Михаил Гинзбург
Лорд Пиппингтон и Хохочущий Череп

Глава 1

Лондонское утро сочилось сквозь неплотно прикрытые ставни кабинета лорда Эшворта Пиппингтона той же неохотой, с какой сам лорд Эшворт обычно встречал подобные утра. Небо цвета старого олова тяжело нависало над городом, роняя на брусчатку мелкую, назойливую морось, превращавшую и без того сомнительные ароматы столицы в единую, всепроникающую эссенцию сырости и забвения. Туман, этот вечный компаньон лондонской осени, не просто висел в воздухе – он словно облеплял город ветхой, серой паутиной, стирая четкость линий, превращая прохожих в смутные тени, а кэбы – в призрачные ладьи, скользящие по морю вечной промозглости.

Лорд Пиппингтон, мужчина, чьи пятьдесят с небольшим лет были отмечены скорее не морщинами, а неким внутренним светом тихой, чуть старомодной мудрости, созерцал этот унылый спектакль из окна своего кабинета на Сэвил-Роу. В руке он держал чашку с чаем – напитком, к которому питал уважение, граничащее с благоговением, и который, по его глубокому убеждению, был способен разрешить если не все, то по крайней мере половину мировых проблем. Вторая половина, вероятно, требовала хорошего табака и камина, но об этом позже.

«Опять эта небесная канцелярия решила устроить всемирный потоп в отдельно взятом городе, – пробормотал он, обращаясь не то к своему отражению в стекле, не то к бюсту Марка Аврелия, сиротливо пылившемуся на книжной полке. – И почему именно тогда, когда я намеревался прогуляться до мистера Хэтчарда за свежим выпуском «Джентльменского журнала»? Воистину, провидение обладает своеобразным чувством юмора».

Его размышления о капризах судьбы и издательской индустрии были прерваны появлением Дженкинса, его камердинера, чье лицо сохраняло выражение стоического спокойствия даже тогда, когда потолок в гостиной начинал протекать с упорством ниагарского водопада. «Лорд Пиппингтон, с вашего позволения, прибыл посыльный от сэра Чарльза Уэзерби из Вестминстера, – доложил Дженкинс тоном, каким, вероятно, объявляли о конце света гладиаторам в Колизее. – Утверждает, дело не терпит отлагательств». «Дела, не терпящие отлагательств, имеют скверную привычку возникать в самое неподходящее время, – вздохнул Эш. – Не иначе как кто-то снова потерял любимую табакерку королевы или государственный муж забыл текст своей пламенной речи в парламенте. Пригласи его, Дженкинс. И принеси еще чаю. Боюсь, этот день потребует двойной дозы».

Посыльный, молодой человек с перепуганными глазами и мокрым плащом, действительно принес весть, выходящую за рамки потерянных табакерок. Финеас «Пип» Уистл, королевский шут, был найден в своих апартаментах бездыханным. Его земная комедия подошла к финалу. «Сэр Чарльз Уэзерби просит вашего содействия, милорд, – выпалил посыльный, комкая в руках шляпу. – Обстоятельства… э-э… несколько туманны. Никаких явных признаков насилия, но… шут не должен был умереть. Не так. Не сейчас». «Смерть редко советуется с нашими ожиданиями касательно ее своевременности, молодой человек, – заметил Эш, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. – Однако, почему именно я? Разве Скотланд-Ярд не располагает достаточным количеством бравых молодцов для расследования столь… деликатного дела?» Лорд Пиппингтон не был официальным следователем. Однако за ним тянулась тонкая, едва заметная репутация человека, способного распутывать дела, где логика пасовала, а здравый смысл предпочитал тактично удалиться. Пару раз его проницательность и нестандартный подход помогали там, где другие заходили в тупик, особенно если дело отдавало легким привкусом необъяснимого.

«Сэр Чарльз полагает, что ваш… э-э… уникальный взгляд на вещи может оказаться полезным, милорд, – посыльный явно цитировал, и цитировал с трудом. – И потом… шут. Это не совсем обычное дело». «Пожалуй, вы правы, – Эш поднялся. – Умереть в наше время – это уже само по себе неординарно. А умереть будучи королевским шутом… это почти вызов общественному вкусу. Дженкинс, мой плащ и трость. Похоже, «Джентльменский журнал» подождет».

Апартаменты Финеаса Уистла располагались в одном из старых крыльев дворца, куда редко заглядывало солнце и еще реже – высокопоставленные вельможи. Воздух здесь был спертый, пахнущий пылью, старым деревом и чем-то неуловимо сладковатым, как забытые на чердаке детские игрушки. Комната шута представляла собой живописный хаос: книги вперемешку с театральным реквизитом, яркие ткани, маски с застывшими гримасами, разбросанные листы с какими-то набросками – не то стихов, не то карикатур. Это был застывший карнавал теней и отзвуков смеха, теперь удушливо тихий. Сам Финеас Уистл лежал на кровати, под балдахином из полинявшего бархата. Он выглядел так, словно просто прилег отдохнуть после утомительного представления, и лишь неестественная неподвижность и восковая бледность лица выдавали истинное положение дел. Сэр Чарльз Уэзерби, полный мужчина с одышкой и вечно озабоченным видом, топтался у окна. «Вот, милорд, как есть, – пропыхтел он. – Доктор осмотрел. Говорит, сердце остановилось. Но почему? Он был здоров как бык, хоть и питал слабость к дешевому вину и поздним бдениям». Эш молча оглядел комнату. Его взгляд задержался на письменном столе, где среди бумаг выделялся странный предмет – небольшой, тускло поблескивающий череп, вырезанный не то из кости, не то из очень старого дерева. Он был слишком мал для человеческого, и на нем застыла неестественно широкая, почти хищная ухмылка. «Я оставлю вас на некоторое время, милорд, – сказал сэр Чарльз, явно обрадовавшись возможности покинуть комнату с ее тягостной атмосферой. – Возможно, в тишине вам откроется то, что ускользнуло от нашего поверхностного взгляда. Я буду в соседней приемной».

Когда шаги Уэзерби затихли в коридоре, Эш подошел к кровати. Он не был поклонником шутовского искусства, находя его зачастую грубым и предсказуемым, но сейчас, глядя на умолкшего Финеаса, он ощутил укол той самой вселенской грусти, что приходит при виде оборвавшейся нити жизни, какой бы причудливой она ни была. «Ну-с, мистер Уистл, – тихо произнес Эш, скорее для себя, чем для покойного. – Что же заставило ваше сердце пропустить последний удар? Уж не слишком ли удачная шутка?» Внезапно легкий сквозняк, которого не должно было быть в запертой комнате, шевельнул пыльные портьеры. Воздух словно уплотнился. Эш почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с лондонской сыростью. А затем он его увидел. Рядом с кроватью, там, где мгновение назад была лишь пустота, стояла фигура. Полупрозрачная, сотканная из мерцающего света и теней, но до мельчайших деталей повторяющая облик Финеаса Уистла – в его ярком арлекинском костюме, с колпаком набекрень. Призрачный шут смотрел на свое бездыханное тело с выражением крайнего недоумения на лице, словно не мог поверить, что этот скучный спектакль разыгрывается именно с ним. Лорд Пиппингтон моргнул. Затем еще раз. Легкое недоумение, подобно непрошеному гостю, на миг посетило чертоги его разума. «Переутомление, – решил он. – Или тот подозрительный паштет за завтраком. Дженкинс клялся, что он свежайший, но кто знает этих поставщиков…» Призрачный шут повернул голову и посмотрел прямо на Эша. Его губы, тоже полупрозрачные, дрогнули. «Ну, наконец-то! – произнес он голосом, который слышался скорее внутри головы Эша, чем ушами – тонкий, дребезжащий, как старый клавесин, но полный непередаваемого ехидства. – А я уж думал, так и простою тут до Страшного Суда, пока кто-нибудь из этих… э-э… ценителей высокого искусства не обратит на меня внимание. Скажите, любезный, вы всегда так долго разглядываете покойников, или это у вас профессиональное?» Лорд Эшворт Пиппингтон медленно опустился на ближайший стул, который протестующе скрипнул. Он чувствовал, как его тщательно выстроенная картина мира, где призраки обитали исключительно на страницах готических романов и в пьяных бреднях матросов, трещит по швам. «Кажется, – выговорил он с трудом, обращаясь то ли к призраку, то ли к собственному здравому смыслу, который, похоже, решил взять отпуск, – мне определенно нужен еще чай. И, возможно, что-нибудь покрепче». Призрачный Финеас картинно развел руками, бубенцы на его колпаке издали едва слышный, призрачный звон. «Крепкие напитки подождут, милорд! Есть дело поважнее чаепитий и бренди. Ведь умереть – это полбеды, как выясняется. А вот умереть и оставить после себя… загадку – это уже никуда не годится! Особенно когда эта загадка может заставить смеяться до икоты весь Лондон… или хуже». Он подмигнул Эшу, если можно подмигнуть, будучи сотканым из лунного света. «Слушайте внимательно, милорд, ибо рифма моя коротка, а времени у нас в обрез:

Не от вина прервался мой куплет, И не болезнью я во тьму низвергнут. Ищите то, что прячет смеха свет, В вещице, что ухмылкой дерзкой свергнет Покой и разум… с черепной коробки. Кто взял ее, тот ходит по дорожке топкой!»

С этими словами призрачный шут театрально поклонился и начал медленно таять в воздухе, оставив лорда Эшворта Пиппингтона в полном одиночестве, если не считать стремительно улетучивающихся остатков его скептицизма и недоуменного вопроса, повисшего в тяжелом, пахнущем пылью воздухе: «Черепная коробка?..»

Глава 2

Лорд Эшворт Пиппингтон покинул апартаменты покойного шута в состоянии, которое его камердинер Дженкинс, будь он свидетелем, мог бы деликатно охарактеризовать как «легкую умственную дезорганизацию». Сам Эш склонялся к более прозаичному диагнозу: «галлюцинация, спровоцированная переизбытком плохого портвейна у сэра Чарльза и общей гнетущей атмосферой». Однако, как ни старался он убедить себя в естественном происхождении видения, назойливая рифма о «черепной коробке» и «топкой дорожке» вертелась в голове с упорством шарманки, наигрывающей одну и ту же заунывную мелодию.

«Черепная коробка, – бормотал он себе под нос, пока его кэб, подпрыгивая на булыжниках Уайтхолла, уносил его прочь от дворцовых стен, окутанных предвечерним туманом, что сгущался, словно дурное предчувствие. – Что за нелепица? У покойного Уистла на столе действительно был какой-то череп. Маленький, с отвратительной ухмылкой. Неужели этот… фантом… имел в виду его?»

Внутренний голос, обычно отличавшийся завидным здравомыслием и склонностью к скепсису, на этот раз предательски молчал, предоставляя Эшу самому барахтаться в пучине сомнений.

«Допустим, – продолжал он свой мысленный диалог, стараясь не обращать внимания на то, как туман за окном кэба превращает фонари в расплывчатые, дрожащие нимбы, – я действительно видел призрак. Допустим. Хотя это допущение само по себе отдает палатой для буйнопомешанных. И что дальше? Верить рифмованным бредням бесплотного скомороха? Начать охоту за неким «смеха светом»?»

Лорд Пиппингтон тяжело вздохнул. День, начинавшийся с рутинных планов на «Джентльменский журнал», стремительно превращался в нечто, выходящее за рамки его привычного, упорядоченного существования.

Вернувшись на Сэвил-Роу, он первым делом приказал Дженкинсу приготовить ему ванну – «погорячее, мой друг, и с каплей лавандового масла, если таковое имеется в наших обширных запасах». Пока вода набиралась, наполняя дом умиротворяющим журчанием и ароматом Прованса, Эш прошелся по своему кабинету. Его взгляд снова упал на бюст Марка Аврелия.

«Ну что, философ, – обратился он к каменному мудрецу. – Что бы ты посоветовал в ситуации, когда действительность начинает подозрительно напоминать плохой готический роман? Стоицизм? Или, может, хорошую порцию бренди?»

Марк Аврелий, как и следовало ожидать, хранил молчание, взирая на лорда Пиппингтона с выражением вечного, невозмутимого спокойствия, которое Эш в данный момент находил почти оскорбительным.

После ванны, которая несколько прояснила его мысли, и ужина, состоявшего из бараньей котлеты и стакана кларета (никакого портвейна, на всякий случай), лорд Пиппингтон устроился в своем любимом вольтеровском кресле у камина, где уже весело потрескивали поленья. Он решил применить свой излюбленный метод расследования – дедукцию, основанную на здравом смысле и тщательном анализе фактов. Проблема заключалась в том, что «факты» в данном случае включали говорящего призрака.

«Итак, – начал он, загибая пальцы. – Первое: Финеас Уистл мертв. Это, к сожалению, неоспоримо. Второе: на его столе был странный череп. Это я видел собственными глазами. Третье: я… э-э… имел беседу с его нематериальной сущностью. Это… это под вопросом».

Он налил себе еще немного кларета.

«Если предположить, что я не сошел с ума, – а я очень надеюсь, что это так, ибо сумасшествие, говорят, крайне неудобная штука, особенно в лондонском климате, – то призрак существует. И он что-то пытается мне сообщить. Про «черепную коробку» и «смеха свет». Звучит как анаграмма или шарада. Шуты любят подобные штучки».

Именно в этот момент, когда Эш пытался разгадать возможные анаграммы слова «череп», фигура Финеаса Уистла материализовалась прямо перед камином, едва не заслонив собой уютное пламя. Призрак выглядел несколько раздраженным.

«Ну и долго вы собираетесь играть в эти свои… как их… «мысленные пасьянсы», милорд? – проскрипел он, укоризненно качая головой так, что призрачные бубенцы на его колпаке издали звук, похожий на шелест сухих листьев. – У меня, знаете ли, вечность не резиновая! И смотреть, как вы пытаетесь из слова «череп» составить имя моей покойной тетушки Агаты, довольно утомительно».

Эш едва не выронил бокал. «Тетушки Агаты? – переспросил он, чувствуя, как возвращается утренняя дезорганизация. – Но я вовсе не…»

«Неважно! – отмахнулся Пип. – Суть не в анаграммах, а в прямом смысле! Череп! Тот самый, что вы так внимательно разглядывали на моем столе! Он пропал!»

«Пропал? – Эш нахмурился. – Но когда я уходил, он был на месте. Сэр Чарльз…»

«Сэр Чарльз! – фыркнул призрак. – Этот пудинг на ножках способен потерять собственную голову, если она не будет привинчена к его туловищу! Пока вы тут медитировали в ванне с лавандой, кто-то преспокойно вынес череп из моих апартаментов! И это, смею вас заверить, не к добру!»

«Но кто? И зачем кому-то понадобился этот… предмет?» – лорд Пиппингтон пытался восстановить логическую цепочку.

«Вот это вам и предстоит выяснить, милорд! – Пип театрально воздел руки к потолку, который, впрочем, для него не являлся преградой. – И поторопитесь! Потому что эта «вещица с ухмылкой» не так проста, как кажется. Она… как бы это поточнее выразиться… любит посмеяться. И смех ее заразителен. Смертельно заразителен, если попадет не в те руки».

В глазах призрачного шута на мгновение мелькнуло что-то похожее на страх, быстро сменившееся привычной иронией.

«А теперь, если позволите, я немного… развеюсь, – он сделал неопределенный жест в сторону окна, за которым лондонская ночь становилась все гуще и непрогляднее. – Быть привязанным к месту своей безвременной кончины – удовольствие ниже среднего. Но я буду неподалеку. Ищите того, кто неравнодушен к вещам с историей. К тем, что пахнут пылью веков и… неприятностями. Например, некоего Барона Гримлоу. Слыхали о таком?»

«Барон Гримлоу… – Эш припомнил. – Коллекционер древностей. Весьма эксцентричная личность, если верить слухам. Говорят, в его доме можно найти что угодно, от гвоздя из Ноева ковчега до парика Марии-Антуанетты».

«Вот-вот! – оживился Пип. – Истинный ценитель… хм… специфических артефактов. Мой череп определенно пришелся бы ему по вкусу. Навестите его, милорд. Задайте пару невинных вопросов. А я пока посмотрю, не завалялось ли у него еще чего-нибудь из моих… реквизитов. Вдруг он и мою любимую погремушку прихватил?»

И с этими словами призрак Финеаса Уистла снова растворился в воздухе, оставив Эша наедине с камином, недопитым кларетом и именем, которое теперь прочно засело в его мыслях: Барон Гримлоу.

«Что ж, – пробормотал лорд Пиппингтон, поднимаясь с кресла. – По крайней мере, это уже не анаграмма. И если уж выбирать между беседой с призраком и визитом к эксцентричному барону, второе, пожалуй, выглядит чуть менее… безумно».

Он подошел к окну. Туман за стеклом был плотен, как войлок, и казалось, что весь Лондон затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то невидимому и тревожному. «Завтрашний день, – подумал Эш, – обещает быть интересным. И, боюсь, «Джентльменский журнал» снова придется отложить».

Глава 3

Утро следующего дня не принесло Лондону избавления от объятий тумана. Напротив, он словно утвердился в своих правах, окутав улицы плотной, жемчужно-серой дымкой, в которой даже самые знакомые здания приобретали черты загадочных, едва угадывающихся силуэтов. Солнце, если оно вообще соблаговолило взойти над столицей Британской империи, оставалось невидимым божеством, о чьем присутствии можно было лишь догадываться по чуть более светлому оттенку мглы над крышами. Воздух был влажен и неподвижен, каждый звук – цокот копыт по булыжнику, далекий крик разносчика, скрип вывески – тонул в этой ватной тишине, не находя отклика.

Лорд Эшворт Пиппингтон, позавтракав овсянкой (которую он считал залогом ясного ума, хотя сегодня ясность ума казалась ему роскошью почти недостижимой) и выпив две чашки крепчайшего чая, готовился к визиту, который обещал быть, по меньшей мере, своеобразным. Имя Барона Теодора Гримлоу было на слуху в определенных кругах лондонского общества – тех, что интересовались антиквариатом, оккультизмом или просто любили посплетничать о чудаках. Говорили, что его дом на окраине Блумсбери больше походил на лавку старьевщика, осажденную армией пыльных реликвий, нежели на жилище аристократа.

«Дженкинс, – обратился Эш к своему камердинеру, пока тот помогал ему облачиться в темно-серый сюртук, выбранный как нельзя лучше под стать погоде, – вы когда-нибудь слыхали о Бароне Гримлоу?»

«Барон Гримлоу, милорд? – Дженкинс на мгновение замер с щеткой для одежды в руке. – Если память мне не изменяет, это тот джентльмен, который пытался приобрести на аукционе «Сотбис» предполагаемый ночной горшок Нерона, утверждая, что в нем заключена душа императора. Сделка, кажется, не состоялась по причине отсутствия у горшка признаков души, а также из-за сомнений в его подлинности».

«Весьма исчерпывающе, Дженкинс, – усмехнулся Эш. – Похоже, визит к этому господину обещает быть занимательным. Вызовите кэб. И, Дженкинс… если я не вернусь к вечеру, не спешите сообщать в полицию. Возможно, я просто застряну в какой-нибудь особенно увлекательной эпохе».

«Как прикажете, милорд, – невозмутимо ответил камердинер, хотя в уголке его глаза Эшу померещилась тень улыбки. – Полагаю, захватить с собой фляжку с бренди на случай непредвиденного путешествия во времени было бы излишним?»

«Пожалуй, – кивнул Эш. – Хотя идея не лишена привлекательности».

Дом Барона Гримлоу оказался именно таким, каким его описывали слухи, и даже немного хуже. Это было старинное, обветшалое строение, зажатое между двумя более респектабельными соседями, словно бедный родственник на пышном приеме. Каменная кладка местами выкрошилась, окна были тусклы и засижены пылью веков, а небольшой садик перед домом представлял собой печальное зрелище из переплетения сухих сорняков и мертвых роз, скорбно склонивших свои увядшие головки. Сам воздух вокруг дома, казалось, был пропитан запахом старых книг, благовоний и чего-то еще, неуловимо-тленного, как дыхание давно ушедших эпох.

На стук Эша (дверной молоток в виде искаженной горгульи выглядел так, словно вот-вот укусит неосторожного посетителя) дверь отворилась не сразу. После долгой паузы, наполненной шаркающими звуками изнутри, она со скрипом приоткрылась, и в образовавшейся щели показался глаз. Один. Изучающий. Затем щель расширилась, и на пороге возник сам Барон Гримлоу.

Это был сухопарый, невысокий человечек в потертом бархатном халате неопределенного цвета, из-под которого виднелись домашние туфли с задранными носами. Редкие седые волосы торчали во все стороны, словно он только что проснулся после бурной ночи, проведенной в компании дружелюбных привидений. Очки в тонкой металлической оправе сидели на кончике его длинного, острого носа, а пальцы, унизанные несколькими старомодными перстнями с тусклыми камнями, нервно теребили шнурок халата.

«Лорд Пиппингтон? – проскрипел Барон голосом, напоминающим скрип несмазанной дверной петли. – Какая… э-э… неожиданность. Чем обязан столь раннему визиту столь… почтенного джентльмена?»

«Барон Гримлоу, – Эш слегка поклонился, стараясь не вдыхать слишком глубоко специфический аромат, исходивший из недр дома. – Прошу прощения за вторжение без предупреждения. Дело деликатного свойства привело меня к вам».

«Деликатного свойства? – Барон чуть прищурился, и его глаза, маленькие и быстрые, как у хорька, оценивающе пробежались по фигуре Эша. – Заинтригован, милорд, заинтригован. Прошу вас, входите. Только не обращайте внимания на… э-э… творческий беспорядок. Я как раз занимался систематизацией своей коллекции египетских скарабеев эпохи Среднего царства. Удивительно увлекательное занятие, доложу я вам».

«Творческий беспорядок» оказался на редкость мягким определением для того, что царило внутри. Холл, куда они вошли, был завален до потолка самыми невообразимыми предметами: чучела экзотических птиц соседствовали с рыцарскими доспехами сомнительной подлинности, на стенах висели потемневшие от времени портреты неизвестных личностей с безумными глазами, а из углов выглядывали африканские маски, саркофаги размером с небольшой комод и груды фолиантов в истлевших кожаных переплетах. Пыль лежала на всем густым, нетронутым слоем, словно время здесь остановилось несколько столетий назад.

«Прошу в мой кабинет, – Барон Гримлоу протиснулся между двумя шаткими этажерками, заставленными какими-то колбами и ретортами. – Там… э-э… несколько просторнее».

Кабинет, впрочем, мало отличался от холла по степени захламленности. Единственным свободным от антиквариата местом был небольшой пятачок перед письменным столом, на котором громоздились черепа животных, старинные карты и астролябия. Два кресла, обитые вытертым гобеленом, выглядели так, словно помнили еще времена Кромвеля.

«Итак, милорд, – Барон указал Эшу на одно из кресел, а сам уселся напротив, за своим столом, напоминая паука в центре своей паутины. – Чем могу быть полезен? Неужели вас заинтересовал тот редчайший экземпляр шумерской клинописной таблички, что я недавно приобрел? Уверяю вас, это подлинный шедевр, описывающий ритуал вызова… впрочем, это, возможно, не для ваших ушей».

«Мой визит связан не с шумерами, Барон, а с другим, более печальным событием, – начал Эш, внимательно оглядывая комнату. Где-то здесь, среди этого музейного безумия, должен был находиться искомый череп, если призрак Пипа не ошибся. – Вы, вероятно, слышали о безвременной кончине королевского шута, Финеаса Уистла?»

При упоминании имени шута Барон Гримлоу едва заметно вздрогнул. Его пальцы еще сильнее стиснули шнурок халата.

«Да-да, прискорбное известие, – пробормотал он, избегая взгляда Эша. – Весьма… э-э… неожиданно. Такой молодой, такой… полный жизни. Хотя, признаться, его юмор не всегда был мне по вкусу. Слишком… площадным, если вы понимаете, о чем я».

«Я имел честь быть знакомым с мистером Уистлом, – продолжал Эш, не сводя глаз с Барона. – И мне известно, что он, как и вы, питал слабость к… необычным предметам. Возможно, вы приобретали у него что-либо в последнее время? Или, быть может, он консультировался с вами по поводу какой-нибудь диковинки из своей скромной коллекции?»

Именно в этот момент, когда Эш произнес слово «диковинка», из-за высокой стопки книг, сваленной на полу у камина, донесся тихий, но отчетливый звук – призрачное хихиканье, которое мог слышать только лорд Пиппингтон. А затем, словно материализовавшись из клубов пыли, рядом со стопкой появился полупрозрачный силуэт Финеаса Уистла. Призрак шута указал пальцем на массивный дубовый сундук, стоявший в углу кабинета, и заговорщицки подмигнул Эшу.

Барон Гримлоу, ничего не заметив, суетливо замахал руками.

«Что вы, милорд, что вы! Какие консультации? Я человек науки, коллекционер! А мистер Уистл… он был всего лишь шутом. Да, у него бывали забавные безделушки, но ничего, представляющего серьезный интерес для… э-э… истинного ценителя». Его голос звучал неестественно высоко, а бегающие глазки выдавали крайнюю степень нервозности.

«Понимаю, – кивнул Эш, мысленно отмечая указание Пипа. Сундук. Массивный, окованный железом, с огромным амбарным замком. Что ж, это уже кое-что. – Однако, Барон, ходят слухи, что у покойного имелся один весьма примечательный артефакт. Небольшой резной череп. Весьма старинный, с… э-э… характерной ухмылкой. Вам ничего не известно о подобном предмете?»

Лицо Барона Гримлоу приобрело цвет старого пергамента. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого издал лишь какой-то сдавленный писк. Он схватился за край стола, и несколько древних монет со звоном посыпались на пол.

Призрачный Пип, наблюдая за этой сценой, беззвучно хохотал, держась за живот.

«Ч-череп? – наконец выговорил Барон, заикаясь. – Какой еще череп? Впервые слышу, милорд! Уверяю вас, это… это нелепые домыслы! У меня много черепов, как вы можете видеть, – он неопределенно махнул рукой в сторону полок, – но все они… э-э… каталогизированы и имеют безупречное происхождение! Никаких сомнительных артефактов от покойных шутов!»

Лорд Пиппингтон медленно поднялся. «Благодарю вас за уделенное время, Барон, – сказал он спокойным тоном, который, однако, не предвещал ничего хорошего для нервной системы коллекционера. – Вы были очень… э-э… любезны. Полагаю, мне следует откланяться».

Он направился к двери, но у самого порога обернулся. «Кстати, Барон, – добавил он как бы невзначай. – У вас удивительно крепкий сундук в углу. Должно быть, храните в нем что-то особенно ценное. Старинные замки – моя маленькая слабость. Этот, на вид, весьма надежен».

Барон Гримлоу проследил за его взглядом, и на мгновение на его лице отразился неподдельный ужас. Он поспешно шагнул вперед, словно пытаясь заслонить собой сундук.

«Да-да, обычный старый хлам, милорд! – пролепетал он. – Семейные реликвии… ничего интересного, уверяю вас! Пыль, тлен… вы понимаете».

«Разумеется, – Эш позволил себе легкую улыбку. – Пыль и тлен. Именно то, что придает вещам истинную ценность. Всего доброго, Барон».

Выйдя на улицу, лорд Пиппингтон глубоко вдохнул сырой, туманный воздух, который после атмосферы дома Барона Гримлоу показался ему почти целебным. Призрак Пипа материализовался рядом, отряхивая с себя невидимую пыль.

«Ну, что я вам говорил? – самодовольно произнес он. – Этот старый скряга врет как сивый мерин на исповеди! Череп точно у него! И, судя по его панике, он уже успел ощутить… э-э… специфику его юмора».

«Похоже на то, – согласился Эш. – Вопрос в том, как заставить его расстаться с этим «старым хламом». И что именно вы имели в виду под «спецификой юмора», любезный вы мой потусторонний информатор?»

Пип хитро прищурился. «О, скоро узнаете, милорд. Очень скоро. Боюсь, наш Барон сегодня вечером будет смеяться. Долго. И совсем не весело».

С этими словами призрак шута растворился в тумане, оставив Эша размышлять над его зловещим пророчеством и гадать, какие еще сюрпризы готовит ему это странное, окутанное смехом и тайной дело.

Глава 4

Вечер того же дня спустился на Лондон неспешно, словно нехотя уступая место ночи. Туман, казалось, и не думал рассеиваться, наоборот, он загустел, превратив улицы в лабиринты, где каждый фонарь светил тусклым, размытым пятном, а тени от редких прохожих вытягивались и корчились, словно беспокойные духи. Воздух был неподвижен и тих, если не считать монотонной капели с карнизов да отдаленного лая одинокой собаки, чей голос звучал приглушенно и тоскливо, будто жалоба на саму суть бытия в этом вечно сыром городе.

Лорд Эшворт Пиппингтон провел остаток дня в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на чтении «Размышлений» Паскаля, но мысли его то и дело возвращались к Барону Гримлоу, его забитому до отказа дому и, конечно же, к зловещему предсказанию призрачного шута. «Будет смеяться. Долго. И совсем не весело». Что бы это могло значить? Неужели этот резной череп действительно обладает какой-то мистической силой, способной вызывать… смех? И если да, то какого рода смех это мог быть?

«Все это отдает дешевым ярмарочным балаганом, – пробормотал Эш, откладывая книгу. – Говорящие призраки, проклятые черепа, эксцентричные бароны… Не хватает только бородатой женщины и ученого кота, предсказывающего будущее по кофейной гуще».

Он подошел к окну и вгляделся в туманную мглу. Где-то там, в лабиринте лондонских улиц, в своем пыльном святилище, Барон Гримлоу, возможно, уже испытывал на себе действие загадочного артефакта. Мысль эта была тревожной, но, не скроет Эш, и чуточку любопытной.

Внезапно его размышления были прерваны. С улицы донесся странный звук – не то визг, не то приступ неудержимого хохота, за которым последовала серия неразборчивых выкриков. Эш прислушался. Звук повторился, на этот раз ближе. Казалось, кто-то бежал по Сэвил-Роу, издавая эти странные, почти истерические вопли.

«Дженкинс! – позвал лорд Пиппингтон. – Вы это слышали?»

Камердинер появился в дверях кабинета с непроницаемым, как всегда, лицом. «Весьма необычные звуки, милорд, – подтвердил он. – Похоже на чрезмерное проявление веселья, не совсем уместное для столь позднего часа и столь… меланхоличной погоды».

И в этот момент в дверь их дома кто-то отчаянно забарабанил. Не постучал вежливо, а именно заколотил кулаками, словно от этого зависела его жизнь. Дженкинс, не выказав ни малейшего удивления, проследовал в холл. Эш двинулся за ним.

На пороге, когда Дженкинс отворил дверь, стоял молодой констебль, запыхавшийся, с перекошенным от ужаса и… чего-то еще лицом. Он пытался что-то сказать, но из его рта вырывались лишь какие-то булькающие звуки, перемежаемые взрывами неудержимого, совершенно неконтролируемого хихиканья.

«Молодой человек, возьмите себя в руки! – строго произнес Эш, хотя вид блюстителя порядка, сотрясающегося от смеха и слез, вызывал скорее недоумение, чем желание отчитывать. – Что случилось?»

Констебль, сделав над собой нечеловеческое усилие, сумел выдавить несколько слов сквозь приступы хохота: «Там… на углу… с мистером Хамфри… он… он… ха-ха-ха… он не может остановиться… хи-хи… о, Боже!» И снова его накрыла волна смеха, такого заразительного, что даже Дженкинс, казалось, с трудом сохранял свою гранитную невозмутимость.

«Мистер Хамфри? Владелец табачной лавки? – уточнил Эш. – Что с ним?»

«Он… он просто… смеется! – Констебль икнул. – Стоит посреди улицы… и хохочет… как… как безумный! Мы пытались его успокоить… но это… это заразно… Хо-хо-хо!» Он прислонился к дверному косяку, не в силах больше стоять прямо.

Лорд Пиппингтон обменялся быстрым взглядом с Дженкинсом. Предсказание Пипа начинало сбываться с пугающей точностью.

«Дженкинс, мой плащ и шляпу, – распорядился Эш. – И, возможно, ваш самый крепкий зонт. Похоже, нам предстоит стать свидетелями весьма необычного… представления».

«Я бы также рекомендовал нюхательную соль, милорд, – невозмутимо добавил Дженкинс. – На случай, если веселье окажется чрезмерно утомительным».

Картина, открывшаяся им на углу Сэвил-Роу и Брук-стрит, превосходила все ожидания. Несколько человек сбились в кучку, испуганно перешептываясь и указывая на фигуру, стоявшую посреди мостовой под тусклым светом газового фонаря. Это был мистер Хамфри, обычно степенный и несколько угрюмый владелец табачной лавки, известный своим первоклассным вирджинским табаком и полным отсутствием чувства юмора. Сейчас же он, запрокинув голову, заливался таким гомерическим хохотом, что, казалось, вот-вот лопнет. Его лицо было багровым, глаза выпучены, а из горла вырывались звуки, в которых смех смешивался с каким-то отчаянным воем. Он держался за живот, сгибался пополам, топал ногами, но хохот не отпускал его.

Вокруг него стояли еще двое или трое зевак, которые, пытаясь помочь или просто из любопытства подошедшие слишком близко, тоже начинали хихикать, сначала неуверенно, а потом все громче и безудержнее, словно невидимая волна веселья накрывала их одного за другим.

«Невероятно, – пробормотал Эш, чувствуя, как по спине пробегает холодок, на этот раз вызванный не сыростью, а чем-то иным, более тревожным. – Это уже не просто смех. Это… какая-то напасть».

Призрачный Финеас Уистл материализовался рядом с ним, скрестив руки на груди и с видом знатока наблюдая за происходящим.

«Ну что, милорд? – с ехидной усмешкой произнес он. – Говорил я вам, что наш Барон не заскучает? Похоже, он решил поделиться своим… э-э… хорошим настроением со всем кварталом. Череп, знаете ли, не любит одиночества. Ему нужна аудитория».

«Но это… это чудовищно! – Эш смотрел, как еще один неосторожный прохожий, привлеченный шумом, подошел к группе и почти сразу же начал покатываться со смеху. – Они же могут умереть от этого! Или повредиться рассудком!»

«Все может быть, – философски заметил Пип. – Юмор – штука опасная, особенно в больших дозах и такого… качества. Думаю, это только начало. Если наш дражайший Барон не найдет способ заткнуть эту хохочущую безделушку, скоро весь Лондон будет биться в конвульсиях от веселья. Представляете себе заседание Парламента, где все достопочтенные джентльмены будут икать от смеха, обсуждая налоги? Или проповедь в соборе Святого Павла, прерываемую дружным гоготом прихожан?»

Картина, нарисованная призраком, была одновременно абсурдной и пугающей.

«Мы должны что-то сделать! – решительно сказал Эш. – Необходимо забрать этот череп у Барона!»

«Легко сказать, милорд! – хмыкнул Пип. – Во-первых, он его так просто не отдаст. Старые коллекционеры скорее расстанутся с собственной печенью, чем с редким экспонатом, пусть даже тот и пытается свести их с ума. А во-вторых… вы уверены, что сможете подойти к черепу достаточно близко, не поддавшись его… обаянию? Судя по этим бедолагам, иммунитета к нему не существует».

Лорд Пиппингтон нахмурился. Призрак был прав. Ситуация осложнялась с каждой минутой. Истерический хохот мистера Хамфри и его невольных компаньонов эхом разносился по туманным улицам, привлекая все новых и новых любопытных, которые, один за другим, попадали в плен этого странного, безумного веселья. Это было похоже на дурной сон, на ожившую картину Босха, где смех превращался в пытку.

«Нужно найти способ противостоять этому… влиянию, – задумчиво произнес Эш, глядя на разрастающуюся группу хохочущих людей. – Должен же быть какой-то… антидот от смеха?»

Пип задумчиво почесал свой призрачный подбородок. «Антидот от смеха? Хм… Интересная мысль. Возможно, что-то предельно скучное? Длинная проповедь? Чтение парламентских отчетов? Или…» Он вдруг хитро улыбнулся. «Или что-то, что заставит смеяться еще сильнее, но уже… по-настоящему. Иногда клин клином вышибают, не так ли, милорд?»

Лорд Эшворт Пиппингтон посмотрел на призрачного шута с сомнением. Идея казалась безумной. Но в ситуации, когда весь мир вокруг начинал сходить с ума от смеха, возможно, именно безумная идея и была единственным выходом.

Глава 5

Ночь окутала Лондон своей самой непроницаемой мантией, той, что соткана из тумана, сырости и затаенных шорохов. Газовые фонари на Сэвил-Роу и прилегающих улицах отбрасывали на мостовую дрожащие, неверные круги света, выхватывая из мглы то скользкий от влаги булыжник, то темный провал подворотни, то искаженное смехом лицо очередного бедолаги, попавшего под влияние неведомой силы. Сцена у табачной лавки мистера Хамфри продолжала разыгрываться с трагикомической неотвратимостью: группа людей, теперь уже насчитывавшая не меньше дюжины, сотрясалась в приступах неудержимого, изматывающего хохота. Их смех, лишенный всякой радости, эхом разносился по округе, странный и жуткий саундтрек к этому безумному представлению.

Лорд Эшворт Пиппингтон стоял чуть поодаль, под защитой массивного зонта Дженкинса, который невозмутимо держал его над головой своего хозяина, словно защищая от невидимых брызг этого заразного веселья. Эш напряженно размышлял. Идея призрачного Пипа – «клин клином вышибают» – казалась ему все более привлекательной, хотя и совершенно непрактичной на первый взгляд.

«Допустим, – произнес он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к невидимому для остальных шуту, – мы найдем способ вызвать… настоящий смех. Но как это поможет нам забрать череп у Барона? И как это остановит вот… это?» Он неопределенно махнул рукой в сторону хохочущей толпы.

«О, милорд, вы мыслите слишком прямолинейно! – Воздушный силуэт Пипа возник рядом, он с любопытством разглядывал одного из смеющихся, который от хохота уже начал икать и задыхаться. – Цель не в том, чтобы заставить их смеяться еще сильнее до скончания веков. Цель – на мгновение прервать этот смех. Создать паузу. Возможно, в этот момент их разум немного прояснится. Или, по крайней мере, они перестанут быть столь… восприимчивы к чарам нашего костяного остряка».

«И что же вы предлагаете в качестве источника этого… очищающего смеха? – Эш скептически приподнял бровь. – Вы сами выйдете на сцену? Боюсь, ваше выступление будет оценено весьма ограниченным кругом зрителей. Мною, если быть точным».

«Мой выход еще впереди, милорд, не сомневайтесь, – Пип картинно поклонился. – Но сейчас нам нужен кто-то… материальный. И, желательно, с репутацией человека, способного вызвать улыбку даже у статуи командора. Вспомните, есть ли в Лондоне кто-то, чей юмор славится своей… э-э… неоспоримостью?»

Эш задумался. Лондон XVIII века не был обделен остряками, сатириками и мастерами разговорного жанра. Однако большинство из них либо подвизались на театральных подмостках, либо блистали в закрытых клубах, недоступных для столь спонтанного представления.

«Есть один человек, – медленно произнес он, словно пробуя имя на вкус. – Джозайя Флиткрофт. Актер из театра «Друри-Лейн». Он не столько играет роли, сколько рассказывает истории. Байки, анекдоты, забавные случаи из жизни… Говорят, он способен рассмешить даже похоронную процессию».

«Джозайя Флиткрофт! – глаза Пипа (если бы у призрака были видимые глаза) сверкнули. – Звучит многообещающе! Человек, способный развеселить похороны, – это именно то, что нам нужно! Где мы можем найти этого чудотворца?»

«Если мне не изменяет память, – Эш потер лоб, – он обычно после спектакля захаживает в трактир «Голова Турка» в Ковент-Гардене. Это его излюбленное место для… э-э… «общения с музой» и благодарной публикой».

«Тогда чего же мы ждем, милорд? – Пип нетерпеливо взмахнул рукой. – Кони поданы! Вернее, кэб уже, полагаю, ожидает вашего распоряжения. Пока наш Барон упивается своим специфическим триумфом, мы подготовим ему небольшой… контр-концерт!»

Оставив Дженкинса с инструкциями присматривать за ситуацией на Сэвил-Роу (и по возможности не поддаваться всеобщему веселью, что для Дженкинса, впрочем, не составляло особого труда), лорд Пиппингтон отправился в Ковент-Гарден. Туман здесь, в лабиринте узких улочек вокруг знаменитого рынка и театра, казался еще плотнее, а воздух был наполнен смесью запахов гниющих овощей, дешевого джина и театрального грима.

Трактир «Голова Турка» был именно таким, каким и должен быть трактир, любимый актерами и богемой: шумный, накуренный, с липкими от эля столами и весьма сомнительной репутацией. Однако в одном из его углов, в окружении небольшой, но весьма оживленной компании, действительно восседал Джозайя Флиткрофт.

Это был мужчина средних лет, с подвижным, выразительным лицом, обрамленным слегка растрепанными рыжеватыми волосами, и глазами, в которых плясали неугомонные чертенята. Даже сейчас, просто разговаривая со своими приятелями, он то и дело взрывался хохотом или отпускал какую-то реплику, заставлявшую всю компанию дружно грохнуть кружками по столу.

Эш, представившись и изложив (весьма туманно и упустив детали о призраках и проклятых черепах) суть проблемы – необходимость отвлечь и развеселить группу людей, охваченных «странным нервным недугом», – был удивлен быстротой, с которой Флиткрофт согласился.

«Нервный недуг, говорите, милорд? – Джозайя хитро подмигнул. – Да еще и заразный? Что ж, это поинтереснее, чем мои обычные слушатели, которые смеются в основном из вежливости или потому, что уже изрядно приняли на грудь. Вызов принят! Ведите меня к этим… больным! Уж если мой талант не сможет их расшевелить, значит, дела их совсем плохи!»

Обратный путь на Сэвил-Роу в компании говорливого и жизнерадостного Флиткрофта показался Эшу на удивление коротким. Актер всю дорогу травил байки и анекдоты, заставляя лорда Пиппингтона, несмотря на всю серьезность ситуации, несколько раз улыбнуться. Призрак Пипа, невидимый для Флиткрофта, одобрительно кивал и отпускал свои комментарии, которые слышал только Эш («А этот парень не так уж и плох! Почти как я, только… э-э… живее»).

Когда они прибыли на место, картина стала еще более удручающей. Количество «смеющихся» увеличилось, они уже не просто хохотали, а скорее конвульсивно дергались, издавая какие-то хриплые, лающие звуки. Некоторые обессиленно сидели прямо на мокрой брусчатке, но смех не отпускал их. Несколько констеблей, прибывших на подмогу первому, растерянно топтались поодаль, не решаясь приблизиться.

«М-да, – протянул Флиткрофт, на мгновение утратив свою обычную удаль. – Зрелище, достойное кисти мистера Хогарта в его самые мрачные дни. Ну что ж, попробуем разогнать эту… тоску смехом иного рода».

Он решительно шагнул вперед, вскочил на подвернувшуюся под ноги пустую пивную бочку, откашлялся и зычным, хорошо поставленным голосом, привыкшим перекрывать шум театральной галерки, рявкнул:

«Почтеннейшая публика! Дамы и господа, а также те, кто еще не определился! Вашему вниманию предлагается уникальное представление! Только сегодня и только сейчас – человек, который заставит вас забыть о своих горестях, печалях и… э-э… непроизвольных сокращениях диафрагмы!»

Несколько смеющихся на мгновение замерли, их хохот на секунду прервался, сменившись удивленным иканием. Они повернули свои искаженные весельем лица в сторону Флиткрофта.

Актер, поймав их внимание, не дал им опомниться. Он начал свой монолог – поток невероятных историй, каламбуров, пародий, смешных наблюдений из жизни лондонских обывателей. Он говорил быстро, ярко, жестикулируя, меняя голоса, изображая различных персонажей. Его юмор был простым, понятным, местами грубоватым, но удивительно живым и заразительным – но уже другой, здоровой заразительностью.

И, о чудо, это начало действовать.

Сначала один из «больных», молодой подмастерье, который смеялся до слез уже битый час, вдруг фыркнул от какой-то особенно удачной шутки Флиткрофта. Его истерический хохот сбился, на мгновение сменившись обычным, хоть и несколько удивленным смешком. Затем другой, потом третий… Словно волна здорового, осмысленного смеха начала вытеснять тот, другой, безумный и пустой.

Эш наблюдал за этим с немым изумлением. Люди все еще смеялись, но теперь это был смех узнавания, смех облегчения. Их лица постепенно приобретали нормальное выражение, судороги прекращались.

«Невероятно, – прошептал он. – Это работает…»

«Я же говорил, милорд! – торжествующе прошелестел рядом Пип. – Иногда лучшее лекарство от безумия – это доза другого, контролируемого безумия! А теперь, пока они тут… э-э… проходят курс смехотерапии, у нас есть шанс наведаться к нашему Барону. Думаю, сейчас он особенно уязвим и, возможно, более сговорчив».

Лорд Пиппингтон кивнул. Это был их шанс. Пока Джозайя Флиткрофт удерживал внимание «пациентов» и, возможно, даже самого Черепа, нужно было действовать. Быстро и решительно.

Глава 6

Пока Джозайя Флиткрофт, стоя на пивной бочке, словно капитан на тонущем корабле юмора, продолжал свое сражение со смеховой эпидемией, лорд Эшворт Пиппингтон и его невидимый спутник, призрак Пипа, спешили к дому Барона Гримлоу. Туман, казалось, еще больше сгустился в узких переулках Блумсбери, превращая их короткое путешествие в блуждание по декорациям к какой-то готической драме, где каждый шорох и каждая тень таили в себе намек на неизвестность.

«Надеюсь, наш актер продержится достаточно долго, – пробормотал Эш, ускоряя шаг. Его обычно неспешная походка сейчас была почти торопливой. – Не хотелось бы, чтобы весь Ковент-Гарден присоединился к этому… хохочущему хору».

«Не беспокойтесь, милорд, – отозвался Пип, легко скользя рядом, его призрачные ноги не касались мокрой брусчатки. – Флиткрофт – профессионал. У него в запасе историй на неделю непрерывного повествования. К тому же, публика, хоть и своеобразная, но благодарная. Давно они так не веселились… осмысленно, я имею в виду».

«Меня больше беспокоит Барон, – Эш нахмурился. – Если Череп действительно так влияет на окружающих, то что сейчас творится в его доме? Не превратился ли он сам в главного участника этого безумного представления?»

Их опасения оказались не напрасными. Приблизившись к обветшалому особняку коллекционера, они услышали звуки. И это был не просто смех. Это был целый оркестр смеха – высокий, истеричный смех, перемежающийся с глухим, утробным хохотом, всхлипами, икотой и какими-то странными, булькающими возгласами. Казалось, все демоны веселья собрались в доме Барона на свой шабаш.

«М-да, – протянул Пип, заглядывая (в прямом смысле, пройдя сквозь нее) в щель между плохо пригнанными ставнями. – Картина маслом. Наш Барон не скучает. И, похоже, не он один».

«Что там?» – Эш попытался заглянуть в окно, но из-за пыли и тусклого света изнутри мало что можно было разглядеть.

«Там… э-э… небольшая вечеринка, – сообщил призрак. – Барон сидит в кресле, весь красный, как вареный рак, и хохочет так, что вот-вот выпрыгнет из своего бархатного халата. А вокруг него… о, это интересно! Похоже, некоторые из его… экспонатов решили присоединиться к веселью».

«Экспонаты?» – переспросил Эш с нехорошим предчувствием.

«Ну да, – Пип хихикнул. – Вижу пару рыцарских доспехов, которые трясутся так, словно внутри у них завелись мыши-щекотуньи. Несколько африканских масок на стенах скалятся еще шире обычного, а одна мумия в углу… клянусь, милорд, она подергивается!»

«Это не к добру, – пробормотал Эш. – Если эта штука влияет даже на… неодушевленные предметы, или то, что должно быть таковым, то ее сила гораздо больше, чем я предполагал. Нам нужно проникнуть внутрь. И быстро».

Парадная дверь была заперта, но, судя по всему, не очень надежно. Легкий нажим на ручку, и старый замок со скрипом поддался. Эш осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Зрелище, представшее его глазам, было достойно кисти безумного художника.

Холл, и без того заваленный всяким хламом, теперь казался ареной для вакханалии. Барон Гримлоу, как и описывал Пип, сидел в центре, в своем кабинете, дверь в который была распахнута настежь, и его сотрясал непрерывный, изнуряющий хохот. Но он был не один. Несколько чучел животных – лиса с безумным оскалом, филин с вращающимися глазами – казалось, тоже участвовали в общем «веселье», подпрыгивая на своих подставках. Фарфоровые статуэтки на полках дребезжали, а из старинных часов с кукушкой вместо боя доносилось какое-то хихикающее кукование.

И над всем этим, в центре кабинета Барона, на массивном письменном столе, лежал он – небольшой, резной череп с отвратительной, всезнающей ухмылкой. Он словно пульсировал едва заметным, тусклым светом, и казалось, что именно от него исходят волны этого безумного, заразного смеха.

«Так вот ты какой, «смеха свет», – прошептал Эш, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этой какофонии хохота и абсурда.

«Осторожнее, милорд! – предупредил Пип, его обычная ирония сменилась тревогой. – Не смотрите на него слишком долго! И постарайтесь… не думать о смешном. Вообще ни о чем не думайте, если получится!»

«Легко сказать», – проворчал Эш, но постарался сосредоточиться. Он вспомнил самые скучные заседания Палаты Лордов, самые занудные проповеди, которые ему доводилось слышать, самые неинтересные книги из своей библиотеки. Это немного помогло. По крайней мере, он не чувствовал немедленного желания присоединиться к хохочущему Барону.

Их задачей было добраться до стола и схватить череп. Но Барон, хоть и был полностью поглощен своим смеховым припадком, преграждал путь. А вокруг стола, словно невидимые стражи, витали волны этого странного влияния.

«Нужно его отвлечь, – решил Эш. – Или… нейтрализовать на время».

«Как насчет хорошей порции нюхательной соли прямо под его аристократический нос? – предложил Пип. – Говорят, это отлично прочищает мозги. И дыхательные пути».

Идея была не так уж плоха. У Эша, по предусмотрительному совету Дженкинса, действительно была с собой коробочка с нюхательной солью. Проблема была в том, как подобраться к Барону достаточно близко.

«Я попробую, – сказал Эш. – А вы, любезный призрак, если можете, создайте какую-нибудь… диверсию. Что-нибудь, что отвлечет внимание этой… вещицы на столе. Если она вообще способна отвлекаться».

«Диверсия? О, это я люблю! – глаза Пипа сверкнули потусторонним огнем. – Можете на меня положиться, милорд! Устроим небольшой… полтергейст!»

Пока Эш, стараясь дышать ровно и думать о максимально скучных вещах, начал медленно продвигаться к кабинету, стараясь держаться поближе к стенам, Пип приступил к действию. Сначала с одной из полок с оглушительным грохотом упала стопка старинных фолиантов, подняв облако пыли. Барон, продолжая хохотать, на мгновение скосил глаза в сторону шума. Затем с другой стены сорвалась и с дребезгом покатилась по полу медная тарелка с изображением сцен охоты. Чучело филина на шкафу вдруг начало хлопать крыльями и вращать головой с утроенной скоростью.

Эш воспользовался этой суматохой. Он быстро приблизился к креслу, в котором корчился Барон, и, выхватив коробочку с солью, поднес ее прямо к носу коллекционера.

Эффект был мгновенным и впечатляющим. Барон Гримлоу издал оглушительный чих, который, казалось, мог бы сдвинуть с места небольшой шкаф. Его хохот на мгновение прервался, сменившись серией судорожных вздохов. Глаза его, налитые кровью от смеха, на секунду обрели осмысленное выражение. Он увидел Эша, и в его взгляде мелькнул ужас и… что-то похожее на облегчение?

«Ми… милорд… – прохрипел он. – Вы… спаси…»

Но договорить он не успел. Из глубины комнаты, от стола, где лежал череп, словно донесся вздох разочарования, и новая, еще более мощная волна смехотворного влияния ударила по Барону. Он снова задергался, и из его горла вырвался уже не смех, а какой-то булькающий вой.

Однако короткая передышка дала Эшу шанс. Пока внимание «черепа» (если у него было внимание) было сосредоточено на Бароне, Эш метнулся к столу. Он старался не смотреть на ухмыляющийся артефакт, его взгляд был прикован к предмету рядом с ним – тяжелому бронзовому пресс-папье в виде лежащего льва.

Схватив пресс-папье, Эш, не раздумывая, с силой опустил его на резной череп.

Раздался сухой, трескучий звук.

И в тот же миг безумный хохот в комнате оборвался. Так резко, словно кто-то выключил невидимый рубильник. Барон Гримлоу обмяк в кресле, тяжело дыша и издавая тихие стоны. Чучела животных замерли. Фарфоровые статуэтки перестали дребезжать. Даже кукушка в часах испуганно замолкла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.