# Сказки на ночь

Ож ги Бесофф

В невинном безоблачном детстве после бабушкиной сказки на ночь скорее засыпаешь с улыбкой на лице, сжимая в маленьких ручонках плюшевого мишку, с чувством глубокой веры в победу добра над злом.

Прожитые годы меняют многое, если не все. И вот уже во взрослом возрасте вместо доброй бабушки сказку на ночь зловеще нашептывает уродливая старуха, а любимый плюшевый мишка тянет когти к горлу, распахнув звериную пасть, с капающей с клыков ядовитой слюной.

Первые лучи нового дня встретит повзрослевший ребенок в попытках сохранить таящие ошметки своего разума.

Послушай и ты эту сказку. Каков будет твой новый день?

## Сказка#1 Ecce Homo

«Сказка – ложь, да в ней намек»

Пролог.

Голубое небо, теплое солнце и сравнимое с парным молоком море остались на оторванной странице календаря. Хотя… кто сейчас отрывает прожитые дни/месяцы календаря? – Достаточно свайпа по экрану мобильного телефона и ты уже в настоящем, еще свайп – и «здравствуй, будущее!» Да какая, в принципе разница – главное, что зимние каникулы со всеми вытекающими и отягчающими обстоятельствами остались в прошлом. Кожа еще помнит жар южного солнца, на языке ощущается фантомный вкус экзотических фруктов и ледяного игристого. Хотя, будем объективны, никаким такими отягчающими обстоятельствами прошедший отдых Дмитрия и не грешил – несмотря на новогодние праздники, не было ни тазиков оливье, ни ведра алкоголя – так, все достаточно умеренно, на минималках. Застряв в самом начале своего четвертого десятка, Дмитрий нутром понимал, что игры с организмом во вседозволенность закончились еще лет пять назад, и сейчас усиленно старался соблюдать режим питания, пинками загонял себя в фитнес-зал, ходил в салон красоты и не хуже иных женщин разбирался в кремах для рук и лица. Ну, а что делать – успешный человек должен и выглядеть на миллион… причем, не в рублях. Как минимум, так думал сам Дмитрий. Но как бы сказал его университетский преподаватель по психологии: «Очень интересное заблуждение».

В общем, пока отдых еще дотягивался из прошлого своими остывающими лучами до Дмитрия, серое и промозглое московское настоящее закрывало врата в нирвану и брала за горло своей цепкой ледяной хваткой.

Москва, январь, полное отсутствие снега и серость, которая казалось, была везде – она стекала с неба тягучими потоками, укрывая крыши домов, отражаясь в лужах и бликуя в глазах горожан. Кстати, о людях – как же их много на улицах и в метро. Бесформенный, местами пестрый, людской поток пингвиньей походкой, раскачиваясь из стороны в сторону, плавно течет вперед, чтобы, разбившись о плексоглассовые створки турникетов, отдельными каплями просочиться в теплое чрево подземки.

Как же Дмитрий ненавидел все эти часы пик и набитые под завязку вагоны метро. Особенно, в летние месяцы, когда сотни и без того потеющих тел поднимают руки, чтобы держаться за поручень, являя миру огромные пятна пота на подмышках одежды. Неподражаемый калейдоскоп запахов и полнейшая какофония, когда в отдельно взятом ограниченном стенами вагона пространстве щедро намешали амбре нестиранных носков, помойной ямы, аммиака и приправили все это щедрой порцией вчерашнего забористого перегара. Утренний дезодорант, если кто-то им и пользовался, не спасает, а лишь усугубляет общую картину, доводя спертый воздух до состояния термоядерного. Если попал в современный состав с работающим, что не всегда бывает, кондиционером – считай, повезло. А если видишь приближающийся к твоей станции старый «Ёжик» – пиши пропало. Полчаса в такой жестяной банке подземки – и ты сам полупьяный и смердящий вываливаешься на перрон, жадно хватая ртом, типа, «чистый» воздух, и пытаешься отчаянно лавировать среди новой порции страждущих попасть в нутро вагона, чтобы разбавить настоявшееся амбре «свежими» ароматами.

Поэтому Дима последние лет 10 передвигался по городу исключительно на собственном авто или каршеринге. Тепло, сухо, не тесно – да, можно встрять в пробку, но зато в комфорте. Все имеет свою цену, и комфорт тоже. Но сегодня любимая, пусть и далеко не свежая, но все ж таки старушка-BMW осталась на парковке бизнес-центра, и Дмитрий, угрюмо кутаясь в стеганную курту и брендовый кашемировый шарф, под моросящим в январе дождем в итальянских ботинках ручной работы на тонкой подошве целеустремленно шагал по Новоспасскому мосту в направлении станции метро «Пролетарская». Пробки 9 баллов, мать его… весь центр не просто красный, а пурпурный – стоит наглушняк все, что должно по своей сути двигаться: машины, такси, автобусы – все стоят, выплескивая свою злость через непрекращающийся лай клаксонов. Да еще и светофор перед выездом на мост решил, что ему пора в отпуск и извещал всех об этом радостным бесконечным миганием своего желтого тигриного глаза.

Не то чтобы Дима не любил ходить пешком – иногда, особенно летом в хорошую погоду, ему доставляло удовольствие, оставив машину у метро, прогуляться по мосту неспешным шагом, щурясь от яркого солнца и охотно подставляя свое лицо теплому свежему ветерку. Но никак не сейчас. Весь мокрый, злой как черт, проклиная все и вся, он торопился на встречу с заказчиком. На кону – контракт на несколько десятков миллионов. Ради этого он готов был и ползти по-пластунски, и пятиться как рак – в общем, хоть тушкой, хоть чучелом. Диме нужен был этот контракт, и он был намерен добиться его любой ценой.

К счастью, мост остался позади. Как никогда желанное сейчас теплое метро все ближе. Осталось только нырнуть в переход под Новоспасским проездом и выйти на Крутицкий переулок – вдалеке сквозь марево капель мороси уже манила своим кровавым цветом большая буква «М».

Шаг в переход. В лицо бьет тяжелая волна вони и гула голосов. Дима вспомнил, что летом в прежние времена здесь любили тусоваться бомжи, но сейчас и в январе, когда за последние годы за порядком в городе стали следить особенно тщательно… Людей без жилья, денег и социальной ответственности сейчас редко где можно было встретить, хотя раньше этот переход был их излюбленным местом в Таганском районе Москвы – ответственные службы то ли не знали про их существование (сомнительно), то ли просто махнули рукой, но факт остается фактом – все начиналось с одного индивидуума, скромно сидящего у стены и просящего милостыню грубым рокочущим голосом, в котором эхом отзывались все беды, свалившиеся на его потрепанного жизнью обладателя. Через неделю их стало уже двое, потом трое… и к концу лета в переходе тусовался уже целый табор однотипных личностей, похожих друг на друга как братья, потрепанных обстоятельствами и земными страстями. Они уже не только сидели/лежали вдоль стен, но и очень вольготно перемещались по всему переходу, где-то кучкуясь, мешали проходу и заставляли женщин переходить на быстрый, граничащий с бегом шаг, а мужиков – тихо материться сквозь зубы, зажимая рукавом нос. Но это было раньше.

И сейчас Дима, еще спускаясь по лестнице вниз, явственно почувствовал, что они вернулись. Гул голосов, пьяные выкрики и запах прямо говорили об этом. Интересно. Удивительно. Забыто и уже непривычно. Неприятно, но некритично. Всего 50 метров по переходу – и он снова на улице в двух шагах от желанного входа в метро.

Лестница закончилась, поворот направо в коридор перехода. Ндааа, «жильцы» вернулись – хотя немного, всего трое, но один колоритнее другого. Неопределенного возраста женщина с отекшим лицом, узкими бойницами глазниц, запутанной сальной гривой волос, в желтой с грязными пятнами юбке поверх, явно мужских, штанов сидела у стены на картонной коробки из-под «Додо-пиццы» и без устали с ноткой сосредоточенности резкими круговыми движениями вращала перед собой трехлитровую банку с какой-то мутной жидкостью. Почему-то Дмитрий обратил внимание на ее грубые руки с обломанными ногтями, еще хранящими на себе полустертые пятна какого-то темного лака. Рядом сидел чумазый пацаненок… хотя, ну как – пацаненок? – может, лет 18-20, да кто ж его разберет под таким слоем пыли, грязи и целого «сэндвича» из элементов одежды, надетой друг на друга вперемешку без грамма логики. При этом, верхняя одежда в виде когда-то синей куртки с полуоторванным капюшоном была не верхней как таковой по факту, а робко выглядывала из огромных размеров рубашки с аляповатой абстракцией, которая, изначально, была то ли ночной сорочкой, то ли платьем, то ли, действительно, рубахой великана 60+ размера. И вот этот обладатель столь эклектического гардероба завороженно и с азартом смотрел на вращение трехлитровой банки своей соседки, постоянно выкрикивая хриплым голосом каждые две секунды: «Декантер! Сильней! Давай! Сильней! Давай!…» Его зациклило на этих словах, но другие в настоящий момент были просто без надобности. Для этих двух обитателей перехода весь мир скукожился до размеров грязной со сколами на горловине трехлитровой банки.

Третьего Дима заметил не сразу – тот стоял неподвижно, подперев тшедушным плечом в рваном рукаве серую плитку облицовки стены перехода. Ничего необычного, но что-то напрягало… непонятно что. Небольшая фигура стояльца, казалось, не несла в себе никакой угрозы, руки были пусты и свисали плетьми вдоль плотного покрытого бесчисленными слоями одежды тела. И все же что-то было не так.

Внезапно Дима понял что. Обычно представители подобного, назовем это «класса» (хоть и являются, по сути, деклассирующими элементами) всегда стараются разжалобить прохожих, то смиренно прося мелочь, то размашистыми нетвердыми движениями накладывая на себя крест и прикрываясь Христом, молят подать хотя бы ради него, но во всех случаях они, как правило, смотрят в пол, мимо, снизу вверх, робко и смиренно и никогда не пристально в глаза. Вызывающе и пристально. Никогда.

Этот же смотрел именно так – открыто, с легким налетом наглости, в упор, не отводя глаз. Трещина кривой улыбки пересекала его густо заросшее серо-рыжей бородой лицо, открывая миру желтые пеньки кривых зубов за скатанными рулонами штор серых тонких губ. Он ждал. Ждал его. Казалось.

Дмитрий сбился с шага на ровном месте. Чертыхнулся про себя. Ерунда какая-то. Вовремя пришла спасительная мысль – его же ждут на важной встрече. Все остальное не имеет значения. Вижу цель – не вижу препятствий. Нервно поправив на руках перчатки из тонкой телячьей кожи, Дима ускорил шаг. Вернулась уверенность. Глядя четко перед собой, он целеустремленно шел четко посередине коридора к выходу из перехода.

Проходя мимо стоящего бомжа, Дмитрий внутренне сжался, как будто, в ожидании чего-то. Но внезапно раздавшийся голос все равно заставил его вздрогнуть. И голос исходил не от бородача. Сидящий у стены пацан прервал свою медитацию на трехлитровую банку и, не отрывая зачарованного взгляда от стеклянной тары, хрипло прокричал: «Подайте тысяч 10, лучше 15 – желательно, купюрами по 100 и 500 рублей!» Дима подумал, что ослышался.

В любой другой раз он бы просто прошел мимо, отрицательно мотнув головой или ограничившись коротким «нет мелочи». Но высказанный запрос ввел его в ступор. Что за дичь! Какие 10-15 тысяч? Четверть среднемесячной среднестатистической зарплаты в виде милостыни??

– Тебе зачем? – на автомате спросил Дмитрий, нервно поправляя отяжелевшую от январской мороси кашемировую шапку на голове.

– Да так – на Хеннесси не хватает, а хочется очень, – ответило тело у стены, продолжая не отрываясь смотреть на вращение жидкости в банке.

Дима встал как вкопанный. Сюр какой-то… Зачем ему Хеннесси? Почему? Как? Что за бред? Мозг лихорадочно гонял нейроны, пытаясь нащупать логическую цепочку. Но причинно-следственная связь никак не желала находиться, растворяясь в глубинах подсознания.

Дмитрий вздохнул и задал вопрос, который никогда бы ранее не спросил, ни в каком галлюциногенной сне он не мог такое представить, но все же:

– А что в банке?

Зачем он это спросил? Для чего ему эта информация – что у бомжей в банке? Сознание бессознательно выбивалось из-под контроля.

Парень у стены с приклеенным к стеклянной банке взглядом спокойно проскрипел в ответ:

– Шатонёф-дю-Пап, 2017 год, винодельческое хозяйство семейства Гигаль. Не Almaviva или OpusOne, конечно, и, уж тем более, не Petrus, но все же… вполне себе приличный ассамбляж.

Дима не считал себя крутым знатоком, но в вине кое-что понимал на любительском уровне и достаточно неплохо – уж что такое Petrus стоимостью несколько тысяч долларов за бутылку, он знал, хоть и не пробовал никогда. Да и ШдП в районе 100 евро за бутылку… Здесь, в подземном переходе Новоспасского проезда белокаменной в грязной исцарапанной и отбитой стеклянной банке в отекших от беспросветного пьянства пальцах бомжихи… Это как? Да, и откуда они вообще знают все эти названия??

– Дай! – он зачем-то снял перчатку и протянул холеную руку со свежим маникюром в сторону тары.

Парень у стены с явным усилием отклеил свой взгляд от напитка и впервые взглянул на Дмитрия. Над кривым сломанным носом в засохшей кровавой коросте блестели разноцветные глаза – карий и зеленый. Они не мигали. Совсем не мигали. Дима видел наличие век, но не мог уловить момент их движения. Карий был похож на бездонную яму, а его зеленый собрат – на бесконечный тоннель, который не отражал мир вокруг, а, казалось, затягивал в себя все окружающее. Отражал не во вне, а внутрь.

– Не могу пока, – сказал парень, и в глубине радужек его глаз что-то хаотично задвигалось, – Не могу пока, – повторил он вновь, – Видишь же – идет декантирование, вино еще не подышало, оксидация не завершена.

– Все равно, дай! – Дима уже не понимал, что происходит и не отдавал отчета своим действиям – его замкнуло, – Дай же! Ну!

Женщина у стены качнулась вперед и нехотя встала. Ее руки остановили вращение, и жидкость в банке, также нехотя, мазнув по инерции несколькими волнами по стенкам декантера, встала в сосуде, чуть покачиваюсь в такт тремору рук своей владелицы. Затем она медленно подняла руки и протянула емкость в сторону Дмитрия. Молча.

Дима в какой-то необъяснимой спешке схватил своими чистыми руками полупрозрачную от грязи банку и сделал оборот. Затем второй. Жидкость вновь отправилась по своему привычному маршруту по внутренней окружности тары. Опустив нос прямо в горловину, Дима жадно вдохнул.

Это было вино. Без дураков. Причем достаточно высокого качества – явно не бормотуха. Рефлекторно Дима сделал глоток, даже не пытаясь подержать жидкость во рту, как учил когда-то знакомый сомелье. Дима не был знатоком, и не мог разложить аромат и вкус на молекулы, составляющие сорта винограда, или отличить тот же Шатонёф от Приората, но… Это было вкусно. Не так… Это было вкусно!

Он попробовал еще раз приложиться к банке, но до тех пор молча стоявшая женщина, проявила неожиданную прыть и резким движением вырвала посуду из его рук.

– Но-но! Ты не него не скидывался! Ишь, хитрец – нахаляву пить! – женщина рассмеялась каким-то приятным грудным смехом, который резко контрастировал с внешностью огородного пугала, – сказано же было – давай десятку на вторую бутылку! Или пятнашку и купим вон ему, – она мотнула гривой спутанных волос в сторону сидящего парня, – Хеннесси, а то страдает без нормального коньяка.

– Не ломайся и не жмоть!

Дима вздрогнул – говорил третий бомж, который до сего момента не вступал в беседу и молча с насмешкой наблюдал за всеми участниками.

– У тебя в сумке кошелек, который ты в фирменном бутике BRIDGE во Флоренции на Пьяцца Уффици покупал 3 года назад. Не топ, канеш, – бомж зевнул, раскрыв свою щербатую пасть, и даже не потрудился прикрыть рот рукой, – но и не бюджетный вариант, – продолжал он, – добротный средний класс, люкс тебе еще рановато… О чем это я? Ах, да, так вот – в твоем кошельке лежат две двухтысячные купюры, две по «косарю» и одна «пятерка». Так что – хочешь выпить – гони бабло!

Как зомбированный Дима достал из сумки коричневый потертый на углах кошелек вышеназванной итальянской фирмы, открыл на автомате и достал искомые купюры – ровно те, которые назвал бородатый.

– Вот и славно! – бородатый кивнул парню у стены, – сгоняй, обналичь!

Дима моргнул, рука держала пустой кошелек, денег там уже не было.

– Готово! – паренек убрал руку за спину и тут же достал ее обратно. Кривые пальцы с черной каймой грязи на ногтях держали темную бутылку с чистенькой свеженькой бело-желтой этикеткой, – Гигаль, Шатонёф, как и заказывали! Последнюю забрал.

– На! – добавил весело парень, кивнув Диме на банку, – добивай, тогда, это, а мы пока новую бутылку проаэрируем. Пусть подышит.

Дима рефлекторно протянул руки, взял банку и, не отрываясь, в несколько жадных глотков осушил остатки. Протянул тару обратно, сказал «спасибо» заплетающимся языком и на нетвердых ногам поплелся к выходу. Алкоголь моментально нанес нокаутирующий удар в голову, растекаясь по всему организму в компании эритроцитов с тромбоцитами, расширяя сосуды и изменяя сознание. В след ему раздался звук вылетающей из бутылки пробки, звон стекла о стекло, каркающий смех и насмешливый бас: «Конечно, все ж таки 15% крепости да на пустой желудок! Но ничего – дойдет как-нибудь на своих двоих…»

Спотыкаясь на каждом шагу, Дима выходил из перехода по скользкой лестнице. До заказчика в тот день он так и не доехал.

***

Он плохо помнил, как дошел домой, как… А ведь, что интересно – именно, дошел, а не доехал. Хотя от Пролетарки до южной стороны Измайловского парка, где он жил на улице Плеханова, километров 8 – не меньше. И существенная часть маршрута проходит вдоль не самого дружелюбного для пешеходов Шоссе Энтузиастов. В общем, до дома он именно дошел. Часа за полтора. Уже почти трезвый.

На автомате достал ключ, открыл дверь и рефлекторно произнес стандартную фразу «всем привет! Я дома». Кому это «всем» этот самый привет предназначался – так и непонятно – ведь Дима жил вдвоем с девушкой, но каждый раз предпочитал приветствие во множественном числе. И эти «все» в лице единственной девушки традиционно вышли его встречать в коридор из просторной и модной в наши дни кухни-гостиной. Галина, назовем так нашу второстепенную героиню (или, как бы сказали киноманы – «актрису второго плана»), приветствовала своего избранника радостной улыбкой, вытирая фартуком остатки муки с тонких пальцев. Они были вместе уже года 3, что по современным меркам, являлось достаточно приличным сроком для совместного проживания, но, как оказалось, недостаточно приличным – для создания официальной семьи. Хотя, если говорить более точно – одна хотела того, чего второй всячески избегал. Полный рассинхрон. И периодически, раз в несколько месяцев, вопрос о браке ставился ребром, но каждый раз он категорически снимался с повестки дня аргументом за авторством Шопенгауэра – «брак в два раза увеличивает обязанности и в два раза сокращает свободу». От себя Дима всегда добавлял: «Рано еще, я пока не готов. Надо созреть…» Так и зрел, уже три года.

Вытирая руки фартуком, Галя, не отрываясь, смотрела на Дмитрия – тот не двигался уже несколько минут, превратившись в манекен, и не спешил раздеваться, продолжая держать в руках ключи и сумку. Стеклянные глаза уставились на аляповатый бутон на обоях, словно боялись пропустить момент его цветения. Серая московская грязь растекалась из-под подошв неснятых ботинок.

– Какие планы на вечер? – девушка попробовала пошутить и тем самым разрядить обстановку, которую непонятно кто зарядил. – Останешься сегодня в коридоре или все же пойдем ужинать?

– А?? – выдохнул Дима и оторвал замороженный взгляд от обоев. Ключи от квартиры робко звякнули под рефлекторно сжавшимися пальцами. Циркулирующий в коридоре поток воздуха донес до Галины переработанные ароматы продуктов французских виноделов.

– О как! – подведенные брови изящно изогнулись, придав лицу удивленное выражение. – Сегодня – праздник какой-то? Я что-то пропустила? Прям, чувствую себя лишней на этом празднике жизни), – девушка не оставляла попытки свести все на шутку. – У тебя ж, вроде, принцип всегда был – на работе «ни-ни», а сегодня только вторник… или я благополучно упустила среду, четверг и отдельно пятницу, и сегодня – уже суббота?

– А? – манекен медленно оживал, но пока оперировал только междометьями. – А?.. нет, то есть – да, сегодня вторник, все верно… да, пил, но не на работе.

– Ну, слава Богу – отвис, – порадовалась Галя, – будем считать это сбоем системы, перезагрузка не потребовалась. Тогда, предлагаю все-таки переместиться на кухню – в коридоре тоже, конечно, хорошо, но, рискну предположить, что ужинать все ж таки нам будет удобнее на кухне) Пойдем!

Дима повесил ключи на гвоздик, сумку положил на тумбочку и, наконец, присел на пуфик, чтобы снять ботинки. Узкая облегающая итальянская обувь никак не хотела поддаваться – тонкие с пропиткой шнурки сопротивлялись любым попыткам их ослабить, а энергичное раскачивание туфли с той же целью приводило к ровно такому же нулевому результату. Наконец, благополучно разозлившись на бездушную обувь, Дима напрягся и в победном рывке сдернул туфлю с ноги. Вместе с носком. Движение было настолько резким, что, накопившаяся на протекторе подошвы грязь, радостным веером разлетелась полукругом и осела незатейливыми серыми каплями на обоях цвета слоновой кости.

– Ой…

– Ну что ж, – Галя поджала на мгновение губы, но пересилила себя, – задел положен, первая победа достигнута. Предлагаю не останавливаться на полпути и разуться полностью. Давай помогу – я же вижу, тебе неудобно. Видимо, носки промокли и ботинки стало тяжело снимать…

Девушка присела на корточки и своими тонкими пальцами ловко расшнуровала второй ботинок. Освобождение второй ноги из обувного плена обошлось гораздо меньшей кровью.

– Ну вот – дело сделано! – Галя поднялась во весь рост, – кстати, ты сказал, что пил не на работе. А где, тогда, интересно даже?

– А?

– Дима, солнышко, я, как дипломированный филолог, очень душевно прошу при общении со мной помимо междометий и звукоподражаний использовать и иные части речи. Как минимум, существительные, прилагательные и глаголы будут более информативными. Уж поверь мне.

– Да-да, – Дима потер лоб, помотал головой, – да, конечно, прости. Где пил?… Не поверишь… в переходе.

– кхм…???, – девушка прокашлялась, – в переходе? Что ж, романтично, конечно, да и креативно – тут ни убавить, ни прибавить… А с кем и что?

– Кхм…, – растрепанные последними событиями нейронные сети Дмитрия постепенно успокаивались и возвращались в некое подобие системности, – эээээ…. Мммм…. Как бы это…

Он никак не мог выжать из себя правду последних часов – внутри что-то мешало. Это как пытаться выдавить крем из тюбика с закрытым колпачком – усилий много, давление внутри только растет, пальцы немеют от напряжения, кожа сохнет, а в результате – тубус рвет в слабом месте шва сочленения носика – и с громким чавкающим звуком на руках оказывается добрая половина крема из контейнера. Прорвало – что называется… А попробуй в тюбик запихать обратно лишнее. Так и тут.

Диму прорвало. И даже не в самом слабом месте. А просто сорвало все заглушки, закрутки, блоки. Словно боясь, что его остановят, он, захлебываясь словами, съедая в спешке окончания и разбрызгивая слюну во все стороны, торопливо вываливал на Галину подробности сегодняшнего вечера. Минут десять. Нон стоп. Потом замолчал. Сдулся как шарик. Осел на коридорном пуфике.

Галя молчала. Во время монолога она даже не пыталась прервать или задать уточняющий вопрос. Нутром поняла, что нужно молчать. Монолог закончился, а молчание девушки – нет. Ни звука, ни вздоха, ни слова. В квартире повисла тишина. Этот как в наушниках включить режим активного шумоподавления – раз, и мир, как будто, оглох, вырубив все аудиодорожки, оставив работать только видео-ряд. Говорят, звенящая тишина. В современном мира она гудит как трансформаторная будка. Абсолютно неинформативно, просто гудящий фон, который рвет сознание – как кошка, которая вцепилась когтями в кожу и плавно, без рывком, тащит к себе мягким движением, лишь увеличивая с каждым миллиметром все нарастающую боль…

– Хорошо, – Галина, наконец, прервала гудящую тищину, и помотала головой, рассыпав темные волосы по хрупким плечам, – пора ужинать. Переодевайся и мой руки. У нас сегодня – домашние пельмени с телятиной и индейкой. Твои любимые.

Она развернулась. Застыла на мгновение и снова повернулась к Диме. Легкая робкая улыбка пробежала как тень по тонким ненакрашенным губам.

– Резюмирую, – продолжила Галя, – для ясности картины: были пробки, ты оставил машину и решил поехать на метро, спустился в переход – а там, бомжи, которые показались тебе странными. Они пили какую-то бурду из трехлитровой банки. Тебя они уверяли, что там Шатонёф – вместе с тем, там могло быть все, то угодно. За каким-то лешим, ты попробовал – твой мозг повелся на подсказку и подтвердил, что это французское вино. На всякий случай, напомню тебе – единственный раз мы с тобой были на слепой винной дегустации прошлым летом, и мы оба полностью провалили все тесты, не угадав не единого образца. А тут ты, вот прям так сразу, узнал Шатонёф… Затем они провидчески тебе сообщили, что у тебя есть кошелек и там есть деньги – оракулы, блин, Кассандра по ним плачет – и даже назвали номиналы…

– Вот-вот, – Дима встрепенулся, – они назвали номиналы банкнот!

Хоть у Гали и не было пока своих детей, но, видимо, это сидит у всех женщин на генетическом уровне – она снисходительно посмотрела на своего мужчину как на пятилетнего ребенка, который не понимает еще очевидных вещей в силу возраста, и которому все надо разжевывать по сто раз. От этого взгляда самооценка Дмитрия резко рухнула вниз на десять процентных пунктов.

– Все нищие, попрошайки и иные деклассированные элементы являются, по жизненной необходимости, хорошими психологами, – терпеливо пояснила девушка, – без этого им не выжить. И хотя имеется четкая тенденция в обществе на отказ от бумажных денег в пользу банковских карточек, купюрами еще продолжают пользоваться – кто-то по привычке, а кто-то как резерв на случай отказа банковской карты. Так вот, видя перед собой успешного, явно стремящегося на встречу, человека, немудрено предположить, что он при деньгах. Причем, купюры если и есть, то они крупные – тысячи, двух- и пятитысячные. Ровно их тебе и назвали. Было бы удивительно, глядя на тебя, предположить, что твой бумажник набит десятками и полтинниками с сотками)

Дима тяжело вздохнул.

– После того, как ты зачем-то достал деньги и показал им, они отвлекли твое внимание и незаметно оставили тебя с пустым кошельком. При этом, как фокусник зайца из цилиндра, достали из-за спины заранее подготовленную бутылку снова непонятно с чем и продемонстрировали тебе. Ты, ошарашенный, выпил у них всю бормотуху, которая так изменила твое сознание, что ты шел домой пешком полтора часа, собирая по пути всю грязь, которую благополучно и притащил в квартиру. Я ничего не упустила?

Дима снова вздохнул не менее тяжело.

– В общем попил бурду из грязной трехлитровой банки за десять тысяч…

– Одиннадцать, – на автомате поправил Дима. – пятерка, две тысячные и две двухтысячные.

– Тем более. За одиннадцать… Ты устал, переутомился. Давно собирались в отпуск – сейчас это назрело, как никогда. Новогодние праздник не в счет – ты не был в нормальном отпуске года два, если не больше. Надо основательно отдохнуть, иначе через месяц ты, даже не знаю, устроишь маргинальную вечеринку у нас дома или еще что похлеще… как бы не хотелось до этого доводить, – Галя сочувственно улыбнулась, – ты же не железный. Всем надо отдыхать. Поедем куда-нибудь, развеемся, перезагрузимся и снова в бой. Всех денег все равно не заработаешь, понимаешь?

Пока девушка говорила Дмитрий предпринимал титанические попытки собрать ошметки фрагментированного сознания в единое целое – мысли хаотично скакали в разных направления, перескакивая с одной идеи на другую, как заправский наездник в цирке на Цветном бульваре – с одной лошади на другу. Только у всадника, в отличие от Димы, все и всё было взнузданно и под контролем. Мозаика сознания же никак не хотела складываться – казалось, все кусочки были на месте, но общей картины не получалось. Все фрагменты, как после взрыва, разлетелись в разные стороны, а инструкция по правильной сборке отсутствовала как класс.

– Кстати, о бурде, – вдруг вспомнила Галина, – ты пил из грязной трехлитровой банки, из которую до тебя обмусолили своими слюнями… бомжи??? Ты слизал всю заразу??? Ты меня сейчас как целовать будешь?? – девушка задохнулась от неожиданной мысли.

Дима больше не вздыхал. Он затих. Просто перестал дышать. Последний выкрик (да какой там выкрик – самый настоящий вопль) подруги привел его в некое подобие чувств. За доли секунды мозг принудительно включился и прогнал через себя с миллионным ускорением события последних часов… Твою ж мать… что все это было… какой абсурд, бред, кошмар… Дима испытал целую гамму чувств, начиная с омерзения и заканчивая стыдом и досадой.

– Милая, прости, – наконец ожил Дмитрий, – какое-то наваждение, что-то психика, прям, сбойнула на ровном месте. Видимо, реально перегруз. Полнейший сюрреализм… Ты права, да – пойдем ужинать, а после еды займемся с тобой выбором направления для отпуска.

Наконец коридорные разборки на этом завершились, и влюбленные релоцировались в кухню-гостиную, где незамедлительно поставили воду на пельмени и стали накрывать на стол.

Здесь, конечно, есть соблазн уподобиться русским классикам и во всей красе описать ужин со всеми явствами, которые не были ограничены одними лишь пельменями. Автор, хоть и является русским, но все ж далеко не классиком, и поэтому ему будет простительно опустить эти гастрономические подробности. Хотя, надо признать, в современном мире космических скоростей, где даже к еде приклеилось несуразное прилагательное «быстрая», старая добрая домашняя кухня с переменой блюд и неспешным общением пусть и отошла на второй, а то и третий, план, но все же сохраняет свою важность для определенного круга ценителей традиций. Современный человек сейчас ест, чтобы жить – быстро-быстро-еще быстрее, запрограммированный на экономию любых ресурсов и издержек, в том числе, и временных. Другое дело – для чего он экономит? В том плане, что экономить время для того, чтобы его было больше – на что? Но это, пожалуй, действительно, другая история, и здесь мы ее опустим.

В общем, парочка благополучно поужинала и, устроившись удобно на диване, начала мониторить все доступные ресурсы в поисках интересных направления для отдыха. Их поиски периодически прерывались телефонными звонками – это Диме звонили – то заказчик, который так и не дождался его на вечернюю встречу, то директор с очередными «умными» мыслями, то логист с проблемой размещения заказа… то… в общем, Диме, как и всегда, звонили обычно, часто и постоянно (прям, четко как Present Simple из учебника по английскому языку). Со всеми пообщался, кого-то успокоил, кому-то отвесил виртуального пендаля, с кем-то просто помолчал в качестве пассивного слушателя – короче говоря, все разрулил. Как и всегда. И даже помог Гале найти подходящие билеты и хороший отель для отпуска на Алтае. В общем и целом, потирая потрескавшийся после общения с директором свой единственный и горячо оберегаемый анус, Дмитрий отправил свою подругу спать, а сам остался в гостиной для завершения мысленных медитаций уходящего дня. Как он думал – минут на двадцать, не больше. И вновь здесь уместно вспомнить высказывание его университетского преподавателя по психологии – «очень интересное заблуждение».

***

Интересный период времени, когда старый день уже угас, а новый еще даже не народился, и еще даже не зачат. Пересменка. Полночь. Почему-то именно в такой момент сознание человеческого индивидуума особенно подвержено разного рода страхам, темным мыслям, переживаниям… но только до первых петухов – как только горластые твари разорвут ночную тишину своими криками, и первые лучи солнца скромно и, как бы, нехотя мигнут из-за горизонта – все фобии моментально улетучиваются, радость нового дня вселяется в сердце и все мрачные мысли автоматически перекрашиваются в яркий и ослепительный цвет щенячьего оптимизма. Может, поэтому ночью и надо спать? Уйти из реальности в параллельный мир сновидений и просто переждать пересменку дней? Не зря же говорят – утро вечера мудренее.

Но Дима любил именно это время, когда ночь опускала на город колпак, который глушил цвета и краски этого мира, выключал почти все звуки. Можно было просто посидеть и подумать, потягивая в удовольствие горячий черный кофе. Да, Дима пил кофе на ночь – такая вот привычка. Он не мог объяснить как и почему – но кофе на него не действовал возбуждающе, и после кружки кофе он обычно спокойно отправлялся спать и не менее спокойно засыпал. Никогда не страдал бессонницей.

Так и сейчас, удобно устроившись на диване, закинув левую ногу на боковину, он с наслаждением потягивал кофе из яркой красной парной кружки, которую они с Галей купили в прошлом году на рождественской ярмарке в Праге.

Тихо и неспешно ползет время, задавая тон взбудораженным мыслям и осаживая скорость хаотичного метания нейронов по центральной нервной системе. Негромко урчит посудомойка, перемывая накопившуюся за пару дней посуду. На уровне бесшумности работает компрессор нового холодильника. Тишина, почти тишина. Благодать. Мир замер.

Боковое зрение фиксирует движение за кухонные столом. Еще раз и еще… Галя? Нет, она же ушла в спальню. Что-то забыла и вернулась? Дима медленно повернул голову в сторону кухни.

За кухонным столом сидел бомж. Тот самый, из перехода, с бородой.

– Ночи! – проскрипел он.

– Что – «ночи»? – не понял Дима. Он еще даже не успел удивиться происходящему. Как ни странно, но даже не испугался.

– Ну, просто ночи – прилагательное подставь сам. Что вы там обычно говорите – спокойной, доброй… Сам выбери.

– Какой спокойной? Какой такой доброй? – Дима накручивал себя, начиная понимать происходящее.

– Вот и я говорю – зачем желать доброй ночи, если вы в это время все равно спите? – прервал его, как бы нехотя, гость. – да и вообще, а что такое «добрый» – это какой? Чем он отличается от злого?

– Какого чёрта??? – громкость голоса хозяина квартиры начал расти по экспоненте.

– Да, в общем-то, разные они бывают… Могу ответить, но ты их разве всех знаешь? Маммон, Аббадон, Асмодей, Левиафан, Бельфегор… продолжать?

Раздался скрип открываемой двери. Дима понял, что его угораздило разбудить спящую подругу. Через несколько секунд на кухне появилась Галина.

– У тебя все хорошо, милый?, – она смотрела заспанными глазами прямо на Дмитрия. – Что за шум такой?

Дима пытался понять, как вырулить такую абсурдную ситуацию. Хотя, в принципе, он-то здесь ни при чем – ничего предосудительного не делал, просто тихо и мирно пил свой кофе.

– Видишь ли, милая, – сквозь силы выдавил он из себя, – я, конечно, понимаю твое состояние, но объяснить, как этот человек оказался здесь, тоже не могу. Пока.

– Мить, какой такой человек? – девушка обвела кухню своим взглядом, – уже 2 часа ночи, ты сидишь с пустой кружкой в полном одиночестве и кричишь… Ты закемарил и что-то приснилось? Что происходит?

Тут пришло время удивляться Диме.

– Да как же… вот же, – он показал пальцем в сторону незваного гостя. Тот ответил ему кривой улыбкой, обнажая два ряда зубов под названием «ужас стоматолога». Точнее, полтора. – вот же он сидит!

– Кто?

– Бомж.

Повисла тягостная пауза. Все замерли. Гоголь со своей финальной сценой «Ревизора» нервно курит в сторонке. Точнее, курил бы, если бы курил (да простит читатель эту тавтологию) и если бы был. Галя с огромными знаками вопроса в обоих своих серых глазах, в которых еще плескалась нега ночного сна, не отрываясь, смотрела на Диму. Бомж, словно решив ей подыграть, с выражением искусственного изумления также вперил свой взор в хозяина квартиры. Дима мотал головой, переводя взгляд с одного на другого, словно спрашивая: «Вы меня что, совсем за идиота держите?»

Пауза затянулась. Дима понял, что Галя реально не видит третьего человека на кухне. Было бы абсурдно предположить, что они сговорились между собой против него. И так-то сюрреализм какой-то, но предположить, что его девушка заранее договорилась с бомжом, тайком пустила в квартиру, чтобы разыграть… Такое даже в виде идеи никому в адекватном состоянии в голову не придет. А Галя была адекватна, всегда и во всем. Или уже нет? – фуууу, что за ерунда лезет в голову. Дима помотал головой, выгоняя из нее дебильные мысли, как собака, отряхивающаяся от воды после купания.

– Извини, солнышко, – он робко улыбнулся, – что-то я задремал, видать, и под впечатлением вчерашних событий бомж привиделся…

– Мал-ла-дец, – заговорщицки прошелестел бомж, понижая голос до минимума, как будто его еще кто-то мог услышать, – быстро сориентировался. Красавчег! Теперь, давай, отправляй свою кралю спать, а то мы с тобой еще и разговор-то не начинали…

– Ясно, – с явным облегчением выдохнула и улыбнулась в ответ Галя, – давай не засиживайся. Надо выспаться. Завтрашний день обещает быть тяжелым на работе, да и у тебя с восьми утра снова звонки всякие начнутся… Может тебе таблетку какую дать? Мелатонин? Через 20 минут будешь гарантированно дрыхнуть, а?

– Не-на, – замахал руками Дима, – все норм! Ты иди – я скоро догоню тебя, под теплый бочок подкачусь)

Галя помедлила пару секунд, как будто в нерешительности, затем развернулась не по уставу через правое плечо и, шлепая босыми ногами по светлому ламинату, отправилась обратно в спальню. Через мгновение раздался звук закрываемой двери.

– Ну что ж, как минимум, ты – неглупый, – бомж первый нарушил молчание, – сразу просек ситуацию.

– Да, мне всегда говорили, что я умный, – Дима криво улыбнулся и пожал плечами. Что делать дальше в такой ситуации – он слабо понимал, ибо никогда в нее ранее и не попадал. Говорить дальше или сразу попытаться выставить гостя силком из квартиры? Дальнейшие перспективы были непонятны.

– А я не говорил, что ты умный, – усмехнулся гость, подняв, как бы в изумлении, густую лохматую бровь, которая открыла во всей красе его глаз – с темной, почти черной, радужкой, в которой растворялся зрачок, и желтым гепатитным белком. – я лишь сказал, что ты неглупый.

– Ну да, умный – синоним неглупый же? Все верно, – кивнул Дима.

– Нет, – качнул головой в ответ бомж, – умный есть умный, а неглупый – все лишь неглуп. И это совсем не означает автоматически, что в нем есть ум – просто отсутствует глупость. Чуешь разницу?

– …

– Шта, милАй, завис? – гость исказил и без того скрипучий голос, то ли в попытке спародировать древнюю старуху, то ли еще кого…, – ну, давай, я тебе на примитивном примере поясню, чтобы дошло. Даже с учетом повышенной толщины лобовой брони…

– А при чем здесь лобовая броня? – удивился Дима.

– Чем толще лобная кость – тем меньше места в черепной коробке для мозга, – усмехнулся его визави. – Впрочем, продолжим. Итак, конкретный пример для особо одаренных: у вас есть стандарт качестве, ISO называется со всякими разными цифрами после этих трех букв, – по нему в телевизионной матрице допускается наличие 2 неработающих пикселей на миллион. Итого, пиксели работают все? – нет; матрица качественная – да. Претензии принимаются – нет. Так и у тебя: глупость отсутствует – да, ум присутствует – нет.

– Чего???

– Включайся, Дима, включайся, – покачал заскорузлым грязным пальцем гость, – несмотря на наличие битых пикселей, твой мозг все ж таки признан годным для работы, – как же часто вы сами перевираете смысл слов, а, зачастую, даже самым простым терминам не можете дать определение, – бомж нарочито громко и показушно вздохнул, – Вот, я тебя в самом начале спросил – зачем желать доброй ночи? Добро – это что? Можешь дать определение такому простому и часто употребляемому слову?

Дима слушал собеседника и постепенно приходил в себя, собирался в жесткую пружину, концентрировался. Он считал себя прожженым переговорщиком, который прошел через сотни самых сложных и проблемных встреч по бизнесу, который привык жестко отстаивать свои интересы, не прогибаясь под напором чужих аргументов. Сейчас он четко понимал, что на первом этапе упустил инициативу. В более выгодной позиции всегда находится тот, кто задает вопросы, чем тот, кто вынужден отвечать. Тот, кто спрашивает, тот и ведет встречу, контролирует ее. Ну, что ж, вы хотите жестких переговоров? – их есть у меня. И Дима, нагнув голову как бык на корриде, бросился в словесную атаку.

– Ты, вообще, кто такой? – с легкой издевкой спросил он, – прежде чем начать любые разговоры-переговоры, люди представляются.

– Так то люди…, – гость вернул ему издевку сторицей и сверху еще досыпал для верности, – тебя я и так знаю. Хотя, все же уточню…

Бомж почесал свою патлатую бороду грязной рукой, как будто, в некоей задумчивости, оскалился половиной рта и продолжил:

– Вот, ты, сам все же, кто? По паспорту – Дмитрий, маленькое имя – Дима (кто вообще такую ахинею придумал – зачем нужны маленькие и большие имена? А среднее, тогда, какое?)… ох, отвлекся… так вот, маленькое – Дима, дома ты – милый и Котенок, для друзей Митя и Димон, для подчиненных – Дмитрий Олегович Дубов (это в глаза, а за глаза – Удод – по первым буквам фио)… так кто же ты, мужик в майке с пустой красной кружкой в руке, а? А, может, ты, как в том анекдоте – «а дома я – Светлана»?!

Гость заржал густым булькающим смехом. Его плечи асинхронно подергивались в такт издаваемым звукам – правое, левое, правое, левое, оба вместе, правое… Ему, казалось, было так весело от собственной шутки, что не получалось сдерживать себя, и вязкая непонятного цвета слюна с каждым резким выдохом пеной вылетала из немытой заросшей рыжими волосами пасти.

– Меня зовут Дмитрий, – рубанул как отрезал Дима и гордо, насколько это позволяли обстоятельства, выпрямился на диване. Он уже пришел в себя и принял вызов на эту словесную дуэль. – Для тебя я – Дмитрий и никак иначе! А вот ты кто? Как твое имя?

– Я-а-а-а? – удивленно протянул гость, перестав смеяться, – что в имени тебе моем? – процитировал он, – тебе оно куда, зачем? Вот, если я – Афиноген или Дармидонт, то что? Или Апполинарий? Что-то изменится? Что тебе даст в практическом плане эта информация?

– Знать, как обращаться.

– сИрьёзно??? – очередная порция смеха, – а как это поможет донести информацию? На да ладно, у вас вся жизнь соткана из одних условностях, и вы ее усложняете еще больше в каком-то мазохистском угаре – все же гораздо проще. Вот то ли дело раньше были имена – все сплошь говорящие – например, Камень…

– Кто?

– Ну, Пётр по-вашему… ах да, ты ж несколько из другой эпохи… Ну, и у славян называли детей со смыслом – ты только вдумайся: Ждан – долгожданный ребенок, Богдан – Богом данный, Третьяк – третий ребенок в семье, Всеволод – всем владеющий, Истослав – славящий истину… А сейчас – что? Когда мозгов нет, то лишь бы поцветастее да покрасивше назвать – непонятно и без смысла, зато красиво… тьфу, – демон харкнул прямо на чистый ламинат и растер плевок грязным башмаком, – хорошо хоть не Даздраперма…

– Кто?

– Конь в пальто… «Да здравствует первое мая» – так лет 100 назад девочек у вас называли – вот мучались девахи… Ну да ладно, – вновь повторил он, – хочешь имя – держи: зови меня Василий, но лучше Бэйзил. Пойдет?

И Василий с интересом наклонил лохматую голову к правому плечу, ехидно прищурившись.

– Василий… Bazil по-английски…, – задумался Дмитрий, мозг разгонял мысль, – как Собор Василия… нет – bub, точно – bub, значит, Bazil… bub… вельзе…вул.

– Ну, чаще в написаниях встречается Beelzebub, но так тоже можно. Хотя, вот же вы странные – коверкаете все, что только можно коверкать: Бабилон у вас превратился в Вавилон, Баал – в Ваала, а Бейджин – вообще в Пекин. Забавные вы… Ну, так что, узнал имя – полегчало?

Почему-то Дима совсем не удивился. Внутри было какое-то равнодушно-спокойное состояние. Ну мужик, ну материализовался из ниоткуда, ну говорит, что, типа, кто-то там из легиона демонов… Удивительное и невероятное – ну, не факт. Вот снять на телефон (на телефон, Карл, не фотоаппарат) селфи и отправить его за секунду своему другу за несколько тысяч километров от тебя – вот это может легко поспорить в плане удивительности и невероятности. И ведь, никто не удивляется. Все само собой разумеющееся. Про искусственный интеллект лучше даже и не упоминать – любой Василий/Базилий или кто иной просто бледнеет на его фоне.

– В твоем имени нет ничего, что заставило бы полегчать, – Дима окончательно пришел в себя и собрался, – Ну, ладно, Бейзил… чего надо-то? Что пришел? А вид-то что такой потрепанный? У вас там, в преисподней, урезали финансирование что ли?

Темный шумно выдохнул через широкие мясистые ноздри – запахнуло серой. Тонкий непривычно серый язык ящеркой выскользнул из рта и облизал потрескавшиеся губы.

– На какой вопрос отвечать? – демон усмехнулся, в черноте его глаз плескался интерес, – мой ответ – да. Устроит?)

– Да – что? – не понял человек.

– Задавай вопросы по очереди, по одному, внимательно слушай ответ, и каждый следующий свой вопрос строй с учетом полученной информации, – осклабился Бейзил, – и не вали все в кучу. Тебя же этому учили на всяких ваших тренингах…

– А в отношении твоих вопросов, – продолжал темный, – давай уж, тогда, по полочкам: финансирование – нельзя урезать то, чего нет; имя еще как может заставить полегчать – ты ж в церковь ходишь, про Иешуа слушаешь, а уж в какой экстаз впадаешь при имени своей Галины… хоть и редчайшее сейчас имя, а топит твое сердечко неспокойное как пламя воск… ха, да и мозг твой тоже размягчает… А вот зачем пришел? – Что, никак не догадаться, или книжки умные не читал? А?

– Душа? – коротко выдохнул Дима.

– … и Дьявол не берет – кому она нужна? Ха-ха-ха…, – процитировал демон, – помнишь такую песню «На службе сил зла» группы «Ария»? Хотя, чего я спрашиваю – и так знаю, что помнишь и до сих пор слушаешь. И, кстати, да, чтобы с вопросами закончить: преисподняя не моя – это общая, так сказать, зона или, как бы вы айтишники сказали – DMZ – демилитаризованная зона. Там нет главного – она для общего употребления, так сказать. А вот почему так потрепанно одет?..

Верхняя часть Василия начала плавится как воск – как в старом советском мультфильме «Пластилиновая ворона» – сначала все смешалось в общий разноцветный ком, чтобы затем плавно разгладится в новую фигуру. Через секунду перед Дмитрием сидел лысый «человек» с рублеными брутальными чертами лица в очках с тонкой невесомой оправой, в поло с характерным вензелем LV и с механической Omega почему-то на правой руке. Но это – верх. Из-под стола выглядывали страшного вида штаны и грязные бесформенные ботинки.

Демон перехватил взгляд Дмитрия.

– А что ты хочешь? Вы же в период коронавируса все видеоконференцсвязи так и проводили – сидели в галстуках и пиджаках перед мониторами, но в семейных трусах… благо их никто не видел. гы-гы – клоуны, мля) Ну, что – так лучше? – за стеклами очков блеснули черные глаза. – Извини, что Omega – люблю я эту марку, но, если тебе, вот прям, сильно критично – могу и Ролекс, и Вашерон, и Патек сделать…

По мере того как он говорил, «омежка» на его руке трансформировалась в называемые часовые бренды, чтобы затем снова вернуться к классической на металлическом браслете Omega Seamaster.

– Ну?? – в низком голосе металлической струной зазвенела угроза, под коротким рукавом поло демона прокатился вверх-вниз мощный шар двухглавой мышцы – сиречь, бицепса, – Будем дальше говорить?

Неожиданный переход. Яйца сжались. Или что там они сделали? – но Дима явственно почувствовал движение между ног, характерное минутам опасности. Что там на самом деле с мужским хозяйством происходит, он, по понятным причинам никогда и не проверял – да и глупо это было бы, например, стоя перед бандой отморозков вдруг сказать: «Секунду, пацаны, прежде чем начнете меня метелить мне надо срочно проверить что там с яйцами происходит – очко, чувствую, жим-жим, вот и с яйцами что-то не так…» Кто-то умный как-то рассказывал, что в моменты опасности организм сам как бы втягивает причиндалы внутрь, оберегает, типа. Им еще в институте на лекциях по медицины (вот, на хрена филологам курс медицины? – ан, нет – все учили как миленькие, ибо в программу было заложено) старый отставной военный хирург рассказывал про то, как все грамотно устроено в организме человека – даже мужские причиндалы специально выведены природой за контур, т.к. снаружи температура на 1-2 градуса ниже, что не позволяет белку, из которого состоит сперма, сворачиваться. О, как… Крайне ценная и важная информация. Но не сейчас.

Сейчас у Димы просто все сжалось – не только яйца… всё, абсолютно всё, что могло сжиматься и расжиматься, а в текущий отрезок времени просто сжалось. Максимально. Больно. С силой.

Не сказать, что он был робкого десятка. Побыковать в ответ он тоже иногда был горазд. Но сейчас нерациональная и необъяснимая паника накрыла сознание своим черным потоком и виртуальными ручищами с узлами прокачанных мышц упорно и неотвратимо топила остатки сопротивления в бездонных водах первобытного ужаса. Рот раскрылся в беззвучном крике, на шее с обоих сторон напряглись пеньковыми канатами лиловые вены, глазные яблоки вылезали из своих домов-глазниц…

– Ну шо, ушлепок, – перед Димой снова сидел уже привычный бородатый тшедушный бомжик, – спужался, милай?! Так лучше?

Всё, что до этого было с нечеловеческой силой сжато в пружину страха, начало постепенно расслабляться. Внизу живота потеплело. Рот захлопнулся, грудь ритмично задвигалась, насыщая кровь кислородом.

– Вот-вот, – давно немытый указательный палец с обгрызенным под «ноль» ногтем очертил полукруг, – дыши, давай, дыши! Вы ж, кислорододышащие, без этого элемента даже и соображать-то не можете… А сколько в свое время было споров на эту тему, а? – демон, казалось, говорил сам с собой, ни к кому не обращаясь, – Ведь разные же варианты предлагали – выбирай не хочу. Говорил же Уфир…

– Кто? – размеренно, но неотвратимо Дима приходил в себя.

– Уфир, – как ребенку повторил Бэйзил, – ну, по вашему это что-то типа врача. Только в аду. Так вот, когда еще модель «человечество» была только в проекте, говорил же Уфир – пусть лучше дышат азотом – его в атмосфере 78%. Так нет же, – демон с размаху хлопнул по столу обеими руками – да так, что в разные стороны разлетелись материалы по TOEFL, к экзамену по которому готовилась Галина. – Нет, же, – повторил он, – встрял тут понимаешь Аббадон и всех убедил, что дышать они (ну, вы – то есть) должны именно кислородом, которого всего 21%. Как говорится, спасибо, что не водородом. А все почему?

– Почему? – эхом отзеркалил Дима.

– А все потому, что Аббадон отвечает у нас, понимаешь, за прекращение бытия. Ему все надо быстро-быстро, такой, понимаешь, торопыга… Прям, как вы. Точнее, вы – как он.

– Если под «вы» имеется в виду люди, то мы – ничего общего с вами не имеем, и не надо нас сравнивать. – сказал как отрезал Дима.

– Нууууу, – протянул гость, сложив губы в волосатую мясистую дудочку, – если под «вами» имеется в виду демоны, то общего у нас много. И не просто много, а все.

– Ну-ну, – Дима насмешливо хмыкнул, – типа, хочешь сказать, что мы порождение Сатаны, то есть твое?

– А я – не Сатана.

– А кто же? – удивленно приподнял брови человек. – Вельзевул, Сатана, этот, как его… Мефистофель…, – Дмитрий вспомнил классику немецкой прозы.

– Все, кого ты сейчас назвал, – это разные сущности. Природа одна, но это, как бы вы выразились на современном жаргоне, разные юниты. Сатана – первый среди нас, Мефистофель – простой демон, о существовании которого вы узнали только благодаря старику Гёте. Я же – Повелитель мух или, по-другому, легат – командующий легионом демонов. Матчасть у тебя, явно, хромает – отсюда протекает невежество и привратное толкование жизни. Нас много…

– Ага, – грубовато прервал его Дима, – и имя вам – Легион) плавали – знаем, как же…

– И мы лишь наблюдаем, – как ни в чем не бывало продолжил демон, – регулируем, так сказать, вашу деятельность, порывы, пороки, устремления, дела. Без нас вы – никто, бессмыслица. Вот, например, Бельфегор отвечает за ваши стремления к богатству, Валафар присматривает за преступниками, грабителями и разбойниками, Велиар отслеживает бесконечный поток вашей лжи, Марбас контролирует распространение болезней, Нибрас заведует развлечениями. Это лишь некоторые из моих братьев. Так что, как же это – у нас нет ничего общего? Мы тесно связаны. Это именно вы занимаетесь всякими делишками – мы лишь отслеживаем и фиксируем размеры и масштабы.

– Тоже мне, мониторинговое агентство, – хмыкнул человек. – Искушением вы, конечно же, даже и не думали заниматься?

– То есть вовлечением в порочные наклонности, в измену собственным идеалам, убеждениям? – демон пожал плечами и, казалось, искренне вздохнул, – нет, конечно. Что же у вас в ваших же проступках кто-то другой вечно виноват, но только не вы сами? Риторический вопрос – можно не отвечать. Очень удобная позиция. А потом быстренько шасть в церковь на исповедь и все – чист аки младенец, ага? А вот и нет. Мы не искушаем – мы лишь предоставляем информацию в том объеме, который посчитаем нужным. А уж решения вы принимаете сами, реальные дела – чисто ваши и не надо на нас всех собак вешать. Мы говорим: вот деньги – их можно или заработать или украсть; вот друг – его можно обмануть себе во благо или дружить и делить это благо на двоих; вот слава – к ней можно идти по трупам, а можно – через бескорыстные поступки… Мы подсвечиваем варианты, но кнопку «enter» нажимаете вы сами. Боитесь дурных поступков, но, зачастую, сами путаетесь в морали и не можете дать нормальное однозначное определение простейшим терминам. А тебя уже два раза сегодня спросил – что такое добро? Очень простой вопрос. Но он подвешивает всех.

Дима приоткрыл было рот, но демон тут же махнул на него своей грязной пятерней.

– Да подожди ты – вечно куда-то торопишься. Что я – не знаю что ли, что вы мямлите обычно в ответ? Миллион раз это уже слышал за тысячи лет… Добро – это когда делаешь хорошие поступки, – гнусаво, будто пародируя кого-то, протянул демон, – А что такое хорошие поступки? – задал себе вопрос и тут же на него ответил, – Ну, это когда делаешь… добро… Ага, а что такое добро? Круг замкнулся. Замыкаяяяя крууууг, – неожиданного проорал Бейзил строчки некогда популярной лет 40 назад песни, не попадая в ноты, от слова «совсем», – ты в глаза посмотришь вдрууууг… Точно, в глаза можно посмотреть только вдруг, чисто случайно – обычно же самцы куда только не пялятся – зачем им глаза?! – весело заржал он, – О чем это я? Ах, да…

Демон принял позу роденовского мыслителя, но через пару секунд она ему надоела и он вновь комфортно развалился на кухонном стуле насколько позволяла конструкция этого элемента мебели.

– Говоришь, добро – это все хорошее, положительное, полезное…

– Я говорю? – удивился человек.

– Ну не я же? Я еще не выжил из ума, в отличие от некоторых. Старина Альцгеймер, при виде меня, переводит остатки своего мозга в состояние каши, пополняя собой все растущую популяцию растений. Каша… эх, не ел три дня, с утра маковой росинки во рту не было, – демон смахнул из своего черного глаза невидимую слезу, – Мадам и месье, же не манж па сис жур…, – проскрипел он голосом Анатолия Папанова, – о чем это я? Вот, вечно ты меня сбиваешь!

– Я? – снова удивился человек.

– Ну не я же? – ответил ему по накатанной темный, – Не буду же я сам себя сбивать. Мазохизм, кстати придумали вы сами – тут вам никто не подсказывал, нам такая дурость и в голову не приходила. В общем, ты говоришь, что добро – это все хорошее и положительное. Кроха-сын к отцу пришел и спросила кроха…, – вновь начал цитировать он.

– Тебя не затруднит больше не отвлекаться от заданной темы? Иначе мы так никогда до сути не доберемся. – человек, как самый что ни на есть трушный приверженец и последователь великого учения о тайм-менеджменте, решил помодерировать уже затянувшуюся беседу.

– Фуууу, какой ты скучный, – протянул гость, – время пожалел?

– А ты, типа, можешь управлять временем? – вкинул Дима провокационный пробный шар.

– Яяяя?

– Ну не я же!))

– Троль. Хотя ты троллей-то настоящих не видел, ну да ладно, – проскрипел демон в легкой задумчивости, – время – это слишком комплексная категория, и глагол «управлять» к ней не подходит.

– Не можешь, значит? – ехидно спросил Дима, радуясь тому, как ловко он разворачивает разговор, – что ты, вообще можешь?

– Продолжу, пожалуй, – демон пожевал губами, затем, зачем-то, выпятил нижнюю, с которой тут же на стол упала капля тягучей слюны, и пояснил, – управление и время несовместимы, как несовместимы пилка для ногтей и забивание гвоздей, молоток и распиливание дров, штопор и написание картин. Так и время – им не управляют.

– Ага!

– Но!, – демон приподнял верхнюю губу, обнажая поленницу желтых пеньков зубов, – слишком много чести – менять из-за тебя и таких как ты реальность и время – полный хаос будет. Но я могу управлять твоим восприятием. Твоим восприятием времени. Или тем, как твой организм воспринимает время. Так гораздо рациональнее и проще. Сколько часов мы общаемся? Один-два? Сколько тебе было вчера – 31 год?

– Почему вчера?

– Потому что сегодня с первыми лучами нового рассвета ты можешь встать со своего дивана 70-летним стариком. Хочешь? Каждый час – плюс 10 лет – хочешь? До утра все клетки твоего организма обновятся заложенное в их ДНК количество раз, и солнце ты будешь встречать уже в шаге от могилы. Хочешь?

Дима мотнул головой. Не сказать, что он сильно испугался – все же не до конца понимал, что такое быть немощным стариком, но, на всякий случай, решил гостя не злить. От греха и от могилы подальше.

– Тогда, не пытайся со мной играть. Ты реально считаешь, что все приемы переговоров и работы с возражениями, которые дорогие в плане денег коучи впихали в твою буйную голову, тебе помогут? Смешной…

– Тогда зачем ты со мной общаешься, если можешь и предугадать мои словесные приемы, и управлять старением моего организма, а? Зачем? – прозвучал резонный, казалось бы вопрос.

– А может, мне скучно? И ты меня забавляешь, а? Впрочем, – теперь уже демон включил режим «модератора», – мы отвлеклись. Итак, добро – есть все положительное и хорошее. Вот ответь – убивать другого человека – это хорошо?

– Нет, конечно, – отрицательно помотал головой Дима. – Это же очевидно.

– Отнюдь. Очевидностью здесь и не пахнет. Конкретизирую вопрос: убить прохожего на улице – плохо?

– Да.

– А приговоренного к смертной казни?

– ммм….

– Палач совершает добро или зло, лишая жизни преступника, приговоренного судом к смертной казни?

– …

– Что молчишь? Он убивает другого человека. Хорошо/плохо, добро или зло?

– ммм, он же это делает по приговору суда, официально, законно, у него профессия такая легальная… Наверное, это хорошо, хотя, все равно, язык не поворачивается это назвать добром, – честно признался Дима, – пожалуй, здесь уместно сказать, что он делает правильно – не хорошо или плохо, но правильно – то, что нужно и должно сделать. Ведь смертник, наверняка, это заслужил своими преступлениями, иначе…

– По вашей же официальной статистике, – прервал его Повелитель мух, – обвинительные приговоры после пересмотров отменяются лишь в 0,1% случаев. А сколько невинно осужденных – можно только догадываться. В одной африканской стране – сейчас ее называют Нигерия – только в 2016 году от рождества вашего Иешуа было оправдано 32 человека, осужденных на смертную казнь. А по делу известного у вас маньяка Чикатило сначала был осужден и расстрелян случайный человек – слишком сильно кому-то (даже знаю – кому) хотелось отчитаться наверх о раскрытии преступлений. «Распедалили» парня – взял все на себя. Вот его расстреляли – это добро? Все официально, легально, по решению суда, принимая во внимание все собранные доказательства. Молчишь?

– А что тут сказать-то? Конечно, это плохо – судебная ошибка, – пожал плечами Дима, – здесь, как раз все понятно и однозначно.

– Отнюдь, – усмехнулся демон, – не все так просто. Это ты так считаешь. А вот соседи расстрелянного по коммунальной квартире искренне посчитали, что туда ему и дорога за все прежние прегрешения и радостно повизгивая, отжали его комнату в коммуналке под собственные нужды – расширились, так сказать, под шумок – в советское время такое было возможно и легально. Здесь все также по так любимому тобой закону. Чье мнение верное твое или их?

– Каждый имеет право на свою точку зрения.

– Демагог… Как же удобно все у вас – когда выгодно, то черное – это черное, когда неудобно или невыгодно, то черное становится серым или белым… Мо-ло-дец! – демон театрально похлопал к ладоши. – Сами придумываете высшие, как вам самим кажется, нормы и материи, которые и не думаете соблюдать. Зачем возводить в абсолют на словах то, что отвергаете на деле?

– Скажешь то же…

– Скажу. И говорю. А вот ты мне скажи, что там у вас написано в Конституции, которая, на секундочку, типа, высший документ в стране? Что все граждане обладают равными правами и обязанностями, все равны перед законом и блаблабла. Нет граждан первого сорта, второго, третьего… Все одинаковы, ага?

– Ну, да, – Дима сначала неуверенно кивнул, пытаясь вспомнить Конституцию, которую никогда не читал, – ну, да, – прозвучало уже увереннее, – именно так и это правильно!

– Ладно, – усмехнулся темный, – опустим тот факт, что ты ее не читал (Дима покраснел), но как четко ты это утверждаешь, прям сам веришь в то, что говоришь. Прям, манипулятор. Да, ладно, там действительно все это написано. Все так и есть.

– Ну вот, – выдохнул Дима с облегчение, – и это правильно.

– Вчера вечером, когда тебе еще был 31 год, – усмехнулся демон, – ты шел по переходу, в которым находились люди без определенного места жительства. Какие чувства ты испытывал? Презрение, омерзение, отчуждение… они были тебе противны, и даже одна только мысль, что кто-то из них может до тебя дотронуться, заставляли тебя кривить губы и морщить свой нос. А что так? Они такие же как ты, с таким же набором зафиксированных в Конституции прав, ничем не отличаются от тебя – голова, два уха, как говорится. Но они были недостойны твоего внимания. Они для тебя даже не люди второго сорта. Они без сорта. А что так?

– А что я – уважать их должен, что ли? – удивился Дима, – они потеряли человеческое обличье, опустились на дно, сами себя не уважают – а я должен? Мне с ними, что, на брудершафт, что ли, пить надо?..

– Так ты и пил, – глаза демона блеснули черным всплеском, губы скривились в саркастической ухмылке, – пусть не на брудершафт, но ты пил с ними из одной грязной, слюнявой, обляпанной банки. Пил и причмокивал, не?)

Дима вздохну, но все же решил оставаться честным.

– Ладно, подловил, – кивнул он, – так и было. Но не ты ли все подстроил, спровоцировал это наваждение?

– Я-а-а-а-а? – вновь театрально изумился демон, – что за привычка вечно на других свои косяки перекидывать? Ты ж у нас – прям такой честный, порядочный, справедливый, рассудительный… Константин Сергеевич сказал бы «верю»…

– Какой такой Константин Сергеевич?

– Фууу, какой ты темный, – язык Бейзила серой змейкой яркнул изо рта и, сделав круг, облизав по дороге подбородок и бровь, скрылся обратно в расщелине щербатой пасти, – классиков знать надо: Константин Сергеевич Станиславский. Уж какой был скрытный – все пытался спрятаться под чужой личиной – все ему казалось, что эта польская фамилия из какой-то третьесортной пьески подходит как нельзя лучше… Как старалась в свое время Астарот – уговаривала его, мол, нормальная у тебя фамилия, Алексеев, для Российской империи, самое оно – давай ее прокачаем… Нет, все стеснялся, и Немировича в товарищи взял, чтобы было кем прикрываться, не поддавался на искусы тщеславия, как мы не старались…

– Ага! – обрадовался Дмитрий, – значит, все таки искушали!

Демон хлопнул грязной пятерней себя по морде, изобразив традиционный эмодзи «рука – лицо». Этого ему показалось мало и он повторил жест, но уже другой лапой.

– Что ж вы за племя такое – все искажаете и коверкаете? – тяжело вздохнул Бейзил, – вы как в том анекдоте, где жена задаст мужу вопрос, сама же на него ответит и тут же докажет, что он не прав… Ты же даже не дослушал меня – так вот, продолжу: он не поддавался, как бы мы ни старались расписать открывающиеся перед ним перспективы. А искусы тщеславия (сиречь, тщетной/пустой/ложной славы) являются внутренними порождениями его сущности – сам породил, сам и боролся. На нас валить не надо.

– Впрочем, – демон пожевал губами, – продолжим с нашими бомжами. Значит, говоришь, не достойны они ни внимания, ни уважения, ни сочувствия – коль уж сами потеряли, по твоим словам, человеческий облик и опустились на социальное дно?

– Ну да, – Дима пожал плечами и чуть не скинул пустую кофейную кружку с диванной ручки, – ничего не достигли, ни к чему не стремятся, уровень ценности – «ноль». За что их уважать, любить, поддерживать, заботиться?

– Ух, как, – встрепенулся демон, – ценность нулевая… а в чем она выражается, какие критерии-то?

– За дела уважают – это ж естественно, за…

– За деньги? – перебил демон, – кто сколько заработал?

– Ну, – протянул Дима, – деньги просто подтверждают достижения человека, его устремленность, таланты, способности…

– А Перельман?

– Что «Перельман»? – не понял Дима и уставился на собеседника.

– Не что, а кто – Перельман Григорий Яковлевич, русский математик, – поднял указательный палец вверх демон, причем слово «русский» в его произношении очень сильно напоминало крылатую фразу из фильма «Брат-2» – «мы, р(г)усские не обманываем др(г)уг др(г)уга…». Доказал гипотезу Пуанкаре, совершил переворот в мировой математической мысли, отказался от «Премии тысячелетия» в размере 1 миллиона долларов, живет с мамой в маленькой ленинградской, пардон – питерской, квартирке, порвал все коммуникации как с профессиональным сообществом, так и с внешним миром. В свое время удивлял своих коллег аскетичностью и пренебрежением к бытовым удобствам. Видел его надысь – мало чем внешне отличается от персонажей, которых ты встретил вчера в переходе. Что, тоже скажешь, что ничего не сделал и не достоин уважения? Или ему надо было, чтобы вам, элите, соответствовать, взять миллион премии и ходить везде, пиариться, рассказывать о своей гениальности, сверкая винирами и цацками от Cartier или Tiffany ?

– Ну, – Дима протянул, – это совсем другое, ты утрируешь…

– Отнюдь, – прервал его резко демон, – я лишь спрашиваю у тебя о критериях, по которым можно судить о человеке. Опустим здесь ваш утопический посыл о равенстве всех. Мы к нему еще вернемся. Позже и не сегодня. Так вот, критерии…

Демон неспешно развалился на стуле и побарабанил пальцами по столу, оставляя на зеркальной поверхности грязные пятна. Образ бомжа, в лучших традициях «Терминатора-2», начал плавно перетекать, трансформируясь в фигуру человека средних лет, коротко подстриженного с большими залысинами и круглыми очками на овальном лице, одетого в двубортный странного или, скорее, старинного фасона пиджак и белую накрахмаленную сорочку. Дима никогда не видел – как крахмалят одежду, но сейчас почему-то явственно понял – сорочка накрахмалена. И, да – из-под стола выглядывали брюки в тон пиджаку и пусть грубоватые, лишенные современной элегантности, но все же добротные кожаные ботинки.

– О как…, – выдохнул Дима, фигура не несла в себе никакой угрозы, и он искренне не понимал, к чему были такие превращения. – И кто же мы на сей раз? Сельский доктор? Приват-доцент из 19 века..?

– Сто лет назад, когда вовсю полыхала на полях Европы Первая мировая война, я несколько раз навещал одного твоего соотечественника – Петра Демьяновича Успенского, успешного журналиста и эзотерика. Долго мы с ним и основательно пообщались. И решил он, – Вельзевул поправил очки на крупной переносице, – изложить это все в рассказах, которые зачем-то назвал «Разговоры с дьяволом», ну да ладно… Два рассказа, два разговора он изложил, больше не успел… там все завертелось – революция, анархия, эмиграция. Но то был талант литературный, да и время такое интересное – пытливый человеческий ум познавал неведомое, силился постичь тайны недоступные, не забывая при это со всем усердием заниматься уничтожением себе подобных по религиозному, расовому или национальному признаку… а там еще и «испанка» до кучи – в общем, активное было время, насыщенное. А Петр… с головой ринулся в «четвертое измерение», искал ключ к загадкам мира, писал и талантливо… Но вот рассказов, как и говорил, только два осилил. Да и мне не досуг было – весь 20-й век с братьями разгребали за вами кучи завалов – столько вы натворили за 100 лет, что предыдущие 5 000 лет существования человечества бледнеют на фоне ваших, кхм, «достижений». Думали, ну все – сейчас поспокойнее будет, в двадцать первом-то веке – ан, нет – носитесь как курицы безголовые… Такое ощущение – пока сами себя не уничтожите – не успокоитесь. Скучно стало с вами. В общем, рассказал я Успенскому сказки и тебе расскажу одну сегодня. Готов? Так, слушай.

***

Пунктуальность. Как… нет, не любил, а… пожалуй, уважал ОН это слово. Жил им, руководствовался. С детства, с молоком матери и бабушкиными сказками впитал, что «точность – вежливость королей». Будучи ребенком, никак не мог понять – почему «вежливость» и именно королей. Разве короли кому-то что-то должны? Вот «спасибо/пожалуйста/будьте добры» – это вежливо, а как точность может быть вежливостью? Никак детский пытливый ум не хотел принимать такое равенство, но запомнил на всю жизнь. Как аксиому. Уважая себя, уважай других.

Еще в раннем детстве, на каком-то полубессознательном уровне, ОН всегда переживал и беспокоился, когда, идя с родителями, куда-то опаздывал. Да и кто будет интересоваться мнением дошколенка? Ведут и ведут. Родители всегда правы. Мама, несколько рассеянная по натуре, могла легко увлекаться несколькими делами, не успевая ни одного и вечно опаздывала. ОН, еще не обладая понятием и измерением времени, только вечно спрашивал: «Мама, мы успеваем в садик, к бабушке, в гости…? «Да-да, милый, – отвечала обычно мама, – ну почти – еще 5 минут и мы на месте». Для НЕГО эти 5 минут становились синонимом «мало», совсем «чуть-чуть». Но они всегда опаздывали. Или почти всегда. А ЕГО маленького это заставляло нервничать и переживать, а ЕГО взрослого – просто бесило. Всегда. Без исключений.

Уже в школе, вместе с честно заработанным правом ходить одному и пониманием хода часов ОН привнес гипер-пунктуальность в учебный процесс. Каждое утро за 15 минут до звонка ОН, сложив друг на друга свои детские ручонки, уже сидел на своем месте с аккуратно разложенными на парте принадлежностями. После последнего урока ОН степенно собирал свой рюкзак и объяснял одноклассникам, что не может остаться поиграть во дворе, потому что «я обещал бабушке быть дома не позднее 13 часов». Сначала над НИМ посмеивались, но затем привыкли. С годами уже все в ЕГО окружении знали – ЕГО слово незыблемо, пообещал – сделал. Без оговорок и оправданий. Точность – вежливость королей. Не каждому дано. Не каждый соответствует.

Вот и сейчас, спустя десятки лет, ОН стоял в скверике у пустой скамейки, лениво щурясь теплому весеннему солнцу. На скамейке никого не было, но он никогда не сидел, не занимал место – всегда считал, что найдется тот, кому нужнее. ОН, что, устал что ли? В 7:30 утра после здорового десятичасового сна? Не за чем рассиживаться. У НЕГО было еще целых полчаса на себя. В 08 утра его ждали – нужно было только выйти из скверика, перейти дорогу и позвонить в металлическую бронированную дверь. Как всегда, ОН пришел заранее и мог израсходовать (никогда не любил слово «тратить») эти 30 минут на себя. Целых 30 минут, 1 800 секунд, можно было думать о чем угодно или не думать и просто наслаждаться солнцем, подставив под его еще по-весеннему нежные лучи свое лицо, обтянутое белой грубоватой кожей. В силу обстоятельств и условий труда ЕМУ все никак не удавалось загореть, да ОН, в принципе, и не стремился. В летнее время загар естественным путем приклеивался к лицу, шее и предплечьям, оставляя на НЕМ после раздевания в конце рабочего дня лишь импровизированную «белую футболку», составленную из лишенных солнца груди и плоского не по годам живота. Но сейчас был только апрель.

Всегда любил болгарские сигареты – Родопи, Опал… Но сейчас, в апреле 1993-го, мял между пальцами красный L&M. Нет, ОН больше не курил – но мог себе позволить иногда доставать сигарету из пачки и мять ее, вдыхая аромат табака и ароматизаторов. Когда лет 10 назад встал вопрос «жить или курить», то ОН решил еще немного покоптить, как бы парадоксально это не звучало, этот «чудесный новый мир». Не факт, что мир обрадовался такому варианту, но ЕМУ было все равно – главное, что этот вариант полностью устроил ЕГО.

Вдохнув еще раз аромат чуть влажных от ладоней ароматных табачных листьев, ОН убрал сигарету в пачку, поправил фетровую шляпу, смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака и решительной походкой направился из сквера к заданной точке. Ровно в 07:50 он позвонил в звонок, прикрепленный слева от входной металлической двери. Через секунду раздался лязг замка, приведенного в действие электромотором, и ОН вошел внутрь.

Хотя, это громко сказано – «внутрь» оказалось маленьким узким предбанником, длинной буквально метра два, который заканчивался такой же металлической дверью, как и та, через которую ОН вошел. Слева в стене было окно.

– Добрый день, – вежливо поздоровался ОН.

– Здравия желаю. Ваши документы, пожалуйста.

Видно было, что дежурный только заступил на пост и выглядел еще достаточно свежо и бодро. Уставная стрижка, квадратный гладко выбритый до синевы подбородок, колючий профессиональный взгляд серых глаз. В углу, как всегда стоял автомат АК-47 с пристегнутым магазином. Его можно было увидеть, только сильно скосив взгляд за стекло дежурки, но ЕГО всегда удивляло – зачем его так ставить, почему не сделать приспособу и не убрать его с глаз долой под стол, благо место позволяло?

ОН привычным жестом опустил правую руку в нагрудный карман, достал и плавно, не спеша, протянул документ дежурному. Тот привычно сверил фото с оригиналом и начал заполнять временный разовый пропуск, уточняя для проформы:

– К кому?

– К Владимиру Александровичу. Он ждет.

Дежурный снял телефонную трубку внутренней связи. Через какое-то время вторая дверь с лязгом открылась и впустила ЕГО внутрь периметра. Тщательно свернув и убрав поглубже в карман пропуск, ОН пожал руку встречающему его офицеру. Единственным документом, подтверждающим ЕГО законность нахождения здесь и право беспрепятственно в любой момент покинуть эти стены, являлся этот клочок бумажки, разовый пропуск, который на выходе ЕМУ обменяют обратно на удостоверение личности. Потеряешь пропуск – все, остаешься здесь, никто тебя не выпустит – ты никто и звать тебя никак. Ибо здесь находятся только подследственные, осужденные и сотрудники внутренней службы. Тюрьма, все-таки.

Сергей Васильевич, заместитель начальника тюрьмы, улыбнулся уголками глаз и крепко пожал ЕМУ руку.

– Ну что, пройдемте – сначала к Владимиру Александровичу – у него как раз есть полчаса-час. Сегодня ждем плановую прокурорскую проверку, так что на несколько часов мы оба с ним будем, так сказать, ангажированы.

– Понимаю, – ОН кивнул в ответ, – только… маленькая просьба, с вашего позволения – свежий хлеб уже испекли ведь, верно?

– Точно, – замнач хлопнул себя по лбу, благо фуражку в этот момент держал в левой руке, – как же я мог забыть, что вы большой любитель мучных изделий)

– Не просто мучных, – ОН многозначительно поднял бровь синхронно вместе с указательным пальцем, – а именно хлеба, причем только свежего. В идеале, чтобы он был еще горячий. Кроме вашего учреждения такой можно купить только в магазине при элеваторе – да и все, пожалуй.

– Поэтому вы так любите к нам приходить? – улыбнулся сначала Сергей Васильевич, но тут же резко осадил сам себя, – извините, некорректная шутка была с моей стороны.

– Все нормально, не переживайте, – ОН благодушно махнул рукой, – я действительно люблю ваш хлеб, но буду только рад, если приходить к вам придется редко, насколько это возможно. Вот такое вот, оказывается, противоречие.

– Ну, что ж, пойдемте во двор, – офицер приглашающим жестом указал на дверь, которая вела на внутреннюю территорию.

Солнце еще не стояло в зените, и внутренний двор был разделен идеально ровной линией, которая отделяла тень от залитого золотым светом пространства. На солнечной стороне, в импровизированной беседке сидели и курили несколько хозработников из числа осужденных по легким статьям на малые сроки. В очередной раз ОН оценил практику пенитенциарной системы, когда тем, кто оступился перед законом в первый раз и по мелочи, предлагалось отбытие наказания при следственном изоляторе на административных работах без отправки на зону.

При звуках открываемой двери осужденные молниеносно вскочили и сдернули свои кепи с обритых голов. Сергей Васильевич махнул им – мол, сидите-сидите… Те с облегчением вернули свои пятые точки на грубо обструганные и выкрашенные в темный цвет скамейки и с наслаждением продолжили пускать клубы табачного дыма в весенний прогретый воздух.

Двое двинулись через двор в сторону пекарни. ОН всегда знал, что это неминуемо случится, каждый раз готовился, но все равно сегодня, впрочем, как и во все предыдущие разы вздрогнул от надрывного собачьего лая. Овчарки на крыше, разбрызгивая хлопья пены и слюны, взорвали воздух акустическим ударом в добрых 100 децибел. Многоголосый звериный, полный ненависти, хор прогнул барабанные перепонки. Закрытый со всех сторон высокими стенами двор только усиливал акустику. В очередной раз ОН с трудом удержался, чтобы не закрыть уши ладонями.

В свое время кто-то, явно, умный придумал, как правильно натаскивать служебных тюремных псов. И, ведь, действительно, как научить собаку системе «свой/чужой»? По каким параметрам – ведь все такие разные? Все гениальное, как говорится, просто – зверей натаскивали на… людей в гражданской одежде. Служебный пес знает лишь два типа двуногих: в форме – свои, в гражданке – чужие. Все. Все просто.

ОН был в костюме. Как всегда. И, как всегда, становился объектом мотивированной животной агрессии, основанной на условных, специально воспитанных, рефлексах. Бессознательно, ОН чуть ускорил шаг, чтобы быстрее добраться до внутренней пекарни, сквозь закрытую дверь которой пробивались сводящие с ума хлебные ароматы. Какие фуа-гра? Какие устрицы? Какая икра? Что может быть вкуснее краюшки горячего свежайшего хлеба?! Сожмешь ее пальцами до хруста корочки, оторвешь неровный кусочек и – сразу в рот. Блаженство. Истинное блаженство. Не надо ни масла, ни колбасы ни любой другой добавки – они только испортят изначальный первозданный непередаваемый вкус запеченного теста. Отломил и в рот – жевать, жевать, жевать, закатывая от наслаждения глаза.

Жаль, что надо торопиться. ОН вложил в рот последний кусочек мякиша – свежий и еще горячий, тот таял на языке как сливочное масло, обволакивая вкусовые рецепторы непередаваемыми пшеничными нотами с легким кисловатым оттенком дрожжей. Надо возвращаться.

– Кофе, надеюсь, угостите? – ОН повернулся к сопровождающему офицеру. Этот напиток был его многолетней страстью – горячий, ароматный, обязательно черный и без грамма сахара, который только портил вкус, с его искушенной точки зрения.

– А то!! – бодро ответил Сергей Васильевич, – Санычу на днях подарили большую банку «Нескафе Голд» – амброзия, а не напиток.

Замнач тоже был охоч до кофе. Это все знали, и стандартным презентом для него в то переходное для страны время 90-х была банка молотого кофе и пачка рафинада. Две ложки кофе с горкой и четыре кубика сахара на стакан кипятка – вот его классический рецепт. В особые случаи напиток обогащался щедрой порцией коньяка. Но только не на службе и при наличии подходящего алкоголя.

Они пересекли внутренний двор в обратном направлении. Псы на крыше, находясь при исполнении, честно отработали свой хлеб и проводили парочку заливистым многоголосым лаем.

Путь до кабинета начальника тюрьмы был, традиционно, небыстрым. Все переходы были разделены надежными решетками, и каждый раз требовалось время на то, чтобы коридорный идентифицировал их и открыл дверь ключом. Пропустив внутрь, он тут же, по инструкции, закрывал проход и провожал их до следующей двери в конце перехода, передавая следующему коридорному в его зоне ответственности. И все повторялось. Так, под металлический лязг открытия и закрытия дверей, они добрались, наконец, до кабинета начальника.

Чуть полноватый от сидячей работы, бледный от постоянного пребывания в полутемном помещении, еще не старый – лет 40, моложавый в чистой и аккуратно подогнанной форме майора Владимир Александрович поднялся из-за своего массивного стола, чтобы встретить гостей.

Карие глаза на открытом лице, цепкий, но прямой взгляд, крепкое рукопожатие. Легкая озабоченность сквозила в его фигуре – все таки, ОН приходит только по особым не самым приятным поводам, а тут еще и прокурорская проверка. Как честный служака, он был спокоен за свое хозяйство, ну или почти спокоен – нет ничего идеального, нельзя все учесть, убрать все недочеты. Но, в целом, он знал, что вверенное ему учреждение было образцово-показательным и на хорошем счету у областного начальства. Да, его анус периодически подвергался силе трения со стороны вышестоящего начальства, но, скорее, так – для проформы, чтобы жизнь медом не казалась. Но проверка – есть проверка, а заместитель прокурора был тоже мужиком серьезным, правильным, еще из той старой когорты идейных служителей закона. Когда в стране еще была идея. Может, и не совсем правильная, но она была. А как говорил еще Менделеев: «Лучше придерживаться ложной гипотезы, чем вообще никакой».

Хозяин кабинета занял свое место, вновь пришедшие расселись по обе стороны от приставного стола. Столешницу венчала огромная подставка с письменными принадлежностями, украшенная гербом, флагом и какими-то затейливыми завитушками. Работа местных Левшей и Кулибиных из числа осужденных. Каждый свой приход ОН внимательно изучал подставку – очень уж необычной и бросающейся в глаза она была.

– Кстати, – начальник перехватил ЕГО взгляд, – у меня тут мастера заканчивают шахматы ручной работы. Обещают резные фигурки ростовые: белые будут русскими дружинниками, а черные – тевтонскими рыцарями. Помню, вы шахматы, как спорт, очень уважаете…

– Ох, да, спасибо, что помните, – ОН благодарно кивнул головой, – да только я – простой любитель, да еще и консерватор к тому же. У нас сохранились еще от прадеда, который был до Революции директором гимназии, шахматы с нижегородской ярмарки, расписанные под хохлому. Сейчас такого не встретишь. Только ими и играю, другие не приемлю. Привычка. – Последнее слово ОН зачем-то произнес на дореволюционный манер и это прозвучало как «привычка-с…».

– Понимаю, – кивнул Владимир Александрович, – мое дело предложить, как говорится.

ОН оставил за скобками свое отношение к подобным предметам. Всегда, всю свою жизнь ОН искренне верил в хорошие и плохие вещи. Точнее, в их энергетику – как и кто их зарядил – вот, что было важно. Неправильная вещь могла принести беды и горе, другая же – счастье и радость. Не зря раньше в русском воинстве при проводах на войну было принято, чтобы близкие дарили новобранцам крестики, вышитые вручную платки и рубахи, намоленные заряженные добрым словом иконки. Все равно гибли, да – на войне без этого никак. Но ведь и спасали такие обереги – зачастую, вопреки всему – и такое тоже было. Да.

Так и здесь, не бездушная конвейерная заводская, а вручную сделанная вещь имела свой индивидуальный заряд, впитанный вместе с потом рук мастера и его психическим состоянием. Испытывал ли он ненависть ко всему миру или, наоборот, умиротворение и покой от понимания того, что старая порочная жизнь кардинально изменилась. Как узнать? Что он вложил в свое творение? А ведь потом эту вещь ты принесешь в свой дом…

Впрочем, ОН, как никто другой, знал, как узнать. Но, в том-то и дело, что никто другой кроме него это сделать, скорее всего, и не мог. По определенного рода причинам. А может…?

– Кстати, – ОН обратился к начальнику, – вы сказали, что заканчивают шахматы. Это один или несколько мастеров?

– Двое, двое трудятся – усмехнулся Сергей Васильевич, сидящий по другую сторону приставного стола, – сначала один взялся, а второй, прям, ужом влез ему помогать. Разделили между собой фронт работы, так сказать – один взялся за белые, а другой вырезает черные фигуры. Но пока они все светлые цвета дерева – уже на финальном этапе черные будут обжигать.

– Может, моя просьба покажется странной, – начал ОН, – а можно попросить принести мне посмотреть по одному образцу? Любые абсолютно фигурки и… доску.

– Иванов! – гаркнул поставленным голосом замнач, открыв дверь в коридор.

Послышался торопливый топот ног, обутых в тяжелые берцы.

– Здесь, товарищ капитан! – ОН прямо почувствовал, как через стену кабинета дежурный вскидывает ладонь к козырьку и выпучивает глаза, визуально обозначая готовность исполнить приказ вышестоящего руководства.

Когда в коридоре стих топор ботинок посыльного, ОН перевел взгляд на плакат над головой начальника тюрьмы, который его всегда забавлял:

«Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство» (Петр I).

– Нда, золотые слова, – в очередной раз подумал ОН, – каков поп – таков и приход. Впрочем, к хозяину кабинета это не относилось – тот просто любил самые разные высказывания и изречения. Причем, не всегда понятные и простые. Другим его любимым плакатом в кабинете был – «Тюрьма есть ремесло окаянное». При этом, как ОН ни спрашивал – никто из сотрудников не понимал значения термина «окаянный» в той средневековой трактовке. Ну да, ладно – висит и висит.

– Что? – Майор вскинул брови, почувствовав невысказанный вопрос.

– Это, кофейку бы, – чуть замялся ОН, никогда не любил ничего просить, но ЕГО организм, лишенный кофеина вот уже на протяжении пары часов, начинал возмущаться и «громко» требовать очередную дозу. Кофеман – что поделать. Не самая плохая зависимость, как бы – говорят, что кофе является хорошим антиоксидантом. Хотя, нынче после слома Союза многое что начали говорить, и зачастую, лишнее. Без разбора.

– Точно! – вспомнил хозяин кабинета и протянул руку к чайнику, стоявшему на тумбочке у стола. – Вам черный, как всегда? Есть свежайшая, только что с консервного комбината, сгущеночка, а?

– Не-не, спасибо, – ОН выставил вперед обе ладони ограничительным движением, – только кофе и только черный, спасибо. Полстакана и две ложки без горки.

– Угу, помню, – кивнул начальник.

Стук в дверь практически слился со звуком открывания – это ж надо так уметь – постучать и открыть одновременно – навык, однако. На пороге стоял вытянувшийся в струнку дежурный. Про таких говорят – лом в заднице.

– Товарищ майор, разрешите…

– Отставить, – Владимир Александрович махнул рукой, – принес? Давай.

Сотрудник подошел неуставным шагом и аккуратно поставил на столешницу две фигурки: в одной, прямо, читался виденный как-то в Третьяковской галерее образ Александра Невского, опирающегося двумя руками на меч. Вторая представляла из себя конного тевтонского рыцаря с копьем наперевес в характерном и знакомом по фильмам глухом шлеме, похожем на перевернутое ведро, но с рогами. Визуально, все было сделано очень мастерски – каждая деталь вырезана идеально четко, включая мельчайшие чешуйки брони русского и складки на плаще тевтонца.

ОН внимательно рассмотрел обе фигурки. Не прикасаясь. Только смотрел. Затем, положил руки на стол и опустил на них свою голову, чтобы оба рыцаря оказались на уровне глаз. Точеные. По-своему, красивые. Они были одного цвета – натурального дерева.

– Осина, – сказал капитан, и, перехватив вопросительный взгляд, пояснил, – материал, говорю, осина. Хотели, конечно, липу европейскую или орех – но это не для нашей местности. Про красное дерево, вообще, молчу. Самое простое – сосна и осина. Ее и взяли.

– Ясно.

ОН помолчал. Увидел, что майор посматривает на настенные еще советские массивные часы, и решил чуть ускорить общение:

– Для кого шахматы? В подарок хорошему человеку или… так?

Офицеры переглянулись.

– Такая вещь – эксклюзивная, богатая в переносном смысле, – пожал плечами Сергей Васильевич, – в подарок только значимому, правильному человеку… вот вам хотели…

– Сожгите их, – резко сказал ОН. Сказал хлестко, как выстрелил. Так это и прозвучало в кабинете.

– ???, – офицеры снова переглянулись в полнейшем недоумении, – сделать, чтобы потом ими печку топить… ну, мягко, говоря, нелогично…

– Сожгите их, – резко оборвал ОН, – они принесут беду тому, кому достанутся. Не трогайте, не берите, не владейте. Сожгите!

ОН взял стакан с кофе, рука невольно дрогнула, ложечка тонко и жалобно звякнула о стеклянную стенку. Справился с эмоциями, отхлебнул коричневую ароматную жидкость. Чуть полегчало. Внутри. Снаружи ОН оставался бесстрастным и спокойным. Как всегда. Понял, что надо пояснить – как говорится, сказал «а», говори и «б».

– Вот этот, – он ткнул указательным пальцем на европейского воина, – в принципе, безвреден, почти нейтрален. Человек, который его делал, очень раскаивается в своих делах, клянет свою глупость и переживает, как жить дальше. В нем нет зла, но и добра он не несет: депрессия, отчаяние, самобичевание… Это не направлено на других – винит только себя. Именно, поэтому – почти нейтрален. Запутавшийся в своей жизни, сбитый с толку 20-летний пацан… Второй же… матерый… даже не знаю – какое существительно подобрать. В общем, его душа черна. Полностью. Без изъянов. Без малейшего светлого пятнышка. Ненависть – его кредо.

– Кредо? – переспросил замнач.

– Кредо – на латыни, верую, – пояснил ОН и продолжил, – все зло, накопленное за свою долгую жизнь, он вложил в эту фигурку. Старый, обозленный на весь мир человек, с душёнкой под завязку наполненной ненавистью. До краев. В нем уже нет места ничему другому, светлому, хорошему… и времени нет – он стар, повторю. Жизнь проходит. Прошла. Никаких шансов. Остается только месть. Сожгите их. Сожгите или… подарите врагу, если пожелаете.

– Кхм, – капитан прочистил горло, – тут вы верно угадали: один молокосос, а второй – чахоточная развалина…

– Я не угадываю, я вижу, чувствую, – поправил ОН.

– Ну, все понимаю, – продолжил офицер, – но как, каким образом, что…, – он пожал плечами, – как вы можете это чувствовать?

– Вы же, даже зачастую не прикасаясь, ощущаете, что холодное – это холодное, а горячее – это горячее. Для вас это очевидно, просто и очень понятно,– вздохнул ОН и пояснил дальше, – так и я понимаю хорошее или плохое, но чаще всего, предметы нейтральны. Чтобы чувствовать, надо знать, самому пройти все грани, шагнуть за неведомое, ощутить дыхание смерти и пропустить через себя всю гамму эмоций тех людей, кто безмерно счастлив и тех, кто испытывает ужас, глядя на тебя из могильной бездны. Никто из живых не познал всю палитру эмоций. Никто не видел голую, полностью раздетую, будто разложенную на столе прозектора человеческую душу. Без фальши, лукавства, пафоса и обмана. Никто. Кроме одного – меня. Палача.

***

Двадцать минут спустя, вооружившись потрескавшимся чайником и щедро отсыпанной в маленькую баночку порцией растворимого кофе, ОН уже работал в отдельном, специально выделенном для НЕГО, кабинете.

На край стола, под правую руку ОН аккуратно выложил блокнот с обложкой из прошлого, на которой был изображен улыбающийся Юрий Гагарин в шлеме с гордой надписью «СССР» на фоне взлетающей ракеты. Рядом положил несколько идеально наточенных карандашей. ЕМУ нравился их шестигранный профиль с острыми краями – такая форма обеспечивала железных хват. А ОН любил все основательное. Идеальное. Никаких компромиссов.

Лампу с тусклой желтой лампочкой он подвинул на левый край стола, чуть повернул плафон, чтобы не слепил глаза. Проверил, обозначил руками – все удобно: лампа слева, письменные принадлежности справа. Дело лежало посередине. Можно приступать.

Дело. Дело человека, чей жизненный путь ему предстоит прервать. Казнить. ОН аккуратно кончиками пальцев потрогал потрепанную картонную папку. ОН не знал пока ни имени, ни состава преступления, никаких подробностей. Ничего. Полное отсутствие любых деталей – terra incognita. С переворачиванием обложки открывался Ящик Пандоры. Сознание было открыто и настроено на прием информации. Привычное безмятежное состояние, которое начнет меняться уже через несколько минут, как только ОН будет читать первые строки уголовного дела. От папки исходила привычная неподъемная тяжесть содеянного – как будто она была сделана из свинца. Странное сравнение, но именно оно всегда приходило ему в голову. Еще в школе на уроках химии при изучении таблицы Менделеева учительница подловила его вопросом с подвохом – сможет ли он поднять или хотя бы оторвать от пола ведро расплавленного свинца. Что мог ответить простой пацан? Летом у бабушки таскал же ведра с водой для полива? – таскал. Ну и ведро свинца уж как-нибудь, ну хотя бы двумя руками да поднимет, поди. Каково было его удивление, что из-за своей беспрецедентно высокой плотности расплавленный свинец объемом 10 литров будет весить примерно 113 кг… Золото, как оказалось в процессе изучения химии, еще тяжелее.

Папка, казалось, была сделана из свинца. Кровь, ужас, отчаяние, жестокость, горе – все сложилось в свинцовую тяжесть содеянного и распределилось по многослойному пирогу многостраничного фолианта. Пошагово. Структурно. С протоколом осмотра места происшествия, с отвратительными по содержанию черно-белыми фотографиями, допросами, экспертизами, обвинительным заключением и решением суда. ЕМУ предстояло прочитать все. Не просто прочитать – прожить все, прочувствовать каждую деталь. Предсмертный хрип жертвы, увидеть ужас и обреченность в ее глазах. Садизм в глазах убийцы. Отчаяние и боль родственников. Все. Абсолютно все. ОН должен изучить все материалы и быть уверенным, без малейшего сомнения, в виновности осужденного. Чтобы перерезать нить жизни другого – ОН должен быть уверен в абсолютной бескомпромиссной правоте приговора. Иначе никак.

Статья 102 Уголовного Кодекса, подпункты «г» и «з». Умышленное убийство, совершенное с отягчающими обстоятельствами. Так, подпункты говорят о том, что преступление совершено с особой жестокостью в отношении двух и более лиц. Ну, что ж – плюс/минус стандартный набор. Ничего необычного. Фамилия на «о» заканчивается, пока непонятно – а, все ясно – это мужчина. Проще. И снова привычно. ОН каждый раз внутренне боялся, что отправлять в мир иной придется женщину. Пока Бог миловал. Пока не приходилось. ОН и сам до конца не понимал, почему так этого опасался – подумаешь, женщина? Но… в общем, боялся и все. На это у НЕГО не было логического объяснения.

В этот день ОН не успел даже открыть дело. Короткий, скорее для приличия, стук в дверь и резкий звук несмазанных петель – на пороге стоял все тот же дежурный.

– Там это, – замялся он, – прокурорская проверка пришла. Владимир Саныч спрашивают, не желаете ли присоединиться к обходу камер – как раз посмотрите на… кхм… это… как сказать…

– На приговоренного? – ОН спокойно помог дежурному закончить мысль, – конечно. Я готов. Проводите, пожалуйста.

Обычно ОН так не поступал. Точнее, никогда не поступал. Сначала часами изучал все материалы дела, вникая во все мельчайшие подробности, нюансы, особенности, и только потом осуществлял визуальное знакомство с обреченным. Сопоставлял содеянное с конкретным преступником. Примерял. Оценивал. ОН не любил термин «человек» применительно к этой категории живущих. Термин подразумевал наличие у них человеческих качеств, которые могли вызвать ответное сопереживание, понимание, жалость… Этого ОН себе позволить не мог. Поэтому сначала, читая дело, погружался в бесчеловечный ужас содеянного и только потом соединял/олицетворял это с конкретным индивидуумом. Но в этот раз все пошло не так. Зачем-то ОН поддался на предложение и изменил свою годами сложившуюся и проверенную практику. Не все в нашей бренной жизни подвержено логике.

Дежурный проводил его к кабинету начальника – там уже сидел заместитель прокурора и еще какой-то лысый человек с внимательным цепким взглядом и необычным серебряным значком в петлице пиджака. Присмотрелся – вроде, на перо похоже. Старинное, которым раньше писали, обмакивая в чернила. А, вот оно что – пресса пожаловала. Хозяин кабинет подтвердил его догадку.

– Знакомьтесь, – майор сделал жест рукой в сторону гостей, – Игоря Александровича из прокуратуры вы уже знаете. А это – Георгий Георгиевич, заместитель редактора нашей городской газеты. В рамках открытости и информирования населения о нашей службе сопровождает Игоря Александровича.

ОН едва обозначил кивок в ответном приветствии. Молча. ОН был заинтригован вариантами дальнейшего развития событий.

– А это, – продолжил начальник тюрьмы, указывая открытой ладонью на НЕГО, – эээ…

Опа. Все, приехали? Сам себя загнал в угол? Как сейчас выкручиваться будешь? Зачем же позвал, раз такой состав проверки необычный – зачем здесь журналист? ОН хмыкнул, но все же решил помочь майору, в своих же интересах.

– Врач, врач кожник-венеролог из городского КВД, – представился ОН, – Владимир Александрович, в рамках профилактики, приглашает меня раз в квартал для осмотра подследственных.

Видно было, прям чувствовалось, как майор с огромным облегчением выдохнул внутрь себя. Пронесло.

– Вижу у вас все основательно поставлено, все продуманно, – широко улыбнулся журналист и повернулся к начальнику тюрьмы, – не зря вас, Владимир Александрович, хвалят в областном аппарате МВД – был у них на прошлой неделе на планерке по приглашению генерала, – блеснул связями представитель четвертой власти, не забыв при этом ввернуть тонкий комплимент майору. – А вот у вас впервые, – продолжил он, – не скрою, очень интересно окунуться в вашу специфику.

– Ну, – майор улыбнулся и широко развел руки, – тогда, пройдемте, товарищи офицеры … кхм, и вы, Георгий Георгиевич тоже, – слегка смутился он.

– Все нормально, – журналист примиряюще поднял ладони, – я ж военную кафедру закончил в свое время, так что тоже офицер, хоть и «пиджак», а не «сапог».

– А, тем более – тогда, пойдемте товарищи офицеры! – повторил майор и все двинулись к выходу.

***

Обход начинался привычно и буднично. Они все толпой двигались по тюремному коридору и заходили во все камеры, которые по очереди открывал для них дежурный. ОН держался чуть сзади. ЕМУ так было и привычно, и комфортно. Тихо, молча, незаметно. Как тень. Точнее, как приведение – именно так он выглядел в белом халате, который пришлось надеть. Назвался врачом – надевай и халат – надо соответствовать.

Лязг открываемого замка, коридорный распахивает дверь. Все входят. Уже при первых звуках жильцы вскакивают и, заложив, руки за спину, замирают у стола. Здесь – недобор – всего 4 человека, половина от полной наполняемости камеры. В углу на длинном проводе раскачивается явно брошенная впопыхах телевизионная антенна. Другой конец провода присоединен к телевизору. Телевизору?.. ОН удивленно приподнял брови – что за невиданная роскошь? Устройство заметил не только ОН. А тем временем проходил стандартный ритуал.

– Подследственный Подгорбунских, статья сто восьмая.

– Подследственный Конев, статья сто сорок четвертая…

Все четверо жильцов четко по очереди отчеканили свои фамилии и статьи, глядя прямо перед собой.

– Заместитель межрайонного прокурора Большаков Игорь Александрович, – представился проверяющий. – Жалобы, нарекания на условия содержания имеются?

Четверка энергично, но молча замотала гривами. Только один, самый старый на вид, ответил голосом:

– Никак нет, гражданин начальник. Жалоб нет.

– Вы позволите, – наконец дождался своего часа журналист, – вопросик имеется: а откуда у вас в камере телевизор? Разве это разрешено? – тут он повернулся к начальнику тюрьмы.

– Да тут у нас, – майор почесал нос указательным пальцем, – недавно приезжали эти, как их, американские миссионеры из какого-то свидетельства чего-то там. Они тут в рамках гласности и открытости разъезжают по всей стране – знакомятся с нашими реалиями после падения железного, так сказать, занавеса. Вот и привезли в рамках гуманитарной, так сказать миссии, разные продукты и несколько телевизоров – у них, видишь ли, в тюрьмах это разрешено. Ну, мы их и распределили по камерам образцового, так сказать, содержания. Да, Конев?

Майор неожиданно добавил пару тонн металла в голос, но так что яйца сжались у всех присутствующих.

– Что молчите, подследственный Конев? Первая же малява или запрещенка – и вы отправитесь в карцер, а телевизор в другую камеру – в «восьмерке» его очень ждут. А в целом, – начальник повернулся к прессе, – телевизоры подарили, все санкционировано там, – майор многозначительно поднял палец к потолку, – а вот право смотреть надо заслужить и то, в четко ограниченные часы и только те каналы, которые максимально нейтральные, новостные. Никаких боевиков, эротики и прочей чернухи. Да, Конев? – в голос вернулся метал.

– Так точно, гражданин начальник, – спокойно, с легкой ноткой сарказма отреагировал заключенный, старик лет 60-65. – Смотрим исключительно на то, как проходят реформы в Новой России и «Спокойной ночи, малыши» перед сном. Медитируем на тёту Таню.

Остальные заключенные улыбнулись, но тут же моментально погасили усмешки от греха подальше.

Так они и ходили от камере к камере. Жалоб не было нигде. Перенаселенности тоже – в среднем по 4-6 человек на камеру. Но тема телевизоров всплывала постоянно. Камеры, которым приемников не хватило, очень просили как-то порешать вопрос, чтобы все могли смотреть тв-программы по очереди – хотя бы неделя через неделю.

– Ну, что ж, а теперь – в карцер, – широким жестом пригласил всех майор. – Кто там у нас сейчас, Сергей Васильевич?

– Кто-кто, – пожал плечами капитан, – все тот же – Коляда… тоже мне – банда малолетних отморозков – пили какую-то дурь и потом бегали прохожих били да ножами мал-мал полосовали – несильно, к счастью, но все ж… Другого места не нашли, где дурь свою выплеснуть можно – прямо перед горисполкомом, фактически, на виду у патрульной машины милиции. Сейчас у нас прописалась вся троица. Двое-то без дури, вроде, тихие спокойные, а этому все чёт неймется, приключений хочется.

Группа проверяющих спустилась вниз. Коридорный отворил дверь длинным ключом. В виду размеров карцера, все внутрь войти не смогли. ОН остался снаружи и наблюдал всю картину через бреши между стоящими впереди НЕГО людьми. Внутри в малюсенькой коморке стоял щуплый бритый налысо пацанчик, явно несовершеннолетний на вид. Вся обстановка состояла из «очка» и прикрученного металлического табурета, который в ночное время служил опорой для опускаемой кровати. С 06 до 22 часов кровать обязана была находиться в поднятом положении. Заключенный в дневное время мог или стоять или сидеть на табурете. Никакого комфорта, это – «карцер, детка». Для тех, кто нарушает режим режимного объекта.

– Жалобы есть? – донесся до НЕГО баритон прокурора.

– Это, гражданин начальник, – послышался блеящий голос, – все хорошо, только вот хлебушек, хлебушек-то мокрый, влажный. Вот, сами посмотрите, а хотите – пощупайте!

Судя по всему заключенный сунул свои полбуханки прямо под нос проверяющих – ибо тут же раздался рык майора:

– Подследственный Коляда, отставить! То есть, это излишне. Еще жалобы есть?

– Никак нет, – ответил тот невинным голосом.

– Ну и ладно, обход окончен, – махнул рукой начальник тюрьмы, – хотя нет – еще же одна камера у нас осталась. Давайте поднимемся наверх. И все друг за другом стали подниматься по лестнице.

ОН видел, как журналист специально поравнялся с капитаном и спросил вполголоса:

– А зачем в коридоре сделаны, как бы, двойные стены? Ниши какие-то…

Капитан мазнул взглядом в направлении руки корреспондента.

– А, это… это – боксики.

– ??

– Ну, мы их так называем. Например, поступает новая партия подследственных. Их нужно принять и правильно распределить по камерам. А где им в этот момент находиться, пока решаются организационные моменты? Просто стоять или, не дай Бог, шляться по коридору они не могут. Инструкция, знаете ли. Вот их и загоняют временно или в боксики друг за другом, где они только боком могут стоять, или в «растяжку» ставят.

– Растяжка? Как граната??

– Растяжка, – терпеливо пояснил капитан, – это когда заключенного ставят лицом к стене, руки за спиной, а ноги в раскорячку. Максимально. Не шпагат, конечно, но максимально.

– Зачем?

– Как это зачем? – хмыкнул замнач, – безопасность превыше всего. У нас режимный объект. Представляете, что при желании могут учинить какие-нибудь безбашенные отморозки? С растяжки быстро не встанешь, особенно после 10-15 минут пребывания. Все затекает, еле стоят в таком положении. Звучит смешно, понимаю, но вот для интереса сами дома попробуйте и поймете. Ну или вот, боксики, где можно только бочком перемещаться друг за другом. В таком положении они максимально безопасны.

Журналист с любопытством заглянул в узкий проход боксика – там, действительно, можно стоять только боком, лицом практически упираясь в стену. Ад для клаустробофа, особенно, если он стоит самый первый, а сбоку ему перекрывают выход еще несколько таких же потных и жадно сжигающих кислород бедолаг.

– Ой…, – как-то по-женски вымолвил представитель четвертой власти, – а если, вдруг, не дай Бог, какой-то бунт, ну или там – неповиновение?

– То дальше этого коридора бунтовщики не уйдут, – четко отрубил майор, который, как оказалось, внимательно прислушивался к их разговору. – видите – трубки высокие около каждой камеры, прикрытые бумагой? Так вот, при малейшей опасности, коридорный ключом прорывает бумагу и сбрасывает свой ключ в трубу. Все, его оттуда не достать без подручных средств. Никак. Ключ универсальный, одинаковый у всех сотрудников, отпирает все двери. Без ключа замыслившие недоброе остаются запертыми в отдельно взятом отсеке коридора. Ни другие камеры им не открыть, ни из коридора не выйти. Только срок автоматом себе намотают.

– А дежурный?

– А что дежурный? – поморщил лоб майор, – ах, да – к сожалению, сотрудник тоже остается запертым вместе с ними. Но, обращаю внимание – только один сотрудник! Последствия были бы ужасными, если бунтовщики смогли бы завладеть ключом. И благо, что сотрудники, по инструкции, не вооружены. Ну, а если не хватит мозгов и в такой патовой ситуации рискнут взять заложников из числа сотрудников – все, считай, отбегались – лоб зеленкой намажут и все, отправят к праотцам.

– Зачем лоб зеленкой? – не понял журналист.

– Ну, это образно, так говорят…

– Зачем?

– Приговоренным к высшей мере лоб зеленкой мажут, чтобы при расстреле не промахнуться.

– Серьезно?

– Ну, не знаю – говорю же, так говорят, – отмахнулся начальник тюрьмы.

ОН покачал головой с усмешкой. Просто фраза кому-то понравилась и прижилась со временем. ОН всегда приводил приговор в исполнение строго в затылок осужденного. Для этого не зачем пачкать лоб какой-то зеленкой. И они не в тире, чтобы помечать мишень.

– Кстати, – не унимался репортер, – а зачем трубы бумагой закрывают? Без нее ключ же проще, наверное, в трубу кинуть, не?

– Эк, вы, Георгий Георгиевич, любознательный, – усмехнулся майор, – у нас все правила, почитай, пишутся потом и кровью. Все на практике проверено. Если трубу оставить с открытым верхом, то через неделю заключенные исхитрятся и забьют ее доверху всяким мусором – так, что ключ не пройдет. Это, конечно, если у них будет на то злой умысел. Но лучше не провоцировать – контингент, все же, специфический, жизнью тертый.

Так за разговорами они и подошли к последней на сегодня камере. Именно здесь проживал последние дни своей жизни ТОТ. ТОТ еще не знал, сколько ему осталось дней, часов, минут… Знал лишь, после встречи со своим адвокатом, что его прошение о помиловании отклонено и приговор оставлен в силе. Теперь ТОТ только ждал. И только ОН мог знать, с точностью до минуты, сколько ТОМУ отмеряно.

Коридорный привычно посмотрел в глазок, зафиксировал местоположение заключенного. С лязгом провернул ключ в замке и с грохотом отворил серую дверь. ОН невольно замер, традиционно пропуская всех остальных вперед. Нераскрытая папка с делом так и осталась лежать на столе в кабинете. ОН знал только фамилию, имя и отчество – бесполезная здесь информация. Кто же ты, убивец? По своему богатому опыту он знал, что это далеко не обязательно должен быть брутального вида мужик, с крепкими руками и тяжелым острым взглядом, о который можно порезаться. Придумки кинематографистов – им же важно как-то выделить этот персонаж, заставить зрителей испытывать ненависть, ужас… это можно достичь только через гипертрофированный образ преступника, в котором все будет кричать о его жестокости и виновности. Тут еще недавно вышел в видео-прокат американский фильм «Молчание ягнят» – говорят, по книге какого-то журналиста, собрата по профессии местного Георгия Георгиевича. Вот там маньяк показан импозантным старичком-медиком, каннибалом-любителем сырого мяса и красного вина с садистским взглядом и вкрадчивым голосом, который черной гадюкой вползает в мозг и разрушает его своим ядом, раскладывая на молекулы, ввергая в первобытный ужас. С таким ЕМУ было бы интересно столкнуться вживую. Очень интересно. В ментальном поединке. Да и в драке тоже. Интересно. ОН непроизвольно сжал крепкий кулак, на предплечье заиграли тренированные мускулы. С ЕГО точки зрения, актер сыграл очень хорошо – именно классно, грамотно, подал психологическую сторону персонажа, а вот в физическом плане подкачал – то, как доктор Лектор в исполнении британского актера Энтони Хопкинса несуразно размахивал отобранной у полицейского дубинкой – вызывало у НЕГО улыбку на грани смеха. Ну да ладно – Лектор или накачанный «бычок»-беспредельщик без тормозов? Кто там? Остались секунды до кульминации.