Ирина Шайлина
Люба, любовь и прочие неприятности

Пролог. Марк

 Я сотню раз проклял себя за то, что пошёл её провожать. Да если бы пошёл просто, так нет, буквально навязался. Шёл к её общаге, неизвестно на что надеясь, а там она. С сумкой. Эту сумку я у неё и отобрал, провожать, так как положено. Иду, сумку тащу, Любка молчит, я чувствую себя погано. Бросить бы эту торбу, судя по весу кирпичами набитую, и уйти, вопит гордость. Но нет же.. Иду дальше.

– У меня машина на парковке перед вторым корпусом, – начал было я.

– Я на троллейбусе поеду.

Категоричная. И снова внутри злость закипает. Причём преимущественно – на себя. Бабки на остановке меня разглядывают, словно догадываются, что у меня есть новенький мерседес, что джинсы мои потертые стоют пару их пенсий… презирают. А может видят, какими жадными глазами я смотрю на Любку, которая увлечённо любуется стайкой воробьёв, лишь бы на меня не смотреть, и жалеют. Жалость это ещё противнее, пусть презирают лучше.

– Мой троллейбус, – сказала Любка. – Сдаёшься?

Я фыркнул. Плевать, что я на троллейбусе ни разу не ездил. Не так страшен черт, как его малюют. Троллейбус старый, гремит на ходу и натужно стонет, словно жалуясь на жизнь и просясь на покой. В нем пахнет пылью и потом, я морщусь брезгливо, но иду на заднюю площадку – сиденья все заняты. И к лучшему, сесть здесь я бы не рискнул.

Любка положила локти на поручень, идущий вдоль окна, прижалась к нему лбом. Солнце чуть подсвечивало её волосы, в его свете они казались совсем рыжими, но на деле они светло каштановые. Я подумал – ну, какого же хрена, ты такая красивая, Любка? Вслух ничего не сказал. Говорил уже раньше – бесполезно.

В аграрный университет меня закинуло волею богов и родителей, хотя по сути, это синонимы, учитывая, что сам я ещё не работаю. Я прилежно (почти) поступил в самый престижный вуз города, а потом вляпался в очень не красивую историю.

– Тебе надо жизни учиться, – сынок, вздохнул отец и я почувствовал, что грядут перемены. Возможно, страшные. – Мы с мамой решили, что хватит тебе в попу дуть. Пойдёшь либо в армию… либо в аграрный.

Я решил, что армия хуже. Эх, если бы знал, я бы лучше два года в кирзачах. Ибо в аграрном университете, в которой меня перевели, где я был богаче всего курса вместе взятого, и на год их старше, мне встретилась Любка. Красивая, упрямая, гордая, презрительная. Она, которая смеялась с мальчишками из общаги, воротила от меня нос. Сухо здоровалась, проходя мимо, порой не замечала в упор. О, да я пытался. Я ударил по Любке всем своим обаянием и харизмой. Ноль реакции. Я решил, что нужно быть наглее. На одной из местных нищебродских вечеринок, которую я посетил из-за этой самой Любки я просто… превысил полномочия. И заработал пощёчину.

– Да ты жизни не видел! – кричала Любка. – С чего ты взял, что все тебе обязаны? Думаешь, если ты богат, то любая перед тобой ноги раздвинет?

Кричит, а глаза горят. А у меня щека. Она кричит, а я любуюсь. Красивая, сучка. Вот завалить бы её на эту кровать, в общажной комнате, куда я её затащил, и трахнуть. Даже если к ментам пойдёт, отец конечно разозлится, но отмажет. Да, я могу это сделать. И хочу, один господь ведает, как хочу. Но… не делаю.

– Всё равно я тебя трахну, – сказал я.

– Удачи, – бросила Любка и ушла.

Я сотни раз себя за эти слова проклял. Зачем я их сказал? Это же… Люба. Любовь. С ней нужно было иначе, я просто разозлился. Как бы то ни было, но два года прошло, а она ещё дальше, чем была. Уедет сейчас, я знаю, что уедет, все, дипломы уже на руках, а я не знаю, что делать и сатанею от беспомощности и злости. А она стоит… смотрит в окно. Интересно, если бы знала, что у меня в голове творится вот уже два года, она бы изменила свое мнение обо мне? Но я её провожаю, а она позволяет меня провожать. Господи, кто бы знал, что я рад такой малости? Реально, мне стыдно. Мне стыдно, но я продолжаю ехать в этом пыльном вонючем троллейбусе.

– Ты кирпичи в деревню везешь? – спросил я, когда мы уже вышли возле вокзала.

– Книги, – дёрнула плечом Любка. – Большую часть я уже перетащила, а эти вот… жалко бросать, я их четыре года собирала.

Я снова зол. Я в бешенстве. Сумка реально тяжёлая. Сколько она таких перетаскала? Упрямая, я бы на машине все за пятнадцать минут … или вообще до самой деревни, где бы она не находилась. А она тащила ни слова не сказав. Порой мне хочется сделать ей больно, только бы достучаться, хочется намотать рыжие практически волосы на кулак и… дальше мои фантазии пускаются вскачь. Какая она наверное сладкая, гордая упрямая Любка.

На вокзале суета сует, ненавижу вокзалы, предпочитаю путешествовать самолётами, бизнес классом. Любка покупает билет в кассе, отсчитывая мелочь. Десятка упала и покатилась по полу, так она наклонилась и подняла её. И дерзко улыбнулась мне, словно желала подчеркнуть, да, она такая вот… десятки с грязного пола поднимает. А я мог бы заплатить за этот долбаный билет. Весь вагон мог купить, да хрен с ним – поезд. Разве позволит?

На ступенях, в тоннеле перехода она молчит. А я чувствую, как утекают последние минуты, ещё немного, и Любы в моей жизни больше не будет. Вот так хотел уже избавиться от ярма университета, а сейчас думаю, почему так скоро… я ещё год бы получился, только бы видеть Любку, сидящую в первом ряду, её косу, через плечо перекинутую. Она когда нервничала, бывало, на ответственных модулях и зачётах, кончик этой косы грызла, меня это смешило. А теперь не будет, потому, что Любки не будет. И горько так, повернуть бы эти два года назад, может, получилось бы, если бы иначе начал… без напора, мягче. Только не повернуть никак.

– Хабаров, – спросила Любка на перроне уже. – Вот чего ты за мной тащишься?

– Сумку несу, – пожал плечами я.

Сохранить бы, сука, остатки гордости!

– Несёт он, сумку, – протянула Любка. И вдруг без перехода. – Слушай, ты же всех симпатичных девок универа за два года перетрахал. И всех преподавательниц, что моложе тридцати и с неотвисшей грудью. Хабаров, ты ко мне привязался, потому что я одна такая осталась тобой нетраханная? Может, я тебе гештальт закрыть не даю? Ты на рекорд шёл, а я статистику сломала?

– Её самую, – ответил я, уговаривая себя оставаться спокойным.

– Ну, давай дело поправим. Туалет здесь есть, до электрички полчаса. Давай, я тебе отсосу по быстрому, отсос, он же в твою статистику зачтется? Ты не переживай, это я с тобой не трахалась, а вообще опыт имею, справлюсь, с твоим рекордсменом. Тогда ты от меня отвяжешься, Хабаров?

Голос её звенит. В нем – слезы. Мне её ударить хочется. Наотмашь, по щеке, как она меня тогда, только вложив в свой удар всю мужскую дурь. И одновременно сказать – дура ты, Любка. Да я ради тебя землю бы перевернул, ты только попроси… не попросит.

Она все же разревелась. Я бросил на серую плитку перрона её тяжеленную сумку, и сделал то, что не делал ни разу, если не считать той пьяной попытки на вечеринке. Я её обнял. Прижал к себе. Тонкая вся, от слез трясётся, волосы распущенные такие гладкие, а пахнут чуть горьковато… полынью словно. Внутри меня что-то щемит больно, наверное, моё нутро выворачивается. Орать хочется от беспомощности. И при всем при этом у меня эрекция, от её близости, её запаха, блядь. И я боюсь, что она её заметит, почувствует… и перестанет плакать в моих руках. Я бы так вечность стоял, на этом перроне, её плачущую обнимая. Надеюсь, никто об этом не узнает, надеюсь я сам об этом забуду, только сука, не представляю как.

Электричку объявили и я сразу возненавидел эту дикторшу с равнодушным сухим голосом, которая взяла и отобрала у меня это обьятие и Любу.

– Я поеду, – сказала она, отодвигаясь от меня, вытирая слезы. Лицо её покраснело, глаза опухли, но странным образом менее красивой она не стала. – Хабаров, я что хотела тебе сказать. Ты… не ходи за мной. Не езди. Ничего не получится. Из разного мира мы, да что говорить – из разных вселенных. Поэтому… не стоит. Обещаешь?

– Нет, – сказал я, сам себе удивляясь. Только же вот вчера сам себя убедил, что мне на Любу плевать.

– Да Господи, – всплеснула руками она. – Что же мне делать с тобой, Хабаров? Я замуж выхожу. Не хотела…чтобы ты узнал.

Я думал, что херовей не бывает. А оказывается, бывает. В сотни тысяч, в миллионы раз. Хочу спросить, любит ли она того…жениха, и не могу. А вдруг скажет да? Мне как с эти почти жить?

– Хрен с ним, – зло говорю я. – С женихом.

– Не нужно, – вдруг пугается она. – У нас… серьёзно все. Я с ним с одиннадцатого класса… мы ребёнка хотим, слышишь? Я… что хочешь…

Моя жизнь на хрен перечеркнулась. Мне ничего от Любки не нужно. То, что я хотел бы она просто дать не сможет. В какой-то, сука, тракторист дал. Я весь этот мир ненавижу.

– Поцелуй меня, – говорю я.

Она шагает ближе, встаёт на цыпочки. Смотрим, глаза в глаза. Наверное, я её первый раз так близко вижу. Последний, похоже. Губы у неё мягкие. Солёные от слез. Все равно сладкая, Господи, какая же сладкая… Поцелуй до обидного короткий, я едва успел коснуться её языка своим, как она отпрянула. Поезд, до этого стоявший мирно все это время вспомнил, что ему скоро отправляться и открыл двери. Любка, словно от меня спасаясь сразу же в вагон влетела.

– Сумку забыла, – хмыкнул я.

Подобрал её, не иначе, как сочинениями Карла Маркса груженую, занёс в вагон. Потом остался стоять на перроне, а Любка на ступеньках электрички, которая все не трогалась.

– Пока, – сказала Любка, а глаза блестят, словно, не наплакалась.

– Жениху своему скажи, пусть встретит… не таскай сама. – Любка кивнула. А я, неожиданно для себя сказал. – Я через десять лет приеду… тогда, когда ты своего… жениха возненавидишь.

– Ну да, – усмехнулась Любка.

– Ты его не любишь.

– А кого же я по-твоему люблю?

– Меня, – улыбнулся я. От моей улыбки млели все бабы, это я знал. – Меня вообще все любят. И ты все равно моя будешь.

Любка фыркнула и скрылась в вагоне. Потом за окном мелькнули её волосы, белая футболка. Двери электрички закрылись, она протяжно загудела и тронулась прочь. Я успел увидеть Любу, мне показалось даже, что она помахала мне рукой.

Странно, на душе было хреново, но дурацкая решимость прижала сил. Будет моей, точно. Правда, я тогда не знал, что это и правда, почти десять лет пройдёт…

Глава 1. Люба

Поле было бескрайним. Таким же, как моё отчаяние – уазик громко чихнул, а затем сдох ровно пять минут назад. Но разница была. Поле золотое, а у моего отчаяния цвет дорожной пыли, которой окрасились  мои кроссовки, когда я решилась выйти из машины.

– Предатель, – выругалась я. – Ты не мог ещё полчаса продержаться?

Уазик молчал. У меня слезы навернулись – я должна была успеть! Просто обязана! Я обошла древнюю машину, почти раритет, вокруг. Пнула все четыре колеса. Затем со вздохом открыла капот. Поднимался он со страшным крежетом, мне даже стало жалко машинку, ей на покой давно пора, а я мучаю… Заглянула в хитросплетение железных деталей и… закрыла его обратно. Вот чего я никогда не понимала, так это автомобильные внутренности.

– Ну, пожалуйста, – попросила я, садясь за руль. – Ты же знаешь, я сделала все, что смогла…

Повернула ключ зажигания не дыша, надеясь на чудо… Чуда не случилось, уазик сдох. Вот теперь я разревелась. Дорога в обе стороны пустая, поле бесконечное в горизонт упирается, и я реву. Отличное завершение дня! Подумала, можно пойти пешком… угу, пятнадцать километров по жаре, да я к вечеру только доберусь, если не подвезут. А если подвезут… Парадокс, именно этого я и боялась. Сзади что-то громко затарахтело, я бросила взгляд в зеркало. Трактор! Так быстро слез не вытирал ещё никто. Потом на себя полюбовалась – красота, зареванная, пыльная…

– Ну, что тут у вас? – спросил выпрыгивая из трактора  Саня Тихомиров. Хорошо, что он, многие бы вообще мимо проехали. – Пал верный конь?

– Пал, – подтвердила я.

Я все ещё надеялась, что моих слез не видно. Саня, он кончено хороший, лучше многих, но все равно расскажет, что спас меня застрявшую посреди поля, ревущую и несчастную. А мне нужно быть сильной в глазах всех этих мужиков. Я их начальство… Правда, нелюбимое. Когда дядя Федя ушёл на пенсию, два месяца назад, меня сделали главным агрономом. И началась война… Эти упрямые мужики отказываются меня признавать. Саботируют. Бойкот объявили… Поэтому реветь застряв в поле мне никак нельзя, у меня того, авторитет.

Саня выпрыгнул из трактора, подошёл. Открыл капот. Уазик, словно признав мужскую руку даже скрипеть протяжно перестал. Предатель. И шовинист ещё, вот. Сексист .

– Вот эту штука, – сказала я, тыкая в деталь пальцем. – Стучит, это я выяснила.

Тихомиров смотрел не на штуку, он смотрел на мой ноготь. Я тут же прокляла себя за желание оставаться женщиной – ноготок у меня достаточно длинный и алый. А трактористам видимо хочется, чтобы я, как они – грязная и в мазуте. И чтобы у меня член вырос. Саня мог починить мой уазик. Мог заставить его доехать до деревни, я знала. Они здесь все волшебники, чудеса с одним гаечным ключом творящие. Но он не стал. Вот увидел мой ноготь и перехотел меня спасать.

– На трос прицеплю, – сообщил он.

Господи, вот такой важный день, я сражаюсь за авторитет, а в деревню поеду прицепленная к трактору… потом шутить все будут, только ленивый не пошутит на тему неприспособленных баб в начальниках. Ехала в уазике своём на тросе за трактором, и снова реветь хотелось. Нельзя реветь, я же сильная, мать вашу женщина, сильная и с алыми ногтями! Тихомиров дотянул меня до ремонтной мастерской и бросил. Я из машины буквально вылетела – опаздываю! Понеслась к сельсовету, и как всегда, опоздала.

– Ну, что? – спросила я у Анжелы, бухгалтера.

Бухгалтером бабе быть можно, Анжелу все уважали и побаивались. Авторитет! Анжела вздохнула, перекинула косу через плечо. Я так устала, что даже не сразу поняла, что не так. Нет, наш бухгалтер красотка. Но сегодня… Сегодня она была в ударе. Одна коса чего стоит, у меня дочка семилетка, уж я то знаю, что на сооружение такой мудреной красоты минимум час ушёл. А у Анжелы волосы густые, длинные… Боже, она даже ресницы нарастила, когда успела???

– Красавчик, – мечтательно протянула она. – Господи, я минутку только его видела, а у меня прямо коленки задолжали… Правда, нисколько не преувеличиваю. Холостой! У нас тут все девки пришли, как на отбор невест, а ты…

И с сожалением посмотрела на мои старые тертые джинсы, простую клетчатую рубашку.

– Я не мужика ищу, – отрезала я. – Я работаю.

– И правда, о чем это я…

Встала, поправив супер короткую юбку, поправила и блузку в районе декольте – там ещё немного, и все сиськи наружу. И поплыла к себе в кабинет, ничего толкового я так и не добилась, ни от неё, ни от других. Новый хозяин нашей богадельни пробыл в сельсовете ровно пять минут и все. Бабы вздыхали и томно хлопали ресницами, а мужики от меня бегали. На мне ж проклятие, бойкот, твою мать.

– Да не будет он тут жить, – сказала я Светке по дороге домой.

Светка – мой верный друг и повар по совместительству. Если кому и могу выговориться, то только ей.

– А это тогда что? – ответила Света вопросом и пальцем ткнула.

Мы находились в самом сердце посёлка, на пересечении улиц Советской и Ленина, у нас улиц в девяностые никто не переименовывал…. Отсюда прекрасно было видно дорогу, ведущую к озеру и стройку века тоже. Дом строился здесь год. Теперь уже оброс забором, только крышу и видно… Но понятно – домина огромная. Зачем вот заморачиваться такой стройкой, если ты колхоз купил деньги отмывать?

– Может, дачу строит. Кто этих миллионеров поймёт…

И сама себе не поверила. Чётко понимала одно – перемены грядут. А тут ещё эти трактористы со своей ко мне не любовью… Страшно остаться без работы, но это ещё не самое страшное. Мне нужно было знать, как этого миллионера зовут. Никто не знал, словно вселенский заговор! Сегодня я могла его увидеть, он приезжал в сельпо, но мой уазик тоже участник того самого заговора. Светка свернула к себе я пошла одна. В мысли погрузилась глубоко и не заметила, как наступила в кровью лепешку – стало уже пригнали. Стояла на обочине, терла кроссовкой о траву и снова плакать тянуло – любимые кроссовки! По настоящему начинаю чувствовать, что весь мир против меня. Даже, коровы. Ещё и Маринка…

– Марина! – строго позвала я через забор.

Заходить не буду, снова мама начнёт причитать, что себя не берегу, и зачем мне эта работа, шла бы вон в сельпо продавщицей, или в отделение военкомата на половину ставки… Увидит, что я уставшая, начнёт жалеть, а жалости мне сейчас не нужно – совсем расклеюсь.

– Мам, ещё пять минут, – заканючило бессовестное дите. – Мы сейчас всех кукол спать уложим и я пойду.

Девочки сидели под яблоней и играли, им дед построил грандиозный кукольный дом. Подружка дочки живёт в соседнем от бабушки доме, вот и тянуло мою сюда, как магнитом. И не забрать потом домой никак. Сейчас пять минут, потом ещё пять минут, потом мама выйдет начнёт причитать, в дом погонит ужинать, в баню, потом скажет оставайся ночевать, потом – зачем тебе отдельный дом, если мы живём рядом… Знаю, проходили.

– Пять минут прошло, – объявила я, глянув, на телефон. – Мариш, имей совесть, мама устала.

Дочка со вздохом отложила куклу. Казалось, даже слезы сморгнула – ещё не хватало. Идём домой, а она рассказывает – подружки папа то, подружкин папа сё… Меня снова комплексы начинают грызть, что не додумалась Маришку рожать от мужика понадежнее, который бы папу здесь изображал, а не из соседнего города.

А дочка стала совсем взрослой… Смотрю на неё – сердце замирает. Вот уже в первый класс собирается. А я не нанянчилась совсем. Хочется тискать её, целовать, тетешкать… Маринка позволяет, а потом мягко отсраняется – мама, я же большая. Счастье моё вредное… В ночью до сих пор ко мне приходит, благо живём мы вдвоём. Смотришь, тащит подушку с одеялом, в два часа ночи… Я лягу поближе, носом уткнусь в родную макушку и засыпаю. А сегодня не спится.

Мыслей – тьма. Одна другой краше. Они в том году начали появляться, мысли, что меня преследовали. Сначала начали строить этот огромный дом. Потом слухи пошли, что наш колхоз кто-то покупает… Теперь их подтвердили, а я до сих пор фамилию нового хозяина не знаю. И боюсь. А вдруг… Хабаров? Да нет, быть такого не может… Он забыл про меня давно. У него баб этих ещё больше, чем у меня тараканов в голове. И вообще он обещал через десять лет приехать, а только восемь с половиной прошло. И вообще, забыл он про меня, точно. Зачем я ему? Никогда этого не понимала… Я сама не верила в то, что Хабаров когда-нибудь приедет, никогда не верила, а сейчас мысли тревожные отогнать не могу.

– Мам, – позвала Маришка из темноты. – Ты чего не спишь? Вздыхаешь, вздыхаешь… Ты ничего мне сказать не хочешь? Я от твоих волнений сама уснуть не могу.

– Всё хорошо, – улыбнулась я.

Притянула дочку к себе, обняла крепче. И правда, все хорошо. И хорошо будет. Не Хабаров это, точно не он. И я почти успокоилась, я даже смогла перестать об этом думать.

Просыпаться наутро просто жутко не хотелось. Снилась всякая дребедень… например то, что в тот день кучу лет назад я все же пошла в привокзальный туалет с Хабаровым. Ага, пошла. И так мне там сним понравилось, что я выскочила за него замуж и нарожала кучу маленьких мальчиков Хабаровых.

Проснулась, и столько сразу ощущений и мыслей. Первая мысль – Господи, как я давно сексом не занималась. Особенно таким, как во сне. Вторая напугала – во сне у меня Маришки не было. Не нужно мне никакой жизни, если в ней моей дочки нет, пусть хоть всех миллионеров мира пачками предлагают. Пощупала ребёнка в серых утренних потемках – жив, здоров, сопит себе. Выдохнула. А главное ощущение – неудовлетворенность.

– Мам ты чего?

– Ничего, Мариш… снится дурное. И на работу не хочу.

– Так не ходи…

– Нельзя. Я же взрослая, самостоятельная и независимая женщина… Ты спи, скоро бабуля придёт и тебя заберёт.

Бабуля моя. Ей уже семьдесят четыре, но стареть и дряхлеть у неё нет и в мыслях. Сейчас шести утра ещё нет, она наверняка сидит доит свою любимицу Зорьку. Корова знатная, вся деревня завидует, три ведра молока даёт в день. Подоит, потом придёт за Маришкой. Вместе с нею выполет огород, соберёт клубники, оставит дочку у родителей и пойдёт на трассу, продавать ягоды новым русским. Вот сколько ей не говорили бросать свою подпольную торговлю, ни в какую. Всё копит, копит деньги… Сначала на похороны копила и гроб красного дерева. Накопила, даже гроб купила, стоит теперь в дедушки гараже. Так как без цели ей скучно, решила, что самое время слетать в Турцию. На людей посмотреть, себя показать. Теперь копит на Турцию.

Ужасно деятельная бабка, вот сейчас я просто откровенно ей завидую – откуда столько сил? Мне ещё тридцати нет, а такое ощущение, что лет сто. Плюс ещё и неудовлетворенность сексуального характера, и от смутных отголосков испытанного во сне оргазма нисколько не легче. И холодная вода не помогла. Вышла из душа – коровы уже ревут. Значит стадо уже погнали, скоро бабушка придёт, можно собираться на работу.

– Не ела, – с порога заявила бабушка. – Неудивительно, что мужика нет! Ни рожи, ни кожи! Я в твои годы куда справнее была, а ведь на овощебазе горбатилась, трое детей и муж алкоголик!

– Ну и зачем мне нужен алкоголик? – попыталась урезонить бабушку.

Не тут то было.

– Чтобы был!

Железная логика. Но кашу я поела. Бабушка бранилась и отмывала газовую плиту, которая была кристально чистой в силу того, что я три дня ею не пользуюсь. Из садика Маришку отчислили, она целыми днями у бабушек, мне готовить лень. Но у бабушки правило – приготовила, сразу за собой помой. И хочется уже без этой опеки, самой, но понимаешь – родные… А каша вкусная, да. И бабушка, ругалась, ругалась, а на прощание по волосам погладила… И сердце защемило от нежности, страшно стало вдруг, что уйдёт туда, откуда не вернуть, а часто ли я ей говорю, как люблю?

– Ты лучшая, – сказала я, и обняла её, совсем маленькую. – Люблю тебя.

– Будет, – засмущалась она. – Иди уже, трактористов своих гоняй.

До базы ремонтной я шла пешком. Коровы уже ушли, лепешки на дороге остались, прохладно ещё поутру, они буквально исходят паром… Я старательно лавирую, чтобы не наступить, хотя чего стараюсь? Кроссовки то я вчера не помыла… Идти далеко, два километра, база на другом конце села. Зато мои старания окупились сторицей – уазик починили. Теперь он рычит послушно, хотя я слышу, как внутри него стучит какая-то неведомая хрень и понимаю – сдохнет снова посреди поля. Но слесарям и мастерам ничего не докажешь, слушать не станут, я же баба… Что я понимаю? Да и нравится им наверное, что я каждый месяц униженно приезжаю на тракторном буксире и прошу починить. Сексисты, мать вашу.

Поля, которые прошлом году стояли под паром в этом радовали небывалый урожаем, только вот саранча напала. Всю первую половину дня я старательно бдила, чтобы поля протравили, как следует, потом перекусила на полевой кухне. Ела вспоминала Светку – она же макароны с мясом готовила. И рассольник. И компот. Вкусно… Светка тоже про меня думала, похоже, так как телефон заверещал, что есть мочи, на экране подруги фото.

– Люба! – истерически крикнула она. – Мне мальчишки сказали, что коровы жрут третье кукурузное поле!

Я подпрыгнула и тарелку с макаронами уронила, благо, тарелка железная, полевой вариант. Рядом со мной три тракториста обедают, наверняка Светкины вопли слышали, а сами взгляды отводят… ясно, не помогут. Бегом скорее в уазик, и молюсь на бегу, только бы не сдох, только бы не сейчас! Никак нельзя сейчас. Каждое поле это моё детище. Я каждый кусок местной земли знаю. Многие так вовсе слезами орошала, после очередной схватки с шовинистами-трактористами. Втихаря. Поэтому я не могу позволить коровам сожрать мою кукурузу! Я первое лето не просто агроном, а главный агроном, мне каждый початок важен!

Жму к третьему полю, сама звоню. В сельсовет звоню, Любке звоню, всем звоню, ибо понимаю – одна я стадо не прогоню. Но и ждать не буду, говорила же уже – детище. Кукурузное поле в красивом месте, недалеко от излучины реки, которая обнимает наше село почти идеальным кругом. А коровы, если за ними не уследить, так и прут сюда – и початки тут, и водичка… Коров я вижу, а вот пастуха нет. Где пастух, мать вашу???

– Пошла вон! – кричу я огромной рыжей корове. – Не смей есть мою кукурузу!

Бросилась к берегу реки, отломила ивовый прут и стеганула рыжую толстуху по круглому боку. Та замычала жалобно, и потрусила прочь. Маленькая победа, учитывая, сколько таких коров уже в поле залезло, бродят там, жрут, стебли кукурузы трясутся… Через пятнадцать минут я взмокла. И от пота, и от слез. Помощи не было. Стоило мне отогнать какую-либо корову от поля и вернуться, как возвращалась и корова… жрать. Я уже отчаялась. Я начала думать, что это тоже элемент заговора. Всё против меня, несчастного агронома весом в пятьдесят один килограмм! Ну, вот кому я мешаю? Я и ем то немного…

Словом, через двадцать минут я рыдала вслух от собственной никчемности  и бесполезности. Коров было много, я одна. Особенно больно меня ранила жрущая кукурузу Зорька.

– Зорька, – всхлипнула я. – Как ты могла? Ты же хорошая…

Зорька смотрела виновато, но жрать кукурузу не прекращала. Я рыдала вслух и гнала её с поля. Иду, плачу, порой уже без особого азарта хлещу переломанным прутом Зорьку по заднице – когда останавливается покушать. Просвета в жизни не вижу, и в поле тоже – бесконечное, сука. Идёшь, а кругом куруза, кукуруза, и коровы, периодически….  А потом ямка, в которую я конечно же наступила и упала. Зорька, видя, что мне временно не до неё, сразу дала курс обратно, в середину поля. Я бегом за ней, вопя на ходу :

– Я все бабушке расскажу, неблагодарная ты скотина!

 А потом врезалась в мужчину. И обрадовалась сначала – помощь пришла. Я так уже устала, что соображала с трудом, все же полдень, жара, а у меня тут такие пробежки… Потом посмотрела на рубашку мужчины – слишком чистая. Слишком вкусно от него пахнет. Вот от меня например пахнет коровами, кукурузой, наверное потом. А от этого… тонко и незнакомо. Догадка кольнула сердце, верить в неё не хотелось. Я шагнула назад, врезавшись спиной в кукурузный стебль, и потом только осмелилась поднять глаза.

– Привет, – поздоровался Хабаров, так, словно мы с ним вчера вот только виделись.

Глава 2. Марк

– Херней страдаешь, – категорично заявил отец.

– Я все посчитал. В любой колхоз вложить достаточно денег и конфетка. А этот – идеальный. Наладим линию экологически чистых продуктов, я через три года в плюс выйду. Не зря же вы меня в аграрном держали…

– Всё равно херней, – отец привычно упрям. – Тут дело всей жизни передать некому, а дитя колхозы покупает.

– У тебя второе дите есть.

– Такой же оболтус, – махнул рукой отец. – Делай, что хочешь.

В принципе я так и собирался. Мне уже четвёртый десяток пошёл, когда страдать херней, как не сейчас? Отцу я свое отдал. Херачил на него несколько лет подряд. Даже женился, когда от меня того требовалось. Элина была симпатичной. Даже умненькой. Проблема её заключалась в том, что она не хотела быть женой для галочки. Она хотела быть женой в полном смысле слова. Хотела сопровождать меня в поездках, хотела обсуждать со мной мои, и прости Господи, свои проблемы. Она мне надоедала. Через два года такого брака я пришёл к отцу и предложил жениться на Элине самому, тем более мама уже давно  из Греции не вылазит, даже не заметит.

Колхоз я купил. Он и правда был идеальным. До города – час. Железнодорожная ветка рядом. Прекрасные места, река петляет, лес есть. Есть Люба. О Любе я старался не думать. Тогда я пришёл к руководителю службы безопасности и попросил отследить выйдет ли она замуж. Она вышла уже через полтора месяца, не врала.  Я так напился, что вспомнить страшно… на неделю пропал, папа искал с ментами. С тех пор отслеживать её жизнь я себе запрещал. Попросил только сообщить, если переедет. Теперь вот колхоз её купил, и в себе усиленно ковыряюсь – чувствую что-нибудь, нет? Впору к психоаналитику идти…

– Дом не отделан, – предупредила меня хорошенькая девочка прораб. – Даже воды ещё нет… Мы очень спешили, но до заселения ещё минимум полтора-два месяца.

– Всё нормально, – успокоил я. – Ребята найдут мне жилье.

Хотелось скорее. Зачем? Чтобы убедиться, что она счастлива замужем, растолстела, завела трех коров и успокоиться? Сказать себе что все, происходит не зря. Всё, как должно. И что я мог бы купить что угодно, не обязательно было покупать её колхоз…

Жилье мне ребята и правда нашли. Село было достаточно большим, по деревенским меркам – свыше трех тысяч жителей. В продаже двенадцать домов, ребята купили мне лучший, хотя и недоумевали, к чему такая спешка… дом я посмотрел. Чистенький, свежий ремонт, во дворе два сарая, из которых все ещё пахнет навозом, хотя хозяева и съехали уже, вместе со всей своей скотиной. Я никогда не жил в деревне, в такой, настоящей. Максимум – коттеджные посёлки люксовые. А здесь заборы, заборы, кошки бродят распушив хвосты, курицы ковыряют землю с деловитым видом. Осмотрев дом я уехал в город, нужно закончить все начатое, чтобы с головой окунуться в деревенскую авантюру. Ночью ко мне приехал брат. И правда, оболтус двадцати шести лет от роду.

– Корову заведешь?

– Непременно заведу, – заверил я. – Приезжай молоко парное пить.

Славка заржал. А потом пригорюнился. Причина ясна – отец. Я в городе толком не жил, брал на себя региональные предприятия, я много на себе тащил. Я был посредником между Славкой и отцом. А теперь пусть сам, все сам.

– Бросаешь меня, – с обидой сказал он. – Отец из меня всю душу вытянет, и на Элине женит.

Откупорил виски и щедро плеснул прямо в кружку из которой до этого кофе пил. Сделал глоток, сморщился, но упрямо продолжил пить.

– Элина очень даже симпатичная, – счёл нужным успокоить я. – В постели так просто огонь.

– Да иди ты… в колхоз.

Утром в колхоз я и поехал. Варя, моя личная помощница приехала уже к шести – помогала со сборами. Огромный багажник джипа первый раз в жизни забили до упора, раньше я здесь только рюкзак возил, с которым в спортзал ходил да запасное колесо, которое не пригодилось ни разу. И поехал. Ехал и думал, что творю? Дорога была так себе, надо распорядиться, чтобы новый асфальт положили, а то до райцентра ещё нормально, а потом сплошные заплатки. Наконец показалась длинная, местами ржавая железка, советский постмодернизм с пшеничными колосьями метрового размера, на нем название колхоза, моего колхоза, мать вашу.

– Добро пожаловать, – сказал я сам себе и свернул.

В одну сторону тянулось поле, бесконечное, зелёное – кукуруза. Не буду врать, что в аграрном я почерпнул много, но кукурузу от картошки отличу. В другую сторону редкий берёзовый лесок. За полем поблескивает река. Ближе к селу поле сузилось, а затем и вовсе закончилось, уткнувшись в реку. Берег здесь покатый, я решил подъехать, оглядеться. Все же, пора знакомиться уже с новыми владениями. А заодно и с местными жителями – у самой кукурузы уазик стоял с распахнутой дверью. Сказано, сделано – я подъехал и остановился. Потом уже понял, что дело неладно. Во-первых, кукурузу жрали коровы. Во-вторых в поле кто-то рыдал.

– Не смей есть мою кукурузу!

Голос женский. Определённо, знакомый. Мне даже смешно, как-то невозможно, неужели Любка и правда станет первым же увиденным мной здесь человеком? Иду, кукурузные стебли от лица отвожу и думаю – есть ещё время. Садись, езжай обратно в город. Папа слова не скажет, даже обрадуется. А колхоз… ну, пусть будет. Не пропали же без меня за столько лет, не пропадут и дальше. Но дальше иду. Любка вывалилась из кукурузы так внезапно, что я подготовиться не успел.

– Привет, – сказал я.

А что ещё сказать? Принимай меня, я явился портить твою жизнь? И обшариваю её взглядом – ни хрена не потолстела, похудела даже. Волосы совсем отросли, в косу заплетены, и рыжие-рыжие. Наверное, от солнца выгорели. В глазах – охренение. Ну, это я понимаю, я тоже бы охренел. И жду, что же скажет? Сказала она нечто неожиданное.

– Боря! – крикнула она и побежала. Потом остановилась, на меня посмотрела и объяснила – Борьку выпустили, племенной бык, я тебе советую бежать быстро-быстро!

– Куда? – спросил я уже на бегу.

– Далеко!

Мы выскочили из поля к берегу реки. Борю я не видел, но проверять его наличие за спиной совсем не тянуло. Бросились к единственному укрытию – высокому ветвистому дереву. Я подсадил Любку, она вкарабкалась на один сук, я следом на другой. Сидим. А Боря имел место быть – огромная зверина красно-кирпичного цвета. Рога спилены были, но уже отрастают заново. Вышел из кукурузы и заревел.

– Его редко выпускают, – сверху сказала Люба. – Он у нас того… оплодотворитель. Я не знала, что он на выгуле сегодня.

Хочется задрать голову, посмотреть на Любку. Так ли я себе нашу встречу предлагал? Каюсь, хотелось предстать во всем великолепии, а теперь на дереве сижу, а снизу бык ходит. Прекрасно!

– Скоро кто-нибудь придёт?

Любка хмыкнула, я понял, что помощи она явно не ждёт. Какого хрена вообще она тут одна с коровами воюет?

– Добро пожаловать, – сказала она. – Звони своим миллионерским рабам, пусть идут нас спасают.

– Телефон в машине.

Бык поднял голову, прислушиваясь. Этот гад явно что-то понимал! Потому как стоило мне сказать про машину, как он к ней и направился. Черт, надо было тоже в машину, а не на дерево, но не подумал даже.. Боря же обнюхал машину, а затем стал о неё чесаться. Зеркало хрустнуло и отвалилось, я стиснул зубы – машина одна из любимых моих игрушек.

– Помнишь номера наизусть?

И телефон мне свой протянула. Я его взял, коснувшись пальцев Любки на мгновение. Телефон бюджетный, китаец. Не запаролен. Память на цифры у меня отличная, поэтому звоню Варьке – Она сейчас из города все местное население на уши поставит за пару минут.

– На дереве? – недоверчиво переспросила Варя. – Бык?

Наверное в её голове просто не укладывалось, как её шеф, самый сдержанный человек в мире, вообще на дерево попал. Я глаза закрыл на мгновение, велел себе успокоиться, хотя успокоиться тут, когда так нелепо все, а возле лица Любина кроссовка. От кроссовки кстати пахнет примерно так же, как от моего нового сарая, то есть, навозом. Романтика бля.

– На дереве, – подтвердил я. – Бык. Давай скорее организовывай спасательную операцию.

– Так точно! – отсалютовала Варя.

Я потянулся и передал телефон наверх, хозяйке. Сидел я неудобно, сук у меня так себе, приходилось прижиматься к стволу. Любке гораздо удобнее.

– У тебя кроссовка пахнет, – сказал я. – Навозом.

Больше восьми лет не виделись, а я о навозе. Прекрасно!

– А ты думал, тебе тут мёдом намазано? – хмыкнула Люба, и отодвинуться, освобождать моё личное пространство от кроссовки и не подумала.

Странно, но именно в тот момент я и понял, что вообще не зря все затеял. Жизнь уже столько лет катится по наезженной колее, навязанной мне отцом, хоть волком вой. Алкоголь и бабы ещё подогревали азарт лет пять назад, теперь тоже скучно. Ну, какой азарт, если любая даст? Любая, кроме Любы, ералаш, мать вашу. А здесь вон и королевна неприступная, и быки и деревья. Прелесть просто.

Сидит наверху, молчит. Я тоже молчу, а самому весело. По крайней мере было до тех пор, пока Боря не решил пободаться со своим отражением в окне джипа. Окно треснуло, хрустнуло, затем сдалось и осыпалось крошкой, порядков изумив быка и меня разозлив.

– Сожрут кукурузу, – опечалилась Люба. – Как пить дать сожрут. А потом передохнут, от переедания.

Вот про коров то я и не подумал. Одна радость  – Варя и правда всех достала. Целая армия машин ехала от посёлка в нашу сторону, одна так даже представительского класса. В открытом грузовике целая толпа мужиков, которые высыпались из кузова и бросились на быка без страха и упрёка, с горящими взорами. В мгновение ока накинули ему верёвку на рога и примотали к соседнему дереву.

– Марк Дмитриевич! – кинулся ко мне председатель колхоза. – Сплошное недоразумение! Такого больше не повторится, я гарантирую! У пастуха лошадь понесла, он упал, потянул ногу и стадо вырвалось из-под контроля!

Я спрыгнул с дерева, хотел подать руку Любке, но она спустилась сама. Стоим, вокруг нас куча мужиков и зачем-то крашеная деваха с ресницами до бровей. Мужики кепки в руках мнут, взгляды отводят.

– Спасибо, – с чувством произнесла Люба. – Что так вовремя приехали. Что, сука, жопы не оторвали до последнего. Идите на хрен. Все.

Отломила от ближайшего куста ветку побольше, очистила от листьев и не глядя пошла обратно в кукурузу, коров гонять.

– Недоразумение, – сказал я. – Что у вас одна баба с целым стадом воюет.

И тоже ветку себе отломил, пошёл вслед за Любой. А уж теперь бедный куст ободрали все, даже председатель себе веточку отломил и потрусил на поле. Одна лишь крашеная девица осталась томно изгибаться усевшись пятой точкой на капот пропыленной машины.

Я не то, чтобы боялся коров. Я никогда не приближался к ним больше, чем на пару десятков метров, даже так близко лишь пару раз в жизни. Нужды просто не было. А теперь шагаю по полю, кукурузные стебли бьют в лицо, и коровы, коровы кругом. Выгоняешь из поля одну, возвращаешься за другой. Идёшь следом, по бокам её хлещешь, и стараешься, чтоб не больно – жалко же. А они, не благодарные, ещё срут на ходу, нисколько твоих чувств не щадя.

В поле мы проторчали не меньше часа. Потом уже пастух появился, при нем три здоровые собаки одна другой страшнее, дело пошло быстрее. Вскоре все стадо, солидное, огромное и мычащее, погнали в сторону, мужики потихоньку рассосались. Последним уехал председатель, он все круги вокруг меня выписывал, интересуясь, не нужно ли мне чего, извиняясь бесконечно, и так же бесконечно выбешивая.

– Ничего. Мне. Не. Нужно, – раздельно, чуть не по слогам произнёс я.

Председатель побледнел, кивнул, наконец уехал. Мы с Любой остались одни, она тоже ожидала, когда все уедут. Не для того ли, чтобы со мной поговорить? Но нет. Подошла к берегу реки, стянула кроссовки, джинсы, рубашку. Осталась в лифчике и трусах. Я стою смотрю, а ей хоть бы хрен. Не обернулась даже. Прыгнула с разбегу в реку, вынырнула аж на середине. Доплыла до противоположного берега и вернулась. Выжала косу, надела на мокрое тело рубашку с джинсами – на джинсах, пристающих к влажной коже пришлось помучиться и попрыгать.

– Мне показалось или у тебя татуировка на заднице? – спросил я.

Любка откинула потемневшую от воды косу за спину, отбросила с лица прядь и посмотрела на меня внимательно. Думал пошлёт туда же, куда и всех мужиков. Нет. Послала конечно, но по иному адресу.

– Езжал бы ты обратно, золотой мальчик, – вполне мирно сказала она. – Это моя жизнь, не твоя. Тебе здесь делать нечего. Разве только девок портить…

Села в свой монструозный, громыхающий на все лады уазик и уехала, пыль взметнув. А я стою, и улыбаюсь, как дурак – хорошо все же, что приехал. И тоже разделся до трусов, в воду прыгнул – холодная, сука! Но… все равно хорошо.

Глава 3. Люба

Это я уже о том, что моей жизни, какой бы она ни была настал пипец, потом подумала. А сначала – Господи боже мой! Хабаров то меня студенткой помнит, пусть и нищей, но всегда стильно одетой, подкрашенной. А теперь из всех радостей только маникюр, да татуировка на заднице, которую Хабаров как-то углядел. И то – временная. У подруги девичник был… весёлый.

Пыльная, грязная, потная, с навозной кроссовкой! Я желала Хабарову сквозь землю провалиться. Если он приехал за счет меня потешить своё эго, то это ему вполне удалось. И купание в холодной воде меня нисколько не успокоило. Ненавижу всех мужиков, прямо всех вместе взятых!

– Люб, – обратился ко мне Николай Васильич, председатель, когда мы вернулись. – Ты там только это… не наговори ничего Хабарову. Не наговорила же? А то совместное сиденье на дереве шибко беседам способствует.

– Не наговорила, – мрачно сказала я.

– Умница, – обрадовался председатель. – А то я знаешь, уже не в том возрасте, чтобы работу новую искать.

Ага, будто наворовал мало! У меня уазик разваливается, а у председателя дочка учится в Англии. Здорово же! Я прямо искренне за неё рада. И такая злость взяла… я уже говорила, что ненавижу мужиков?

– И не наговорю, – продолжила я. – Если твои шовинисты полностью движок моего уазика переберут. Я на прицепе чаще езжу чем сама!

– Конечно, милая, – расцвел в улыбке гад. – Я сейчас позвоню!

Загнала машину – и правда приняли. Смотрели хмуро, но сделать обещали за три дня. Как я буду безлошадной по полям непонятно. Зато отремонтируют, может, как следует. А я снова пошантажирую, глядишь какую замену мне на эти дни и дадут.

Сдав машину, я пешком вернулась к сельсовету. Здесь у меня кабинет есть личный, захламленный крошечный закуток. Он насквозь прокурен и никакие проветривания не помогают – прошлый владелец злоупотреблял табаком. Я села за стул, включила компьютер и уставилась в экран. Работать нужно, да, а у меня в голове – Хабаров! И думать о нем страшно, и прекратить думать невозможно! Первое – гад стал ещё красивей. Вторая – чем мне его приезд грозит? А грозит ведь, точно. Третья мысль – нужно срочно валить на северный полюс. Сяду, погуглю, когда туда следующий поезд…

Свалить домой я могла бы в пять. Но сука, снова Хабаров! Приехал в свои вотчины. Ходил по коридорам, я слышала его голос, слушала, как хихикают все наши дамы. Они ходили за ним хвостом по всем коридорам и кабинетам, реально все, даже Марья Викторовна, завхоз шестидесяти трех лет. Это бесило тоже. А я сижу и трушу – страшно в коридор выходить. Я только на словах храбрая, а глубоко внутри трусиха. Наверное трактористы это чувствуют, вот и задирают меня.

В общем сидела я так до шести, до тех пор, пока Хабаров не ушёл, и только думала – не зашёл бы в мой кабинет! Нет, зайти не соизволил. Зато явилась Анжелка. Её грудь, и так не меньше третьего размера сейчас была увеличена подручными средствами и смотрелась устрашающе. Губы алые, ногти алые, в глазах – воодушевление.

– Господи, как красив, – сказала она. – Ты почему не вышла посмотреть? Хотя знаешь, вряд-ли бы он оценил… У нас теперь не колхоз, у нас агрохолдинг, и самый настоящий светский миллионер. Ты бы юбку надела что ли… Нет, с ним без шансов, но все приличнее.

Я зубами скрипнула, глаза закатила. Терпение, Люба! Помни, тебя ждёт северный полюс. А там пингвины, они милые и не бесят. Или, они на южном полюсе? Черт, надо загуглить.

– Сказал, что у нас очень красивые девушки… – продолжала щебетать Анжела. – Уж не Марью Викторовну же имел ввиду… и надеяться то страшно. Я завтра в платье приду!

Дослушивала уже вполуха, собираясь. Уж я на месте Анжелы вообще бы ни на что не надеялась, разве, что на секс без обязательств. Уж это Хабаров может, я не сомневаюсь, что скоро всех наших бухгалтерш, паспортисток и прочих девочек перепробует. Вспомнился сон, даже в животе сладко заныло. Вот, даже мой организм против меня. Но я то не буду спать с Хабаровым, даже если это будет лучший секс в моей жизни!

– Бельё кружевное не забудь, – посоветовала я. – То самое, что ты месяц назад притаскивала показать, и до сих пор надевать жалеешь.

– Ты права!

Глаза у Анжелы загорелись, я прокляла свой язык. Да пусть делает что хочет! И Хабаров, и остальные. Только бы меня не трогали. С этой мыслью я домой и пошла. Иду, опять пешком. А центральная улица нашего посёлка такая длинная, что кажется, будто в горизонт упирается. Длинная и идеально прямая. Я устала, один господь знает, как я устала. Порой меня подвозили, наши знают, что я живу на самом конце улицы, поэтому заслышав шум мотора я остановилась. Ехал Хабаров. Я даже замерла – черт, что делать то? Как быть? Вот сейчас остановится, а я ему скажу – нет, я лучше пешком пойду… Как-то не остроумно. Нужно придумать более язвительный отказ, и осталось у меня на это секунд пятнадцать!

Но… Хабаров не остановился. Не глянул даже в мою сторону, мне через разбитое окно машины это прекрасно видно. Проехал себе мимо и к магазину завернул, остановился, из машины вышел, опять же меня в упор не замечая. И снова злость захлестнула, подумаешь, что я ехать с ним не собиралась, остановиться он был обязан! Он же мужчина, в конце концов! С этой мыслью и я к магазину направилась, холодильник дома забит, но разве важно?

Уже перед магазином додумалась стянуть рюкзак с плеча и заглянуть в кошелёк. М-дааа. Двести пятьдесят рублей, а до зарплаты ещё три дня. Нет, мне бы и в долг дали запросто, но так позориться перед Хабаровым? Увольте. Значит придётся купить что-то дешевле двухсот пятидесяти рублей.

Я собралась духом и вошла. Этот магазин в посёлке самый большой, и соответственно самый посещаемый. Но сейчас, как назло, никого кроме меня, да Хабарова. И тот занят… стоит, прислонившись к прилавку, с Таней треплется. Таня – цветёт. Позабыла, что дома муж, трое детей и злющая свекровь. Румянец на щеках, улыбается. Я стою значит, типа в очереди, жду, когда меня заметит хоть кто-нибудь.

– А какие у нас места, – вещает Татьяна. – Вы таких нигде не встречали! А какая в берёзовом лесу земляника…

– Я бы с удовольствием сходил… – голос у Хабарова бархатный. – За земляникой. Только не с кем.

– Я… – начинает Таня, но я вмешиваюсь.

Вмешиваюсь, пока Таня не бросила мужа, трех детей и злую свекровь, чтобы бежать с Хабаровым в лесочек по ягоды. А что, семь вечера, самое то, подумаешь, комары задницу покусают.

– Простите, что прерываю вашу увлекательную беседу, – предельно вежливо говорю я. Вспоминаю, сколько у меня денег, слава богу вовремя. – Но дайте мне пожалуйста мороженого. Вафельный рожок, две штуки.

Танька моргает, с трудом возвращается в реальность, фокусирует на мне взгляд. Хабаров вовсе смотрит на меня лишь мельком, словно на незнакомую, впервые встреченную бабу!

– Мороженое, – ледяным голосом напоминаю я. – Два вафельных рожка, по сорок восемь рублей каждое.

Аллилуйя, меня заметили! Продавщица, по крайней мере. Хабаров скучая разглядывает ассортимент, наверняка, весьма невзыскательный по миллионерским меркам. Танька достаёт мне мороженое, отсчитывает сдачу, ненароком прибавляя лишний полтинник. Ещё бы, от Хабарова же взгляд оторвать не может! Я медленно закипаю, но держусь, возвращаю лишнюю бумажку и выхожу. Сходила, блин, в магазин!

Вышла, подсчитала мысленно оставшиеся финансы, вздохнула, пошла к дому. Сзади завёлся двигатель, вот сейчас-то точно подвезёт! А я… а я в лес его отправлю, по ягоду! С Таней, Анжелой, да со всеми, желающих то будет море. И уйду гордо! Но не тут то было, элитный джип без одного стекла и без зеркала просто проехал мимо, а я пошла и дальше пешком по бесконечной улице.

– Мороженое будешь? – спросила я у дочки, забрав её от бабушки.

– Я сегодня уже два съела, – сообщил ребёнок. – Обе бабушки покупали. Ну, давай, съем.

Начинало вечереть, комары зазвенели, где-то громко и с чувством прокукарекал петух. Я иду с дочкой за руку, обе мороженое едим, не пропадать же, и думаю – Господи, ну, какая же я все-таки дура!

– Мариш, а ты не хотела бы жить на северном полюсе?

– Не знаю даже, – подумав, сказала дочка. – Там холодно, и школ, наверное, нет. А бабушка кукурузы наварила, ты не хочешь?

– Нет, – буквально передернуло меня. – Как-нибудь без кукурузы… и без северного полюса.

Дома хорошо. Мне нравится иметь собственный дом, пусть я и не вожусь с хозяйством и огородом. Это наше с Маришкой царство. А огород… его все равно сажает неудержимая бабуля, а мне приходится идти помогать, ибо стыдно.

Но сегодня эффект мой дом, моя крепость меня не настиг. Дома никого, только дочка сидит и с удовольствием разбирает все то, что я купила ей для школы – ранец, пенал, новые книжки и тетрадки… ей это не надоедает. А в моей голове – Хабаров, и не спрятаться от него. Наконец налила себе чаю, села перед телевизором, там кто-то бегает и в кого-то стреляет, а я пытаюсь осознать масштабы бедствия. ПРИЕХАЛ! Взял и приехал. И теперь не сбежать, теперь я с ним видеться часто буду, судя по всему, он наш колхоз не для галочки купил, будет играть в поместное дворянство. А мне как быть, кто мне скажет?

– Мам, – спросила Марина. – А если ты замуж выйдешь, то я больше не смогу ночью к тебе приходить в постель?

Я даже чаем поперхнулась – отличное завершение дня! Вот только таких вопросов мне для счастья не хватало!

– Для того, чтобы выйти замуж, – как можно спокойнее сказала я, – мне для начала нужно с твоим папой развестись, а я не знаю, где его черти носят. Понятно?

– Ага, – кивнула моя понятливая дочка. – Просто хорошо было бы с папой. Пусть даже с ненастоящим… А вообще, нам и вместе замечательно, правда?

У меня слезы на глаза навернулись – удар под дых просто. Прижала к себе дочку, такую уже большую, будущая первоклашка, и такую маленькую одновременно, обнимаю её и думаю – Господи, какое счастье, что она есть! С ней, моей маленькой рассудительной девочкой никакие беды не страшны. И Хабарова как-нибудь переживём. А наш папа заблудший… он просто сам не понимает, чего себя лишает, и мне его даже жалко.

Засыпаю я на удивление спокойно, ничего меня не тревожит, разве только ворочающаяся дочка. А снится мне муть. Что Хабаров основал гарем. В нем и наш завхоз, и Анжелка, и Таня, и даже ее свекровь. Все, кроме меня. Возле здания сельсовета натянуты верёвки, на них сушатся десятки, да что там – сотни распашонок. Все жены с усердием рожают Хабарову маленьких хорошеньких сыночков. А я стою такая, и не знаю, что делать – я то на работу пришла, а здесь филиал яслей, и Содом и Гоморра по совместительству.

– А я? – растерянно спросила я.

– А ты, как думала? – хмыкнула Анжела и погладила огромный живот. – Свято место пусто не бывает.

Проснулась я в поту, а ведь тогда я даже не знала, что день грядущий мне готовит.

Глава 4. Марк

Спать на новом месте было не то, что некомфортно, скорее непривычно. Дом был небольшим, пусть и с высокими потолками, со всеми удобствами. Кровать с ортопедические матрасом мне привезли из города ещё вчера. Вроде спи – не хочу. Тем более в открытое окно ночная свежесть и птички какие-то поют. И за всем этим – тишина. Даже жуткая. Лежу, ворочаюсь. За час одна только машина и проехала. Город всегда был полон шумом, и по ночам тоже. А здесь небось и петухи орут по утрам.

И Любка здесь. Совсем недалеко, впервые за кучу лет. Спит наверное сладко с мужем в обнимку – я все ещё не узнавал ничего о ней. Заглянул только в ведомости по зарплате, фамилия у неё ожидаемо другая. И зарплата, если признаться, так себе, я вот не могу представить, как на такую можно жить.

Люба… совсем не изменилась. Такая же вредная и категоричная. Такая же красивая. И да, я все так же её хочу, и плевать уже на мужа. Муж, как говорится, не стенка… А время только десять вечера, я лежу в постели, интернет мне сюда ещё не подвели, и пытаюсь, черт побери уснуть. Славка звонил, я трубку брать не стал – пусть сам там. Наверняка пьяный, наверняка в отчаянии, а мне некогда, у меня колхоз целый, у меня Люба. В перспективе.

В итоге уснул я ещё до полуночи, несмотря на тишину и все свои терзания. Будильник поставил на семь тридцать, мне же теперь не по пробкам до офиса добираться, а семь минут на автомобиле. Рассчитывал выспаться, как никогда за последние годы, а проснулся ещё до пяти. И не сразу даже понял, что меня разбудило. Лежу, птички опять поют, а через них странные хрипящие звуки.

Подумалось даже, медведь может? Господи, откуда тут медведь, центральная Россия, до города восемьдесят километров… Встал, натянул шорты, пошёл на звук. Звук шёл от входных дверей, их я и распахнул. И обомлел. На пороге… стояло пернатое. Поначалу показалось размером не меньше бегемота, в перьях только. Затем сумел классифицировать – утка. Здоровая только и страшная. Сама белая, глаза красные и звуки ещё издаёт. Не крякает, как положено – хрипит и гавкает.

– Парень, – сказал я, безошибочно определив самца. – Ты ошибся адресом.

И дверь закрыл. Уснуть дальше не представлялось возможным, сна ни в одном глазу, поэтому пошёл в душ, попил кофе, оделся ехать в офис, тьфу, сельсовет. Наверняка в колхозе рано начинают работать и никого я не удивлю, вон, коровы уже кричат, мычат то есть, и петухи ожидаемо кукарекают. Тем более планов у меня на сегодня – громадье, и что самое приятное, в них входит Люба. Пошёл, открыл дверь, а пернатое все ещё там. Мало того, стоило мне сделать шаг, как огромная птица метнулась ко мне взъерошив перья и щёлкнуло клевом, прихватив мою штанину.

– Не смей трогать, – строго сказал я, отдернув ногу от греха подальше. – Мне сегодня ещё впечатление производить на Любу.

Шагнул назад. Вскоре понял – утка не хочет выпускать меня из дома. Вот стою на пороге, он шипит, но не бросается. Шагаю вниз по ступеням, сразу атакует. Атакует кстати больно – ущипнул. Мне сука и смешно, и страшно. До машины моей метров десять хожу, а тут свирепое пернатое.

– Пшел вон, а то в суп пущу, – пригрозил я. – С яблоками зажарю!

Птица не поверила. Я уж было решился вылезти из дома через окно, прикрою его за собой, может и не ограбят, все же, деревня, когда увидел женщину за соседским забором. Она шла и несла полное ведро молока, наверняка тяжёлое.

– Здрасьте, – поздоровалась она. И на гостя моего кивнула. – Пришёл? Его уж месяц, как продали, а он все возвращается и возвращается. Бывших хозяев селезень, оплодотворитель рекордсмен.

– А чего он от меня хочет?

– Так жрать, – улыбнулась женщина. – А вы с пустыми руками, вот и сердится. Вы его покормите, потом хозяйка новая прибежит и заберёт.

И ушла, унеся свое ведро. Я пошёл и заглянул в холодильник, его мне Варя забивала. Вот че утки жрут вообще? Ссыпал в фарфоровую тарелку мюсли, открыл баночку с натуральным йогуртом, понёс на крыльцо. Поставил, отскочил от греха. Селезень рекордсмен посмотрел на меня склоны голову вбок, клянусь, взгляд был не добрым, и шагнул уже к еде.

Утка смотрела на меня недоверчиво, скосив взгляд. Потом опробовала и того, и другого, а я пользуясь моментом сбежал. В машине не хватало одного стекла, но во всем надо видеть плюсы – зато ветерок дует. Когда я последний раз катался с открытыми окнами?

Правда сказать, что я проехался с ветерком – солгать. Пробка все же была, правда несколько неожиданного свойства… коровья. Коровы выходили со дворов и не спеша топали по дороге. Многие кучковались и шли по две по три, словно завзятые сплетницы, некоторые горло шли одни. Помахивали хвостами, отгоняя мух, ощипывали траву с обочин и, пардон за выражение, нужду справляли. Пастух сидит на лошади семечки себе грызёт, а я тащусь в хвосте коровьего стада.

– А нельзя ли ускорить процесс? – поинтересовался я, поравнявшись наконец с пастухом.

– Не все ещё выгнали, – ответил он и закинул в рот очередную семечку.

Понятно. Я подъехал впритык к последней корове  и надавил на клаксон. Корова лениво обернулась, смерила меня взглядом, а затем задрала хвост и… словом бампер забрызгало. Пока я порвался сквозь пробку я проклял все, в том числе Любу.

Ещё – вовсе сельсовет не открывался с петухами. Было элементарно закрыто, а ключей у меня не было. Я решил объехать свои новые владения и наткнулся на колхозную столовую. Там было открыто, кто-то гремел посудой, я вошёл. Ремонт конечно же делать надо, а может вовсе новую строить, а эту сносить. И новый офис тоже… Все же я собрался выводить колхоз на новый уровень.

– Вам чего? – хмуро спросила меня молодая девушка с огромной стопкой тарелок в руках.

– Я Хабаров, – сказал я.

Обычно это объясняло все. Девушка сдунула со лба чёлку, трахнула стопкой тарелок о стол. Такой грохот, но что удивительно, ни одна не разбилась. А девица даже не попыталась грудь вывалить, даже непривычно. Тогда я улыбнулся, моя улыбка всегда действовала на всех баб без исключения.

– Садитесь, – хмуро бросила девушка.

Я удивился, но сел за один из столов, мало ли, вдруг здесь так принято. Девушка ушла на кухню, вернулась с подносом. На нем несколько тарелок, стакан компота.

– Борщ, – принялась перечислять она, выставляя на стол тарелки. – Макароны с мясом. Салат свекольный. Компот. Все вчерашнее.

И ушла.

– Эммм, спасибо, – удивился я.

Взял ложку – чистая. Потыкал в содержимое тарелок. Подумал. А потом… съел. Все. И это оказалось удивительно вкусно, особенно компот. Может, не зря Любку так в эту деревню тянуло? Здесь по крайней мере кормят хорошо… К тому времени, как я доел, а это было непросто, ибо еды было много, открылся сельсовет. Я поглядел по сторонам – пыльного уазика ещё не видно. Зато мерседес председателя стоит на месте. Я припарковался рядышком, ибо проблем с парковкой здесь вообще не было, ещё один несомненный деревенский плюс. А председатель встречал меня в дверях.

– Вы наверное в город вернетесь? – спросил он поздоровавшись. – У нас здесь скучно, никаких тебе развлечений, только дискотека по пятницам….

– Так я не развлекаться приехал. Поеду сегодня, все осмотрю и приступлю к работе.

Председатель заметно скис.

– Я вас провожу, все покажу…

А Люба пришла пешком. Мы стояли в просторном вестибюле, в котором ремонт наверное ещё при советах делали, здесь даже бюст Ленина сохранился, когда она вошла. Я даже не посмотрел, так, боковым зрением отметил рыжую косу и рубашку в клетку. У меня была новая тактика – я два года жизни потратил на то, чтобы завоевать Любку. Теперь я буду брать её безразличием.

– Вы лицо заинтересованное, – строго сказал я, у председателя, как же его зовут, лицо вытянулось. – Пусть вон… Ну не знаю, агроном ваш меня сопроводит.

Любка замерла, а она уже успела мимо пройти, медленно обернулась. Глаза распахнуты, в них громы и молнии. Меня даже улыбнуться тянет в предвкушении, но я терплю, я – само равнодушие.

– Отличная идея! – воскликнул председатель. – Она у нас как раз, без машины! Любочка, только в кабинет ко мне зайди, пожалуйста…

Любе явно было, что сказать, но председатель подхватил её под ручки и утащил в свой кабинет. Нет, подслушивать в моем возрасте и при моих деньгах не солидно, но говорили громко… Да и про ремонт я уже упоминал, дверь за председателем закрылась, а потом приоткрылась снова, поэтому я даже не прислушиваясь расслышал очень многое.

– Ни за что, – категорично говорила Люба. – Да у меня сенокос в самом разгаре, а мне с эти мажором кататься?

– Тишшше, – прошипел в ответ председатель. – И не забывай, что я твоё начальство!

– А я главный агроном, а вовсе не аниматор при миллионере!

Пара минут тишины, и мне даже Любку жалко. Нет, не настолько, чтобы помиловать. Быть бабой вообще очень сложно, что в мире бизнеса, что в колхозе, как оказалось… Тем более если не просто бабой, а красивой молодой женщиной.

– Главный говоришь? – вкрадчиво говорит председатель. – У меня ещё Виталик есть…

– Да он же только отучился!

– Зато мужик, – припечатал председатель.

Я знал, чем все закончится – Люба уступит. Я вышел на улицу, к машине. В бардачке валялись Славкины сигареты, уже битый месяц, я вытащил одну и закурил. Я не ЗОЖник, нет, но курю в основном если пьян или зол. Сейчас я был зол. Мне хотелось войти и председателя мордой об стол приложить, вот прям холеными пухлыми щечками. Но… не сегодня. Сегодняшний день мне буквально до зуда, до боли хочется провести с Любой. Я столько лет её не видел, убедил себя в том, что не так она мне и нужна, жениться успел, а поди ж ты… нужна. И хочется, блядь, сидеть с ней в машине, пусть даже она будет прожигать меня гневными взглядами, пиздец, как хочется. Люба вышла из здания сельсовета через три минуты. Пунцовая, злая, на меня не смотрит. Села в машину, пристегнулась, молчит.

– Ну, куда поедем?

– Куда глаза глядят, – устало вздохнула она. – Здесь кругом наш колхоз. Хотя я получила ЦУ возить строго по удачным и нормально выглядящим местам… значит в поле поедем. Поля мои, там ничего не разваливается.

Мы поехали в поле. По дороге остановились у коровника. Это был комплекс длинных бетонных зданий, в количестве три штуки. Коров здесь не было, зато голубей и воробьёв навалом.

– Зимние, – объяснила Люба. – Сейчас коровы на летней дойке, тут зимовать будут.

Посмотрел вокруг – коров стало жалко. Мёрзнут же наверное, здесь и жарким летним днем холодно. Решено – надо строить новые. Только посоветоваться сначала со знающими людьми… с Любой например. Проехали мимо парка техники – тоже большей частью старая, все нужно менять. Как представлю, сколько денег вложить, страшно становится… Хотя, нахер мне деньги? А здесь производство наладим, коровок элитных закупим, теплицы поставим, каналы сбыта… Всё будет пучком.

– Первое поле, – сказала Люба голосом затраханного до невменяемости гида, ненавидящего жизнь. – Второе поле. Потом третье. Интересно? Следом подсолнухи пойдут, цветут вовсю, красивенько. Может развлечешься.

Я даже зубами скрипнул – как донести до неё, что я не развлекаться приехал? Остановил машину, приткнул её у края третьего поля, повернулся к Любе.

– Слушай, – миролюбиво, но жёстко сказал я. – Я приехал работать. Я буду вкладывать в этот проект деньги и силы. Я мечтал об этом много лет, результаты ты увидишь уже к осени. Я создам крепкое прибыльное производство. И поверь, я купил ваш колхоз только потому, что это единственный оставшийся колхоз в регионе, остальные уже прибраны. Ваш самый большой и соответственно самый дорогой, поэтому так долго плавал сам по себе. Это единственная причина, Люба, а вовсе не твои глаза и прелести. Расслабься.

Тут я конечно конкретно слукавил. На Любке джинсы дырявые, и в эти дырки так аппетитно выглядывают коленки, что так и тянет посмотреть, а лучше – потрогать. Но всему свое время.

– Свежо предание, но верится с трудом, – ответила Люба. – Поворачивай направо, трактористы стоят, ни на минуту без пригляда!

Вот же глазастая! Я пригляделся – и правда стоят. В сторону от лесополосы, где поля переходили в зелёное природное буйство разнотравья. Три трактора в рядок, у них огромные прицепы в которых едва ли на треть сена. Мужики сидят в тенечке и курят. Я затормозил, Любка выскочила из машины.

– До обеда два часа, ребята! – возмутилась Люба. – Вы чего стоите? Нам ещё план сдавать?

– Вася сломался, – буркнул один из мужиков. – Мы его это… чиним. Коллективно, ибо коллективный разум это сила.

Любка вздохнула, кулаки сжала, мне интересно, что она будет делать. Я шагнул к мужикам, пожал три мозолистые, жёсткие руки, и как будто даже подцепил запах мазута.

– Вася пусть ждёт ремонтников, – возразила Люба. – А вы езжайте уже!

 Я лично сделал вывод, что ничего у мужиков не сломалось. Остановились покурить, а теперь перед Любой гнут свою линию из непонятного упрямства – уселись опять на корточки в тени телеги.

– Который трактор Васин? – спросил я.

Мне кивнул и на один из трех. Я подошёл, посмотрел. Открыл железную панель, что прятала двигатель. Подумал, закрыл обратно. Потом залез в кабину, в ней тоже пахнет пылью и мазутом, кондиционера нет, жара, точно надо с техникой что-то делать, мужиков я даже понимаю. Примерился к педалям, изучил рычаги и кнопки. Завёл трактор. Тот взревел, а потом послушно дёрнулся и поехал вперёд. Я оглянулся, острые жернова состригают сено, тащат его внутрь телеги, все, сука, работает!

– Я миллионер, а не олигофрен! – крикнул я притормозив и приоткрыв дверь. – Идиота из меня делать не нужно. Я же мужик, я в состоянии управлять любым транспортным средством!

И дальше поехал, весело же! Трактор гудит, сено косится, муха залетевшая в открытое окно кабины жужжит и бьётся. Здорово все же, что приехал! Проехал метров семьсот, остановился. Мужики загрузились в трактора перешучиваясь, на меня глядя одобрительно – видимо я невольно прошёл испытание.

– А где Люба? – спросил я, вдруг опомнившись. Любы не было. – Агроном?

– Не знаю, тут стояла, – протянул Вася. – Ладно, поехали мы, а то и правда план.

Поехали громко тарахтя. Я повертел головой – нет нигде Любы, вот же проблемная девица! Сел в автомобиль, проехал с километр, вернулся, так далеко бы пешком точно не ушла. Съездил в другую сторону, опять вернулся. Заволновался. Потом заметил, что у лесополосы ещё одна дорога, почти не используемая, травой заросшая. Обогнул частный лесок, упёрся в канаву, бросил автомобиль и пошёл пешком. Река рядом, сыростью тянет. Наверное, снова плещется.

И правда, плескалась. Правда, пришлось помучиться, чтобы найти – хорошо спряталась. Стопка вещей лежала в рошице, на самом берегу реки, под кустом. Кроссовки, а сверху вещи стопочкой сложены. Причём все вещи сложены, вплоть до трусиков и лифчика… А сама Любка видна едва сквозь завесу листьев – плавает.

И да – это ребячество. Хотя вру, я даже в детстве, даже в самый жёсткий пубертат так себя не вёл. А сейчас… я взял эту стопку в руки, и трусики взял, и лифчик, все, кроме кроссовок. И тихонько, чтобы ни одна сучья ветка не под ногами не хрустнула, попятился назад, едва удерживаясь от желания захихикать.

Глава 5. Люба

Мужик он! Стою смотрю и буквально закипаю. Надо было идти в доярки, таскала бы каждый день тяжёлые ведра мозолистыми руками, зато кругом одни бабы и никакой тебе дискриминации по половому признаку. Или бухгалтером, как Анжелка. Нарастить ресницы, сиськи вывалить и глядеть жеманно. Тьфу.

В общем никакого терпения. Я развернулась и пошла прочь от импровизированной стоянки, где мужики шумно обсуждали, что и у миллионеров оказывается есть яйца и руки. Мозгов только нет, членом думают! Этого конечно трактористы не говорили, я добавила, мысленно.

Отошла и думаю – по дороге пойду, найдёт ведь, как с трактором наиграется. А я не могу уже, слезы поступают, которых я стыжусь и вообще видеть Хабарова не желаю. Свернула на дорогу, которой лет пять уже не пользовались, не нужна она, да и в половодье размыло, когда снега много было, образовался овраг. Туда Хабаров точно на своём джипе, пусть уже и потрепанном не полезет, а одиночество мне крайне необходимо.

Прошлась по берегу подальше, он здесь дикий, все купаются на пляжах возле села. Нашла место, где деревья подступают вплотную к воде и спуск пологий. Села. Картина маслом – красна девица косу свесила, и слезы горькие в речку роняет. А я точно красная, мало того, что жара за тридцать градусов, так ещё и разревелась… В машине с кондиционером жара не так чувствовалась, пусть и резвился ветер, залетая в разбитое Борькой окно, а по полю походите вы пешком.

Наревелась, в очередной раз пришла к выводу, что все мужики козлы, что мне повезло, что у меня родилась дочка – не желаю плодить маленьких сексистов! Прислушалась. Тишина, только птицы заливаются, течение у реки слабое, чуть плещет у берегов, над водой стрекозы летают, идиллия. Даже успокоилась вдруг. Почти. Решилась было идти обратно, а если никто не подвезет, то кросс длиной в десяток километров, а у меня уже рубашка к спине прилипла, а джинсы к заднице. Прислушалась ещё раз – тишина. Да и кому тут быть, в десяти километрах от деревни? Трактористы остались позади, и те Хабаровым заняты, дифирамбы там наверное друг другу поют, и мужичесть нахваливают.

Стянула кроссовки, джинсы и рубашку, подумала, сняла лифчик. Ещё немного подумала и трусы стянула, мало приятного на мокрое белье одежду натягивать. Сложила аккуратно и оглядываясь полезла в воду. Пять минуток освежусь и все, ничего не будет, правильно? А вода меня всегда успокаивала, а маленькая была и вовсе из реки не вылезала все лето.

Вода прохладная, так и манит зайти глубже, хотя изначально я планировала только поплескаться у берега и сразу назад. Но так хорошо глаза закрыть, и позволить воде себя нести… замечательно просто. Вот я и расслабилась. Зря, ой как зря!

Я и правда, лишь несколько минут купалась. Плыву обратно, уже галечное дно нащупала ногами, собралась выходить, и вдруг поняла, что-то, блядь, не так. Всё такая же тишина, идиллия, стайка мальков резвится у самого берега, кроссовки мои стоят… Стоп. Кроссовки стоят, да, а всего остального нет.

– Хабаров! – крикнула я, сразу поняв, что к чему. – Верни одежду, гад!

Как-то слабо верилось, что Вася и прочие трактористы пойдут меня искать – с чего бы? А бонусом ещё и трусы украдут. Хабаров, больше некому. Прислушалась, тишина. Поплыла по течению, в ту сторону, из которой явилась, в расчёте на судьбоносную встречу – не по суше же идти задницей сверкая.

Хабаров шёл себе по берегу и посвистывал, рубашка с джинсами перекинуты через плечо, там же лифчик, трусы торчат из кармана. Прелесть, блин. Сама беззаботность.

– Хабаров! – окликнула я. – Положи одежду на землю и отойди на безопасное расстояние!

– С чего бы? – удивился он. – Очень мне твои труселя понравились, милые такие, с кружавчиками. Мне как раз таких для счастья не хватало, считай, миллионерская блажь.

Я зубами скрипнула с досады и попыталась вести себя спокойно – он же меня провоцирует!

– Оставь себе трусы, фетишист хренов! – взмолилась я. – Остальное отдай.

Хабаров остановился, словно раздумывая. Меня так и подмывало нырнуть, зачерпнуть на дне ила и кинуть в его красивое лицо. Но… Тогда точно одежду не вернёт. Терпение, Люба. Ты знала, что будет непросто.

– А волшебное слово?

– Пожалуйста!

Этот гад снова задумался. А потом…

– Я с тобой два года учился в группе, Люб. Ты со всеми общалась нормально. По крайней мере ты называла их по имени. А я Хабаров. Почему, Люб? У меня имя есть. Произнеси его, я тебе тряпки отдам.

Дистанция – все, что у меня было. Два этих года, когда все девочки закатив глаза шептали – Марк… он для меня был Хабаровым. Так легче держать долбанную дистанцию, которую сейчас у меня пытаются отобрать.

– Марк, – сказала я сдаваясь, благо до деревни десять километров голой, то ещё удовольствие. Точно всех трактористов соберу. – Отдай мне мои вещи.

– Пожалуйста, – напомнил он. – А то я как раз подумываю не раздеться ли, не поплескаться ли нам голышом вместе?

– Марк, отдай вещи, пожалуйста, – торопливо оттарабанила я, пока и правда раздеваться не начал.

Этот гад снова задумался! Я все же нырнула, благо совсем не глубоко, подобрала со дна булыжник – начнёт сейчас выеживаться, прямиком в лоб отправлю. Нокаутируется, как миленький. Я то не рафинированная миллионерка, я в деревне росла, я попаду…

– А я уж было думал штаны снимать… – протянул Хабаров. – даже расстроился.

Я быстренько прикинула, как быть, если не вернёт. Плыть до деревни? Идти гордо по полям, благо фигурка ничего? Зато трактористы-шовинисты будут в восторге. Господи!

– Ты обещал, – напомнила я, ни на что особо не надеясь.

– Правильно, – сказал Хабаров. – А я человек слова. Одевайся, я даже подглядывать не буду.

И правда, сложил мои вещи на галечный берег и отвернулся. Стоит, блядь, небеса рассматривает.

– И чего ты там увидел? – спросила я, все ещё не решаясь выйти из воды.

– Вот то облачко, – мечтательно ответил Хабаров, – похоже на бегемотика. А вон то на голую тетеньку.

– Клоун, – выругалась я. Вода, которая по началу казалась замечательно тёплой, сейчас уже не на шутку холодила. – Уходи, я не хочу при тебе одеваться.

Хабаров фыркнул и никуда не ушел. Я осторожно пошла вперёд, воды становилось все меньше, вот грудь наружу, вот уже пупок видно, а вот уже – видно все. И готовлюсь в любой момент обратно в воду, и смех и грех, мне же тридцать почти. Был бы любой другой мужчина вышла бы и принципиально бы голой пошла, и одежду свою забрала. А тут страшно… Но он стоит, разглядывает своих бегемотиков и не оборачивается. Торопливо хватаю, надеваю рубашку, плевать уже на лифчик, лишь бы прикрыться. Встряхиваю джинсы – трусов нет. Извращенец. Но боюсь, если скажу что, то он обернётся. Натягиваю джинсы на голую попу. Все, теперь я чувствую себя гораздо увереннее.

– Будь уверен, – говорю я Хабарову. – Я тебе отомщу.

Он смеётся. Не страшно ему – зря. Смотрю на свои ноги, скукожившуюся от долгого пребывания в воде кожу на ступнях, чертыхаюсь, мне же ещё за кроссовками идти. Иду, и снова чертыхаюсь, тропы нет, больно.

– Давай я сам, – предлагает Хабаров.

– Иди в жопу, – ласково отвечаю я. – Извращенец.

Мои трусы так и торчат из его кармана, впрочем, его это нисколько не смущает. Как есть – извращенец. Господи, жила же так спокойно раньше, как у Христа за пазухой, подумаешь, трактористы не слушались… Не ценила. Ничего, наиграется Хабаров, уедет, буду снова спокойно жить.

Я обуваюсь и ухожу, Хабаров остаётся. Я слышу плеск – и правда в воду полез. А через пару минут догоняет меня, идёт рядом. Я стараюсь не смотреть, но все равно вижу его грудь, плоский живот, капельки воды на коже, тонкую полоску волос, убегающую от пупка вниз, под ремень брюк. Хорош, гад. Почему все красивые мужчины такие сволочи? Наверняка здесь явная причинно-следственная связь. Мы молчим, так и дошли до брошенного у оврага джипа Хабарова. Я просто мимо иду.

– Не дури, – кричит он. – Жарко, куда ты пешком?

– Кстати, – говорю я, шагая дальше. – У нас в селе топлесс ходить не принято.

– Я хотя бы голым не купаюсь!

Гад. Козёл. Я шагаю и думаю, каким же способом я ему отомщу. А отомщу наверняка, желательно особенно изощренно. Гад и козёл тащится за мной на своём малость попорченном джипе и не делает попыток меня обогнать. Вышли на основную дорогу, все так же едет, только теперь уже вровень.

– Шевцова, – кричит в открытое, точнее разбитое окно своей тачки. – Не будь такой бякой.

– Я не Шевцова, – поправляю я. – Артемьева.

– Ну да, – не соглашается он. – Где твоего Артемьева черти носят, когда тобой трактористы помыкают, а первые встречные мужики норовят украсть трусы?

– Иди в жопу, Хабаров.

Крыть мне нечем, я и правда не знаю, где моего мужа черти носят. У нас давно уже все, через пень колоду, Лешке другой жизни хочется, красивой, как у Хабарова. Чтоб красивые тачки, пентхаус в центре города, отдых на люксовых курортах, девочки красотки… А не получается никак. Вместо всего этого я, Маришка, колхоз. Знаете, обидно, когда понимаешь, что того, что ты дать можешь, человеку для счастья, совсем недостаточно. Лёшка не смог. Сначала мотался по вахтам, потом обещал заработать много денег, уехал, номер сменил, несколько месяцев ни слуху, ни духу. Я поначалу терпела, ради дочки, папа то он неплохой, любит её, но… устала. Не хочу больше, и все чаще и чаще думаю, что нужно разводиться. Прошла любовь, завяли помидоры.

Вывод – все мужики козлы. И этот, что на джипе, не то, что как все, он просто наиглавнейший козёл, о чем я прекрасно знаю. И солнце сволочное жарит, уже волосы высохли, а до посёлка идти и идти. А в машине кондиционер… Но я не сяду. Ибо Хабаров в одних штанах, то ещё испытание. Я его конечно ненавижу, но хорош же гад, этого не отнять. А я не помню даже, когда у меня последний раз секс был. Так что для сохранности моего целибата и моей совести топаем пешочком.

– Вот упрямая…

Будто не знал раньше. Не была бы такой упрямой, сдалась бы под его натиском ещё в первый же месяц нашего знакомства. А потом рыдала бы, как Света, Лиза, Катя… как все девочки, что прошли через Хабарова. Я многих самолично утешала, пытаясь убедить, что Марк это отнюдь не лучшее, что было в их жизни. Они не верили. Как что-то или кто-то может быть лучше Хабарова? Нет, я список его побед пополнять не желаю. Ни тогда, ни тем более сейчас.

Джип Хабарова посторонился, пропуская другую машину, которая сразу же возле меня притормозила. Такой же уазик, как у меня, за рулём Виталик, молоденький агроном, мне в помощь, только из универа приехал, на дипломе чернила ещё не обсохли.

– Теть Люб, – крикнул парень в окно. – Давайте подвезу!

Сзади раздался смех, черт, Хабаров все слышал! И да – ну, какая же я тётя, я же Виталика старше меньше, чем на десять лет! Но мне и правда жарко, а другой машины может и не быть, поэтому в машину я сажусь. Хабаров догоняет нас и едет вровень, косится. Я демонстративно расстегнула две пуговицы на рубашке, лифчика на мне нет, а грудь у меня отличная, после грудного вскармливания даже лучше стала. Пусть оба знают, и малолетка со своей тетенькой, и обнаглевший хам миллионер.

– Виталь, – позвала я. – Как тебе у нас после города?

На сиденье откинулась, правда особого изящества не вышло, и чуть ворот рубашки приоткрыла, словно от жары спасаюсь, томно ладошкой обмахиваюсь. Актриса блин, погорелого театра.

– Хорошо, теть… – и тут он ко мне голову повернул. Сглотнул сразу, занервничал, ещё бы, в его возрасте, наверное, вместо мозга гормональная каша. – Любовь Яковлевна…

– Вот и славненько, Виталик, – отозвалась я, поняв, что сдулась. – Возле перекрёстка мне останови на Советской.

Не выйдет из меня роковой соблазнительницы, если только вот таких молоденьких мальчиков до икоты доводить. Джип Хабарова взметнув шлейф пыли унёсся вперёд, а мы тихонько тряслись дальше. Приём я вдруг поняла, что уазик Виталика дребезжит гораздо меньше, чем мой, вот же засада! Сижу, стараюсь не завидовать, благо ехать осталось – дома уже видно. И чёрный джип, что ожидает на въезде. Виталик высадил меня, я пошла до бабушки за ребёнком – хватит с меня такой работы. Иду, слышу, как подъезжает сзади Хабаров, тихонько, словно крадётся, только движок урчит довольно. Да уж, это не мой древний уазик.

– До завтра, – сказал мне через окошко Хабаров. – Ты же не думала, что этим отделалась? Колхоз большой, Любочка.

И уехал, вот же гад! А я ребёнка забрала и пошла к Свете, у неё выходной сегодня. Шагаю и думаю – как же отвертеться? Ну, не могу я с Хабаровым, не могу. Как ножом по нервам с ним.

– Такой он хорошенький, – вздохнула Светка. – Милый, и ест хорошо.

Я зубами с досады скрипнула. Все только и говорят, про Хабарова, даже Света! И да, я сама знаю, что хорошенький… блядун только страшный. Неужели никто не понимает? Хотя им то что, им все равно… Мы со Светкой открыли по пиву, пью мелкими глотками – холодное. Напряжение дня не то, чтобы отпускает, а отдаляется, хотя полностью отделаться не получается.

– Маам, – канючит Маришка. – Можно у теть Светы переночую? С Дашей играть будем.

– Ещё не хватало, – отмахнулась я.

Потом весь мозг мне папами прожужжит, у Дашки то есть, и даже не в другом регионе.

– Пусть остаётся, – просит Света. – Они сядут и играют вместе, не видно, не слышно, красота.

И тут в моем мозгу, подкормленном чутка алкоголем, рождается гениальная идея. В тот момент казалось, что идеальная. Ребёнка я отпустила ночевать – пусть. Так с моими планами лучше. Открыла ещё одно пиво, дожидаясь, когда стемнеет, дабы набраться храбрости. Учитывая, что пью я крайне редко, храбрости во мне прибавилось значительно. А потом… потом пошла к подруге на кухню и сперла ножик, лень до дома идти, и до резиденции Хабарова, которая временная, отсюда ближе.

– Я пойду, Свет, – попрощалась я. – Марин, не хулигань, я тебя утром заберу.

Дочка звонко чмокнула меня в щеку и убежала вприпрыжку – играть, шептаться полночи, секретничать… Я даже скучала немного по тому времени, когда она была более от меня зависима. Я спрятала ножик в рюкзак и пошла на дело… Нет, вовсе не убивать Хабарова, соблазн конечно велик, но я слишком гуманна, на свою голову.

Пошла задами. Хабаров живёт в бывшем доме Серёжи Ивлева. С одной стороны теть Надя, у неё собаки нет, а с другой стороны баба Наташа, у неё пёс старый и добродушный, такой если только залижет до смерти. Значит быть облаянной и раскрытой мне не грозит.

На задах картошка. Иду, чувствую запах инсектицидов, которыми ее травят от жуков, не видно ни хрена, и в темноте в ботве мне мерещатся толстые розовые личинки колорадов. Вот хоть и выросла в деревне, эти создания вызывают у меня безумное отвращение, жутко боюсь, что касаются сейчас моей кожи, а вдруг в кроссовок свалится? Жуть.

Нужный дом обнаружила безошибочно, все же деревню знаю, как свои пять пальцев. Прошла мимо пустого коровника и сарая, а дальше уже тихонько, чуть не на четвереньках. Страшно! Окна у Хабарова светятся, один раз даже вижу его силуэт за шторкой. Вот выйдет сейчас и застукает! Но с другой стороны – что ему ночью на улице делать? Ходить здесь некуда, туалет и тот дома. Сгибаюсь в три погибели и крадусь к машине.

Оказывается, проколоть колесо не так и просто. Стучу, стучу ножом и ничего. Потом приставила, надавила, что есть сил и острие наконец провалилось внутрь, зашипел, выходя воздух. Готово! Я к следующему, опыт уже есть, это продырявилось гораздо быстрее.

– Посмотрю я, – усмехнулась я шёпотом. – Как ты завтра по полям на джипе рассекать будешь!

Два колеса мало, быстро починят. Надо портить все четыре! Обхожу машину и тут случается непредвиденное. Собаки у Хабарова нет, да. У него есть утка. Точнее, селезень, весьма упитанный и воинственный. Он шипя бросается на мои ноги, прихватывает клювом штанины.

– Пшел вон! – прошу я почти вежливо, от птицы отмахиваясь.

Нет, я не боюсь, я пережила всех бабкиных гусаков. Но этот селезень пребольно щиплется, а когда я смогла его наконец от себя отпихнуть обиделся, запрокинул голову и заорал, как раненный осел. Скрипнула, открываясь дверь, я метнулась к единственному здесь дереву, хлипкой рябине и попыталась за неё спрятаться. Хабаров вышел из дому в одних трусах и тапках, я поневоле залипла – хорош! Плечи такие широкие, ноги не массивные, стройные, но сильные…

– И чего ты опять орёшь? – недовольно спросил он. – Я же только час, как тебя кормил? Тебя легче в суп, чем прокормить! И учти, я не шучу!

Селезень бросился к Хабарову, и принялся ему объяснять, то и дело что-то выкрикивая в мою сторону, явно гадости. Ябеда! Лично мне все было понятно, селезень меня закладывает. Хабаров не понял. Пошёл домой, дверь не закрыл, значит вернётся. Вернулся, мало того наклонился, позволяя мне ещё и задницу рассмотреть прикрытую дорогущими трусами. Ладно хоть, не моими… задница тоже была что надо.

– Мюсли ты уже сожрал, – сказал он. – Остались хлопья. Они со злаками, если что… и ещё вот я тебе карбоната нарезал, жри…

Поставил тарелочки на крыльцо и домой ушёл. Я даже умилилась. Но… ненадолго. Этот милый гад всю мою жизнь растопчет. У меня прабабка партизанкой всю войну прошла, упорство и сила духа у меня в крови. Селезень снова недовольно на меня покосился, склонив голову, и вперевалочку пошёл к угощению. А я не стала терять время, у меня два колеса ещё…

Глава 6. Марк

То, что чёртова птица никуда не делась с утра, меня даже не удивило. Вчера прибегала хлопотливая баба в платке, забирала его целых два раза. А воз и ныне там. Орать начал привычно в шесть утра, мало того, ещё и долбить клювом в дверь. Я засунул голову под подушку. Птица пробралась в сад и принялась ходить вокруг дома, продолжая издавать странные звуки – помесь собачьего лая и кваканья, все это перемежалось предсмертными хрипами. Но я уже знал – ни хрена он не умирает. Проголодался просто.

А так, как окно у меня было открыто ввиду отсутствия кондиционера, вскоре мне пришлось сдаться. Топаю на кухню за едой для птицы и думаю – надо завести человека, который селезня бы кормил по утрам. Подумал и ужаснулся, ведь долбаный проглот в моей жизни только два дня… надеюсь, этот день последний. Учитывая, что жрёт он как не в себя.

Залез в холодильник, ничего будто уже нет, и не закажешь из ресторана, хотя, попробовать можно… открыл контейнер с готовой едой, которой я пренебрег. Понюхал – вроде нормальная. Отравиться пернатый не должен. Хотя… нет, я все же не живодер, и мясо предпочитаю видеть готовым в тарелке, сам его добывать не желаю.

– Жри, – сказал я мучителю. – Греческий салат, отбивная. Мясо я на кусочки порезал, чтобы тебе удобнее.

Утка посмотрела на меня склонив голову. Глаза краснючие, вампир хренов. Наклонился над тарелкой, пошипел. Я уж думал, сейчас догадается, что еде два дня уже, и жрать откажется. Но нет, прокатило. Когда я выходил из дома уже одетый и побритый, селезень мирно спал в тени под рябиной, сунул голову под крыло.

Второй сюрприз был более неожиданным. У машины сдуты все четыре колеса. Хотя честно, я не удивлён. Не думал, конечно, что она до порчи имущества дойдёт, но все же, не удивился. По улице пошёл посвистывая пешком, благо, погода располагала, утро, не жарко ещё совсем, и всех коров по дороге можно обойти. Что ещё не открыто я помнил, дошёл до своего нового дома, оглядеться, как дела.

Дела шли отменно. Дом стоял на берегу озера, чуть в стороне от деревни. Места шикарные, красиво, стоило тут строиться даже без покупки колхоза. В озеро шла моя личная пристань, все ещё пахнущая смолой и деревом. Я дошёл до самого конца, свесил ноги и закурил – красота. На другом берегу ещё три дома на лям долларов каждый, не я один жемчужину углядел. Все, строиться тут больше не будут, земля вся моя…

Дома все комнаты ещё пустые, стены покрыты штукатуркой. В гостиной горы рулонов с обоями, упаковки плитки, множество коробок – вчера доставили, мне сообщали. Значит скоро уже заехать можно будет. Настроение отличное, несмотря на машину, несмотря на пернатое, я не торопясь пошёл на работу, совершив по дороге несколько звонков, благо люди уже начали просыпаться.

И сельсовет открыт, несколько машин на парковке, а на лавочке перед зданием одиноко сидит девочка. Сидит себе, ногами покачивает, по сторонам смотрит. Детей я старался избегать, благо это было несложно. Племянников у меня не было, своим потомством обзавестись не успел, у большинства знакомых дети по элитным школам или под присмотром гувернанток. А тут сидит, одна, я даже кошусь опасливо, мало ли чего отчебучит? И вообще, чего она тут одна делает? Дети существа непонятные, за ними следить нужно.

– Ты чего это, – спросил я после заминки. – Одна тут сидишь?

– Свежим воздухом дышу, – вздохнула девочка. – Бабушки в город уехали, мама взяла меня на работу, а мне скучно тут. Мама выпустила только до лавочки, потому что тут камера.

– А чего ты не в садике?

– Я уже большая! – возмутилась малышка. – Я скоро в школу пойду! А из садика меня уже отчислили. А вот Даша ещё ходит, ей шесть только…

И вздохнула печально, мне даже жалко стало, это дите, которое выгуливается на лавочке под камерой. Я сделал два шага и снова остановился, хотя что я сделаю? Целый ребенок это вам не селезень, которого можно утешить двухдневной отбивной.

– Да вы идите, – разрешила девочка. – Я не кусаюсь. Вот когда мне три годика было, я кусалась, со мной даже не дружил никто. А потом перестала кусаться, и стали дружить…

И вздохнула уже третий раз, да так горько, что даже белобрысая косичка с голубым бантом на самом кончике покачнулась. Я и пошёл, оглянулся потом, все так же сидит, ногами болтает, смотрит куда-то вдаль с тоской во взоре. Я поздоровался со всеми встреченными, пошёл наверх, на второй этаж. В кабинет Любки, она уже была на месте.

– Здравствуйте, – чинно поздоровалась она. – Марк Дмитриевич.

– И вам не хворать, Любовь Яковлевна! – расцвел я улыбке я. – У меня для вас занятное видео есть, вы ознакомьтесь, только сейчас, пожалуйста, а то у меня ещё колхоз недосмотренный. Дел непочатый край.

Любка взяла флешку. Посмотрела на неё с сомнением, потом на меня. Но послушно всунула в разъём, защелкала мышью. Я обошёл стол, встал позади Любы, тоже с удовольствием посмотрю ещё раз, хоть и любовался ещё. Да тут ещё и вид такой на тонкую девичью шею, с крошечными рыжими завитками под косой…

Видеорегистратор у меня отменный, поэтому все видно отлично, несмотря на то, что темно. Съемка панорамная, ведётся во все стороны. Любка сдавленно охнула, я улыбнулся. Глаза у неё кстати на видео страшные, белые совсем, и на свету блещут… Люба героически сражается с колесом, затем с селезнем, причём по амплитуде совершаемых ею акробатических трюков становится понятно – она явно выпила для храбрости.

– А вот это моя любимая часть, – сказал я. – Глянь, каким голодным взглядом ты смотришь на мою задницу! Как не покусала только? Вот знал бы, что ты придёшь, я бы трусы с сердечками надел, у меня есть…

Любка вырубила комп самым кощунственным образом – выдернула из розетки. Стиснула кулаки. И не покраснела, нет, скорее побледнела, да так, что стала просто снежно-белой.

– И что ты будешь делать?

– Я могу позвонить в полицию, – сказал я. – Не хвастаюсь, но у меня очень дорогой автомобиль. У тебя будут проблемы, существенные. Я могу, но…

– Но? – спросила она.

– Я могу наказать тебя сам. Что ты ненавидишь больше всего на свете? Правильно, быть со мной рядом. Поэтому так тебя и накажем. Сегодня ты весь день паинькой показываешь мне колхоз, а вечером мы идём с тобой… куда-нибудь идём.

– Хорошо, – вдруг соглашается она. – Но место выбираю я.

Она согласилась так просто, что я сразу же заподозрил подвох. Ну, не Люба бы была, если все так просто.

– Это будет однозначно светский выход, – уточнил я на всякий случай. – И ты будешь в платье.

– Хорошо, – снова согласилась она. – Только насчёт сегодняшней поездки по полям… У тебя машины нет, а я не одна.

Я вспомнил про её мифического мужа, который вроде есть, но вроде, как нет, и едва зубами не скрипнул от злости.

– Машина будет, – сказал я. – А то, что не одна… Реши, как-нибудь.

Она же не думает, что я с её мужем кататься буду? Ещё чего не хватало. Пока Люба ещё условий не понаставила, я ушёл к себе, машину ждать, просматривать документы. То, что воровали, я даже не сомневался, все всегда воруют. Но это не означает, что я на это глаза закрою. Сейчас ознакомлюсь, а в понедельник приедет моя бухгалтер на три дня, шороху наводить. Местной я не доверяю… пока.

– Марк Дмитриевич, – пропела только мной вспомянутый бухгалтер и без стука открыла дверь. От этого тоже надо будет уважать, я слишком ценю свое личное пространство. – Вы наверное голодный? Я вам пирожков напекла…

Прошла в кабинет, уселась, и поставило передо мной блюдо. Откинула салфетку… А там пирожков штук сто, не меньше. Не ждёт же она, что я все это схомячу? И как быть вообще, не хочу я чужих пирожков… Нелепая ситуация. Один я все же взял, не следует пугать бухгалтершу раньше срока.

– Вкусно, – сказал я, откусив.

Нет, и правда вкусно, но… их же сто штук! Она что, всю ночь пекла? Сидит, чуть не в рот мне заглядывает, усиленно хлопает огромными ресницами, явно искусственного происхождения. Они такие огромные, что мне кажется, я даже чувствую, как от её морганий сквозняком потянуло.

– Я со всем старанием, – ответила она. Как же зовут её, помню, что вычурное такое имя… – С любовью.

Я чуть пирожком не подавился, а бухгалтерше хоть бы что. Сидит, грудь старательно оттопыривает, дурочка. Я таких баб сотни перевидал, и не считал даже, сколько их через меня прошло… Наивных и совсем нет, наштукатуренных, силиконовых, ухоженных до скрипа. Меня так с наскоку не взять, мне даже трахать её в принципе лень.

– Я очень ценю ваши чувства, – наконец подобрал я ответ. – Но в данный момент я занят, видите ли.

– Да, конечно, – спохватилась девица. – Я пойду… И ещё хотела сказать, наша Люба конечно хорошая, но странная. Если хотите, я могу вам сама окрестности показать. Я и вечером могу, после работы…

Девицу я выпроводил, от греха, пока раздеваться не начала. Документы нужные все почтой отправил своей бухгалтерше, пусть готовится там… А потом и Славка позвонил. Вышел, он сидит на лавочке, на той самой, на которой недавно девочка сидела, курит.

– Красиво у тебя тут, – протянул он. – Тоже что ли переехать… Меня папа достал.

– Я тебе Варю оставил, – напомнил я. – А Варя такая, что тебе только расписываться останется.

– Папа хочет, чтобы я вникал. Он же бля ради нас империю свою создавал. А ты сбежал. Ладно, принимай свою красотку, я в цивилизацию поехал.

Окурок бросил на побитый жизнью, покрытый трещина и асфальт, потом поймал мой взгляд, со вздохом поднял и донёс до урны.

– Зануда, – сказал он. – И феодал ещё.

Сел в машину, за рулём которой девушка неописуемой буквально красотищи – брату ещё не надоело, и отбыл. А моя игрушка осталась. Я конечно не планировал её сюда привозить, но раз уж так вышло… Да и принято на таких девушек катать, хотя сомневаюсь, что Люба проникнется. Я сел в машину, погладил руль. Потом глаза поднял, и увидел девочку, ту самую. Она стояла и капот гладила, красивый, не спорю… Но разве можно детей к таким машинам подпускать? Дети, наверное, милые – раз уж так говорят, но уж точно неадекватные. Этой до адекватности явно ещё лет пятнадцать. Я рывком открыл дверь и вышел спасать автомобиль.

– Вы чего испугались? – удивилась девочка. – Я же говорила, что не кусаюсь.

– Охотно верю, – согласился я. – Просто это моя любимая машина, а одну мне здесь уже угробили… Нет, я знаю, что ты не кусаешься, но было бы славно, если бы ты отошла на пару метров назад.

Девочка плечами пожала, послушно шагнул назад.

– Умница, – обрадовался я. – Хорошая девочка!

А она задумчивым взглядом смотрела на мой автомобиль. Без восторга, скорее, изучающе.

– А я думала на этой машине поедем… Она мне понравилась. Хотя, мне вообще все равно, я и на другой могу, я вообще на мамином уазике езжу. Куда садиться?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.