы вслед друг за другом вонзились в вояку, однако Катор успел пробраться сквозь толпу и закрыть товарища щитом, сказав: "Уходи в башню, наши тебя залатают!" – на что ветеран лишь посмеялся, но всё-таки подчинился приказу, ибо не собирался в таком простом бою умереть от потери крови из-за какого-то снаряда.

      Когда все арбалетчики были убиты, дело осталось за малым – расчистить путь к замку во дворе крепости, где сидят трясущиеся от страха виллионцы и держат последнюю линию обороны: разбить их – крепость будет захвачена! Каэль Тюльборн и Катор приказали своим войскам спуститься ко двору и продолжить сражение там, после чего воины, держа щиты перед собой, спускались по ступенькам со стены вниз, пока стрелки позади них застреливали поступающих врагов. В этот момент между Катором и Олегом завязался сухой и торопливый диалог, где каждый пытался за короткий промежуток времени сказать ровно столько, сколько нужно для понятного изложения мыслей, после чего быстро приняться за свои дела:

– Катор, я в темницу: там есть то, с чем справлюсь лишь я. – убедительно и максимально серьёзно выдал Олег, отчего Катор ощутил волнение в его словах.

– Я присоединюсь к тебе, когда подниму врата. – хотел обнадёжить Катор, однако не успел он моргнуть, как Олег уже полетел в сторону темницы.

Как бы то ни было, Катор решил просто исполнить то, что и так планировал – поднять ворота, дабы основные силы наёмников сумели пробраться через основной вход и с лёгкостью разгромить силы врага. Однако всё оказалось не так просто, ибо рычаг охраняли двое гвардейцев, которые при виде Катора сразу поняли, что он является одной из голов хондруферских сил, отрезав которую, противник очень ослабнет; двое зверолюдов, облачённых в кольчужные доспехи и рогатые шлемы, яростно набросились на Катора, что был вооружён коротким копьём и щитом – за рычаг придётся сразиться.

      В это же время внутрь темницы пробрался Олег, что ощутил в этом месте нечто до боли знакомое и, в то же время, обделённое каким-либо дружелюбием. В его чувствах смешалось некое родство и враждебность, словно на его голову покусился родной брат – и это здорово взволновало Всеведающего. Эхо давно минувшего прошлого доносилось из пустой темницы, где нет ни пленников, ни стражи; а в самом её центре, словно из тумана, проявлялся перед Олегом изуродованный вид сородича: то же эхо, но совсем не похожее на него ни внешностью, ни оставшимся умом – время не пощадило его, заставив мутировать. "Как и всех нас…" – с печалью отпустил Олег, глядя на него: на шестнадцати волчьих лапах держалось изуродованное туловище, словно слившееся с доспехами виллионцев, из коего тянулась одна оставшаяся рука из шести, на конце которой вместо ладони то появлялся, то растворялся в темноте топор, а голову его украшала единственная цельная часть – шлем в виде медвежьей головы, что держала во рту личину воина.

Он медленно перебирал эфемерными ногами по полу в сторону Олега и повторял раз за разом несвязный бред, части которого он когда-то говорил с эмоциями, искренне, по делу: "Герой, великая семья, vanama. Бог когда-нибудь спустится с небес на землю, овёс. Grun pa zi'gsha yu-te." Олег подлетел к нему поближе с невообразимой печалью на лице, ибо лик его отражал жалость к собрату, однако теперь ему никак не помочь – только изгнать, растворить и отправить в небытие, дабы избавить от проклятия, насланного много тысяч колец назад.

      К этому моменту Катор сумел отразить несколько атак козлов-зверолюдов, что атаковали только вдвоём одновременно, отчего приходилось постоянно держать защиту и думать над тем, когда откроется окно для атаки. И в момент, когда оно наконец появилось, Катор из-за щита провёл удар копьём снизу вверх, целясь врагу в незащищённую шею – однако товарищ этого гвардейца сумел защитить союзника и отразил выпад наёмника. Тогда Катор решил действовать совершенно неожиданно, не придерживаясь каких-либо учений фехтования, дабы сбить врагов с толку: он метнул свой щит в сторону первого зверолюда, а затем стремительным натиском ринулся ко второму, нанося тому множество ударов, пока товарищ в замешательстве. Однако ни одна из атак не достигла своей цели из-за ловкости гвардейца, что потом сумел легко воссоединиться с товарищем и вновь теснить Катора градом ударов – но и это его не остановило: наёмник просунул копьё меж двух изогнутых рогов шлема, после чего, надавив на оружие, как на рычаг, переместился с врагом, подставив того под удар; второй зверолюд оказался на месте, где должен был быть Катор, из-за чего замах первого пришёлся в спину товарищу – как Олег учил: "Если враги слишком сильны, пускай те сразят друг друга." Воспользовавшись негодованием и страхом братоубийцы, Катор отпустил мёртвое тело и вонзил неудачливому зверолюду копьё прямо в глаз, из которого после по меху стекала кровь. Когда гвардеец завопил от боли и прижал ладонью рану, Катор пнул того прямо в грудь, повалив наземь, после чего добил противника точным и резким уколом в сердце. Гвардейцы побеждены, а рычаг остался без охраны – самое время воспользоваться им и дать основным силам беспрепятственно пройти через парадный вход! "Олег, что же тебя туда потянуло?" – открыв врата, подумал Катор, окинув взглядом темницу.

      Во тьме, где лишь сам Олег источал хоть какой-то свет, развернулось сражение между двумя эхо: волны живой энергии, проклятой и канувшей в небытие, схлёстывались друг с другом, разрезая и сминая части тел, пока не рассеется абсолютно всё. И действо это не сопровождалось ни яростью, ни доблестью – лишь горечь от осознания той бесславной формы, в которой теперь Олег и это безымянное нынче эхо влачат своё существование. Собрат Олега обезумел – тот, кто, возможно, был в стародавние времена ремесленником или героем – от него осталась лишь жалкая, изуродованная временем форма, лишившая того рассудка. Олег шестью руками бил и брал в захват, ломал ноги и разрывал голову, словно пытаясь снять этот зверолюдский шлем из эфемерной массы и энергии войдерума, отчаянно желая разглядеть под маской знакомое лицо, в то время как тело самого Олега рубили и прорезали острым топором из той же материи, что и он сам – однако, не принося в тело боль, в душу вонзалась ядовитая горечь; горечь, длившаяся тысячи колец, и вечный траур, оставленный в сердце, что давно потеряло свою настоящую форму. И когда Олег сумел рассеять большую часть тела противника, из его головы-шлема словно замерцали красные огни, будто зажглась его кровь и испарилась в миг. И хоть исход этого сражения Олегу был ясен с самого начала, она не дала ему и крупицы удовлетворения, словно его заперли в этой самой темнице, дабы ежедневно испытывать на себе поражение, нанесённое один раз – но на всю оставшуюся проклятую жизнь.

– Я… жизнь… Vanama, sfarro… – прохрипел голос безымянного эхо, пока его тело само собой растворялось в темноте, оставив за собой лишь пустоту.

– Fabian, sfarro. Покойся с миром, герой… – опустив все руки и голову, прошептал на прощание Олег.

Этот траур резко прервал обагрённый кровью с ног до головы Катор, что вломился в темницу, убив на пути десяток-другой солдат, дабы прийти на помощь Олегу.

– Ты в поря… – быстрее, чем успеть задать вопрос, на глаза Катора пал изуродованный полосами вид Олега, чьи концы омофора еле держались, чтобы не упасть и раствориться. – Олег?! – бросил полное ужаса обращение в спину.

– Всё хорошо, о мой император… – безжизненно произнёс Олег.

– Но ведь… твой омофор – не одежда. – Катор дал Олегу понять – он знает о том, что одежда эхо на самом деле то же, что и плоть человеку: разрежь её – нанесёшь прямой ущерб.

– Я лишь… – не сумел Олег собрать слова в красивый ответ в этот раз. – Я лишь вновь убедился в том, что обязан помочь тебе вознестись – вот и всё. – отрезал Олег, не желая продолжать разговор. – Не стоит обо мне беспокоиться: эти раны заживут… Ступай, скоро пройдёт штурм замка – ты нужен Каэлю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На планете Ховак летоисчисление ведётся не в годах, а кольцах. Конец старой эры и начало новой отсчитывается со значительного для всего мира события, что будоражит каждый континент Ховака. С началом новой эры кольца отсчитываются заново. В одном кольце 4 сезона и 16 месяцев, в месяце – 2 недели, в неделе – 8 дней. Третья эра длится 482 кольца.

Вернуться

2

Сэн – звезда в центре Сэновой системы, вокруг которой вращаются планеты – в том числе и Ховак, заселённый разнообразными существами.

Вернуться

3

Вассал – титул в Хондруфере, что даётся лично императором. Вассал обязан подчиняться рыцарям круглого стола и императору, защищать подконтрольные владения и быть верен Хондруферу.

Вернуться

4

Галоп – вид походки лошади, при котором она может достигать скорости до 70 км/ч.

Вернуться

5

Омофор – элемент одежды священнослужителей и советников правителей в виде длинной широкой ленты на плечах.

Вернуться

6

Амфитеатр – постройка для массовых мероприятий и зрелищ, что представляет собой круглый театр без крыши.

Вернуться

7

Зикамера – континент, на котором располагается страна Хондруфер.

Вернуться

8

Вашаки – раса людей из воинственного юга Зикамеры. Вашаки знамениты своим алым цветом волос и красной кожей, что по легенде произошли из-за бесчисленных расправах над их народом, отчего кровь окрасила их с головы до пят.

Вернуться

9

Алебарда – универсальное древковое оружие, острым навершием которого можно проводить колющие удары, лезвием – рубящие, а тяжелым тупым обухом так и вовсе дробить кости.

Вернуться

10

Месяц воды проходит от 161 до 176 дня с начала кольца. Само кольцо же длится 256 дней.

Вернуться

11

Гъямо – по мнению вашаков, это слово говорят все животные в мире, когда убивают жертву для пропитания, а слово это значит: "Твоя смерть не для забавы".

Вернуться

12

Антарферы – раса людей из Хондруфера. Антарферы в основе своей блондины с ярко-зелёными глазами. Славятся своими великими умами и отношению к науке. Внутри Хондруфера они едва ли не самая распространённая раса людей.

Вернуться

13

Требушет – метательная машина гравитационного действия для осады городов.

Вернуться

14

Паштырь – варёное блюдо виллионской кухни, готовящееся из сырого теста с рубленной мясной или фруктовой начинкой внутри.

Вернуться

15

Двотос – ругательство с корнем "двот" (половой орган), означающее "пиздец" или, мягко говоря, "крайне плохо".

Вернуться

16

Клевец – дробяще-колющее холодное оружие, имеющее ударную часть в виде клюва.

Вернуться