# Безусловно твоя

Роман Егоров

БлагоДАРение

Безусловно твоя

О судьбе, любви и возвращении к себе

Иногда сердце узнаёт своё раньше, чем разум успевает этому воспротивиться

У Александры Воронцовой есть всё, что принято считать совершенной жизнью: успех, статус, порядок, контроль. Но за безупречной формой скрывается тишина, в которой давно не звучит сердце.

Одна встреча становится не случайностью, а знаком тонким сдвигом судьбы, после которого привычный мир начинает трескаться. Через боль, любовь, утрату и внутреннее преображение Александре предстоит пройти путь не только к другому человеку, но и к самой себе.

Иногда любовь приходит не как чувство, а как зов, которому невозможно не ответить.

С любовью и благоДАРностью!

> «Иногда сердце узнаёт своё раньше, чем разум успевает этому воспротивиться»

## Пролог. «Идеальная жизнь»

Звонок будильника разорвал тишину ровно в шесть утра. Я открыла глаза за мгновение до мелодии — организм давно научился просыпаться самостоятельно, но я всё равно ставила будильник. Двойная страховка — один из моих негласных принципов.

Пальцы привычно скользнули по экрану, отключая звук. Пять минут неподвижности — ещё один ритуал, позволяющий сознанию окончательно проснуться. Не люблю состояние пограничной сонливости, когда тело уже движется, а голова ещё затуманена. Неэффективно.

За окнами высотки ещё клубилась предрассветная дымка. Москва только начинала свой рабочий день, а мой уже был распланирован по минутам. В шесть пятнадцать — десятиминутный комплекс пилатеса, в шесть двадцать пять — душ, контрастный, чтобы организм окончательно проснулся, в шесть сорок — первая чашка кофе и просмотр биржевых сводок.

Белоснежное одеяло идеально лежало на мне — я почти не двигалась во сне. Если бы кто-то наблюдал за моим сном, он бы решил, что я и здесь держу всё под контролем. Возможно, так и есть.

Я встала, поправила простыню и накрыла постель лёгким одеялом. Безупречный порядок вокруг создавал ощущение безопасности — то единственное, что я могла себе гарантировать.

Квартира встретила меня стерильной чистотой, приглушёнными тонами и лаконичным дизайном. Ни одной случайной вещи, ни одного предмета, выбивающегося из общей концепции. Даже книги на полках стояли в идеальном порядке — по размеру и цвету корешков. Минимализм — не просто стиль интерьера, а философия жизни.

Безукоризненная тишина нарушалась лишь еле слышным гулом вентиляции и отдалёнными гудками автомобилей с проспекта. В этой почти звенящей пустоте даже моё дыхание казалось непозволительно громким вторжением.

Несмотря на то, что отопление было настроено идеально, утренний холод подкрался незаметно — мраморный пол в ванной холодил стопы. Я поморщилась — маленькое, но отчётливое беспокойство. Иногда полезно почувствовать что-то настоящее.

Комплекс пилатеса был выполнен с математической точностью, каждое движение отточено до автоматизма. Мысли уже выстраивались в чёткую структуру предстоящего дня. Утреннее совещание в десять, запуск новой рекламной кампании, встреча с поставщиками тканей из Италии, вечерний деловой ужин... И Петербург на следующей неделе. Новостной канал на планшете тихо информировал о надвигающемся на северную столицу циклоне. Метеорологи обещали штормовой ветер и резкое похолодание. Странно, но эта информация вызвала во мне неожиданный дискомфорт — словно предчувствие какого-то сбоя в системе.

Я раздражённо смахнула прогноз погоды и переключилась на биржевые сводки.

В душе я позволила себе пятнадцать секунд просто стоять под струями воды. Маленькая слабость. Закрыв глаза, я вспомнила вдруг, как в детстве мы с отцом попали под летний ливень. Мне было лет шесть, мы возвращались из библиотеки. Внезапный дождь застал нас в парке, и отец, вместо того чтобы бежать домой, вдруг рассмеялся, подхватил меня на руки и закружил под потоками воды. «Иногда нужно промокнуть до нитки, Сашенька, чтобы почувствовать, как хорошо быть сухим», — сказал он тогда. Странно, что эта картинка всплыла сейчас — воспоминание о человеке, который позже учил меня лишь контролю и дисциплине.

Контрастный душ вернул к реальности. Тело обтёртое полотенцем, увлажняющий крем, лёгкий макияж. На всё про всё — восемнадцать минут.

Правый висок начал пульсировать — первый предвестник мигрени. Я открыла аптечку, достала таблетку обезболивающего. Проглотила, не запивая. Второй шкафчик в ванной скрывал то, чего не должны были видеть гости — набор сильных препаратов, рецепты на которые мой лечащий врач выписывал с нарастающей неохотой. «Ваше тело подаёт сигналы, Александра Николаевна, и эти сигналы говорят о хроническом стрессе». Я закрыла дверцу. Сигналы можно игнорировать, если знаешь, как заглушить их правильными средствами.

Кофе я заварила во френч-прессе — маленькая дань качеству в мире скорости. Пока он настаивался, я просмотрела график биржевых индексов. Лёгкое колебание на азиатских рынках — ничего, что могло бы повлиять на мои инвестиции. Я сделала глоток из любимой чашки — единственной вещи, доставшейся мне от бабушки. Белый фарфор с едва заметным узором из лилий. Хрупкая, но пережившая десятилетия. Совершенно не вписывающаяся в мой интерьер, но я не могла заставить себя с ней расстаться.

Пальцы ощутили теплоту и шероховатость старого фарфора — он словно хранил тепло рук всех, кто держал его раньше. Бабушка говорила, что эта чашка пережила блокаду. Такой контраст с холодным совершенством моих современных бокалов из тонкого стекла. Горечь арабики смешалась с лёгкой горечью удовлетворения. Всё под контролем.

Гардеробная — самая большая комната в квартире. Строгие костюмы, идеально выглаженные блузы, элегантные платья для деловых ужинов. Ничего кричащего, вызывающего — моя одежда должна говорить о профессионализме и безупречном вкусе. На сегодня — тёмно-синий костюм с едва заметной бордовой нитью, белая блуза, минималистичные серьги-гвоздики с маленькими бриллиантами. «VORON» требует соответствия — бренд начинается с его создателя.

В глубине шкафа, за рядами идеально организованных туфель, хранилась небольшая шкатулка палисандрового дерева. В ней — то, что я никогда не показывала никому: несколько старых фотографий, письмо от отца, написанное в день моего поступления в университет, засушенный цветок с первого свидания с Антоном. Я почти никогда не открывала её, но знание, что эти вещи существуют, было своеобразным якорем — доказательством, что где-то под слоями отутюженных тканей и безупречных масок сохранилось что-то настоящее.

Я застыла перед зеркалом. Тридцатитрёхлетняя женщина смотрела на меня оценивающим взглядом. Каштановые волосы уложены в строгое каре, карие глаза с янтарным отливом, безупречный макияж, подчёркивающий достоинства и скрывающий признаки усталости. Идеальная картинка. Я чуть наклонила голову, рассматривая своё отражение, словно это был посторонний человек, и на мгновение мне показалось, что из глубины зеркала на меня смотрит кто-то другой. Кто-то, запертый внутри этого выверенного образа, этой совершенной оболочки.

Секундная слабость, и горло внезапно сжал спазм, глаза предательски защипало. Я моргнула, прогоняя непрошенную влагу. Откуда это взялось? Непозволительный сбой в системе. Я выпрямилась, одёрнула жакет и направилась к выходу. Каблуки уверенно застучали по паркету.

Напряжение собралось в узел между лопатками. Массажист, которого я посещала раз в две недели, говорил, что никогда не видел таких зажатых мышц. «Вы словно держите на плечах весь мир, Александра Николаевна». Я никогда не отвечала ему, что так оно и есть — по крайней мере, мой собственный мир.

Спустившись в подземный паркинг, я села в свой чёрный BMW. Кожаный салон встретил меня прохладой и запахом новой машины, хотя автомобилю уже исполнился год. Я вставила ключ в замок зажигания — ещё одна маленькая странность в век кнопок старт-стоп, но мне нравилось это ощущение физического контроля.

Утренние пробки уже начинали формироваться, но я выработала оптимальный маршрут. Сорок две минуты в пути — плюс-минус три минуты в зависимости от светофоров.

Часы на приборной панели показывали восемь тридцать семь, когда вдруг раздался неприятный звук из двигателя. Стрелка температуры неожиданно поползла вверх. Идеально обслуженная машина начала перегреваться посреди дороги. Я почувствовала, как к горлу подкатывает волна паники. Контроль ускользал из моих рук. Глубокий вдох. Спокойно. Я осторожно направила автомобиль к обочине и вызвала сервисную службу. Четыре минуты ожидания ответа, ещё шесть — обещания прислать эвакуатор. Десять потерянных минут. Первый сбой в идеально спланированном дне.

Вызвав такси, я отправила Виктории сообщение о задержке. Странно, но после первого приступа раздражения я почувствовала что-то похожее на облегчение. Словно крошечная трещина в моем стерильном мире позволила на мгновение вдохнуть.

На светофоре такси остановилось рядом с уличным художником, рисующим портреты прохожих. Его пальцы были испачканы углём, волосы спутаны, но глаза светились удивительной живой энергией. Он поймал мой взгляд и внезапно улыбнулся — так открыто и искренне, что я непроизвольно улыбнулась в ответ, прежде чем вспомнила о своём безупречном макияже и возможных морщинках в уголках глаз. Зелёный свет, и таксист тронулся с места, оставляя художника позади. Странное чувство упущенной возможности коснулось меня на мгновение — возможности чего? Я не знала.

Бизнес-центр на Белорусской встретил меня стеклянным великолепием и строгой охраной. Меня знали в лицо, но процедура идентификации всё равно соблюдалась неукоснительно. Порядок прежде всего.

Офис «VORON» занимал весь двадцать третий этаж. Панорамные окна, минималистичный интерьер в серо-белых тонах с фирменными бордовыми акцентами, стеклянные перегородки, создающие иллюзию открытости пространства. На столах — ни пылинки, на компьютерах — ни одного стикера. Даже живые цветы стояли в строгих геометрических вазах — идеально подобранные орхидеи, не требующие лишнего внимания.

— Доброе утро, Александра Николаевна, — поприветствовала меня Виктория, мой личный ассистент и по совместительству заместитель по административным вопросам. — Ваш кофе, график встреч на сегодня и свежая аналитика по последней коллекции.

Она протянула мне идеально отформатированную папку и стакан с кофе из соседней кофейни. Я знала, что Виктория приходит на двадцать минут раньше меня, чтобы всё это подготовить. Она была моим зеркальным отражением — такая же собранная, пунктуальная, эффективная.

— Спасибо, Виктория. Планёрку перенесём на девять тридцать, я хочу просмотреть отчёты, — я помедлила, затем добавила. — У вас всё в порядке? Вы сегодня выглядите немного уставшей.

Виктория на мгновение замерла, её глаза слегка расширились от удивления. В них мелькнуло что-то человеческое, неподдельное, прежде чем профессиональная маска вернулась на место.

— Да, всё хорошо, спасибо за беспокойство, — она чуть поправила воротник блузы. — Просто... небольшие семейные заботы. Ничего серьёзного.

— Если нужна помощь или выходной — дайте знать, — я сама удивилась своим словам, но они прозвучали искренне.

— Я... спасибо, Александра Николаевна. Всё под контролем.

«Всё под контролем» — наша общая мантра, подумала я, направляясь в свой кабинет. Но правда ли это?

В девять тридцать конференц-зал заполнился руководителями отделов. Отточенный механизм планёрки запустился. Отчёты, перспективы, задачи. Я слушала каждого внимательно, задавала точные вопросы, принимала быстрые решения. Ничего лишнего, эмоционального, только факты и необходимые действия.

— По последним данным из Милана, в следующем сезоне будут доминировать приглушённые естественные оттенки, — докладывала Ирина, руководитель отдела дизайна. — Предлагаю сделать ставку на сложные фактуры в нейтральной цветовой гамме.

— Согласна, но добавим бордовый акцент — это наша фирменная особенность, — я сделала пометку в ежедневнике. — Нужны эскизы к среде.

— Будут готовы завтра к обеду.

— К утру, — поправила я. — В среду я вылетаю в Петербург на переговоры, хочу согласовать концепцию до отъезда.

Ирина кивнула. Никто никогда не возражал против сжатых сроков. Все знали, что я не требую невозможного, только максимум возможного.

Посреди совещания я почувствовала внезапное головокружение. Комната словно поплыла перед глазами, голоса коллег на секунду превратились в неразборчивый гул. Я сжала в руке шариковую ручку так сильно, что пластик едва не треснул, и сделала глубокий вдох. Это длилось всего мгновение, но оставило странное ощущение дезориентации. Никто, кажется, ничего не заметил, но я была встревожена. Такого со мной не случалось с тех пор, как...

После планёрки день покатился по накатанным рельсам. Звонки, встречи, решения. Механизм работал безупречно, как швейцарские часы. Внешний хаос бизнеса контролировался, структурировался, подчинялся. В шесть часов позвонили из автосервиса: мой BMW починили быстрее, чем обещали. «Мы можем пригнать машину к вашему офису через полчаса, Александра Николаевна», — сообщил менеджер сервиса.

В шесть тридцать я покинула офис — на сегодня была назначена важная встреча. Удовлетворение от восстановленного порядка вещей наполнило меня спокойствием.

Деловой ужин с потенциальным инвестором, готовым вложиться в расширение сети бутиков. Он был из новых русских миллионеров — энергичный сорокалетний мужчина, сделавший состояние на IT-стартапах. Его интересовал модный бизнес как способ диверсификации капитала. Меня интересовали его деньги как способ ускорить выход на международный рынок.

Ресторан «Белый кролик» встретил меня приглушённым светом и безупречным сервисом. Виктор Андреевич уже ждал за столиком. Он встал при моём появлении — высокий, подтянутый, в дорогом костюме. Его взгляд оценивающе скользнул по моей фигуре. Я давно привыкла к таким взглядам и научилась использовать их в своих интересах.

— Александра, вы восхитительны, — он чуть склонил голову, отодвигая для меня стул.

— Благодарю, Виктор Андреевич, — я села, расправив салфетку на коленях. Шёлковая блуза приятно холодила кожу, аромат моего парфюма — нейтральный, с нотами бергамота и кедра — создавал вокруг меня едва уловимый ореол сдержанной элегантности. — Признаюсь, не ожидала, что вас заинтересует модная индустрия.

— Красивые женщины и красивые вещи — то, что никогда не выйдет из моды, — он улыбнулся, поднимая бокал с вином. — В отличие от технологий, которые устаревают, не успев появиться.

Ужин прошёл по отработанному сценарию. Сначала светская беседа — о культурных событиях, новых ресторанах, впечатлениях от последних путешествий. Затем плавный переход к бизнесу — тенденции рынка, перспективы развития, конкретные цифры. Виктор Андреевич был умён и хорошо подготовлен. Он задавал правильные вопросы и делал правильные выводы.

Когда дело дошло до десерта, разговор перетёк в более личное русло.

— Александра, вы удивительная женщина, — он смотрел мне прямо в глаза. — Умная, красивая, успешная. Не понимаю, почему вы до сих пор одна.

Я улыбнулась сдержанно, отработанно. Краем сознания отметила, что помада наверняка оставила след на бокале — тёмно-бордовый полумесяц, словно незаконченная улыбка.

— Бизнес требует много времени и сил. Современный мир даёт женщинам намного больше возможностей, чем просто семья и дети.

— Не спорю, — он отпил вино. — Но разве одно исключает другое? Мне кажется, такая женщина, как вы, заслуживает всего и сразу.

— Возможно, я просто предпочитаю делать одно дело, но делать его идеально, — я отвела взгляд на бокал.

— Что ж, тогда можно только позавидовать вашему делу, — он слегка наклонился вперёд. — Знаете, у меня следующая неделя довольно свободна. Может быть, продолжим наш разговор в менее официальной обстановке?

В его глазах читалось недвусмысленное предложение. Я уже сталкивалась с подобным десятки раз — ни один мужчина не верил, что женщина может быть полностью поглощена только карьерой.

— Боюсь, моё расписание не оставляет места для неофициальных встреч, — я мягко, но твёрдо улыбнулась. — В понедельник мне нужно будет утвердить финальные условия нашего партнёрства, если, конечно, вы всё ещё заинтересованы в сотрудничестве исключительно делового характера.

Он выдержал паузу, затем усмехнулся.

— Деловая до мозга костей. Что ж, это даже вызывает уважение. Разумеется, я заинтересован в партнёрстве, — он поднял бокал. — За успешное сотрудничество, Александра Николаевна.

— За взаимовыгодные отношения, Виктор Андреевич.

Бокалы соприкоснулись с мелодичным звоном. Дело было сделано. Ещё один кирпичик в фундамент моей империи.

По дороге домой мой телефон зазвонил. На экране высветилось «Мама». Я поколебалась секунду, затем ответила.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, Саша, — голос матери звучал так же сдержанно, как и мой. — Не отвлекаю?

— Нет, я еду домой. Что-то случилось?

— Ничего особенного. Просто хотела узнать, получила ли ты моё приглашение на юбилей.

— Да, получила. Шестидесятилетие — важная дата, — я бросила взгляд на дорогу. — Но, боюсь, я не смогу приехать. В этот день у меня запланирована важная встреча в Милане.

На другом конце повисла пауза.

— Саша, это раз в десять лет, — в голосе матери проскользнула нотка разочарования. — Неужели нельзя перенести встречу?

— Мама, это международный уровень. Там будут представители крупнейших модных домов Европы. Такие возможности выпадают редко.

— Понимаю, — она вздохнула. — Твоя карьера, конечно, важнее семейных праздников.

— Дело не в важности, а в обязательствах, — я почувствовала, как напрягаются мышцы шеи. — Я отправлю тебе подарок. И приеду, как только освобожусь.

— Конечно, — теперь её голос звучал привычно отстранённо. — Не буду тебя задерживать. Береги себя.

Разговор закончился. Я положила телефон на соседнее сиденье и сделала глубокий вдох. Наши отношения с матерью давно превратились в формальность. После смерти отца три года назад между нами словно выросла стена. Не то чтобы мы были особенно близки до этого, но отец хотя бы служил мостом, соединяющим два берега.

Я вспомнила его — профессора экономики, человека строгих правил и высоких стандартов. Он всегда требовал от меня только лучшего, только первого места, только высшего балла. «Воронцовы не довольствуются посредственностью», — говорил он. Именно он научил меня, что контроль — это сила, что дисциплина побеждает талант, что эмоции — это слабость в мире, где выживает сильнейший.

Квартира встретила меня тишиной и прохладой. Я сбросила туфли, распустила волосы и налила себе бокал красного вина. Единственный немного нарушенный ритуал — сегодня я позволила себе выпить не с деловым партнёром, а в одиночестве.

Глоток терпкого напитка обжёг горло. Я подошла к окну. Ночная Москва раскинулась внизу — миллионы огней, миллионы судеб, миллионы историй. Где-то там люди смеялись, плакали, ссорились, мирились, любили друг друга. Живые, настоящие эмоции. На мгновение меня охватило странное чувство — будто я наблюдаю за своей жизнью через стекло. Могу видеть, но не могу прикоснуться.

Подоконник бархатной прохладой ощущался под ладонями. Я прислонилась лбом к стеклу — холодному, твёрдому, идеально чистому. Как давно я в последний раз открывала окно, чтобы впустить живой городской воздух? Я даже не помнила.

Телефон завибрировал — сообщение от Виктории с напоминанием о завтрашних встречах и необходимости подготовиться к поездке в Петербург. Реальность вернулась ко мне — со списками дел, графиками, цифрами.

Я допила вино, вымыла бокал и поставила его на место. Затем открыла ноутбук, чтобы проверить почту перед сном. Взгляд упал на дату в углу экрана — завтра будет ровно десять лет с того дня, когда я застала своего жениха Антона в постели с моей лучшей подругой.

Десять лет. Целая жизнь. Я помнила ту боль, то унижение, ту ярость, которая затопила меня тогда. И то решение, которое приняла, — больше никогда не позволять никому иметь власть над моими чувствами. Больше никогда не быть уязвимой.

Перед глазами всплыл момент, запечатлённый навсегда — его глаза, когда он понял, что я стою в дверном проёме. Не стыд, не раскаяние — лишь секундное раздражение от того, что я вернулась раньше с конференции. И румяна Кати на наволочке — яркое, клоунское пятно на белоснежной ткани. Почему я запомнила именно эту деталь? Как пошло и нелепо это выглядело — её косметика на нашей постели. На постели, которую я заправляла каждое утро с безупречной аккуратностью.

Часы на дизайнерской подставке — подарок Антона на день рождения — мелодично тикали, отсчитывая время. Я внезапно почувствовала к ним нестерпимое отвращение. Эти часы стали молчаливым напоминанием. О чём? О предательстве? О моей наивности? О цене, которую приходится платить за доверие? В отличие от засушенного цветка с нашего первого свидания, хранящегося в шкатулке, часы я держала на виду — как ежедневное напоминание, как прививку от доверчивости.

Я закрыла ноутбук. Прошло целое десятилетие, а рана всё ещё саднила где-то глубоко внутри. Но я научилась жить с этой болью, контролировать её, использовать как топливо для своего успеха.

В спальне я привычно сложила одежду, приняла душ, нанесла ночной крем. Расческой отсчитала ровно одиннадцать движений по волосам. Установила будильник на шесть утра и легла в постель.

Перед тем как закрыть глаза, мой взгляд упал на книгу, лежащую на прикроватной тумбочке. «Сто лет одиночества» Маркеса — совершенно не в моём стиле. Обычно я читала бизнес-литературу или биографии успешных людей. Эту книгу мне дал старый профессор литературы, с которым я случайно познакомилась на благотворительном вечере. «В ней есть ответы на вопросы, которые вы ещё не научились задавать», — сказал он тогда. Я взяла книгу из вежливости и вот уже три месяца не решалась открыть. Она лежала там, непрочитанная, как немой укор, как символ той части жизни, которую я методично вычеркнула из своего мира.

Завтра будет новый день. Точно такой же, как сегодня. Точно такой же, как вчера. Идеально организованный, просчитанный, контролируемый.

Часы продолжали тикать. Отсчитывая секунды моей идеальной жизни. Напоминая о том, что я потеряла, и о том, что приобрела. О выборе, который сделала десять лет назад.

Идеальная жизнь.

Фарс, в который я почти поверила.

## Глава 1. «Задержка рейса»

Аэропорт Шереметьево встретил меня деловитой суетой раннего утра. Люди с чемоданами двигались во всех направлениях, образуя хаотичные потоки. Мне всегда казалось странным, что в местах, предназначенных для пунктуальности, царит такой беспорядок. Я сверилась с электронным табло — мой рейс до Санкт-Петербурга значился по расписанию. Идеально.

Я прошла к стойке бизнес-класса, предъявила документы и получила посадочный талон. Женщина за стойкой улыбнулась мне — дежурно, отработанно.

— Александра Николаевна, ваш рейс в 11:20. Приятного полёта.

Я кивнула, улыбнувшись в ответ такой же отработанной улыбкой, и направилась к контролю безопасности.

Первое совещание в Петербурге было назначено на три часа дня. С учётом часа в полёте и тридцати минут на дорогу до офиса партнёров, у меня оставался идеальный запас времени — ровно столько, чтобы заселиться в отель, просмотреть последнюю версию презентации и подготовиться к переговорам.

В VIP-зале было немноголюдно. Я выбрала кресло у окна, достала ноутбук и погрузилась в рабочую переписку. Финальные правки дизайнов новой коллекции, вопросы от руководителя производства, предложения от журнала «Vogue Россия» об эксклюзивном интервью... Время двигалось предсказуемо, как стрелки швейцарских часов.

— Уважаемые пассажиры, — вдруг раздался голос из динамиков. — Рейс SU-12 Москва — Санкт-Петербург задерживается по техническим причинам. Ориентировочное время вылета — 14:20. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Я подняла голову. Три часа задержки? Это нарушало все мои планы. В горле появился неприятный ком, а на виске, кажется, забилась тонкая жилка. В моём мире не было места форс-мажорам и техническим причинам. Я немедленно набрала номер Виктории.

— Рейс задерживается на три часа, — сообщила я без приветствия. — Мне нужно перенести встречу на вечер или на завтра.

— Я свяжусь с командой Белоусова, — отозвалась Виктория. — Перезвоню через пять минут.

Она не переспрашивала, не паниковала, не предлагала бессмысленных вариантов — просто делала то, что нужно. Вот почему я ценила её больше других сотрудников.

Следующим звонком был отель. Я скорректировала время заезда, чтобы номер точно ждал меня, когда я доберусь до Петербурга. Планировать, контролировать, предугадывать — три кита, на которых держался мой мир.

Ещё через пять минут перезвонила Виктория.

— Белоусова сегодня не будет в офисе. Его заместитель предлагает либо встретиться с ним в шесть вечера, либо перенести на завтра на десять утра. Что предпочитаете?

Я мысленно просчитала варианты. Встреча с заместителем — пустая трата времени. Он не принимает решений, только передаёт информацию.

— Завтра в десять, — отрезала я. — И пусть Белоусов подтвердит лично. Я не полечу в Петербург ради разговора с посредником.

Едва я завершила звонок, как почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, я увидела мужчину, стоящего напротив меня меня. Он держал в руках профессиональную камеру и с интересом рассматривал меня сквозь объектив. Меня пронзило неприятное чувство вторжения в личное пространство. Я терпеть не могла, когда меня фотографировали без спроса, а я точно такого разрешения не давала.

— Извините, — мой голос прозвучал холодно. — Вы можете объяснить, что делаете?

Мужчина опустил камеру, и я смогла его рассмотреть. Около тридцати пяти лет, высокий, с небрежной трёхдневной щетиной, растрёпанными тёмно-русыми волосами и внимательными серо-голубыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем следовало. Одет он был не по-деловому — потёртые джинсы, клетчатая рубашка, кожаная куртка, явно знавшая лучшие времена. На запястье — простой кожаный браслет ручной работы вместо часов. Типичный представитель творческой богемы.

— Фотографирую интересных людей, — он улыбнулся без тени смущения. — А вы очень интересны.

— В каком смысле? — я непроизвольно выпрямила спину.

— В прямом, — он пожал плечами. — Знаете, большинство людей в аэропортах существуют в каком-то межвременье — ни здесь, ни там. А вы полностью здесь. Сфокусированы, словно натянутая струна. Это фотогенично.

— Вы всегда фотографируете людей без разрешения? — я старалась, чтобы голос звучал холодно, но твёрдо.

Он опустил камеру и посмотрел на меня без малейшего смущения. В серо-голубых глазах плясали искры веселья.

— Только когда они настолько красиво злятся.

— Удалите фотографию, — я протянула руку, словно могла физически забрать своё изображение.

— Но тогда мир потеряет прекрасный момент искренности, — он сделал шаг назад, защищая камеру. — В мире так мало настоящих эмоций и так много отрепетированных улыбок.

— Моя искренность — моя собственность, — парировала я. — И я не давала разрешения ею распоряжаться.

Он склонил голову набок, изучая меня с неожиданным интересом.

— Эмоции — ничья собственность. Они как ветер — могут пролететь через забор из колючей проволоки, и ни один юрист не сможет вернуть их обратно.

— Философия — слабое оправдание для нарушения личных границ, — я протянула руку ещё требовательнее.

Он неожиданно серьёзно кивнул и нажал несколько кнопок на камере.

— Удалено. Но знаете... — он снова улыбнулся, — некоторые моменты остаются в памяти даже без цифрового следа.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент мой телефон зазвонил. Белоусов лично подтверждал встречу на завтра. Когда я закончила разговор, странного фотографа уже не было видно. Я почувствовала иррациональное облегчение, смешанное с крошечной, совершенно непозволительной ноткой разочарования.

Три часа ожидания превратились в пытку. Я привыкла заполнять каждую минуту полезной деятельностью, но в аэропорту возможности были ограничены. Работа требовала концентрации, которую сложно обеспечить в публичном месте. Я переключилась на чтение отчётов и аналитики, и время постепенно сдвинулось с мёртвой точки.

Наконец, объявили посадку. Я встала в очередь на приоритетную регистрацию, поправляя идеально сидящий тёмно-синий костюм. Тёплый воздух аэропорта уже успел превратить его в подобие удавки, и я с нетерпением ждала прохлады салона самолёта.

Заняв своё место у окна в бизнес-классе, я расположила ноутбук на откидном столике и ещё раз просмотрела презентацию. Оставались мелкие детали, которые нужно было доработать к завтрашней встрече. Краем глаза я заметила движение — кто-то занял место рядом со мной. Повернув голову, я почувствовала, как внутри всё сжалось: в соседнем кресле устраивался тот самый фотограф.

Он заметил моё удивление и в ответ лишь пожал плечами с видом человека, который давно перестал удивляться совпадениям.

— Судьба, — произнёс он с лёгкой усмешкой.

— Скорее, совпадение, обусловленное ограниченным количеством рейсов и мест, — парировала я, возвращаясь к экрану ноутбука.

— А вы не допускаете, что мироздание обладает чувством юмора?

Я не удостоила его ответом и демонстративно углубилась в работу. Сосредоточиться, однако, оказалось сложно. Моё тщательно оберегаемое личное пространство было нарушено, и я ощущала это всем своим существом. От него пахло чем-то свежим, древесным — не парфюм, а запах настоящего леса или озера. Как будто кусочек природы вторгся в стерильный мир бизнес-класса.

— Максим, — вдруг произнёс он.

— Простите? — я подняла взгляд от экрана.

— Меня зовут Максим. Максим Берегов, — он протянул руку. — Обычно люди представляются, когда им предстоит провести рядом хотя бы час.

Я неохотно пожала протянутую ладонь — тёплую, с грубоватыми мозолями, совсем не похожую на выхоленные руки моих деловых партнёров.

— Александра Воронцова.

— ВОРОН — это ваше? — в его глазах мелькнул интерес.

Признаюсь, меня удивило, что человек, явно далёкий от мира моды, знаком с моим брендом.

— Да.

— Впечатляюще. Я видел ваш бутик в центре. Минималистичный дизайн, точные линии — в этом есть своя красота.

— Но не та, которую вы обычно фотографируете? — спросила я с лёгкой иронией.

Он улыбнулся, и я заметила, как от уголков его глаз разбежались мелкие морщинки — следы многих улыбок и, вероятно, долгих часов, проведённых на солнце.

— Разную красоту ценю по-разному. В идеальных линиях есть своя эстетика, в живом несовершенстве — своя.

Мне не хотелось признавать, но его слова задели во мне какую-то струну. Я всегда стремилась к совершенству, к идеальному результату, безупречным линиям. Несовершенство в моём мире было синонимом ошибки, а не источником красоты.

— Вы тоже летите в Петербург по делам? — я решила сменить тему.

— Если фотографию можно назвать делом, — он кивнул. — Я возвращаюсь с Байкала. Провёл там год, работал над проектом о воде и времени. Теперь еду в Питер на встречу с издателем — будем обсуждать книгу.

— Целый год на Байкале? — я не скрыла удивления. — И что, ни разу не вернулись в цивилизацию?

— А вы считаете, что цивилизация — это шумные города и офисы? — в его голосе не было вызова, скорее искреннее любопытство. — На берегу самого древнего озера планеты я чувствовал себя ближе к сути цивилизации, чем где-либо ещё.

— И в чём же эта суть, по-вашему? — спросила я, сама не понимая, зачем продолжаю этот странный разговор.

— В умении видеть прекрасное в простом. В способности замедлиться достаточно, чтобы заметить, как меняется свет на воде в течение дня. В понимании, что ты — лишь крошечная часть чего-то гораздо более древнего и значимого.

Я посмотрела на него внимательнее. Для человека, проведшего год вдали от цивилизации, он был удивительно осмыслен и точен в выражениях.

— Звучит красиво, но совершенно непрактично, — заметила я. — Большинству людей нужно зарабатывать на жизнь, а не созерцать свет на воде.

— А вы уверены, что эти вещи взаимоисключающи? — он слегка приподнял бровь. — Может, именно способность замечать свет и делает человека по-настоящему живым? И тогда всё, что он создаёт — будь то фотографии или модные коллекции — наполняется этой жизнью?

Прежде чем я успела ответить, самолёт неожиданно тряхнуло. Стюардесса по громкой связи попросила пассажиров пристегнуть ремни — мы входили в зону турбулентности. Я послушно выполнила указание, но в следующую секунду самолёт снова сильно качнуло, и кофе из чашки, которую я держала в руке, выплеснулось прямо на мои документы и клавиатуру ноутбука.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

Тёмная жидкость медленно расползалась по клавиатуре и бумагам. Я лихорадочно попыталась спасти технику, но из-за пристёгнутого ремня движения были скованы.

— Позвольте, — Максим ловко отстегнулся, достал из своего рюкзака пачку салфеток и начал промакивать кофе. — Переверните ноутбук клавиатурой вниз, чтобы жидкость не попала внутрь.

Я выполнила его совет, ощущая непривычную беспомощность. Моё лицо, наверное, выражало настоящую панику, потому что Максим вдруг улыбнулся — не насмешливо, а ободряюще.

— Не переживайте так, — сказал он, сосредоточенно просушивая мои документы. — Мир не рухнет из-за пролитого кофе.

— Для вас, может, и не рухнет, — пробормотала я. — А для меня это может означать потерю важных данных, задержки в работе, срыв сроков...

— И тогда что? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Наступит конец света?

На мгновение я онемела от такой прямоты. Что он мог знать о требованиях моего мира, о грузе ответственности, который лежал на моих плечах? О том, что даже малейший сбой в системе мог запустить цепную реакцию проблем?

— Вам легко говорить, — наконец произнесла я. — Вы фотографируете воду и свет. Если что-то пойдёт не так, максимум — потеряете красивый кадр. У меня же на кону —

— Судьбы мира? — он договорил с лёгкой усмешкой, продолжая заботливо просушивать мои документы. — Не принижайте себя, Александра. Вы слишком умны, чтобы действительно верить, будто без вашего контроля всё немедленно рухнет.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки. Он был прав, и это раздражало больше всего. Конечно, мир не рухнет. Но мой мир... мой мир действительно мог пошатнуться.

Максим тем временем достал из рюкзака небольшой герметичный пакет.

— Положите сюда ноутбук, — предложил он. — Насыпем туда риса, он вытянет влагу. Старый трюк, но работает безотказно. После посадки дадим ему пару часов, и, возможно, ваша техника будет спасена.

— У вас с собой есть рис? — недоверчиво спросила я.