Эллисон Ав.
ОН

Это— не о любви.

Но начинается с неё. Как, впрочем, и большинство глупостей в нашей жизни.

Здесь не будет идеальных финалов, белых платьев

и «он всё понял и вернулся».

Главы, как и в жизни: случайные, несовершенные, но свои.

Некоторые из них начались с фразы «он написал». Некоторые – с бутылки вина.

И почти все – закончились тишиной.

Но даже через тысячи «почти» ты всё равно приходишь туда, где ждёт одно-единственное слово: «Я»

Этюд

—–

Эпиграф:

Иногда ты приходишь в галерею за вдохновением, а уходишь – с мужчиной, красками и очередной ошибкой.

––

Я не верю в «особенные вечера».

Но пятница пахла иначе. Немного белым вином, немного осенью, немного собой.

Вино направило меня посетить новую художественную галерею в центре города, о которой давно слышала от друзей.

Я зашла в галерею, укутанную мягким светом и приторным шёпотом интеллектуалов. Высокие потолки, пахнущие гипсом и деревом. Пол под каблуками чуть звенел – будто даже здание было частью выставки. Создавалось музыкальное сопровождение.

Я шла вдоль картин, как будто искала кого-то, а не что-то.

И остановилась.

Передо мной – яркая, дерзкая, будто вырвавшаяся за рамки холста работа. Цвета спорили друг с другом, а я сама с собой. Красный вёл войну с синим. Желтый пытался примирить.

Свет падал на пол под углом, как будто галерея решила сыграть в театр теней.

Краски кричали, мазки – дрались друг с другом. А после была исповедь.

Где-то в левом углу картины пряталась моя собственная мысль:

«А вдруг это и про меня?»

Я смотрела – и не понимала. А потом вдруг услышала:

– Нравится?

Я вздрогнула от голоса.

– Нравится, но не понимаю.

– Это и есть лучшее состояние. Искусство не для понимания. Оно для того, чтобы почувствовать себя не до конца уверенной.

– Она не требует понимания. Она требует уважения.

Сзади меня стоял высокий, с упрямыми волосами, небрежно собранными в пучок, и белой рубашкой, на которой было больше краски, чем ткани. В глазах у него было то, чего я опасалась в людях – концентрация.

– Вы автор?

– Можно сказать, что да. Хотя иногда мне кажется, что картина сама пишет себя, а я просто держу кисть.

– Тогда ты – Этюд.

Он рассмеялся.

– А ты?

– Я? Просто гость. Гость в этом городе, в этой галерее и, возможно, даже в своей жизни.

–

У нас было вино.

У нас были слова.

И возможно, даже было чуть больше, чем просто совпадение вкусов. А может, мы оба тогда просто слушали тишину не перебивая.

– Удивительно, ты говоришь, как человек, который любит искусство, но не даёт ему зайти слишком близко. Ты не даешь себе раскрыться.

– Потому что тогда оно может разочаровать.

– Или изменить.

– А это ещё хуже.

– Нет. Хуже – остаться прежней.

–

Он пригласил меня в студию.

Старый особняк с облупленной штукатуркой.

Там пахло маслом, пыльной тканью и бессонными ночами в попытках уместить свои чувства и эмоции на холст.

Я не умела рисовать. Но в его пространстве я вдруг почувствовала, что это не важно.

Он показал мне, как держать кисть. Я всё равно держала, как нож. Мне так было привычнее.

– Твоя абстракция напоминает мне о чём-то важном.

– О чём именно?

– О том, что хаос – тоже композиция. Весьма похоже на тебя.

–

Потом было кафе.

Деревянные стулья, которые скрипят, когда тебе нечего сказать, а молчать еще неприлично.

– Ты уверена, что не художница?

– Я художник по людям. По эмоциям. По воспоминаниям.

– Тогда я – твой эскиз?

– Пока что ты просто тень на холсте. Посмотрим, станешь ли мазком.

Мы стали встречаться. Не романтично. Просто… совпадали. Не с друг другом, просто временем.

Я носила в его студию кофе и себя. Он писал, а я лежала на подоконнике, читая Маяковского вслух.

Мы не говорили «мы». Потому что «мы» – это рамка. А он терпеть не мог рамки. Максимум подрамники.

Он внимательно слушал, задавал вопросы, интересовался моей жизнью. Я чувствовала, что между нами возникает что-то особенное.

Следующая наша встреча состоялась через неделю. Он пригласил меня на вернисаж, где выставлялись работы его друзей. Вечер прошел в приятной атмосфере, мы общались с другими художниками, обсуждали представленные работы. Он рассказывал мне, как отличить, какой краской написана картина, а я внимательно поедала эту информацию, вместо ужина.

Однако, со временем я начала замечать, что Этюд все чаще отменяет наши встречи, ссылаясь на занятость. Он мог не отвечать на сообщения или звонки, объясняя это тем, что был погружен в работу.

Потом он стал исчезать.

– Прости, я в потоке.

И я знала – не во мне. В краске. В холсте. В себе.

– Ты отдаляешься.

– Я просто возвращаюсь туда, откуда пришёл.

– Один?

– Мы всегда одни, когда по-настоящему создаём.

–

Мы расстались, как художник с недописанным полотном – не потому что оно не важно, а потому что иногда продолжать – значит испортить.

Он остался в моём прошлом, как цвет, которого я больше не использую. Мне он больше не идет.

И вот я поняла: люди искусства – это отдельный подвид. Они не строят отношения. Они строят концепции. Они не влюбляются – они вдохновляются. Ты для них не женщина, а оттенок. Не партнёр, а текстура. Не чувство, а веяние вдохновения. Их настоящая семья – это кисти, кофе без сахара и эмоциональные качели. Ты можешь быть с ним на одной волне, но всё равно проиграть холсту.

Потому что, в отличие от тебя, холст не задаёт вопросов.

___

ОН: Я рисовал её. Но никогда не переводит на холст, рисовал только в своей голове. Потому что лучше всего она существовала вне плоскости. В движении. В фразах, которые обрывала на полуслове. В взгляде, которым приклеивала меня к себе, как старую почтовую марку – намертво, но не по назначению. Она была не музой. Она была вмешательством. В цвет, в линии, в меня. Я знал, что она уйдёт. Потому что ей нужен был шедевр.

Жар

—–

Эпиграф:

Он не разбил мне сердце. Он просто ушёл раньше, чем я успела перестать его ждать.

––

В начале этого года, я пообещала себе, что буду блокировать каждого, кто потревожит мой нерв. Того и придерживаюсь. Я слишком долго (35 лет, если быть точной) подстраивалась, не могла говорить «нет» / «с меня хватит» / «не хочу и этого достаточно».

Нет, с меня хватит, не хочу и этого достаточно.

Я не хочу навязываться, держаться и бороться, чтобы кому-то было удобно, а я ногтями впивалась в ладони. В злости билась и кричала шепотом от того, как неприятно. Хватит.

С меня хватит.

Постоянно говорила фразу «будь хорошим, плохих итак достаточно». Я не становлюсь плохой, просто у меня не 15 жизней, чтобы продолжать молчать или терпеть неудобства. Я лучше буду неудобной для других, но наконец то перестану подстраиваться, лишь бы всем было хорошо.

Возможно я плохой человек. Или нет. Плохие люди разве испытывают чувство вины? Беспокоится о том, что кого-то обидели? Мне кажется нет. А я даже от ерунды могу чувствовать вину. Много думаю, очень много думаю. Я понимаю, что быть хорошим для всех просто невозможно, но три раза в день, я пытаюсь.

Расставание – это когда ты вроде бы одна, но внутри всё ещё стоят чемоданы от кого-то.

И ты живёшь как будто дальше, но чуть сбоку от самой себя.

Я тогда решила – надо вытащить себя из себя.

Лучший способ – каблуки повыше, платье покраснее, музыка погромче.

Подруга позвала вечеринку в новом клубе. Я надела своё любимое платье, как доспех от придурков. Красное. Настолько красное, что даже бармен посмотрел на меня, будто я заказ, который он не потянет.

–

Надеялась, что музыка и танцы помогут мне забыть о недавних переживаниях.

В клубе царила оживлённая атмосфера: яркие огни, громкая музыка и танцующие люди. Я заказала коктейль и направилась к танцполу, где уже вовсю кипела жизнь.

Внутри было жарко не от температуры – от взглядов. Свет мигал как воспоминания. Музыка била по сердцу. А я пила коктейль с таким видом, будто всё под контролем. Хотя внутри меня горели остатки «нас».

Я вышла на танцпол – и там он.

Высокий. Чёрная рубашка. Карие глаза, которые на секунду показались зелёными. И та самая улыбка. Та, которая ничего не обещает. Но обещает всё.

– Привет. Я – Жар.

– Какая ирония.

– Почему?

– Потому что мне как раз нужно было немного огня.

– А тебе идёт пламя. Ты замечательно танцуешь.

– Спасибо, ты тоже.

Мы танцевали. Не разговаривали – пульс говорил за нас. Он двигался точно, а я слишком. Музыка гремела, но я слышала только его дыхание.

– Ты не боишься обжечься?

– Только если это не пламя самообмана.

Он наклонился ближе:

– Тогда тебе точно ко мне.

Мы кружились, как искры, но даже самые красивые огни гаснут, если ветер дует, с другой стороны и не закрыта форточка прошлого. Сама себе уже в голове кричала:

Закрой дверь, а то продует. Заболеешь и не встретишь чего-то здорового.

Но танец меня отвлекал. Это была не химия. Это была термоядерная реакция. После нескольких песен мы решили отдохнуть и направились к бару.

– Чем занимаешься?

– Восстанавливаю себя после душевного апокалипсиса. А ты?

– Пожарный.

Я рассмеялась.

– То есть ты пришёл тушить – и только разжёг.

– Иногда, чтобы что-то спасти, нужно сначала это почувствовать.

–

Мы продолжили беседу, обсуждая его работу и мои интересы. Он рассказывал захватывающие истории о спасательных операциях, а я делилась своими впечатлениями о крайних своих поездках. Вечер пролетел незаметно, и мы обменялись номерами телефонов, договорившись встретиться снова.

Следующие свидания были наполнены яркими впечатлениями. Мы катались на велосипедах по парку, ходили в кино и ели мороженное на природе. Жар всегда был внимателен и заботлив, его чувство юмора и жизнелюбие притягивали меня всё больше.

Просто мы совпали. Как пламя и кислород. Танцевали и дрались в шутку возле моего дома. Обсуждали великое, смотря на луну и звезды. Разговоры ни о чем и обо всем. С ним было смешно, тепло, просто.

Пока не стало сложно.

Он постоянно исчезал – вызов, смена, тревога.

Я чувствовала, что встречаюсь не с мужчиной, а с пожарной частью.

Однако со временем я начала замечать, что его работа занимает большую часть его жизни. Он часто задерживался на службе, отменял наши планы из-за внезапных вызовов и был постоянно на связи с коллегами.

Однажды за ужином его телефон зазвонил.

Он поднялся.

– Прости. Пожар в центре.

– Конечно. Спаси кого-нибудь за нас двоих.

Через пару дней мы сели поговорить.

Он смотрел в меня, будто пытался найти инструкцию к моему сердцу.

– Прости. Работа – это часть меня.

– А я?

– Ты – то, что греет. Но я всё время на вызове.

– Знаешь, у тебя на работе огонь, а у меня – внутри. И я устала гореть одна.

После его ухода я задумалась о наших отношениях. Мне нужен был партнёр, который мог бы уделять мне больше времени и внимания. Он же был полностью поглощён своей профессией, и я не могла требовать от него изменить это. Мы были как подростки, только уже с ключами от своих квартир. Мы играли в «всё просто», хотя внутри меня я знала: мне нужно больше. Я влюблена в его образ, о котором мечтала с самого детства. Мне нравилась его форма, но то, что скрывалось под этой формой, было для меня эфемерным. Он был младше. Легче. Свободнее.

– Я ценю то, что ты делаешь, но мне кажется, что наша связь становится всё более поверхностной из-за твоей занятости.

Он вздохнул и посмотрел на меня с грустью.

– Я понимаю тебя, но моя работа – это часть меня, и я не могу её оставить.

И это было прекрасно – до тех пор, пока я не захотела остаться где-то надолго.

А он всё ещё хотел искать. Мы не ссорились.

Мы просто перестали совпадать по ритму. Как будто шли по дороге, а потом одна заметила поворот, а другой – ещё не хотел сворачивать.

Я уехала и всё. Души разъехались по разным городам не провожая. Как люди, которые просто не совпали по часам. С рюкзаком, фотографиями в телефоне и очень лёгкой грустью. Он не написал. И я – тоже. Не потому что обиделись.

А потому что поняли: мы не потеряли друг друга. Мы просто выросли в разные стороны.

Он остался в моей памяти, как летние каникулы: яркие, красивые, имеющие свойство заканчиваться.

Иногда судьба подбрасывает тебе пожарного не для того, чтобы тебя спасти, а чтобы доказать – ты всё ещё горишь. Не от любви, конечно. От остаточного жара старых чувств и новых иллюзий.

Он ушёл на новый вызов. По уставу.

А я осталась. С кофейной кружкой, ароматом его рубашки в памяти и вопросом:

сколько ещё раз я впущу в свою жизнь тех, кто приходит не остаться, а только поджечь?

В следующий раз, если что-то загорится, то пусть это будет свеча на торте. В честь новой жизни

___

ОН: Я не знал, как её любить. Только как касаться. С ней было тепло. Как летом, когда нет школы и каждый вечер кажется бесконечным. Мы смеялись. Готовили еду, которую никто не доедал. Смотрели фильмы, где все любили друг друга и делали вид, что это про нас. Я был младше. Она – будто из другого времени. Глубже. Медленнее. Настоящей. Я знал, что однажды она уйдёт. Что ей нужно больше, чем «давай постоим поговорим вечером». Когда она уехала – я не написал. Не потому что не хотел. Потому что понял: ей теперь нужно тишины. Не меня. И пусть мы не совпали в будущем, в прошлом – мы были идеальны.

Фолиант

—–

Эпиграф:

Есть люди, которых ты читаешь – и не можешь дочитать. Слишком плотный шрифт, слишком много между строк.

––

Решила, что теперь всё только для себя.

Работа – на вдохновении, а не на выгорании.

Вечера – не для свиданий, а для себя.

И если уж снова впускать кого-то в душу, то только через дверь, а не форточку. Сквозняк стал продувать.

–

Литературный клуб был моим маленьким побегом от безумного мира. Хотя бы в книгах у меня была какая-то стабильность. Текста никогда не меняются, когда ты держишь их в руках, голове и сердце.

Тихий зал, мягкий свет, запах кофе и страниц – не сравнятся ни с одним баром. В тот вечер мы обсуждали современную прозу.

Говорили о внутреннем конфликте героя. А я слушала и думала: «Да, конфликт – это моё второе имя».

И вдруг – голос.

Чёткий, спокойный, бархатный, внятно выстроенный, как синтаксис у Чехова.

– Интересная сегодня была дискуссия, не находите?

Я повернулась.

Передо мной стоял мужчина в очках. Не тех, которые носят для образа. А тех, за которыми прячутся.

Фолиант. Он представился быстро, будто имя – это формальность, а всё настоящее начнётся дальше.

Высокий. Сдержанный. Точный в словах, как редактор в красной ручке.

– Особенно меня зацепила тема времени, у каждого героя оно идёт по-разному.

Мы разговорились.

Он знал всё. От Кавки до Кундеры. От Шопенгауэра до Сэлинджера.

Я слушала и думала: «Ты не человек. Ты сноска в старом томе».

______

Пыль плавала в воздухе, как тайны, которым не хватило времени, чтобы лечь на полки.

Он сидел, не шелохнувшись, словно сам был одной из книг – с плотным переплётом и запертой на ключ твердой обложкой из кожи.

Я подошла ближе. Он поднял глаза. Серые, как страницы старого романа, в котором пропущены важные главы.

– О чём ты читаешь?

– О себе, наверное. Где-то между строк.

Он закрыл книгу.

И в тишине, разбавленной ароматом кофе и стершихся страниц, я поняла:

Иногда человек может говорить часами, но ни разу – о себе.

______

Мы начали встречаться.

Не как «встречаться», а как бы «на культурной почве». Кофе, галереи, разговоры о кино, где никто не взрывается, не целуется под дождём и не бежит плавать в море ночью под сияющей луной.

Он был вежлив. Он всегда спрашивал, что я думаю. Но сам ничего не говорил. О себе ни слова. Как будто его страницы были сшиты, но не открывались. Так, будто старый клей прошлого намертво засох.

Однажды я решилась разбавить эту пропасть. Чувствуя себя так, будто стою над обрывом. Без страховки.

– А ты чем вообще занимаешься?

Он сделал паузу, как будто выбирал, какую часть правды озвучить.

– Архивы. Документы. История.

– История?

– Прошлое. Я работаю с прошлым.

– И что в нём такого особенного?

– Там есть тайны. Я их ищу.

Его глаза стали чуть тусклее. Он сказал это с таким голосом, будто одна из тайн – это он сам.

–

Чем ближе я пыталась подойти, тем дальше он становился. Он не отталкивал – он просто не приближался. Мы гуляли по набережной. Солнце клонилось к закату, как вопросы к ответам.

– Ты не рассказываешь. Ни о детстве. Ни о мечтах. Ни о страхах.

Он замер.

– Не всё, что было, стоит приносить в настоящее.

И я почувствовала: у него не раны. У него – сейф, а ключ давно потерян.

–

Мы расстались тихо. Как две книги, что лежали рядом на полке, но никогда не открывались вместе. Некоторые мужчины – как редкие издания. Редкие, да. Умные, да. Даже эстетичные, красивые, даже хочется сфотографировать глазами на память. Но всегда с шлейфом «архивный доступ». И ты сначала заворожена шрифтом, восхищаешься переплётом, а потом вдруг понимаешь: это книга без конца. Она просто обрывается. На самом интересном месте. Без продолжения. Без тебя.

___

ОН: Она перелистывала меня слишком быстро. Словно искала развязку, не дочитав суть. Я всегда был больше аннотацией, чем романом. Меня открывали – и закрывали. Она хотела жизни. Настоящей, с уличным кофе, с мокрыми носками после дождя, с глупыми шутками. А я – не глава, не книга. Я просто абзац, который обычно делает переход к другой мысли или другому человеку. Она звонила в мой разум, а я не поднимал трубку – я писал диссертацию о том, как это может быть больно. Я не любил её – я изучал. А она хотела быть прожитой, а не проанализированной.

Фартук

—–

Эпиграф:

Он готовил восхитительно.

Только вот в рецептах чувств у него всегда был перебор на стороне «слишком много вранья».

––

Франция. Южная. Красивая. Вкусная.

Море, вино, простыни цвета шампанского или сливочного масла.

Я приехала за отдыхом. Ну как – за вдохом. После череды выдохов.

Этот маленький городок был как открытка, которую случайно высылаешь себе самой.

Кафе с лавандой на подоконнике, женщины в льняных платьях и мужчины, у которых шарфы были важнее характера. Франция пахла искусством и гастрономией, как минимум за это в нее можно было влюбиться с первого глотка игристого. Такая сильная влюбленность, что пьянит, а такое надо закусывать.

Мне хотелось раствориться. В солнце, в местной выпечке и, если уж на, то пошло, в лёгком флирте.

–

Я зашла в ресторанчик на углу – тот, где пахло базиликом, розмарином и лёгкой безнаказанностью. Закусить мою влюблённость к солнечному флирту города.

Он вышел из кухни в белом фартуке.

Смуглая кожа, карие глаза, улыбка как свежевыпеченный круассан: хруст снаружи, мягкость внутри.

– Bonsoir, мадам. Вы ведь впервые здесь?

– Вижу, что вы не сомневались.

– Я здесь всё замечаю. Особенно красное платье и грустные глаза.

– А ещё?

– Что вы сегодня будете ужинать одна, но не останетесь в одиночестве. Это я вам гарантирую.

–

Он подал мне пасту с морепродуктами, и я поняла, что это – не еда. Это любовь, поданная альденте. Когда немного надо недожать, не доготовить, чтобы получилось идеально.

Он знал, как говорить. И когда молчать. У него были манеры, как у настоящего француза: с налётом элегантности и лёгким оттенком «мне можно всё».

–

Я сидела на веранде под открытым небом, а над моей головой лентами развевались фонарики – красные, как вино, жёлтые, как августовский мёд.

Запах базилика плыл в воздухе, вплетаясь в ароматы соли, жареных мидий и немного – лжи.

Он вытер руки о фартук и подошёл с тарелкой.

На ней – блюдо, которое пахло романом. Коротким, но запоминающимся.

– Попробуй. Это моё любимое.

– Надеюсь, не как женщина.

Он засмеялся, но в его глазах на секунду мелькнула осторожность.

Как будто он знал: я здесь не навсегда. Но на вечер, потому не станет разворачивать весь набор специй. Только приправит вечер своей харизмой – и уйдёт, как официант в закрытую кухню.

–

Мы встречались каждый вечер. После его работы. Ужинала приправляя блюда взглядами глаза в глаза. А после ждала приближения моего визави.

Он показывал мне город – и я не замечала, что всё это очень красиво, но слишком аккуратно.

Слишком выверено. Как тарелка в мишленовском ресторане: эстетично, но наесться невозможно.

–

Он всегда готовил что-то вкусное.

Я всегда смеялась.

А между смехом и вкусом оставалась одна пустота и голод.

– У тебя есть семья?

Он вытер руки о полотенце.

– Всё сложно.

– Прямо как в соусе?

Он усмехнулся.

– Да. Но этот соус лучше не подавать на стол.

–

На следующий день я увидела его с женщиной.

Он целовал её в висок, а она держала его за руку, будто знала об этом больше, чем я.

Я не подошла. Я просто ушла.

–

Вечером, я решила изменить ему и его блюдами села на веранде в ресторане, напротив. Он пришёл ко мне сам.

– Бессовестная измена.

– Учусь у лучших.

– Это моя жена.

– В смысле – бывшая?

– Нет. Просто жена. Но у нас всё… по-французски.

– А у меня всё по-человечески.

Он замолчал. Потом пробормотал:

– Я не хотел врать.

– Ты и не врал. Просто забыл сказать. А это – тот же ингредиент, только без красивой обертки.

–

Мы расстались.

Как люди, которые просто говорят: «Спасибо, это было вкусно. Но не моё».

–

Во Франции измена – это чуть ли не позиция в меню. Лёгкая подача, щепотка оправданий, бокал вина и – voilà. Только я не умею есть отношения вилкой для улиток. Пусть они оставят себе свои рецепты, а я вернусь туда, где «честность» – не экзотическая приправа.

И если уж снова выбирать мужчину – то не по маринаду, а по основному блюду.

И желательно без гарнира в виде другой женщины.

___

ОН: Я говорил ей правду. Просто не всю. А разве это ложь? Она была слишком умная, чтобы верить, и слишком красивая, чтобы не хотелось, чтобы верила. Я придумывал завтраки на двоих, но ел их один. Потому что в одиночестве меньше обязательств. И счёт меньше. Мне нравилось, как она смотрела. Словно знала, что я лгу, но всё равно хотела остаться. В какой-то момент я захотел остаться тоже. Но уже было поздно – она научилась готовить сама.

Трос

—–

Эпиграф:

Он держал меня на страховке.

Но как только стало по-настоящему высоко – отстегнулся первым.

––

В любых решениях главное последовательность и желание. Мелкие шаги ВСЕГДА определяют большие результаты. Если оставаться верным своему выбранному пути, цель окажется больше и ближе, чем изначально предполагалось. Мне нравится, что план есть, не точный, пока что только набирающий оборот, но он есть. Наличие желания измениться это уже большой прорыв, когда отвергал любую концепцию к «правильному образу жизни». Когда ПП крайние 5 лет означало не «правильное питание», а «пить пиво», хотя бы мысль об изменениях – это уже прорыв, тем более, когда он сопровождается мелкими действиями.

Правда, я уже давно потеряла какое-либо видение, кто я, но все время живу с ощущением будто это все то и не то.

Я записалась на скалолазание не ради спорта.

Я хотела подняться повыше, чтобы перестать чувствовать низость прошлых отношений. Когда земля шатается под ногами – иногда нужно повисеть над ней, чтобы вспомнить, кто ты и как крепко умеешь стоять. Как минимум на своем.

Первое занятие проходило в зале, среди запаха магнезии и натянутых мышц.

Он подошёл ко мне, как будто уже знал, что я – из тех, кто полезет высоко, а потом испугается, но не подаст виду.

– Не боишься высоты? – спросил он, пристёгивая карабин.

– Только если это не социальная.

Он усмехнулся.

– Тогда тебе сюда.

Высокий, молчаливый, из тех, кто говорит не предложениями, а действиями. В его голосе было спокойствие человека, который давно всё решил. Просто никому пока не сообщил.

–

Я поднималась всё выше. Он был внизу. Держал страховку. В буквальном смысле.

И я чувствовала себя защищённой, как будто если сорвусь – он поймает.

Как будто.

–

Через пару недель он предложил выезд на природу. Я согласилась сразу. Хотелось гор и честности. Одно из двух я точно получу.

Горы встретили нас молчанием. Травы скрипели под ботинками, воздух был прозрачным, а небо – как акварель, нарисованная кем-то очень спокойным.

Мы сидели у костра, ели лапшу из котелка и говорили о высоте.

– Горы – это моя терапия. Они не задают вопросов.

– А я вот задаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

– И это делает тебя живой.

Дым лениво стелился вдоль горного склона, как чужие воспоминания, что не знают, где им осесть. Мы сидели у костра, и он подкладывал в огонь сухие ветки, будто это были его эмоции. Аккуратно, по одной, чтобы не сильно вспыхнуть.

Пламя освещало его лицо: сильные скулы, взгляд, как у альпиниста, который всегда смотрит вверх – и никогда в сторону.

Я завернулась в плед, хотя холодно не было. Просто так уютнее. Просто так безопаснее.

– Знаешь, иногда мне кажется, что ты не человек, а скала.

Он усмехнулся, не отрывая взгляда от огня.

– Потому что не шатаюсь?

– Потому что не откликаешься на зов. Только эхом.

Он бросил очередную ветку в огонь.

– Иногда лучше быть скалой, чем лавиной.

Я молчала. Слушала, как трещит костёр и впервые подумала: а может, я не хочу быть рядом со скалой? Может, мне нужен тот, кто не просто держит, а карабкается со мной.

Он умел молчать красиво. И это долго казалось мне глубиной. Пока я не поняла, что это – просто пустота, оформленная как проза.

–

Мы стали ближе. Телесно – да. Эмоционально – не совсем. Он всё так же был мой, но только пока не включалась тема «дальше». Любил мои губы, но избегал моего взгляда. Держал мою руку, но не держался за будущее.

Когда мы стояли на вершине в очередной из наших походов, я стала чувствовать холод, который веял не только от гор. Но и от него. Но и от меня.

– Ты стал другим.

– Я всегда был таким. Просто ты поднялась ближе.

Он оказался не верёвкой спасения. Он оказался якорем. Как только я начала подтягиваться выше – он отпустил хватку. Спокойно. Без истерик.

– Я не создан для партнёрства, я – одиночка.

– Ну хоть не волк. А зачем тогда было карабкаться ко мне?

– Я просто показал тебе маршрут.

– А сам?

– Я останусь здесь. Мне выше – незачем.

–

Трос оказался трусом. Он держал меня ровно до того момента, пока я не захотела стоять на вершине рядом с ним.

Для него любовь – это высота, на которую можно смотреть.

Для меня – это то, ради чего поднимаешься.

Я спустилась сама.

Без срыва, без паники.

Просто больше не хотела быть на высоте, если рядом не тот, кто туда готов со мной.

А ещё – теперь я всегда проверяю, кто держит мою страховку. И не только в горах.

___

ОН: Я знал, как держать вес. Верёвки. Карабины. Снаряжение. Но я не знал, как держать её. Она лезла выше – всегда. В эмоциях, в вопросах, в том, что просила. Я был не тем, кто поднимает. Я – тот, кто проверяет крепления и молчит. Она хотела быть моей высотой. А я – слишком боялся сорваться. В конце я отпустил. Не потому что не любил. А потому что был уверен – она не упадёт. Больше не упадет.

Август

—–

Эпиграф:

Некоторые чувства не для жизни. Они для августа, загара и фразы: а вдруг.

––

Август всегда напоминал вечер воскресения. Только вот я уже совсем забыла сколько лет назад у меня перестали идентифицироваться дни недели. Когда-то давно, я дала себе обещание проживать каждый день так, чтобы никогда не ждать праздников и поводов для радости. Таким образом, я научилась радоваться каждому дню, абсолютно пропуская мимо себя ярлыки, дни недели, времена года и случайных пассажиров жизни. Я перестала злиться на окружающих, перестала придавать значение вещам, которые мимолетны. Перестала думать плохо, а иногда в целом думать дальше вытянутой своей руки. Мне нравилась эта свобода. Свобода от негатива вокруг себя, пока все ходили злые на мир, я его любила и хотела чувствовать каждой клеткой своего тела. Возможно это все началось с момента, когда я впервые почувствовала истинный вкус гедонизма. Я стала покупать себе еду не потому что надо или что правильно. Я покупала именно ту, которую я хотела съесть на ужин именно сегодня, поэтому мой холодильник систематически выглядел полупустым. Однако, в моем холодильнике всегда должна была стоять бутылочка белого сухого вина, на случай непредвиденных гостей или мимолетной грусти. Я покупала сама себе цветы каждое воскресенье. Не потому что некому дарить, а потому что я не хочу сидеть и ждать того, что радует мой взор от кого-то. Ведь если я это люблю, то почему я должна ждать? С самого детства, в моей семье было правило: «В доме всегда должны стоять живые цветы». Я выросла, переехала раз 7, а они все также стоят и обновляются каждую неделю. Я ежедневно устраивала себе мелкие и крупные радости, ведь когда если не сегодня? В конце концов, у кого-то на этой планете явно сегодня день рождение, почему бы не отпраздновать?

Вторник, вечер, парковка местного торгового центра, в левой руке бутылочка холодного Pinot Grigio, что буквально своим холодом напоминала о подходе смены теплых летних вечеров, на холодный сентябрьский зной, а в левой руке букет из подсолнухов, купленных у милой бабушки на рынке. Белую прядь челки бессовестно потревожил ветер закрыв вид на окружающий мир и позволивший мне на долю секунды ощутить аромат уходящего дня. Открыв глаза я в миг упала от налетевшего объекта прям на мое плечо.

– Господи, извините, вы в порядке?

Я смотрела на разлетевшиеся лепестки подсолнухов, пытаясь хоть разглядеть этот падающий неопознанный объект. Передо мной стоял мужчина, коренастого телосложения и совершенно растерявшийся от произошедшего. Правда я заметила что-то необычное. Не смотря на сумерки и не самое лучшее освещение, его глаза были настолько выразительными, что казалось я подверглась гипнозу.

– Я-то в порядке, а вот подсолнухи нет, одно радует, бутылка вина в целости и сохранности.

– Больше радует, что вы сейчас на меня не кричите, а юморите.

– Юморю? Ха, это еще до первого бокала, вы со мной общаетесь.

Он протянул мне руку, чтобы я смогла подняться, и я снова оказалась взором прямиком в его ярко голубых глазах.

– Мне очень жаль, что я на вас накинулся, поверьте я совсем не…

– Хотели? Не хотели? Поверьте, меня уж точно не нужно в этом убеждать. Я понимаю, что вы явно не относите себя к клану психопатов или в вашем списке планов на день есть подсчет сбитых жертв. Все в порядке, вы видимо были страстно чем-то увлечены.

– Не сказал бы так, страсти в этом мало, одна лишь головная боль.

– И кто же она?

– Работа, причем не любимая. А когда что-то не любишь, все идет поперек…горла.

– И людей.

Мы рассмеялись, и я только заметила, что абсолютно вся парковка стала пустая. Вроде бы прошло три секунды, но сумерки сменились на темноту, а вокруг стало совершенно безлюдно и тихо. Вот в этом весь август, все вкруг пролетает стремительно быстро.

– Вино во вторник?

– Смотря по какому календарю, а есть разница?

– Нет, просто необычно. Во вторник все начинают приходить в себя после понедельника, до сих пор не скинув выходное омбре.

– А чем вам неугоден господин Понедельник? Прекрасный день. Может стоит перестать заниматься будничным неравенством?

– Абсолютно с добротой и толерантностью отношусь ко всем дням недели.

– Вот и славно, уже стала бояться, что сейчас может начаться лекция про употребление алкоголя в одиночестве.

– Не начнется. Время позднее для теории.

– Ну благодарю хоть за это, надо заниматься практикой.

– Выпьем?

– Сейчас?

– Ну да, самое время, без четверти девять вечера. У вас же нет презрения к часам и минутам?

– Абсолютно нет.

Мы улыбнулись друг другу, однако, наш невербальный флирт прервало голосовое оповещение на парковке.

«Торговый центр закрывается через 15 минут»

– Докупим еще что-то?

– Не обязательно, у меня дома есть еще одна бутылочка тихого.

– Не любите, когда перебивают?

– Люблю слушающих и слышащих собеседников.

–

Мы направились в сторону моего дома, идти было недалеко, но ноги будто специально передвигались, будто в замедленной съемке. В воздухе пахло свежестью и началом конца, конца лета.

– Как вас то хоть зовут, летающий объект?

– А какое имя вам кажется наиболее подходящим для меня?

– Я бы назвала вас убийцей подсолнухов.

– А можно не так мрачно?

– Можно, но не хочется. Буду называть вас Август.

– Август? Почему?

– Потому что такой же загруженный мыслью «Как все успеть». Нам сюда, в эту дверь.

– Давай ты вынесешь свое вино на улицу, хочу тебе кое-что показать. Кощунство пропадать такой ночи взаперти четырех стен.

– Мы уже перешли на «ты»?

– Церемониться можно долго, но мы же не стремимся сейчас к браку?

– Не к бракованному точно. Пару минут и я снова тут. Бокалы брать?

– Один, хочу узнать твои сны. Если пить с одного бокала, это хороший способ выстроить доверительные отношения.

– Только если бокал не из тиса.

– Ну тогда будем, как Ромео и Джульетта.

– И кто мне говорил про мрачность?

–

Провожая улыбкой, я закрыла входную дверь и принялась искать бокалы, которые буквально пару недели назад мне подарили по случаю моего повышения. Мы просидели всю ночь возле дома, считали звезды и пытались запомнить теплый ветер. Когда рассвет начал свое приближение, мы попрощались, пожав друг другу руки.

– Может еще свидимся.

– Даже если нет, не забывай, что ты прекрасна, как теплый вечер августа. Девушка, как ты, заслуживает любовь, которая ощущается, как лето круглый год.

–

Лето всегда было отличным периодом для курортных романов. Соглашайся на любые авантюры, забей на распорядок дня и летай из одной души в другую, главное не забывай там сердце. Но когда приходит неожиданная апогея счастья от одной из душ, незаметно забываешь, и зарядку на телефон, и сердце.

Влюбленность, пожалуй, лучшее чувство. Прогуливаясь по набережной, наблюдая влюбленные пары, по неволе, начинаешь хотеть уткнуться кому-то носом в щеку. Очень важно, когда чьей-то щеке, нужен твой нос.

Единственный её минус – это наличие ответственности за самого себя. Нельзя же изменять щеке, в которую утыкаешься, только ради авантюры.

–

Он стоял у стойки, в белой рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем нужно.

Загорелый. Улыбающийся. Пахнущий мятой, морем и уверенным: «Ciao, bella».

– Всё-таки свиделись. Не ожидала тебя увидеть снова, причем тут…в Италии.

– Я просто шел по звездам.

– Стал звездочетом?

– Пока только алкочетом. Будешь что-нибудь?

– Лимонад. Я буду лимонад.

– И никакого игристого? А как же настроение?

– У меня от солнца уже оно стало игривое.

Я просто заказала лимонад.

Он – меня.

– Это самый вкусный лимонад в Кампании. Но ты явно вкуснее.

Я закатила глаза, а внутри что-то щёлкнуло. Не от слов. От его смеха после них.

–

Он был похож на август. Тёплый, яркий, без обещаний и ожиданий. С ним хотелось снимать каблуки, и не думать, как ты выглядишь, когда смеёшься. Мы гуляли по рынкам, ели инжир с ладоней, целовались в перерывах между спорами о том, где самая настоящая паста. Он не знал моё прошлое. И мне не нужно было знать его. Мы оба были в режиме «сейчас». И это был лучший отпуск жизни.

– Просто потрясающе выглядишь в этом платье!

– Спасибо, я в целом люблю больше платья. В них чувствую себя как-то…

– Ветрено?

– Свободно.

– С такими красивыми ногами, грех их прятать за джинсами.

–

В тот вечер мы сидели на веранде, босиком, я пила вино, он взглядом выпивал меня до дна.

– Я тебе столько пристойностей наговорила, что непристойности будут неприличны.

– А когда ты так разговаривать научилась?

– С тех пор, как мы расстались. Я была, как залежавшаяся хорошая книга. Наконец дождалась ценителя – и стала бестселлером.

– То есть он тебя всё же купил?

– Хорошо, что не снял.

– Правильно. Давай лучше я с тебя всё сниму.

– Ответственность потянешь?

– Ну, смотря каким боком будем говорить.

– С глазу на глаз диалог хорошо ложится.

– Ложиться пока рано. Лучше присядь. На меня.

Он подмигнул.

Я засмеялась.

И в этот момент мы были не в отпуске.

Мы были в настоящем.

–

Он вручил мне шлем, написав на нём маркером:

«Сюда помещается твоя свобода.»

Мы ехали по побережью, волосы развевались, смех перебивал даже ветер, палящее солнце пьянило. В тот день не было разговоров. Была только дорога. Ощущение будто я пыталась все время быть счастлива, а сейчас я счастлива. Мы – часть лета, а не друг друга.

–

Когда пришло время уезжать, он не говорил: «пиши». И я не говорила: «давай ещё увидимся».

Он просто сказал:

– Сегодня ты так красива под этой южной луной. Но ты, как Роза. Колючая и заносчивая.

– То, что я твоя заноза, я в курсе.

– Да…тот, кто будет с тобой всю жизнь, точно с ума сойдет.

– Как будто он будет изначально нормальный.

– А ты с нормальным не будешь. Подобное притягивает подобное.

– То есть я сумасшедшая?

– То есть ты потрясающая. Но как август, как лето. Пьянящая и иногда бьющая по голове.

Я уехала и больше мы никогда не виделись. Я уехала с чемоданом. Соленая от моря. Пьяная от солнца. Живая от него. Некоторые мужчины не для жизни. Они – для августа. И я успела взять в этом году отпуск.

–

ОН: Я не ждал, я просто верил. Она была 10/10, но может сутками не отвечать на сообщения, спит по 4 часа в сутки и с вероятностью в 100%, кинет в тебя тяжелым предметом. Она была – слишком. Слишком умная для флирта. Слишком смешная для случайной. Слишком настоящая для отпуска. Но с ней жизнь не чувствовалась на половину. Я знал, что она уедет. Я даже думал – скажу «останься». Но посмотрел в её глаза и понял: ей нельзя мешать быть собой. Некоторые женщины – как август. Их не просят остаться. Их благодарят за то, что были.

Гербарий

—–

Эпиграф:

Любовь не вырастает из внимания. Запах – это истина. Если он не твой – не спасёт даже самый дорогой букет.

––

Он появился как аромат: вежливо, красиво, поначалу с едва уловимым оттенком заботы, а потом – всё настойчивее, как цветочный магазин по утрам, который нанял плохого маркетолога, и вывеска не радует, а режет глаз. Он присылал цветы. Часто. Системно. Почти ежедневно. Не просто букеты —обстоятельства и навязанные обязательства. Обязательства ему хотя бы отвечать. Композиции, в которых можно было заблудиться. Орхидеи. Пионы. Тюльпаны в декабре. Открытки с каллиграфией, которую точно писал не он. Письма на французском, как для графини. А я… я чувствовала благодарность, но не трепет. Восхищение – но не влечение.

–

Мы переписывались год. Он знал мои фильмы. Мою любимую пасту. Как зовут мою собаку. И когда мне бывает особенно грустно. Я о нем знала – ничего. Не потому, что не рассказывал. А потому, что я не запоминала. Когда нам не важен кто-то, мы не помним даже самые глобальные части его биографии, забывая о смертельной аллергии. Но если, человек тебе интересен, ты будешь помнить имена всех его друзей и то, что он делал в 20 лет, когда подул морозный ветер в марте.

Он никогда не настаивал. Он ждал. В диалогах меня больше всего смущало его собственное самомнение. Хороший человек, но будто он хотел меня купить и знал, что может это сделать, ведь в его мире – все покупается. А я никак не хотела выставляться на этом аукционе.

–

Встреча случилась неожиданно. Я была в другом городе – после ужина с подружками, в длинном пальто, в полном ощущении, что мир снова делает паузу, чтобы я успела улыбнуться.

– Видел ты заехала в наши края. Увидимся?

– Ну, можешь меня подвести.

Он подъехал. Вышел из машины. Был в пальто цвета мокко. И с цветами. Конечно.

Мы ехали молча. Слов не нужно, когда их было слишком много до. И слишком мало настоящих.

У моего подъезда он повернулся ко мне:

– Можно?..

Я уже знала, что нет. Но не из гордости. Из правды. Я вдохнула. И поняла. Запах не тот. Не то, что включало мою химию. Не мой человек. Он не пах домом. Он пах старанием.

– Спасибо, до встречи.

Он пытался коснуться. Я мягко увернулась. И вышла.

–

Потом были годы. Он всё так же присылал цветы. Я ставила их в вазу. И говорила себе: Ты заслуживаешь это внимание. Но каждый раз думала: Если сердце не горит —ни один пион не поможет. Цветы могут украсить комнату, но не затмить чужой запах на шее.

–

Теперь я понимаю: он собрал из меня гербарий. Сухую, красивую версию, в которую вложил свет, но не вдохнул огонь. Я знала, что, если я соглашусь быть с ним – я буду самой счастливой и несчастной одновременно. Он мог создать мне идеальную и беспечную жизнь. Но никакие цветы и драгоценности не стоят простого, человеческого «ёкнуло». Остаться с ним означало принятие того, что я буду не со своим человеком. А это сломать жизнь, как минимум четырем людям. Мне, ему и еще двум, кого мы еще не успели встретить, но те, кто подходят нам. По запаху. Даже, если он не цветочный.

–

ОН: Я не знал, как завоевать её. Поэтому просто – был. Цветы были моим языком. Я говорил пионами, молчал тюльпанами, просил – орхидеями. Она отправляла фото с вазами, а я отправлял надежду. Которой возможно её отравлял. Я был подходящим. Но не её. Некоторые люди – как цветы в руках прохожих. Ты держишь их с осторожностью, но знаешь: они не для тебя.

Бокал

—–

Эпиграф:

Иногда любовь – это просто тень, которая знает, где тебя найти.

––

Пять лет назад.

Я стояла в дверях его квартиры, сжимая лямку сумки, как будто это могло удержать нас с друг другом.

– Нам пора прощаться, да? – спросила я, хотя уже тогда всё знала.

– Похоже на то, – он провёл рукой по волосам, устало вздохнул и посмотрел так, будто уже рисовал прощание в памяти, как старый художник, глядя на не завершенный этюд.

Не было ссор, мы не выясняли отношения. Просто стояли, как две остывшие чашки с чаем на столе, не дождавшиеся честного разговора.

Это было похоже на сцену из старого фильма, где главные герои расходятся не потому, что перестали любить, а потому что так надо.

– Я тебя больше не увижу? – спросила я тихо, будто шепотом, ведь даже дыхание звучало слишком громко.

Он улыбнулся уголком губ.

– Разве мы когда-нибудь могли по-настоящему расстаться?

–

Четыре года назад.

Он был в Париже. Я – на другом конце света. Пришло сообщение.

«Я в Париже. Ты ведь всегда хотела приехать сюда вместе?»

Я долго смотрела на экран.

–Мы не можем просто взять и встретиться, будто ничего не было.

–Конечно, можем.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, даже на секунду поверив в историю, которой никогда не суждено случиться.

–

Три года назад.

Мы встретились, чтобы выпить бутылку рислинга. Улыбки, бокалы, разговоры ни о чём и обо всем. Оба в отношениях. Но это не имело значения. Потому что это были мы.

– Как там твоя жизнь? – спросил он, крутя бокал в руке.

– Обычная. А твоя?

– Такая же.

Мы не спрашивали про любовь. Потому что знали, что настоящая любовь у нас уже была. Ни у кого из нас не дрогнул голос, чтобы сказать чуть больше.

–

Два года назад.

Поезд приближался, с каждым ударом колёс прибивая к земле очередную мысль:

не вовремя, не туда, не с тем.

Я стояла на перроне, кутаясь в шарф,

а он – на другой стороне.

Мы не обнялись.

Даже не подошли ближе.

Но оба улыбнулись.

По привычке.

Как люди, которые слишком много раз начинали всё заново и уже не верят, что в этот раз будет по-другому.

– Ты снова здесь?

– А ты снова не удивлён?

– Я вообще ничему не удивляюсь, когда речь о тебе.

Пахло железом, мокрым асфальтом и чем-то недосказанным.

Он держал телефон в руке, я – бокал из бумажного стакана.

И между нами было всё, что не произошло.

А потом поезд закрыл нас друг от друга.

И я знала:

он не обернётся.

Но будет помнить,

как и я.

Каждый из этих годов.

Каждый из этих «почти».

–

Год назад.

Он переехал. Ушёл из поля зрения, но не из памяти. В день рождения я, как всегда написала.

Спустя несколько лет просмотров профилей друг друга не подписываясь, он подписался. Произошел милый диалог без воспоминаний и о прошлом, светская беседа, как всегда в нашем стиле.

–Пусть эта кнопка «отписаться» никогда больше не будет нажата.

–Это больше вопрос к тебе.

–Ты – искусство.

–Ты про картины, которое я публикую?

–Про тебя.

–

Сейчас.

Пять лет прошло, но я никогда не пропускала эту дату. Пять лет подряд, независимо от того, где я была, с кем, и что происходило в моей жизни – в этот день я всегда писала ему. Сегодня не стало исключением. Выпив третий бокал игристого и принялась писать сообщение.

Пять лет, одна дата. Пять лет – одно имя. Я написала, как всегда. Он ответил, как всегда. Забавно, что это «всегда» означало только один день в году. Я по привычке отправила поздравление с днем рождения. Без лирики, без любви, с уважением и без подтекста.

–Когда-нибудь выпьем за это, если случайно окажешься в моем городе. А пока выпей за меня, три бокала и не меньше.

Я подняла глаза от экрана и посмотрела в окно. За стеклом мелькали серые силуэты деревьев. Поезд медленно и убаюкивающее пел песню рельсам.

–Завтра.

Я представила его лицо в этот момент. Как он слегка прищурится, читая сообщение, как пытается скрыть улыбку. Впрочем, как и я.

–Ты серьёзно?

–Разве я когда-нибудь шутила в такие моменты?

Спустя несколько секунд пришёл ответ.

–Тогда завтра.

–Ты надолго?

–На пару дней. Пока не надоем тебе.

–Ты же знаешь, что ты мне не надоешь.

Я улыбнулась, обхватив пальцами телефон.

– Остановишься у меня? У меня есть лишняя комната.

Я задумалась на секунду. Потом набрала ответ.

– Лишняя комната – звучит слишком официально. Но ладно, согласна.

–

Когда я вышла из вагона, то не была уверена действительно ли он встретит меня. Я даже не осмелилась набрать. Я посмотрела на время, а после, когда он был онлайн.

«Был(а) в сети вчера в 23:40»

Не встретит.

Я вязала сумку и двинулась в сторону выхода с вокзала. В какой-то момент, меня не покидало чувство, будто кто-то меня преследует и наши взгляды встретились, он усмехнулся.

– Ты точно не изменишься.

– Я думала, ты уже понял это.

Не было ни слов, ни букетов, ни ожиданий. Мы обнялись, как будто я уезжала всего на несколько недель, а не на пять лет. Он забрал мою сумку, и мы направились к выходу.

– Ты голодная? – спросил он.

– Немного.

– Закажем что-нибудь, когда приедем.

Я кивнула. Мы почти не говорили. Молчание было старым, добрым – тем, что уже мы хорошо знали. Ведь не всегда нужно создавать из себя монтажную пену, пытаясь заполнить пространство. Особенно там, где в этом просто нет необходимости.

–

Когда мы подъехали к его дому, я почувствовала странное дежавю.

Выскочила из машины и замерла, оглядываясь.

– Подожди… – медленно произнесла я, поворачиваясь к нему.

– Что?

– Это же… – я повела рукой, обводя район.

Те же узкие улочки. Те же лавочки у подъездов.

Пять лет назад мы гуляли здесь ночами, болтая о смысле жизни.

– Да, – он усмехнулся. – Всё тот же район.

– Ты переехал обратно?

– Только подъезд другой.

– А остальное?

Он пожал плечами.

– А зачем менять то, что уже идеально?

Я не знала, что на это ответить.

Потому что слишком хорошо понимала, о чём он.

Следующие пять дней прошли, как будто этих пяти лет и не было.

Мы снова были мы.

Просыпались поздно, пили кофе на его узкой кухне. Он готовил, я читала, фон трещал винилом. Мы ходили на выставки, бесконечно обсуждая искусство, смеялись, будто у нас никогда не было этого долгого провала.

Я смотрела на него через стеклянные стены галерей, когда он изучал картины с лёгкой улыбкой, и думала: может быть, это и есть наша версия вечности?

Мы гуляли по этим же улочкам, что и пять лет назад. Иногда просто молчали.

И в этом молчании было так спокойно, что мне казалось – я наконец-то дома. Всё было так, как будто время решило немного отдохнуть.

–

Однажды вечером мы сидели у него на кухне, медленно допивая вино.

Я крутила бокал в руках и наблюдала, как он смотрит в окно.

– О чем думаешь? – спросила я.

Он чуть усмехнулся, но не повернулся.

– О том, что мы могли бы так жить всегда.

Мое сердце пропустило удар.

– Но не будем?

Он вздохнул и наконец посмотрел на меня.

– А разве мы когда-нибудь могли?

Я не ответила. Мы оба знали правду.

Но пока этот момент длился – он был реальным.

И мне этого хватало.

В день отъезда я даже не ждала, что он меня проводит.

Это было слишком в его стиле – не прощаться, не делать больших жестов. Он всегда был в работе, в своём творческом мире, где я появлялась, но никогда не задерживалась слишком долго.

Он вызвал мне такси, последний раз оглядела его квартиру и ушла. Ушла тихо, как всегда.

–

Поезд плавно тронулся.

Я смотрела в окно, наблюдая, как исчезает знакомый город, а в груди – голос.

Я не испытывала ни грусти, ни сожаления.

Легкая пустота, почти уютная. Как будто опять забыла что-то у него. Себя, например.

–

Он не писал несколько дней.

Потом просто отправил фото с выставки.

Через неделю – случайное сообщение:

«Помнишь тот вечер с рислингом? Нашлось ещё одно место. Идеальное.»

А потом, спустя время, набрал.

Я ответила сразу.

– Привет, – он выдохнул, как будто мы разговаривали вчера.

– Привет.

– Чем занимаешься на Новый год?

Я удивилась.

– Пока не решила.

Он помолчал пару секунд, а потом спокойно, как будто это самое обычное предложение в мире, сказал:

– Давай уедем на Алтай.

Я замерла.

– Ты серьёзно?

– Конечно.

– Почему Алтай?

– Потому что красиво. Потому что там снег, горы и никакой суеты. Я очень люблю там бывать, мне там спокойно.

– И?

– И потому что я хочу провести этот Новый год с тобой.

На Алтай мы так и не поехали.

Всё сложилось слишком логично: билеты не были куплены, чемоданы не собраны, никаких реальных шагов никто из нас не сделал.

Мы оба провели Новый год с семьями, в своих родных городах, за разными столами.

Но ровно в полночь телефон завибрировал.

– С Новым годом. Пусть будет красиво.

– С Новым годом. Надеюсь, в этом году ты найдёшь идеальный рислинг.

Он не ответил.

А потом снова наступило молчание.

–

Спустя несколько недель, когда я уже привыкла к его очередному исчезновению, телефон снова засветился его именем.

– Нашёл здесь антикварный магазин. Чуть не купил набор старинных бокалов. Просто произведение искусства, чуть не купил.

Я улыбнулась.

– Почему не купил?

– Потому что их было только три. А идеальные наборы должны быть из четырёх.

– Иногда достаточно двух.

Так начался очередной длинный диалог ни о чём и обо всём сразу.

Мы обсуждали винтажную посуду, бокалы из богемского стекла, керамику с трещинами и потёртостями. Забывая о трещинах, которые создали в друг друге за столько лет.

– Как странно любить вещи с историей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.