Мицуно Вацу
Веди меня через бури горы Химицу

Иллюстрация на обложе Александра Кошкина

Дизайн обложки и полусупера Вероники Мухановой

© Мицуно Вацу, текст

© А. Кошкин, иллюстрация на обложку

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Пролог

«Вода будет гореть…»

Эти слова звучали во снах губернатора острова Дэдзима[1] – Мацудайра Ясухиры – уже много лет. Впервые он услышал их от странствующего отшельника, которого семья губернатора, в те времена ещё не распустившего на кимоно детские складки катааге, пустила в пристройку на ночлег. Отшельник-синтоист почитал богов и видел их знаки во всём – от положения риса в плошке до отсвета заката в бадье с водой.

Ясухира, как и любой непоседливый ребёнок, украдкой наблюдал за ним, даже когда отшельник пожелал остаться в одиночестве для молитвы. Именно тогда будущий губернатор Дэдзимы и услышал судьбоносные слова про горящую воду.

За годы, прошедшие с тех пор, он убедил себя в том, что отшельник говорил об отражении алого заката в воде. Иных трактовок быть не могло, как не могла вода гореть, если, конечно, речь не шла о какой-то горючей жидкости.

«Не будет простая вода гореть, – думал Ясухира, смотря на притихшую к ночи бухту. – Вода побеждает огонь». Он не знал, почему детские воспоминания вновь встревожили его в такой мирный вечер, ведь обычно они оставались смутным шёпотом ночи.

«Он говорил что-то ещё, но я помню только огонь… И почему думаю о нём сейчас?» – вопрошал он, оглядывая пришвартованные голландские корабли – единственные, которым была разрешена торговля с Местом-Где-Восходит-Солнце[2].

Ответ на вопрос Ясухиры скрывался в трёх морских милях от Дэдзимы, где на спущенных парусах дрейфовал британский фрегат «Фаэтон».

Арчибальд Картер, в сущности, был неплохим человеком. Просто очень голодным.

Голод стал для него новшеством, которого потомственному графу и члену Королевского общества прежде удавалось избегать. Разумеется, Арчибальд читал в книгах и путевых заметках о неизбежных лишениях своих предшественников, отправлявшихся в научные экспедиции. Но читать – это одно, а чувствовать, как живот крутит от пустоты внутри – совсем другое.

Именно голод не позволил чести Арчибальда воспротивиться предложению капитана Флитвуда Броутона Рейнольдса Пелью, которое тот озвучил в своей каюте ему, нескольким доверенным офицерам и старпому.

– Мы войдём в Нагасаки, чтобы пополнить запасы пресной воды и провизии.

– Нас погонят взашей, – пробасил преклонных лет старпом, относившийся к девятнадцатилетнему Флитвуду с почти отеческой строгостью. – Причём и японцы, и голландцы. Первые – чтоб не допустить на свою землю чужаков, вторые – чтоб мы не саботировали их торговлю.

– У нас больше орудий, – возразил капитан. – При необходимости будем угрожать.

«Мирному торговому порту? – мысленно ужасался Арчибальд. – Это же скандал, варварство…» Но что бы молодой граф, а ему тогда было немногим больше, чем Флитвуду, ни думал, оспорить решение капитана он не решился.

– У нас всего два варианта, Мэллард, – спокойно сказал капитан. – Первый: мы поднимаем паруса, уходим от Нагасаки и умираем от голода, пытаясь добраться до ближайшего дружественного порта. Второй: мы угрожаем, запасаемся провизией, которой у голландцев на Дэдзиме в избытке, и возвращаемся домой живыми.

На это старпому Мэлларду возразить было нечего. Ни он, ни кто-либо другой из притихших в каюте офицеров не горел желанием умирать. Это во многом отличало их от японских аристократов, именуемых самураями, которые воспитывались в принятии смерти, когда иного честного способа жить не оставалось.

Арчибальд Картер, разумеется, понятия не имел о самурайской чести. К концу разговора он просто отчаянно хотел, чтобы Флитвуд привёл свой план в исполнение, и вся команда смогла поесть.

«Неизбежное варварство, – мысленно оправдывался он. – Всё-таки на кону наша жизнь. Да и мы никому не причиним вреда… Только пригрозим…»

Той ночью угрозы стали залпами тридцати восьми орудий «Фаэтона», и вода у Дэдзимы горела вместе с голландскими кораблями.

На рассвете Мацудайра Ясухира, не сумевший защитить вверенный ему порт, сделал продольный разрез на животе, избрав сэппуку[3] единственным способом очиститься от позора.

Умирая, он вспоминал слова отшельника.

«Вода будет гореть…»

Во снах Ясухиры синтоист говорил что-то ещё.

«Вода будет гореть, когда солнце начнёт замерзать».

«Вот что это были за слова, – думал губернатор. – Так пусть те, кто принёс с собой огонь, познают холод замерзающего солнца».

Даже очищающую смерть сумел очернить «Фаэтон», уже давно отошедший от берегов Дэдзимы. Умереть Ясухира должен был с ясным сознанием, а из-за чужаков уходил с проклятием в мыслях. И на устах.

В то же время на борту британского фрегата мирно спал сытый Арчибальд Картер. Под утро ему обычно становилось жарко в маленькой каюте, но в этот раз графа разбудил пробирающий до костей холод. Кутаясь в тонкое одеяло, он отправился в камбуз за чаем, а по возвращении в каюту сделал открытие, имевшее к науке мало отношения, но безвозвратно изменившее его жизнь.

Это открытие было женщиной в потрёпанном кимоно, пугливо сжавшейся у стены и глядящей на Арчибальда полными надежды голубыми глазами.

– Х-холодно, – пролепетала она на ломаном английском.

Укутывая незнакомку в одеяло, граф невольно сравнил её с фарфоровой куклой. Тонкие черты выбеленного лица, тёмные мазки бровей, веера ресниц и вся её экзотичная, по мнению британца, красота и впрямь заслуживали такого сравнения.

– Спаситель, – выдохнула женщина, касаясь лбом пола.

Смотря сверху вниз на её хрупкую фигуру, с таким доверчивым почтением свернувшуюся у его ног, Арчибальд Картер понял, что пропал.

Пропал на добрые двадцать лет, наполненных ложью, осуждением и любовью.

Часть первая
Мина Картер

Глава I
Котам по душе снег

– Мина! Мина, негодная девчонка, вернись и оденься, как подобает леди! – крик миссис Тисл звучал из парадных дверей небольшого коттеджа, и я знала, что тучная гувернантка при всём желании не сможет меня догнать.

Поборов желание обернуться и показать ей язык, я продолжила бежать прочь от дома – к конюшням. Рано или поздно мне всё равно предстояло вернуться, а навлекать на себя ещё больший гнев гувернантки, у которой была очень тяжёлая рука, не особо хотелось. Хватало и того, что я выбежала на улицу в льняных штанах, которые обычно носили деревенские мальчишки, и заправленной в них тонкой ночной рубашке.

«Не леди ни разу, зато удобно, – мысленно усмехнулась я, не обращая внимания на то, как подросшая за лето грудь то и дело норовила показаться из распахнутого ворота. – Ещё и Финну наверняка понравится».

При мысли о тёплых руках сына местного конюшего, скользящих по моему телу, я почувствовала волну мурашек, пробежавших по спине. «Он обещал сегодня сделать меня женщиной… – Волнение, любопытство и нетерпение смешивались, подгоняя меня к месту свидания с Финном. – И почему конюшни так далеко от дома?!» Не глядя под ноги, я неслась по типичным английским полям к видневшимся вдалеке деревянным крышам стойл.

– Мр-м-я-я-яу! – яростное мяуканье заставило меня обернуться.

На бегу этого, конечно, делать не стоило – это я поняла, запнувшись о кочку и растянувшись на влажной после дождя земле. Рубашка тут же намокла, а в нос ударил резкий травяной запах.

– Вот дерьмо… – я тряхнула головой, отгоняя звон, ударивший по ушам во время падения. – Нао, ты меня убить захотел?!

Белоснежный кот – причина моего падения – спокойно сидел рядом, глядя на меня белёсо-голубыми глазами.

– Предупреждаю! – я села на колени и приставила палец к его холодному носу. – Если ты от меня избавишься, кормить тебя будет некому.

Кот лениво уклонился от прикосновения и, как ни в чём не бывало, принялся вылизывать лапу.

– Фу, ты же по мокрой траве ходил!

Взгляд, которым меня одарил Нао, красноречивее слов говорил: «И что?» Однако в следующую же секунду кот вальяжно подошёл ко мне, тыкаясь лбом в бедро. «Засранец, знает, что я готова всё простить его милой моське».

Рука и правда по привычке потянулась погладить белую шерсть, однако мысли о свидании с Финном были сильнее.

– Нет у меня времени тебя гладить, брысь домой.

Я встала, отряхивая с испорченной рубашки комки грязи и травы. Не сдаваясь, Нао принялся тереться о мои ноги.

– Пусти меня, – строго сказала я.

Кот команду проигнорировал. А попытку перешагнуть через него или обойти пресёк, впившись когтями в ногу.

– Ай! Больно же! – я попыталась поднять его на руки, но Нао выгнулся и зашипел. – Что на тебя нашло?!

Вспышка кошачьего гнева мгновенно сменилась покорностью. Пушистое чудо снова приникло к моим ногам, почти подталкивая обратно к дому.

– Нет, Нао. Брысь! Мне надо идти! Ты же вообще на улицу почти не выходишь, какого чёрта сегодня с тобой случилось?

Услышь меня сейчас миссис Тисл, наверняка ударила бы по губам за сквернословие, но вдали от дома я редко стеснялась в выражениях, которых понабралась у Финна. К сожалению, на Нао не действовали ни чертыхания, ни уговоры.

Я попыталась просто сбежать от него, но кот показал удивительную прыть, снова пуская в ход когти и оставляя на моей голени ощутимые царапины.

– Да прекрати же ты! – я упала на четвереньки, заглядывая Нао в глаза. – Мне хочется стать женщиной, понимаешь? Финн… Он… Он самый красивый парень во Флекни[4]. У нас вообще тут моих ровесников почти нет – все молодые уезжают в города или идут в солдаты. А мне уже восемнадцать! Половина деревенских девиц моего возраста уже замужем или просто были с мужчинами, чтоб узнать, каково это… Они мне всё-всё про это рассказали, и я тоже хочу!

Зачем я всё это говорила коту, который, очевидно, не мог понять моих переживаний, я не знала. Но Нао всегда казался умнее других животных, поэтому хотелось верить, что он успокоится из-за мягкого тона и позволит мне уйти.

– Мне всё равно замужество нормальное не светит, так почему я должна жить без любви? Нао, миленький, не знаю, что тебе от меня понадобилось, но потерпи чуточку. Я вернусь домой совсем скоро…

Хитрый комок шерсти подошёл ко мне и, поднявшись на задние лапы, упёрся передними мне в плечо. Это был настолько человеческий жест, что я почти уверовала в его разумность.

– Давай, мой хороший… Пусти…

Почесав кота за ухом, я поцеловала его в нос и быстро встала, не давая ему возможности впиться когтями в лицо.

– Мя-я-яу, – на этот раз мяуканье Нао было спокойным и даже немного грустным.

Остановить меня он больше не пытался, и я медленно, постоянно оборачиваясь, продолжила путь. Волнение и трепет в груди куда-то пропали.

«Вот ведь, зараза, такой момент испортил…» Я представляла свой бег по полям в распахнутой на груди рубашке очень романтичным. А теперь, измазавшись в земле, уже не чувствовала себя героиней какого-нибудь романа. Да и то, что я сказала Нао про любовь… Финн никогда не говорил со мной о любви. Точнее, он говорил, что любовь – это то, что обретается к старости, когда разум становится слишком слаб для рациональных и полезных мыслей.

Но я была уверена, что он просто стеснялся говорить о чувствах, а на самом деле был влюблён в меня. Иначе зачем дарил полевые цветы? Или покупал ленты на ярмарке? Или проводил со мной время в конюшне? «Вроде старше меня на год, а смущается своих эмоций, как ребёнок», – вот что я думала о словах Финна про любовь.

Прокручивая в голове подобные глупости и пытаясь оттереть зелёные разводы с рубашки, я дошла до конюшни. Официально они принадлежали моему отцу, но никто из живущих в коттедже Сакура не ездил верхом, поэтому большую часть времени они пустовали, а лошадей выводил на прогулки либо Финн, либо мистер Дэмсмол – его отец.

К счастью, старшего конюшего нигде видно не было. А вот высокую широкоплечую фигуру Финна я заметила сразу. Он полулежал на стоге отсыревшего сена, которое не пошло на корм лошадям.

– Финни! – крикнула я, подбегая и падая рядом с ним.

– Привет, птичка, – ухмыльнулся парень, открывая ряд не очень ровных и не очень белых, но всё равно самых красивых в деревне зубов.

От него пахло чесночным маслом, потом и лошадьми. Те редкие женщины из деревни, которые снисходили до общения со мной, примерно так и описывали настоящий мужской запах. А я… я уже научилась принимать его и даже почти любить. Финн притянул меня к себе, без лишних слов впиваясь в губы мокрым поцелуем. Целоваться с ним всегда было мокро, и я обычно старалась тайком вытирать рот, когда он отворачивался, чтобы под носом не пахло слюной. Это неудобство, конечно, не омрачало того факта, что я целовалась с мужчиной.

Семья Дэмсмолов служила на земле моего отца много поколений, так что мы с Финном были знакомы с детства. Правда, большую часть моей жизни он относился ко мне, прямо скажем, не очень хорошо. Я привыкла. Все дети из Флекни дразнили меня за отличающуюся внешность, называли «щурящейся старухой» за почти белые волосы и непривычный для англичан разрез глаз. С возрастом оскорбления в лицо стали шепотками за спиной, и только Финн – первый красавец Флекни, – на которого я лет с тринадцати заглядывалась без надежды на хоть какое-то общение, несколько месяцев назад внезапно сам заговорил со мной, пригласив на ярмарку.

Конечно, я согласилась. Сбежала из дома, впервые получив потом серьёзную трёпку от гувернантки, сходила на праздник под руку с Финном, получила от него в подарок дешёвую, но красивую ленточку, и стала самой счастливой девушкой во всей Англии.

Следующие несколько недель Финн приглашал меня наблюдать за его работой с лошадьми. Впервые поцеловались мы именно в конюшнях. Тогда же он объяснил мне, что честь леди, с которой носятся благородные дамы, на самом деле ничего не значит, и в наших отношениях нет ничего зазорного. Особенно с учётом того, что леди я была только со слов гувернантки, а по факту оставалась внебрачной дочкой не самого видного графа, которую в Лестершире буквально прятали от приличного общества.

Долго уговаривать меня на романтические эксперименты ему не пришлось. Я всегда интересовалась тем, что в спальне делали мама с графом в его редкие приезды в Сакуру. Но когда Финн первый раз залез рукой мне в вырез платья, я всё-таки испугалась. Даже не виделась с ним неделю. Однако потом, под его мягкими уговорами, всё же позволила гладить и грудь, и ягодицы, и даже несколько раз коснуться того, что было между ног. Это место Финну особенно нравилось. Он удивлялся тому, что у меня там нет волос, а я, гордо краснея, признавалась, что они у меня росли только на голове.

В общем, когда в это утро Финн быстро перешёл от поцелуев к выдёргиванию моей рубашки из-под пояса штанов, я была готова к тому, чтобы стать женщиной. По крайней мере, думала, что была готова.

– С-стой, – я упёрлась руками ему в грудь. – Мы что… Прямо на улице?

– Тепло же, – добродушно отмахнулся Финн, смахивая прилипшую к потному лбу рыжую прядь. – Я надеюсь, ты не передумала? Если передумала, скажи сразу, мне ещё работать надо.

– Конечно не передумала! – поспешно пробормотала я и, в доказательство своих слов, сама потянулась за новым поцелуем.

– Говорю же, времени мало. Давай сразу к делу, – увернулся от моих губ Финн.

Я неловко замерла, не понимая, чего именно он от меня хотел.

– Что мне надо сделать?

– Зачем штаны надела? В платье было бы проще, – нахмурился парень. – Ещё и рубашка вся в грязи, ты что, на земле валялась?

– Упала…

– Ладно, чёрт с ней, снимай штаны.

– А что ты?.. – закончить вопрос я не успела.

Парой движений Финн расстегнул пуговицы на бриджах и достал из них что-то маленькое, кожистое и сморщенное. Он уже объяснял мне, что это такое на примере коней, и даже показывал свой, как он назвал, «член». Но в тот раз он казался мне прямее и чуточку больше.

– Зараза, ты меня долго ждать заставила, – поморщился Финн. – А я готовился, между прочим. Теперь помогай.

Не дав мне сказать и слова, он схватил меня за руку, сунув член в ладонь.

– Сожми, только не сильно. И двигай вперёд-назад. Я бы предложил ртом помочь, но ты целоваться-то нормально не умеешь, так что…

Ведя мою руку, Финн наглядно показал, чего хотел. Его голос, последние месяцы бывший мягким и ласковым, вдруг стал жёстким и требовательным.

К горлу подкатил комок слюны. Внезапное отвращение и брезгливость заставили меня разжать ладонь.

– Не понимаю, чего ты хочешь, – выдохнула я, пряча руки за спину. – Если надо что-то сделать, делай сам.

– Сам так сам, – пожал он плечами и начал, пыхтя, водить пальцами, сложенными в кольцо, по члену.

Смотря на то, как его лицо покрывалось красными пятнами и потело, я испытала дикое желание вернуться домой. «Надо было послушаться Нао…» Но упрямство, в котором меня с детства упрекали все, кроме матери, брало верх над чувствами. «Я стану сегодня женщиной. Я хочу испытать любовь».

Спустя несколько минут член Финна немного увеличился и, судя по виду, стал твёрже. Видя, что я так и не сняла штаны, он сам стянул их с меня, уложив спиной на сено.

– Расслабься, если получится, – буркнул он, пристраиваясь между моих ног.

– Ты говорил, что это больно… – прошептала я, надеясь снова услышать мягкость в его голосе.

– Больно, конечно. Всем девкам больно первый раз. Потом привыкают.

«Девкам?..» Финн всегда говорил не так, как было принято в коттедже Сакура, но он никогда не называл меня девкой. Да и боль… Я слышала мамины стоны из-за двери, когда она проводила время с графом. Это были стоны удовольствия, которые никак нельзя было спутать со страдальческими. Однако возмутиться возможности не представилось.

Фин раздвинул коленом мои ноги и, направляя член рукой, втиснул его в меня.

– Стой! – закричала я, с силой отталкивая его от себя. – Это очень больно.

– Не хочешь – твоё дело, – рявкнул Финн.

– Ты что, злишься на меня? Что происходит?

– Я просто не люблю тратить время, – выдохнул он.

Летний ветер почему-то стал очень холодным, неприятно скользнув по голым ногам. Я не чувствовала стыда, лёжа перед Финном без штанов. Скорее злилась и не понимала, как чуткий и нежный парень внезапно мог стать таким злым дурнем.

– Эту твою штуку надо в меня вставить, чтоб сделать женщиной, верно? – прошипела я.

– А ты как думала? Не целовать же тебя там, – буркнул Финн.

– Отлично.

Я схватила его за ворот засаленной рубашки, которую он даже не потрудился расстегнуть, и повалила на сено.

– Ты чего творишь?! – взвизгнул он.

– Сама всё сделаю, – холодно ответила я.

Откуда взялась смелость – не знаю. Так всегда было, когда что-то шло не по-моему. Я злилась, но не выплёскивала гнев в слова или рукоприкладство, как это делала та же миссис Тисл. Я предпочитала действовать. Делать так, как считала нужным, не спрашивая ни у кого разрешения и, зачастую, не думая о последствиях.

Вот и сейчас, перекинув ногу через бёдра Финна, я оказалась почти верхом на нём. «Думаю, так должно быть меньше боли… Бёдра-то раскрыты…» Не давая себе времени передумать, а Финну – сопротивляться, я схватила его член и резко села на него, задыхаясь от рези внизу живота. «Чёрт, как больно!..»

– А ну, слезь с меня! – забрыкался парень, непроизвольно входя в меня ещё глубже.

– Не двигайся, – рявкнула я, упираясь ладонями ему в грудь.

– У тебя руки ледяные!

Писк Финна, вероятно, был правдой. Его грудь даже через рубашку казалась слишком горячей. «Это я так замёрзла, что ли?» – отстранённо подумала я, действительно чувствуя расползающийся по телу холод. Постепенно он подобрался к животу и ниже, приглушая боль.

А вот Финн почему-то закричал.

– Слезь с меня! Слезь! Твою мать, больно же!

– Я ничего не делаю, – тихо ответила я.

Финн всё-таки сумел столкнуть меня с себя. Его съёжившийся и посиневший член трясся так же, как и его руки, пока парень пытался застегнуть штаны.

– Дрянь, ты что со мной сделала? Намазалась там что ли чем-то?! Тварь!

– Почему ты позвал меня на ярмарку?

– Что?! – закричал Финн.

– Почему ты впервые позвал меня на ярмарку? – тихо повторила я.

Он смерил меня испуганным и одновременно злым взглядом.

– Потому что проспорил! В карты проиграл! Ясно?! Вот и пришлось окучивать седую бабку, которая глаза открыть нормально не может! – Финн сжал руками пах прямо через штаны и захныкал. – Да что ж так больно-то, как будто отморозил!

И, ещё раз рявкнув на прощание «Тварь!», он убежал.

Несколько минут я сидела на сене, не шевелясь. Холод, охвативший тело, был приятным и сдерживающим все мысли. Сдерживающим боль.

«Летом не должно быть так холодно, – думала я. – Может, заболела?» Будто в ответ на мои мысли, на нос упало что-то холодное и мокрое. Затем на щёку. На голые бёдра. Медленно протянув вперёд дрожащую ладонь, я заторможенно смотрела на снежинки, падающие на неё и не тающие. «Какой бред – снег в августе». Это было безумием даже для английской погоды.

Постепенно на улице становилось всё холоднее, а моё тело наоборот согревалось. И вместе с теплом в него возвращалась боль.

Я медленно натянула штаны, замечая несколько кровавых следов, оставшихся там, где я сидела. «Значит, женщиной я всё-таки стала. Вроде, кровь это означает. Хотя, может, мы просто всё сделали неправильно, и крови быть не должно…» Исполнение моего упрямого желания познать физическую сторону отношений мужчины и женщины не было утешением, да и чувства триумфа я, конечно, не испытывала. Ведь оказалось, что становление женщиной к любви не имело никакого отношения.

Когда я уходила с конюшен, снег ещё таял на прогретой летним солнцем земле. Но чем дальше становился злосчастный стог сена, тем холоднее был воздух, и всё чаще снежинки оставались белеть под ногами.

– Мяу?

Нао ждал меня там же, где я его оставила. Его белая шерсть, казалось, стала ещё более пушистой и блестящей. Я опустилась перед котом на колени, хватая его и прижимая к груди.

– Спасибо, что не пускал, Нао. А я глупая.

Кот замурчал, утыкаясь мордочкой мне в шею.

– Прости, что пришлось ждать под снегом, – прошептала я.

В ответ на это Нао опёрся на моё плечо и попытался поймать лапой снежинку. С третьего раза у него получилось, и он показал мне свои белоснежные клыки. Это выражение кошачьей морды было так похоже на улыбку, что мне самой захотелось улыбнуться. Так я и сделала, не пролив по Финну Дэмсмолу ни одной слезы.

Глава 2
Снежный сон в летний вечер

Коттедж Сакура был классическим английским домом, в котором с одинаковой вероятностью мог жить зажиточный сельский арендатор или второй сын какого-нибудь обедневшего аристократа. Правда, вся классика заканчивалась на каменном фасаде и прямоугольных окнах, а стоило шагнуть внутрь, как причины, по которым дом носил экзотическое название, становились понятны.

Хотя планировка двухэтажного коттеджа и оставалась типично британской, все двери внутри больше напоминали раздвижные ширмы из тонкой матовой бумаги. Ни в гостиной, ни в приёмной, куда гости (которых, к слову, у нас почти никогда не было) попадали через парадные двери, не было привычных англичанам излишеств в виде портретов, ковров, каминов, трофейных чучел и прочих элементов декора. Все помещения были обставлены аскетично: несколько цветочных композиций, которые мама называла икебанами, прятались от прямого взгляда в неглубоких альковах, перед камином стоял низкий квадратный стол, окружённый маленькими подушками, а на стене вдоль лестницы висело всего два акварельных пейзажа, изображавших горы.

Мама не раз рассказывала мне, что таким странным домом милостивый граф позволил ей сохранить в чужой стране кусочек своей родины. Мне было сложно понять её. Я никогда не была в Месте-Где-Восходит-Солнце и, по увиденным в окнах чужих домов интерьерам, считала, что намного удобнее было бы иметь нормальные диваны, кушетки и столы со стульями. Поэтому моя комната на втором этаже была, хоть и небольшой, но нормальной: с кроватью, приличными шкафами, письменным столом и примыкающей ванной. Мамина же комната сочеталась с другими помещениями: спала она на футоне – толстом матрасе – вместо кровати, вещи хранила в тансу – большом передвижном сундуке, а больше в её комнате никаких предметов и не было. Конечно, в доме была ещё спальня графа, где они с мамой проводили ночи, когда он приезжал, но о ней ничего особенного сказать было нельзя – она была обычной, как моя.

Кстати, о сакуре. Я такие деревья сама никогда не видела, но изображения веточек с розовыми цветами встречались почти в каждой комнате дома. Они были блёклыми и почти незаметными, но название коттеджа оправдывали.

Вернувшись домой с Нао на руках, я сняла у порога испачканные в земле туфли. Это тоже было уникальное правило коттеджа – внутри нельзя было ходить в уличной обуви. Только в носках или мягких тапочках.

– Вернулась, значит, – холодно сказала миссис Тисл, поджидавшая меня у лестницы. – Мало того, что пропустила наш урок каллиграфии, так ещё и слонялась непонятно где, одетая непонятно во что.

– Можно поговорить с вами в моей комнате? – тихо спросила я.

Гувернантка непонимающе нахмурилась, мигом растеряв весь грозный вид. Обычно наши с ней перебранки проходили на повышенных тонах, поэтому её удивление моему спокойному ответу было вполне логичным.

Однако я действительно нуждалась в миссис Тисл как никогда.

– Если ты хочешь извиниться, это не избавит тебя от наказания, – пробормотала она, так и не сумев придать голосу той твёрдости, с которой произносила первую фразу.

– Извиниться не хочу. Но мне нужен ваш совет и, возможно, помощь. А после наказывайте, как пожелаете.

– Мина, что случилось? И почему у тебя вся рубашка мокрая? – нахмурилась миссис Тисл.

– Там снег, – ответила я, отпуская Нао на пол.

– Глупости, лето же… – гувернантка выглянула в окно и через пару секунд издала странный звук: смесь оханья и кряхтения. – Кха… И правда снег.

– Так мы можем поговорить? – напомнила я о своём присутствии, пока не растеряла всю смелость.

– Ладно, пойдём, – всё ещё поглядывая в окна, ответила Тисл и медленно начала подниматься по лестнице.

По пути до комнаты я прокручивала в голове все варианты начала разговора. Поговорить мне, конечно же, нужно было о том, что случилось с Финном. Я знала, откуда берутся дети, но только в общих чертах, а уговаривая меня на открытость с ним, сын конюшего не вдавался в такие подробности. Возможно, его и не волновало, что будет со мной после того, как он исполнит то, что проспорил. Скорее всего не волновало. А мне нужно было знать, как избежать последствий своих опрометчивых поступков.

К маме с таким вопросом я пойти не могла. Она была тихой и робкой женщиной, почти никогда не говорившей со мной по душам. А вот миссис Тисл казалась неплохим доверенным лицом. «К тому же, она замужем, и у неё есть трое детей, так что она точно знает толк в таких вопросах». О возможной бурной реакции гувернантки на мою откровенность я старалась не думать.

Зайдя в свою комнату, я вежливо подвинула миссис Тисл стул, а сама села на край кровати, застеленной светло-голубым одеялом. Мне всегда нравился этот цвет, и даже в самые жаркие летние ночи казалось, что под таким покрывалом спать будет прохладнее.

– Что ты хотела мне сказать? – немного устало спросила женщина.

– Мне нужно знать, как избежать появления младенца, – быстро выпалила я.

Пожалуй, это был худший вариант для начала разговора. Миссис Тисл сначала побледнела, затем покраснела, а после начала заваливаться в бок, почти падая со стула. Я едва успела подбежать к ней и помочь снова усесться ровно.

– Простите! Простите, пожалуйста, не стоило вот так сразу…

– Сразу?! – едва дыша, пробормотала гувернантка. – Сразу! Мина, что ты сделала с собой? Или кто с тобой что-то сделал?

– Всё сложно, – прошептала я. – И у меня немножко трясутся колени, поэтому я лучше всё-таки присяду.

К чести миссис Тисл должно сказать, что шок и ужас на её лице быстро сменились мрачной сосредоточенностью. Она дождалась, пока я вернусь на кровать, и ровно проговорила:

– Рассказывай всё по порядку. И во всех подробностях, касающихся тела. Мне нужно понять, каковы риски, и что можно сделать.

– Вы ведь знаете Финна? Сына конюшего…

Я рассказала миссис Тисл всё. Начиная с того дня, как сбежала на ярмарку, и заканчивая тем, что произошло сегодня в конюшнях. Подробности дались мне легко, ведь стыда я не чувствовала. Только злость на Финна за такой подлый обман и раздражение на саму себя за легковерность.

– Говоришь, ему было больно? – спросила женщина, принимая всю мою историю со стоическим достоинством. – Ты ничем не натирала себя?

– Нет. Не знаю, почему так получилось. Может, ему действительно холодно стало, ведь примерно тогда и пошёл снег.

– И ты уверена, что он не делал много движений… в тебе?

– Уверена. Всё произошло за несколько секунд.

Миссис Тисл медленно встала и двинулась ко мне. Сначала я подумала, что она хочет меня выпороть. Но каково же было моё удивление, когда гувернантка села рядом со мной и крепко обняла.

– Мне очень жаль, моя девочка, – тихо сказала она. – Жаль, что тебя обманули. Жаль, что тебе настолько не доставало любви, что ты решилась поставить под угрозу своё тело.

– И репутацию? – сдавленно пробормотала я, наконец чувствуя жжение слёз в уголках глаз.

– Да пропади она пропадом эта репутация, – буркнула миссис Тисл. – Половина дам высшего света занимается таким до брака. Пока никто не видит и нет последствий, всем незамужним леди это сходит с рук. Дело не в мнении других, а в том, что тебе было больно. Ты не была готова. Тебя не любили в этот важный для любой девушки момент. Мне очень жаль, моя маленькая Мина.

– Я думала, что вы будете злиться, – уже совсем тихо сказала я.

– Буду обязательно. Но не на тебя.

– Только не делайте ничего с Финном.

– Жалко его? – строго спросила гувернантка.

– Да нет, – покачала я головой. – Хочу сама разобраться с ним.

Миссис Тисл глухо усмехнулась и ещё чуть крепче прижала меня к себе.

– Твоё право. Если помощь потребуется, только скажи. Я знаю один рецептик, от которого он ещё месяц не сможет ни к одной девушке подойти.

– Спасибо…

Гувернантка, разумеется, помогла мне не только утешениями. Хоть она и сказала, что вероятность беременности от произошедшего была минимальной, стоило принять несколько мер предосторожности.

Сначала миссис Тисл приказала мне принять ванну, а затем принесла отвар, который заставила выпить, и мазь, предназначавшуюся для того места, в котором побывал член Финна. По словам гувернантки, в них были травы, способные предотвратить появление всяких «срамных» болезней, если у сына конюшего такие были.

Урок каллиграфии всё-таки состоялся после обеда. Я была в кои-то веки за него благодарна, ведь выведение изящных буковок на бумаге позволяло отвлечься от мыслей о произошедшем. – Как закончишь этот лист, пойди поспи. Сегодня должен приехать граф, но, думаю, из-за погоды он задержится. Так что ужин может стать ночным, – сказала миссис Тисл, одобрительно кивая на написанные мной строки.

– Я думала, что он до начала сезона в Лондоне будет проводить время с семьёй.

– Вы тоже его семья, Мина.

– Разве? – беззлобно усмехнулась я. – Мне казалось, что мы просто отличное украшение для его экзотического коттеджа.

Миссис Тисл не стала ругать меня за язвительность. В конце концов, она понимала, что по прошествии лет мы с мамой действительно стали для графа скорее тяготящим имуществом, чем семьёй, пусть даже тайной.

Впрочем, несмотря ни на что, папу я любила. Маму, разумеется, тоже. И мне повезло довольно рано узнать историю их отношений, чтобы не строить ложных надежд на своё будущее и не обозлиться на некоторые поступки отца.

Девятнадцать лет назад граф Арчибальд Картер вернулся в Англию из экспедиции с командой фрегата «Фаэтон». Подробностей я не знала – только то, что они побывали в Месте-Где-Восходит-Солнце, и там на их корабль пробралась моя мама. По её словам, она сбежала от жестокой семьи, собиравшейся выдать её замуж за какого-то извращенца. Мама худо-бедно знала английский благодаря общению с приезжими голландцами и смогла убедить графа не выдавать её команде и не высаживать на берег. Эта часть истории – про английский – всегда казалась мне странной, учитывая, что по законам маминой родины общаться с пришлыми ей было запрещено. Но у неё и правда были способности к языкам, и теперь, по прошествии девятнадцати лет, она говорила аж на пяти, так что всё возможно.

Дальше всё было очевидно. Граф Картер заинтересовался необычной внешностью мамы, разделил с ней постель, пока скрывал в своей каюте, и по возвращении в Англию решил не бросать её на произвол судьбы, а поселил в небольшом коттедже в Лестершире. На тот момент он уже был помолвлен с подходящей по статусу женщиной, что не мешало ему регулярно посещать маму.

Моё появление на свет не изменило ровным счётом ничего. Граф, конечно, обрадовался, но сразу выставил строгие условия, по которым нам с мамой предстояло жить: никаких требований о моём признании, изолированность от общества, за исключением ближайшей к коттеджу деревни и, в целом, незаметное существование. При этом отец обещал взять на себя все расходы на наше содержание, дать мне приличное образование и выдать замуж, когда придёт время. Брак должен был стать договорным, с работящим человеком, которому за это самопожертвование и молчание о родстве с графом щедро заплатили бы. Однако после женитьбы отца на его официальной невесте всё изменилось.

Ему не удалось скрыть от неё наше существование – он никогда не был достаточно умён, чтобы хоть что-то утаить от женщины. А графиня Картер тоже умела ставить условия. Она позволила ему навещать нас, даже разрешила продолжать содержать, но вот заботиться о моём будущем запретила. По её наказу мы с мамой должны были всю жизнь провести в «Сакуре», как призраки, и так же тихо уйти, когда наступит наш срок. В противном случае графиня обещала учинить скандал, которого репутация мужа не пережила бы.

Я никогда не понимала эту женщину. В деревне и так ходили слухи о том, кто мы и кто нас навещает. Да и в Лондоне наверняка многие знали, что граф оплачивает чьё-то содержание. Моё замужество стало бы облегчением для всех, ведь таким образом я могла пропасть из их жизней. Но интерес графа к маме с годами не угасал, и потому его законная жена, вероятно, просто не могла смириться с ревностью. Да, ревность… Наверное, только этим чувством, которое я никогда не испытывала, можно было объяснить странную прихоть графини Картер. Вероятно, она думала, что, лишая меня будущего за пределами «Сакуры», причиняет моей маме боль. Но больно от невозможности хоть куда-то двигаться по жизни было только мне.

– О чём задумалась? – мягко спросила миссис Тисл.

– Да так. Вспомнилось, что папа когда-то обещал выдать меня замуж.

Гувернантка тяжело вздохнула, садясь по другую сторону письменного стола.

– Ты можешь сбежать.

Не сразу поняв, что именно она сказала, я сдавленно переспросила:

– Вы это серьёзно?

– Да. Тебя никто здесь не держит силой. Из дома ты и так сбегаешь с завидной регулярностью, так что, думаю, можешь и совсем покинуть нас.

– Не зная жизни за пределами этих полей? Я не дура, миссис Тисл. И не хочу оказаться в работном доме или ещё где похуже, – раздражённо выдохнула я. – К тому же, меня растили как дочь графа. Я не умею делать ничего, что помогло бы мне выжить за пределами «Сакуры».

– Значит, свободы ты не хочешь? – прищурилась гувернантка. – И найти человека по сердцу тоже?

Я вывела последнюю букву с красивым хвостиком, встала из-за стола и подошла к окну. На улице всё ещё шёл снег, теперь полностью покрывший ещё несколько часов назад зелёную лужайку перед домом.

– Сбежать у меня не выйдет. Я ценю комфорт. Мне нравится носить красивые платья, хоть иногда я одеваюсь во что попало. Нравится жить в тёплом, пусть и странном, доме, есть вкусную еду, которую приготовила не я, читать редкие книги, правильно говорить по-английски и заниматься с вами, как будто мне действительно пригодятся каллиграфия и французский. Такую жизнь мне не сможет дать ни один фермер или простой работяга. А все, кто на это способен, никогда не женятся на девушке без фамилии, так ещё и метиске.

– Если тебя всё устраивает, зачем же ты бунтуешь? – всё так же мягко спросила миссис Тисл. – Зачем ругаешься со мной, сбегаешь из дома? Зачем ищешь любовь у таких, как этот Финн?

– Не знаю, – честно ответила я. – Эти порывы я не могу контролировать. Иногда мне просто хочется что-то перевернуть с ног на голову. А любовь… Наверное, я читаю слишком много романов.

– Кто бы мог подумать… – протянула гувернантка. – Я всегда знала, что ты умна, мисс Мина. Но никогда не думала, что ты настолько прагматична и разумна.

– Значит, это была проверка? – нахмурилась я. – Вы хотели узнать, не думаю ли я о побеге, и рассказать отцу?

– Нет, конечно, – спокойно отмахнулась миссис Тисл. – Просто мне кажется, что каждый человек должен иметь возможность найти свой путь в мире. Если тебе подходит этот коттедж и ты готова провести в нём всю жизнь, то это хорошо. Я буду меньше переживать за тебя.

В словах гувернантки мне почудился странный подтекст. Как будто она одновременно одобряла и не одобряла то, что я ей рассказала. Однако разбираться в мнениях миссис Тисл у меня не было сил.

Коротко попрощавшись с ней, я решила последовать совету и поспать до ужина. Отец почти всегда приезжал ближе к ночи, а внезапный снег наверняка должен был отсрочить этот момент.

Оказавшись в комнате и не сняв голубого домашнего платья, в которое меня переодела миссис Тисл после купания, я упала на кровать. Нао, пробравшийся в спальню за мной, тут же запрыгнул на соседнюю подушку, и его голубые глаза с пугающей серьезностью следили за тем, как я расправляла одеяло.

– Ты сегодня чертовски странно себя ведёшь, шерстяной комок.

Ответом мне было красноречивое кошачье молчание.

– Не обижайся на «комок», ты самый красивый кот на свете.

На это Нао отреагировал уже благосклоннее и, сползя с подушки, устроился у меня под боком, тихо мурча.

– Зачем мне какие-то мужчины, если у меня есть ты? – прошептала я, осторожно обнимая кота. – Лучший мужчина на свете.

Он уткнулся носом мне в плечо и вальяжно положил пушистый белый хвост на талию. Под его мерное урчание я всегда засыпала быстро. Этот раз не стал исключением, и уже через несколько минут веки стали тяжёлыми, а голова лёгкой.

Мне снилась моя комната. Окно было открыто, и внутрь залетали блестящие в лунном свете снежинки. «Надо закрыть, – отстранённо подумала я. – А то простужусь…» Двигаться почему-то не хотелось. Да и холода я не чувствовала.

– Выспалась? – прозвучал удивительно мелодичный мужской голос прямо рядом со мной.

Я резко села, прижимая к груди одеяло.

– Кто здесь?!

– Сон.

Протерев глаза, я с ужасом уставилась на мужчину, сидящего в изножье кровати.

Первым порывом было позвать на помощь. «Вор?! Насильник? Разбойник!» – варианты, один хуже другого, крутились в голове. Но чем чётче я видела незнакомца, тем легче было поверить в то, что он действительно мне снился, потому что в жизни я таких мужчин никогда не встречала.

Даже сидя с вальяжно скрещенными ногами он казался высоким. Выше всех, кого я видела в деревне. Его волосы были белыми, как снежинки, оседающие на ковре, и длинными, как у женщины. Идеально прямые пряди аккуратно укрывали плечи и сворачивались в кольца на голубом одеяле.

Одет незнакомец тоже был странно – в длинный синий халат с белыми отворотами, похожий на те, что носила моя мама, называя «кимоно», и широкие штаны, видневшиеся из-под подола.

Но больше всего меня поразило его лицо. Бледное, как будто фарфоровое, с тонкими чертами, идеально ровным носом, выразительными губами и голубыми глазами с таким же разрезом, как у меня. Он, очевидно, не был британцем. Скорее земляком мамы.

Определить возраст незнакомца было сложно. В один миг он казался моим ровесником, а в другой – молодым мужчиной, возможно, лет двадцати пяти или чуть старше.

– Это точно сон? – прошептала я, боясь пошевелиться.

– Если не уверена, проверь. Ущипни себя за руку, – усмехнулся он.

Не сводя с него глаз, я осторожно сжала кожу на предплечье. Было немножко больно, и комната с незнакомцем подёрнулась дымкой. Пол стал потолком, из окна начало расти дерево сакуры, а на шкафу почему-то открылось не меньше десятка маленьких круглых нечеловеческих глаз.

«Нет-нет-нет! Только не кошмар!» – пытаясь вернуть мирное течение сна, я сосредоточилась на лице незнакомца.

– Убедилась? – спокойно спросил он.

– Похоже на сон, – кивнула я. – Кто ты?

– А ты не помнишь?

– Ты мне уже снился?

– Можно и так сказать, – как ни в чём не бывало, мужчина – или юноша? – выпрямил ноги и лёг на бок, вытянувшись вдоль кровати.

Я отпрянула, натягивая одеяло почти до носа. Почему-то стыд, который я не испытывала, даже лёжа перед Финном без штанов, настиг меня именно сейчас, хотя, в отличие от сцены на конюшнях, в этом сне на мне было более чем приличное платье.

– Зачем пошла к тому мальчишке? Чувствовала же, что он лжец, – тихо сказал незнакомец.

Судя по расслабленной позе и тому, как он подпирал голову рукой, ощущал он себя в моей постели вполне комфортно.

– Ты про Финна?.. – пробормотала я. – Откуда знаешь о нём?

– Так я же твой сон. А значит, я в твоей голове.

– Я не чувствовала, что он лжец. Даже не думала об этом.

– Всё должно было случиться не так. Снег выпал слишком рано, – напряжённо произнёс незнакомец. Его слова ещё раз подтверждали то, что он был сном. Непонятные и, казалось бы, никак не связанные утверждения были чем-то эфемерным и придуманным спящим разумом.

– Ты не говорила о произошедшем матери? – спросил он, пристально вглядываясь мне в глаза.

– Только миссис Тисл, моей…

– Гувернантке. Я знаю, – усмехнулся мужчина. – Мудрое решение. Я рад, что она стала тебе поддержкой.

– Стоит ли рассказать маме? – прошептала я, надеясь, что сон поможет разобраться в трудностях общения с родными.

Однако незнакомец только лениво потянулся, показывая тонкие бледные запястья из-под рукавов кимоно.

– Поверь, она уже знает, – без тени теплоты улыбнулся он. – Меня сейчас интересует другой вопрос. Что ты почувствовала, взяв желаемое от того мальчишки?

Поиск ответа занял какое-то время. К этому моменту я уже перестала прижимать одеяло к груди. Незнакомец, очевидно, не был угрозой. Да и что страшного могло случиться во сне? От любого кошмара я бы рано или поздно всё равно проснулась. Намного больше меня беспокоило возвращение эмоций, испытанных во время связи с Финном.

Наконец, собравшись с мыслями, я неуверенно ответила:

– Сначала было раздражение. Я надеялась, что всё произойдёт совсем не так.

– И что ты достойна большего? – мягко уточнил незнакомец.

– Не знаю. Может, в романах всё было ложью, а то, что произошло, – естественно.

Мягкие на вид губы мужчины сжались в тонкую линию, а крылья носа почти по-звериному раскрылись.

– К этому заблуждению мы вернёмся немного позже. Как и к тому, чего заслуживает Финн Дэмсмол, – холодно сказал он. – А пока расскажи, что ты почувствовала после раздражения?

Не сумев точно понять эмоцию, с которой незнакомец говорил о сыне конюшего, я продолжила копаться в своих эмоциях.

– Потом было больно, и от этого немного страшно. Затем я разозлилась на Финна. В конце концов, он разрушил момент, о котором я строила много воздушных замков. А следом… следом стало холодно.

– Холодно? – тихо уточнил незнакомец. – Ты замёрзла?

– Не совсем, – я неуверенно прижала ладонь к груди, пытаясь воскресить в памяти то чувство, что охватило меня перед началом снегопада. – Я не испытывала… хм… дискомфорта. Холод был даже приятным, он забирал боль и делал мысли чище. В Англии легко замёрзнуть, и я знаю, каково это: мечтать только о чашке горячего чая и толстом одеяле. Но в тот момент мне было… тепло от холода.

Я осеклась, понимая, как глупо, даже для сна, звучали мои слова. Но лежащий рядом мужчина, казалось, ничуть не удивился им.

– Как думаешь, получится ли у тебя специально вызвать это чувство? Тёплый холод, – спросил он, придвигаясь чуть ближе.

Я не стала отстраняться. В этом не было смысла. Во-первых, незнакомец был красив. Во-вторых, он был сном, а значит, о правилах приличия, которые и так не особо меня заботили, можно было окончательно забыть. В-третьих, я никогда в жизни не разговаривала ни с одним благородным джентльменом, не считая отца.

С чего я взяла, что этот блондин был благородным? Не знаю. Возможно, дело было в его плавных движениях, правильном английском, пусть и немного шипящем, или просто в проницательном взгляде голубых глаз. Не то чтобы кто-то из деревенских не мог так смотреть – среди простых людей хватало умных личностей, но совокупность всего перечисленного в образе незнакомца всё-таки заставляла меня верить в его особенное происхождение.

Вспомнив, что он задал мне вопрос о холоде, я переспросила:

– Что значит «вызвать чувство»? Это же не одышка или звон в ушах. Я не смогу физически сделать что-то, чтобы оно появилось.

Не спрашивая разрешения, незнакомец ловко взял мою руку, сжимая её прохладными пальцами. Однако прохлада быстро сменилась теплом, как по волшебству расползающемуся от центра ладони к пальцам и вверх по руке.

Я непроизвольно охнула, пытаясь отнять руку.

– Не бойся, – мягко сказал он, немного сдвигая большой палец и поглаживающими движениями лаская моё запястье. – Это же просто сон. А во сне могут происходить всякие чудеса. Попробуй изменить тепло, которое ты чувствуешь сейчас, на холод.

На этот раз переспрашивать я не стала. С той секунды, когда тепло достигло моего локтя и начало становиться почти жаром, мне и самой хотелось вернуть прохладу. Правда, как это сделать, идей у меня особо не было.

«Может, надо представить что-то холодное?» – решив испробовать собственную теорию, я прикрыла глаза, воображая бочку, заполненную льдом. В таких торговцы иногда привозили рыбу. Жар немного стих, и я радостно открыла глаза. Но почти сразу вскрикнула от боли. Она обожгла руку, будто на неё вылили целую чашку горячего чая.

– Отпусти! – пискнула я. – Что ты делаешь?!

Почему-то сон, начавший рассеиваться от простого щипка предплечья, при появлении этой боли никуда не девался, а незнакомец продолжал мягко, но крепко держать меня за руку.

– Тебе не нужно представлять какой-то холод. Попытайся найти его в себе, – велел он.

А следом повёл себя совсем не как джентльмен и положил свободную ладонь мне на грудь.

– Эй! – я снова взвизгнула, но незнакомец только усилил давление.

– Попробуй найти холод здесь, – резко выдохнул он.

И если раньше его слова звучали как просьба, то теперь они больше походили на приказ.

«А что я теряю?..» Мне не нравилось подчиняться никому, но боль, похожая на ожог кипятком, становилась всё более нестерпимой. «Если что-то пойдёт не так, я просто проснусь. Обязательно проснусь», – решила я и закрыла глаза, пытаясь найти столь желанный холод под ладонью незнакомца на груди.

Это было странно. Сначала я чувствовала только биение своего сердца и движение рёбер от прерывистого дыхания. Мужские пальцы, совершенно неподобающим образом сжимавшие ткань платья и касавшиеся округлости груди над воротом, отвлекали.

– Убери руку, – выдохнула я, чувствуя, как рыдание подкатывает к горлу.

Слишком горячо было руке, а слёзы, накопленные ещё в момент расставания с Финном, только и ждали нового повода пролиться. Я была уверена, что незнакомец подчинится моей просьбе, но он только придвинулся ближе.

– Я помогу тебе. В этот раз и ещё дважды в будущем. Но будь осторожна, расходуя эту помощь. Четвёртой попытки не будет.

Странные слова, сказанные на удивление холодным и бесстрастным тоном, вернули все страхи и сомнения, которые я испытывала в начале сна, оказавшись в одной постели с незнакомым мужчиной. Однако возражения и вопросы застряли в горле, когда под рёбрами что-то затрещало.

Это был тихий, почти мелодичный звук. Так тонкая корка льда, покрывавшая мелкий пруд в саду Сакуры зимой, разбивалась с первыми лучами солнца от малейшего прикосновения. Так редкий в Англии снег хрустел под ногами, если кому-то удавалось найти его нетронутым и не растаявшим. Так звенели поутру листья, на которых росу поцеловал ночной холод.

– Что это?.. – прошептала я, хватаясь свободной рукой за ладонь незнакомца, прижатую к груди.

– Холодно? – тихо спросил он.

– Да…

Я почувствовала, как сердце стало биться медленнее, как будто лёд покрывал именно его. Зрение прояснилось, всё вокруг стало невыносимо чётким.

Взглянув на своего то ли мучителя, то ли учителя, я смогла увидеть то, что не должно было быть доступно человеку: светящиеся голубые прожилки в радужке его глаз, каждый отдельный волосок на его голове и каждый незаметный изъян на идеальной коже.

Моргнув, я посмотрела ему за спину. В дальнем углу комнаты поблескивала паутина, а в ней перебирал тонкими конечностями крошечный паук. Я всегда боялась пауков, но этот был таким маленьким, что до сего мгновения не попадался мне на глаза. А теперь я видела не просто его самого, но и могла разглядеть восемь блестящих бусинок глаз и мельчайшие щетинки на округлом туловище.

Холод, полностью охвативший сердце, пробирался дальше по телу, и вслед за зрением изменился слух. Сначала я задохнулась от тонкого раздражающего звона в ушах, но постепенно начала различать звуки, которые прежде никогда не слышала: где-то в гостиной – на этаж ниже моей комнаты – миссис Тисл занималась вязанием. Спицы ударялись друг о друга, делая новые и новые петельки из шерстяных нитей, с шелестом скользящих по ним. Гувернантка спокойно дышала. Я не задавалась вопросом, почему она была в моём сне – мне было слишком спокойно. Отвлекшись от дыхания миссис Тисл, я услышала звон паутины – той самой, по которой передвигался маленький паучок с четырьмя парами глаз.

Медленно втянув носом воздух, я почувствовала запахи с улицы, источник каждого из которых могла точно определить. Они смешивались с запахами в комнате: не до конца отстиранный пот вперемешку с мылом из вещного сундука, травянистый аромат, исходящий от одеяла, под которым я спала после утреннего бега по полю, и какой-то неуловимо свежий морозный запах от незнакомца.

Во рту стояло много разных привкусов. Казалось, слюна впитала травяной настой, который мне дала миссис Тисл, и он смешивался с солоноватым вкусом овощного рагу, которое я ела накануне. Даже у слёз, стоявших в горле, и вдыхаемого – уже через рот – воздуха были свои вкусы, которые до этого момента я не знала, как описать, а теперь чувствовала во всех деталях.

Последним изменилось осязание. Пальцы, сжимавшие руку незнакомца на моей груди, ощутили гладкость его кожи и каждую ниточку в рукаве кимоно. И то и другое было одновременно тёплым и прохладным. «Это точно сон… – со странной заторможенностью решила я. – В реальности чувства не могут быть так остры! Не могут…»

Холод, охвативший всё тело, был точно таким же, как в момент моего отчаяния при близости с Финном. Он не пугал, не заставлял замерзать, а был чем-то естественным и родным. Сфокусировав взгляд на комнате, я поняла, что в ней идёт снег. Белые хлопья появлялись под потолком и мягко опускались на пол, кровать, вещи и на нас с незнакомцем.

– Так красиво, – выдохнула я.

Обжигающая боль в руке давно прошла, поглощённая приятной прохладой мужского прикосновения.

– Ты поняла, где зародился этот холод? – тихо спросил незнакомец.

– В сердце?

– В центре. В середине твой сущности. Рядом с сердцем, но не в нём.

– Я не понимаю…

– Придётся понять.

Юноша склонился ещё ближе, и я почувствовала на лице его дыхание. С новыми ощущениями, обострёнными до предела, это было до мурашек приятно.

– Не позволяй себя разочаровывать, Минори-тян[5]. Ни мужчинам, ни женщинам, ни событиям. Ты свободна. И ты вольна делать то, что тебе хочется.

Странные слова незнакомца, сказанные шёпотом, и моё полное имя, давно сменившееся для всех на «Мину», стали предшественниками того, что я не ожидала ощутить в этом сне. А может, увидев красивого юношу, подсознательно желала, но не успела облечь это желание во что-то конкретное.

Этим чем-то стал поцелуй.

Он поцеловал меня.

Его губы были мягкими. Их прикосновение к моим губам не имело ничего общего с поцелуями Финна. Лёгкие ласки, осторожные движения, незнакомая мне нежность – всё то, что описывалось в романах, которые я уже успела счесть глупостью, в этом сне становилось реальностью.

Повинуясь порыву, я приоткрыла губы, и незнакомец коснулся нежной кожи кончиками зубов, не причиняя боль, но делая чувства ещё острее. Я попыталась сделать то, чему Финн так старался меня научить: протолкнуть язык в рот юноши. Но он осторожно обхватил ладонями мои щёки, на миг отстраняя, и тут же вновь прижимаясь к губам в странно-целомудренном и вместе с тем таком откровенном поцелуе. По телу прошла дрожь удовольствия, и я вцепилась в кимоно на его плечах, боясь проснуться от этого сладкого чувства.

– В тебе много желаний, – прошептал он, прижимаясь лбом к моему лбу. – Когда ты будешь готова, я смогу показать тебе, как ощущается их исполнение.

– Я готова! – писк, вырвавшийся изо рта, показался слишком громким и молящим.

Я стыдливо опустила глаза, но незнакомец не отвернулся и не стал бросаться насмешками, как сделал бы мой неудавшийся возлюбленный.

– Я верю тебе, – с мягкой улыбкой сказал он. – Но сейчас пора просыпаться.

– Что? Нет! Стой!

Образ беловолосого юноши подёрнулся рябью. Он убрал руку от моей груди, и холод, уже ставший частью меня, сменился теплом, которое казалось удушающим после тех чувств, что я ненадолго обрела.

– Коун о иноримасу[6], – в последний раз коснувшись моих губ, сказал незнакомец.

Где-то на задворках сознания промелькнули воспоминания о языке, которому мама обучила меня, но почти никогда не говорила на нём со мной.

– Ты желаешь мне удачи? – спросила я, цепляясь за ускользающий сон.

– Нам обоим, – ответил юноша.

Я закрыла глаза. Всего на миг, желая просто моргнуть и избавиться от пелены, помутившей зрение, но поднять веки уже не смогла, оказываясь в тёмном плену сна без сновидений.

Глава 3
Подойди к тени большого дерева[7]

– Мина, просыпайся!

Голова была тяжёлой, а в висках пульсировала несильная, но противная боль, которую громкий голос миссис Тисл делал только ощутимее. Я перевернулась на бок, натягивая одеяло на уши.

– Ещё пять минуточек…

– Мина, граф приехал! Вставай живо!

Гувернантка выдернула из-под моей головы подушку, и мне со стоном пришлось открыть глаза.

– Ненавижу спать днём, – буркнула я, причмокивая во рту сухим шершавым языком, на котором чувствовался неприятный привкус не вовремя законченного сна.

– Одевайся. Поужинаешь с родителями и вернёшься в постель.

– Может, они не хотят меня видеть? – с надеждой спросила я. – Может, им приятнее будет побыть наедине?

– Его сиятельство попросил твоего присутствия, – ответила миссис Тисл, доставая из шкафа белое платье с ненавистными мне рюшами. – Он хочет что-то сообщить вам с матерью.

– Вы не знаете, что?

– Нет.

По тону гувернантки было ясно, что она, если и не знала наверняка, то, по крайней мере, предполагала, о чём с нами хотел поговорить граф. И это «что-то» явно было чем-то неприятным. Я знала, что допытываться о её рассуждениях не имело смысла – миссис Тисл умела держать язык за зубами. Поэтому я задала нейтральный вопрос:

– Сколько я спала?

– Несколько часов. Уже почти одиннадцать.

Встав с постели и покачнувшись от внезапного головокружения, я выглянула в окно. Солнце уже давно село, но на улице было светло: лунный свет отражался от снега, покрывшего толстым слоем сад.

– Снег так и не закончился… – прошептала я, позволяя снять с себя платье, в котором спала.

– Мир сошёл с ума, – пожала плечами миссис Тисл. – Никогда не видела столько снега в Англии даже зимой. А летом… Не к добру это.

Я вспомнила свой сон: снег, шедший с потолка комнаты, и незнакомца, заставившего холод поглотить меня. Скорее всего, подобное сновидение было вызвано именно странной погодой.

– Чего покраснела? Не заболела, надеюсь? – цепкие пальцы гувернантки обхватили мои щёки, вспыхнувшие при мысли о поцелуе во сне.

Я с трудом увернулась от прикосновения и схватила с кровати белый кружевной ужас, который почему-то решили назвать платьем для ужина.

– Просто жарко в комнате.

Миссис Тисл поёжилась, потуже натягивая на плечи шерстяную шаль.

– Правду говорят, что знатная кровь холодна, как лёд.

– К моей крови это отношения не имеет. – Наполовину имеет, – возразила женщина. – Хотя граф предпочитает сидеть в тепле поближе к камину… Так что, возможно, любовь к холоду – это твоя личная особенность.

«Как же! – мысленно фыркнула я. – До сегодняшнего дня я мёрзла, как и все. Просто переволновалась, наверное, вот и притупились чувства. Кстати о чувствах…»

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, почему зрение казалось таким нечётким. В уши как будто натолкали ваты, а кожа ощущалась онемевшей.

Ответ на такое странное самочувствие, конечно, снова крылся в том странном сне. В нём мир стал для меня иным, а теперь, в реальности, вернулся к обыденности, и это путало, почти раздражало.

– Поторопись, – приказала миссис Тисл, затягивая мои белёсые волосы в косу, пока я боролась с мелкими жемчужными пуговками на манжетах платья.

Когда мой образ показался ей достойным ужина с графом, гувернантка довольно хмыкнула:

– Красавица.

– На любителя, – возразила я.

– Нет, Мина. Ты очень красивая. Просто люди во Флекни не видят дальше своего носа и опасаются всего нового и незнакомого.

– Это я-то новая и незнакомая? Значит, чтобы стать «своей», нужно не просто родиться и вырасти здесь, но и обладать определённым лицом?

Миссис Тисл тяжело вздохнула.

– Я не знаю, откуда в людях столько неприязни и непонимания, – сказала она, поправляя рюши на вороте моего платья. – Не знаю, почему мы так любим кого-то ненавидеть или осуждать даже за то, что человеку неподвластно. Но я знаю, что любовь окружающих – это отражение нашей любви к себе.

– Я люблю себя, – резко сказала я, отталкивая руку гувернантки.

– Подойди к зеркалу.

– Не хочу. Граф ждёт.

– Мина, пожалуйста.

Миссис Тисл непривычно нежно взяла меня за руку, подводя к узкому напольному зеркалу в углу комнаты.

– Что ты видишь?

Скептически окинув взглядом отражение, я буркнула:

– Ужасное платье.

– Платье можно поменять. Посмотри на то, что ты не можешь изменить. Например, глаза.

– Узкий разрез, странный блёклый цвет… – начала было я, но гувернантка подняла руку, останавливая меня.

– А что, если я скажу тебе, что в последние пару лет лавку аптекаря посетили почти все женщины Флекни? Они просили продать им что-нибудь для смены цвета глаз: отвары или припарки. Конечно, таких средств пока не существует, но интересно не это, а то, что они описывали светло-голубой или серый, почти прозрачный цвет, которого хотели добиться.

– Всем нравятся светлоглазые англичанки, я тут ни при чём.

Миссис Тисл загадочно усмехнулась, перекидывая мне на плечо толстую светлую косу.

– Я слышала, что те же женщины поголовно искали то, что может окрасить их волосы в светлый цвет. Многие из них покупали сурьму, чтобы вытянуть веки и все – все! – они скупали самые светлые пудры, чтобы скрыть изъяны лица и обрести белоснежную гладкость щёк, подобную фарфору. Эти описания ничего тебе не напоминают?

– Простые совпадения, – холодно ответила я. – Бледность снова входит в моду, сурьма делает глаза ярче, а волосы… говорят, блондинки нравятся мужчинам.

– Могу поспорить, что, будь ты черноволосой, все эти женщины хотели бы покраситься в чёрный цвет, – с улыбкой заметила миссис Тисл. – Дело не во внешности, Мина. Дело в том, как ты ходишь, как смотришь на них, как улыбаешься и ведёшь себя. Ты не замечаешь этого, но в тебе есть тайна, что-то очень притягательно-женское, чему ещё только предстоит раскрыться в полном сиянии. Люди видят это, пусть и не могут понять, в чём именно дело. А из непонимания и зависти рождается их неприязнь к тебе.

– Я бы предпочла быть обычной.

– Получается, ты соврала, сказав, что любишь себя? Раз хочешь быть кем-то другим.

– Нет… То есть… – я осеклась, смотря через отражение на гувернантку.

В мысли снова пробрался незнакомец из сна. Он был похож на меня. Не как брат или родственник, но как кто-то с такими же корнями. А ещё я сочла его самым красивым мужчиной из всех, которых мне доводилось встречать. И, вполне возможно, девушки деревни Флекни были бы такого же мнения. Но он не был реальным человеком, и я сомневалась, что такие мужчины существовали, а значит, он не мог быть серьёзным доводом к тому, в чём меня пыталась убедить миссис Тисл.

– Я пойду. Не стоит заставлять графа ждать.

На этот раз гувернантка не стала меня останавливать, и я поспешно вышла из комнаты. В последний момент перед закрытием двери в коридор выскочило светлое пушистое облачко – Нао.

– Напугал! – пискнула я, отпрыгивая с пути кота.

Он коротко мяукнул, огладив пушистым хвостом подол моего платья, и пошёл по своим очень важным кошачьим делам в неизвестном направлении.

– Жаль, что тебя не было со мной во сне, – тихо сказала я ему. – Там тоже шёл снег, и ты мог бы поймать пару снежинок.

Кот на мгновение обернулся, смерив меня внимательным взглядом голубых глаз, и продолжил свой путь по коридору. Я же постаралась выбросить из головы мысли про таинственного несуществующего незнакомца. «Оставлю их на ночь. Возможно, после разговора с отцом мне нужно будет отвлечься на что-то приятное…»

В Сакуре было две обеденных комнаты: одна – в стиле маминой родины, другая – классическая для Британии. Родители ждали меня во второй. Когда я вошла, они молча сидели по разные стороны прямоугольного стола, а на тарелках перед ними уже был запечённый кролик – первую перемену блюд я пропустила.

Замерев на пороге прежде, чем меня заметили, я пригляделась к отцу и матери. После разговора с миссис Тисл мне стало интересно, какие черты передались мне от каждого из них.

Граф Арчибальд Картер был высоким худым мужчиной с типичной для англичанина внешностью: каштаново-рыжими волосами, едва заметными веснушками на бледном лице, зелёными глазами, прячущимися за стёклами круглых очков и тонкими губами. Годы сделали его кожу немного сероватой и пустили по ней тонкие нити морщин, но он всё ещё оставался привлекательным мужчиной. Не красавцем, но обладателем вполне располагающей внешности.

Сколько бы я ни вглядывалась в его черты, найти в них что-то похожее на меня не выходило. С мамой у меня было куда больше общего.

Японка по имени Сатоко, взявшая в Англии новое имя – Сара, – была моей копией. Точнее, я – её. То же округлое лицо с белой кожей, тот же разрез глаз, аккуратный маленький нос, пухлые розоватые губы, стройная фигура, почти лишённая женских округлостей, но придающая утончённый вид. И всё же мы с мамой отличались, как день и ночь. Её густые прямые волосы и выщипанные до коротких дуг брови были иссиня-чёрного цвета. Насыщенно карие глаза тоже ничуть не походили на мои. И если благодаря миссис Тисл мой гардероб полнился светлыми платьями, ока-сан[8], как мама просила меня называть её, предпочитала более тёмные тона красного и зелёного цветов.

Почему я родилась такой, какой родилась, оставалось загадкой, но граф часто говорил, что в его семье встречались и светлые волосы, и голубые глаза, хотя мне всегда казалось, что он просто пытался убедить себя таким образом в нашем родстве.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – я присела в вежливом реверансе, как учила гувернантка, и граф, вздрогнув, натянуто улыбнулся мне.

– Мина, дорогая, садись скорее. Мы тебя заждались, – сказал он, отдавая знак камердинеру, всегда путешествовавшему с ним, чтобы тот положил мне кролика.

– Ока-сан, – пробормотала я, кланяясь матери уже по обычаям её страны.

Она ласково улыбнулась мне, но эта улыбка не коснулась её глаз, как обычно рассеянно смотревших сквозь меня.

– Как ты живёшь? – спросил граф, когда молчание за столом стало затягиваться.

– Хорошо, благодарю вас, – ответила я.

– Миссис Тисл достойно обучает тебя?

– Да, я преуспела в каллиграфии и почти избавилась от акцента на французском. Всё благодаря ей.

– Отлично, – граф кивнул так, будто на самом деле не слышал ни слова. – А ты, Сара? Всем довольна?

– Конечно, Арчибальд-сама[9], вашими благами полнится каждый мой день. Вы – моё солнце. – Тихий голос матери был исполнен почтения и искренности.

– Рад слышать, – неуверенно кивнул граф.

Я видела, как его руки комкали край скатерти, а глаза нервно бегали под стёклами очков. Что бы он ни хотел сказать, это явно не было чем-то хорошим. Впрочем, после предупреждения миссис Тисл я была к этому готова. Решив не ждать, пока он соберётся с силами, я тихо спросила:

– А вы, ваше сиятельство? Как поживаете вы? Нам было отрадно узнать о вашем прибытии, ведь мы не ждали вас раньше окончания лондонского сезона и начала охотничьего.

Граф бросил на меня внимательный взгляд, а на его лбу выступила испарина.

– Ты умна, Мина, не так ли?

– Я не смею судить о себе так высоко, – ответила я, стараясь скрыть ухмылку.

На самом деле свой ум я считала вполне острым, но граф мог счесть такое признание неуместным или эгоистичным и сделать выговор миссис Тисл за моё поведение. А подставлять в этот вечер гувернантку мне уж точно не хотелось.

– Умна, умна, – кивнул сам себе граф. – Скажи мне, ты уже прочла те богословские книги, которые я присылал?

Я опустила взгляд на стынущего в тарелке кролика и постаралась придать лицу выражение раскаяния.

– Нет, ваше сиятельство, не прочла. Простите меня, просто… Теология даётся мне нелегко.

– Наверное, тебе проще понять веру твоей матери?

– Если мне сложно понять веру в одного бога, то количество высших сил – небесных, природных и демонических, – о которых мне рассказывала ока-сан, вообще кажется невозможным для познания.

– Значит, ты ни во что не веришь?

– Верю, ваше сиятельство. Верю, что на свете есть некие силы, превосходящие то, что может осознать человеческий разум. Но что это за силы, мне неведомо.

– Ты говоришь как философ. – Впервые за ужин искренне усмехнулся граф. – Будь ты мужчиной, тебе были бы рады в дискуссионном клубе Научного общества.

– Жаль, что я не мужчина, – тихо ответила я.

А мой отец, не успев себя остановить, кивнул.

– Прости, – быстро сказал он, поняв, что я заметила его согласие. – Думаю, вы понимаете, что я прибыл раньше положенного не просто так.

– И мы благодарны за ваше тепло и свет, – почтительно сложив руки, сказала Сатоко-Сара.

Ничего не ответив ей, граф продолжил:

– У меня есть кое-какие соображения по поводу вашего будущего, которые я бы хотел, чтобы вы приняли… – Он прочистил горло и исправился. – По крайней мере, обдумали. В Шотландии есть одно место – очень уютное, спокойное и безопасное. Там можно наслаждаться жизнью вблизи природы, ни в чём не нуждаясь, и даже найти просвещение. Я бы хотел предложить вам подумать о переезде туда…

К моим щекам прилил жар, а по спине пробежали мурашки. Ни то, ни другое не имело никакого отношения к удовольствию или смущению, но было вызвано страхом.

– Это… закрытое место? – осторожно уточнила я, надеясь, что ошибаюсь.

– Безопасное, – вымученно повторил граф. – Я ведь так редко могу посещать вас здесь, и вы сами по себе большую часть времени, так что бандиты могут воспользоваться этим. А там вы будете под защитой надёжных каменных стен и веры.

«Надёжные каменные стены и вера», – мысленно повторила я. Сомнений не оставалось: граф говорил о монастыре.

– Мы должны переехать туда на время или?..

– Думаю, это место может стать для вас хорошим новым домом.

– Значит, навсегда, – протянула я, чувствуя, как спокойствие и вежливость покидают мой тон.

– Мусумэ[10], – тихо прервала меня мама. – Поблагодари благодетеля за милость и иди собирать вещи.

– Что? – спросили мы с графом одновременно.

Я замолчала, а он продолжил:

– Вам не нужно отправляться прямо сейчас, вы можете всё хорошенько обдумать, пока я подготовлю для вас там место. К тому же, вам наверняка может прийти в голову какая-нибудь альтернатива…

– Например, побег? – холодно уточнила я, игнорируя умоляющий взгляд матери. – Ваша жена хочет избавиться от нас, отправив в монастырь, не так ли? Но побег и безвестная погибель одиноких женщин, не приспособленных к самостоятельной жизни, её тоже устроит, я правильно понимаю?

– Мина, нет, всё совсем не так… – граф нахмурился, пытаясь придать голосу твёрдости, но я видела, как его щёки покраснели то ли от стыда, то ли от переживаний.

– А как, ваше сиятельство? Что мешает вам оставить нас здесь и никогда не приезжать? Забыть о нас? Вы не нуждаетесь в деньгах – я вижу это по вашему сюртуку и даже по одежде вашего камердинера. Вас не стеснит содержание двух женщин, ведущих скромный образ жизни в отдалённом коттедже. Так что заставляет вас сделать нас монахинями? При том, что ни я, ни моя мать даже не разделяем вашу веру?

– Я дал вам время подумать, – выдохнул Картер.

– И мы можем решить просто остаться в Сакуре?

– Нет, – тихо сказал он, одним словом подтверждая всё, что я произнесла ранее.

– В таком случае мы, конечно, подчинимся вам, ваше сиятельство. А то, мало ли, графине Картер придёт в голову приехать сюда без вас и обвинить нас в воровстве или в чём похуже, чтобы монастырь заменила тюрьма.

Граф резко встал, роняя стул и с бессильным гневом глядя на меня.

– Ты забываешься, Мина. Без меня у вас не было бы ничего! Я желаю вам только лучшего!

– Премного благодарна вам, граф, – я тоже встала и с издёвкой отвесила графу поклон. – Мне только интересно, зачем было давать мне образование и иллюзию надежды на свободную жизнь, если в конце концов мне придётся говорить на французском только с надёжными монастырскими стенами?

Обеденная комната погрузилась в тишину, прерываемую только тяжёлым дыханием графа.

– Пусть твоя дочь извинится, – процедил он.

Мама поспешно встала из-за стола, сгибаясь в поклоне и в таком же положении семеня ко мне.

– Мусумэ, склонись и моли Арчибальда-сама о прощении, – прошептала она, надавливая мне на поясницу.

Я увернулась от прикосновения и схватила мать за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Разве ты не видишь? Он выбрасывает нас как старые игрушки! Он взял на себя ответственность за тебя и за меня. Это было его решение! А теперь он отказывается от него как последний трус!

К моему ужасу, на лице Сатоко-Сары не было никаких эмоций. Ни печали, ни злости на меня, ни обиды на графа. Оно было таким же спокойным, как и всегда.

Отвернувшись от меня, мама упала на колени, причитая:

– Простите, солнце наше, простите, что не привила дочери должного уважения к вам и вашим дарам, коими мы живём… – Она прижалась лбом к холодному полу. – Я накажу себя за пренебрежение материнским долгом, и небо накажет меня, и духи предков моих… Мы сделаем всё, как вы скажете, всё, как вы пожелаете. Велите умереть – умрём…

Это было слишком.

Я отвернулась, силясь сдержать слёзы обиды и жалости к матери, унижавшейся перед графом. Он многое сделал для нас, но то, чего не сделал, перекрывало всё хорошее, что я о нём думала.

«Я тоже ваша дочь! Почему вы готовы лишить меня шанса на счастливую жизнь, которую можете дать? Я бы поняла, будь вы бедняком, неспособным прокормить нас, поняла бы, доставляй мы вам проблемы или неудобства, но ведь мы не просили ничего и никогда ничего от вас не ждали! Забудьте о нас, уезжайте… Оставьте нам дом или переселите во что-то попроще и дайте денег, чтоб хватало на еду – это ничто для вас, а мы не будем мозолить глаза ни вам, ни вашей супруге. Ведь содержание в монастыре тоже стоит денег, и немалых… Просто отдайте их нам, и мы сами устроим свою жизнь!»

К сожалению, высказать свои размышления вслух я не могла – начала бы рыдать или, ещё хуже, кричать на графа, а крики вызвали бы только ещё больше проблем и обид. Хотя, куда уж больше? Моя обида в тот момент граничила с ненавистью.

Арчибальд Картер с тяжёлым вздохом подошёл к любовнице, поднимая её с колен.

– Выйди вон, Мина, – приказал он, прижимая дрожащую женщину к груди.

А когда я не пошевелилась, его камердинер грубо выставил меня за дверь, выходя следом.

Из обеденной комнаты доносились тихие уговоры:

– Вам там будет хорошо, Сара. Спокойно. Как ты любишь. Мина правильно угадала – вы можете сбежать. Этого моя жена хотела куда больше. Но тогда вы окажетесь совсем одни и окончите дни в каком-нибудь жутком месте, назвать которое я не решусь в твоём присутствии. Монастырь – лучший выход, моя сакура.

– Негодяй, – выдохнула я.

А в следующую секунду оказалась на полу. Щека горела от тяжёлого удара, ладони саднило от жёсткой встречи с деревянным полом. С трудом подняв голову, я посмотрела на камердинера отца, потирающего руку в белой перчатке.

– За языком следи, выродок, – высокомерно сказал он.

– Я… Я расскажу всё отцу!

– Давай, – усмехнулся мужчина, чей возраст было сложно определить из-за незапоминающихся вытянутых черт искривлённого пренебрежением лица. – Я скажу, что ты сама упала. Или попыталась напасть на меня. Госпожа мне за это ещё и жалование поднимет.

«Значит, он верен графине Картер», – поняла я, но оставлять пощёчину безнаказанной не хотела.

Резко открыв дверь в обеденную комнату, я увидела то, что не должна была: мама сидела на столе, с которого скинули все приборы. Граф стоял между её ног, и его рука копошилась под подолом её кимоно. Они страстно целовались, как будто несколько мгновений назад не было никакого разговора про монастырь.

При звуке удара двери о стену граф резко отстранился от любовницы.

– Чего тебе?! – рявкнул он, оборачиваясь ко мне.

– Он… Ваш камердинер! Он ударил меня! – выпалила я, стараясь не смотреть на раскрасневшееся лицо матери и открытую грудь, покоящуюся над распахнутым верхом кимоно, с красными отметинами там, где её сжимали руки графа.

Слуга отца, чьего имени я так и не узнала за годы его приездов в Сакуру, с самым невинным видом прикрыл глаза ладонью и поклонился господину.

– Ваше сиятельство, мисс Мина была так взволнована, что упала, выходя из комнаты. Я лишь хотел помочь ей подняться, но, видимо, от удара у неё всё перепуталось в мыслях. Прошу меня простить.

– Всё в порядке, Пэриш, проводи мисс в её комнату и проследи, чтобы миссис Тисл осталась с ней.

– Как прикажете, ваше сиятельство.

Притворно осторожно, но крепко камердинер взял меня за локоть, утягивая прочь.

– Он врёт! – крикнула я. – Он наотмашь ударил меня, сказав, что ваша жена за это повысит ему жалованье!

– Хватит, Мина. Хватит, – устало сказал граф, отворачиваясь обратно к моей матери.

И они снова начали целоваться до того, как за мной и камердинером закрылась дверь.

– Ну что? – ехидно спросил он. – Могу ещё раз ударить, вдруг на этот раз поверят.

Не выдержав, я вырвала руку из хватки и со всей силы ударила его кулаком в нос. Костяшки пронзило болью, но она стоила того болезненного стона, который камердинер издал, приваливалившись к стене.

– Сука! Ты мне нос сломала!

– Суки, сэр, – это женские особи собак. Я – человек. Не выродок, как вы назвали меня чуть раньше, и уж точно не сука.

Камердинер, сжимающий одной рукой пострадавший нос, второй потянулся ко мне, чтобы схватить за волосы. Я без труда увернулась и бросилась вверх по лестнице, не останавливаясь до тех пор, пока не оказалась в своей комнате.

Миссис Тисл по-прежнему была там. В моё отсутствие она немного прибралась и теперь сидела у окна, зашивая рукав одной из прохудившихся ночнушек.

Увидев меня, гувернантка быстро встала, откладывая шитьё.

– Мина… – пробормотала она, видимо, понимая по моему лицу больше, чем я готова была рассказать словами.

Ни о чём не спрашивая, миссис Тисл крепко обняла меня, позволяя выплакаться. В такой же тишине она помогла мне переодеться ко сну и уложила в кровать, как в те времена, когда я была маленькой.

– Нао, – голос, сорванный рыданиями, был тихим, и кот не отзывался.

– Хочешь, я найду его? – предложила гувернантка.

– Не хочу вас напрягать.

– Мне не сложно. Он наверняка заснул у миски с молоком на кухне.

– Спасибо, – прошептала я, слабо пожимая тёплую руку женщины.

– Всё наладится, Мина, – мягко сказала она, выходя из комнаты. – Я в этом уверена.

Когда за ней закрылась дверь, я обняла вместо Нао подушку и закрыла глаза, надеясь, что реальностью был тот самый странный незнакомец, а всё произошедшее за ужином, наоборот, было сном, который вот-вот должен был закончиться.

К сожалению, я не проснулась, но только вновь заснула. В слезах, и так и не дождавшись Нао. А за окном, не прекращая, падал снег.

Глава 4
Кровь обагряет белый батист

На этот раз просыпаться было легче. Сны мне не снились, и я открыла глаза, чувствуя себя абсолютно выспавшейся. Что было странно, ведь в комнате, как и за окном, всё ещё было темно.

Щека, которую ударил камердинер, немного ныла, но ни синяка, ни заметных следов, судя по ощущениям, не должно было остаться. «Даже жаль, – со злостью думала я. – Синяк можно было бы предъявить графу, как доказательство».

Поскольку спать мне больше совершенно не хотелось, я встала с постели, сунув ноги в оставленные гувернанткой тёплые тапочки, и наощупь пошла к выходу из комнаты. Я достаточно хорошо знала дом, чтобы не зажигать свечу.

Ночная рубашка неприятно липла к телу, как будто я сильно потела во сне, но менять её было лень, и можно было просто дождаться утра, чтобы нормально принять ванну и переодеться. Поэтому, не отвлекаясь на неприятные ощущения, я продолжала брести по коридору в сторону кухни.

Где-то на полпути я поняла, что Нао не было в комнате, хотя он всегда предпочитал спать со мной, согревая бок и периодически впиваясь коготками в бедро.

– Нао, – прошептала я, вглядываясь в темноту спящей Сакуры. – Где ты, маленький? Кис-кис-кис…

На призывы кот не отзывался, впрочем, на верхних этажах коттеджа его и не было видно. Возможно, миссис Тисл была права, и он действительно решил заночевать возле своей еды.

Пройдя через этаж для слуг, я добралась до кухни. Поиски Нао занимали меня чуть меньше, чем жажда, разыгравшаяся после сна, поэтому прежде, чем продолжить выглядывать пушистое чудо, я налила себе стакан холодного молока и залпом выпила его. Звуки, которые я при этом издавала, показались слишком громкими.

«Странный день и странная ночь», – решила я, нервно передёргивая плечами. Довольно одинокое детство научило меня не бояться темноты и не верить в британских привидений, которые, по словам, опять же, британцев, обитали в каждом старом доме. Сакура хоть и была старым коттеджем, но эти явления, видимо, обошли её стороной, потому что за все годы жизни здесь я не видела никаких призраков и не слышала даже мало-мальски странных звуков. Духи, в которых верила мама, тоже не тревожили меня. Они наверняка остались далеко, в Месте-Где-Восходит-Солнце, и вряд ли интересовались такой чужой и непримиримой ко всему иностранному Англии.

Несмотря на свою убеждённость в отсутствии потусторонних сил, тишина, окутавшая Сакуру этой ночью, казалась мне неправильной. Обычно те или иные звуки всё-таки наполняли коттедж: мурчание Нао, шаги миссис Тисл, склонной к бессоннице, стрёкот насекомых в саду, а иногда и тихое пение Сатоко-Сары, которая просыпалась посреди ночи, чтобы попить воды или рисового отвара.

Стараясь не придавать значения странной тревоге, я убрала бутыль молока в холодильный шкаф и подошла к стене, у которой на полу располагались миски Нао. Глаза, уже привыкшие к темноте, различили их очертания. Все они, кроме миски с водой, были пусты и дочиста вылизаны. Но кота поблизости не оказалось.

– Нао, ты где? – снова тихо позвала я. – Нао…

Сделав шаг к кладовой, в которую он мог пробраться, я споткнулась обо что-то и, не удержав равновесие, упала на мягкое тело.

– Ой, простите! – промямлила я, быстро поднимаясь на ноги и протягивая руку миссис Тисл, лежавшей лицом вниз. – Вы что-то потеряли? Я могу принести свечу.

Гувернантка не ответила.

– Миссис Тисл? – я наклонилась, касаясь её плеча. – Миссис…

Фамилия застряла в горле вместе с выдохом, который я не смогла сделать. На каменном полу, довольно светлом даже в ночной темноте, под телом женщины растекалось что-то тёмное. Я осторожно потрясла гувернантку за плечо ещё раз. Потом сильнее. Наконец мне хватило смелости и сил перевернуть её на спину. Тёмное нечто хлюпнуло, и до носа донёсся тяжёлый запах крови.

– М-м-миссис Т-тисл?..

Глаза гувернантки были широко открыты, как и её рот, искривившийся в безмолвном крике. На её щеках, шее и платье темнели густые подтёки. Я не могла точно различить в темноте цвета, но знала, что это была кровь. Много крови. Слишком много для того, чтобы, потеряв её, человек мог выжить.

Я думала, что смогу закричать. Думала, что мне снится кошмар. Но минуты шли, а тело миссис Тисл не исчезало, и запах крови не переставал душить.

– Ока-сан! – пискнула я, не понимая, что из кухни мама не услышит мой голос. – Ока-сан! Ваше сиятельство! Кто-нибудь, на помощь!

Я кричала и кричала, пока горло не пронзила резь, и голос не сорвался. Тогда я побежала. Спотыкаясь, держась за стены, я добралась до комнаты, в которой граф проводил ночи с моей матерью. Из-под двери тянулась полоса света. «Ещё не спят…» – с надеждой думала я, даже не удосужившись постучать в дверь, а просто поворачивая ручку и вваливаясь в комнату.

После блужданий в темноте свет нескольких свечей показался слишком ярким. Я зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, захотела больше никогда и ничего не видеть.

В комнате было много мебели. Граф любил комфорт и ценил роскошь. Дубовая кровать с тяжёлым бархатным балдахином, призванным сохранить тепло для спящих. Кушетка на изогнутых позолоченных ножках, обитая дорогим голубым шёлком. Широкий секретер из красного дерева. Туалетный столик-трельяж с закрывающимися зеркалами. Платяной шкаф высотой от пола до потолка. Роскошный ковёр с длинным ворсом. Тумбочки, банкетка, прикроватные столики.

Я скользила по всему этому взглядом, видя бесконечные пятна крови, алеющие почти на каждом сантиметре комнаты.

– Ока-сан?.. – с ужасом прошептала я, зная, что у матери был чуткий сон, и она могла услышать даже такой тихий звук.

Никто не отзывался.

Тогда я шагнула к кровати, хватаясь за ткань балдахина в том месте, где не было крови, и отвела его в сторону дрожащей рукой. Смятая постель из светлого шёлка была измята, как будто с неё только что встали. Как и всё в комнате, она почти полностью пропиталась кровью.

На секунду мне в голову пришла безумная мысль: «Что, если это просто краска? Розыгрыш кого-то из деревенских?» Но вокруг пахло так же, как у тела миссис Тисл, а в её смерти я уже не сомневалась.

«Бандиты! – решила я, вспоминая слова отца за ужином и то, как глупо я кричала на весь дом из кухни. – Наверное, они похитили графа ради выкупа и заодно взяли маму… Надо сообщить полисменам, надо найти кого-то, кто поможет…»

Я не пыталась понять, чья кровь была в комнате родителей, просто не могла об этом думать. Всё, что мне удалось сделать – это побежать. Вниз по лестнице, через гостиную – к двери.

Подойти к ней я не успела. Она открылась, пропуская в дом весело насвистывающего и явно подвыпившего камердинера отца.

– Помогите! – прошептала я, хватая его за мокрые от снега лацканы сюртука. – Миссис Тисл… Она… Она мертва! И родители пропали! Позовите кого-нибудь! Помогите!

Бессвязные завывания, в которые превратилась моя речь, явно не сразу дошли до разума камердинера. Он грубо оттолкнул меня, буркнув что-то про истеричную дуру, а затем взял с полки в коридоре свечу и с третьей попытки зажёг её.

– Чего тебе?! – рявкнул он, светя мне в лицо. – Что слу…

Камердинер замолк, и его глаза расширились. Я снова потянулась к нему, в надежде, что он выслушает, но мужчина отшатнулся.

– Пожалуйста, позовите полисмена! Или кого-нибудь из деревни! Графа похитили, и маму… И миссис Тисл убили! Она на кухне…

– А… Ага… Ага… – камердинер заторможено кивал, в ужасе глядя на меня.

Я не видела в его поведении ничего странного. В конце концов, пропал его господин, да и узнавать о чьей-то насильственной смерти с чужих слов наверняка было ужасно даже в том случае, если Пэришу было плевать на миссис Тисл.

– Приведите помощь! – крикнула я, понимая, что могу в любой момент лишиться чувств.

– Сейчас, сейчас… – пробормотал он, поднимая руки, как будто пытался успокоить дикого зверя.

Стоило мне сделать маленький шажок в его сторону, как камердинер, громко вдохнув распухшим носом, выскочил за дверь и бегом бросился прочь от дома.

– Помогите! – кричал он, хотя наверняка знал, что возле коттеджа его никто не услышит, и прежде, чем звать на помощь, нужно добежать до деревни.

Я не последовала за ним. Хотела, но не смогла.

Колени подогнулись, и я с глухим стоном упала на пол перед распахнутой дверью, через которую в дом уже намело немного снега. И без того мокрая сорочка стала холодной.

– М-миссис Тисл, – пролепетала я, слишком чётко представляя измазанное в крови лицо, как будто гувернантка всё ещё лежала передо мной. – Не надо… У вас же есть семья! Вас любят… Миссис Тисл…

Меня затрясло так, что бьющиеся друг о друга зубы зацепили кончик языка. Боль пронзила рот, а из глаз брызнули слёзы. Я свернулась калачиком на полу, обхватив руками колени. «Это просто сон. Это просто сон. Просто сон…» Но сколько бы я ни щипала себя за руку, кошмар не прекращался.

– Ми-но-ри.

Тихий шёпот разнёсся по дому с невозможным в таком пространстве эхом.

– Кто здесь?! – хрипло прошептала я, не в силах пошевелиться.

– Ми.

– Но.

– Ри.

Шёпот повторился. Он был тонким, словно говорил ребёнок.

– Помогите, – взмолилась я, надеясь, что это кто-то из деревенских услышал мои крики и подошёл к коттеджу.

Вот только звук исходил не снаружи. Он звучал в доме. В стенах, в полу.

Краем глаза я заметила движение тени в гостиной. Кто-то приближался ко мне.

– Время пришло, Минори.

Страх сковал тело. Теперь всё происходящее стало ещё больше походить на сон: только в кошмарах мной овладевал такой ужас, из-за которого я не могла ни дышать, ни двигаться.

Движения тени повторились. Я почувствовала лёгкое дрожание пола – кто-то шёл по нему и шёл совсем близко ко мне. Но звука шагов я не слышала.

– Не под-д-дходи… – прошептала я, зажмурившись.

– Не подведи нас, Минори. Иначе придётся тебя наказать.

Несколько шепчущих голосов прозвучали у самого уха. Чужое горячее дыхание, пахнущее гниющими цветами, касалось щеки, а следом к нему присоединились руки. Они были костлявыми, с пальцами намного длиннее человеческих. Эти руки сжали моё плечо до хруста в ключице.

– Мы сделали то, что должны были. Теперь твой черёд. Я всхлипнула, борясь с галлюцинацией тем оружием, которое помогало только детям: плотно закрытыми глазами.

– В-вы убили миссис Тисл? Кто вы?!

Стоило мне открыть рот для вопроса, как длинный палец переместился с щеки на губы. Горячий и склизкий, он пробрался в рот, цепляя меня за щёку изнутри и впиваясь в неё острым когтем. Я застонала, пытаясь вырваться, но каждое движение причиняло только больше боли, а во рту растекался солёный вкус крови.

– Мы защищаем своих. Но своя ли ты, Минори?

Коготь резко вынули из щеки и протолкнули палец в горло, заставляя давиться в рвотных позывах.

– Солнце должно замёрзнуть. Слова были сказаны. Возврата нет. Не исполнишь, что должна – умрёшь в муках вместе со всеми, кто был тебе дорог сейчас, и будет дорог в будущем. Исполнишь – будешь прощена. Терпение – не наша добродетель, Минори. Не подведи нас.

Я задохнулась, чувствуя, как коготь царапает гортань, прежде чем покинуть рот, и меня вырвало на пол…

…Прямо перед чёрными сапогами двух полисменов Флекни, вошедших в дом вслед за камердинером.

– Это она! – пискнул Пэриш. – Она, видите?!

– Миссис Тисл убили, – выдохнула я. – Мама с папой пропали.

Кто-то дёрнул меня за плечо, резко поднимая на ноги.

– Она в шоке, – сказал один из полисменов.

– Она в крови, – добавил второй, который, судя по всему, и держал меня в вертикальном положении.

Я медленно опустила взгляд на сорочку. То, что изначально показалось мне по́том, темнело на белом батисте. Ткань действительно бесстыдно облепляла тело, но вряд ли кто-то смотрел на него – взгляды полисменов и Пэриша были прикованы к крови, в которой я вся была измазана. За короткое падение на миссис Тисл столько не могло впитаться в одежду. В комнате графа и мамы я не трогала ничего, кроме балдахина, а значит, не могла так испачкаться. Да и ощущение промокшей сорочки появилось ещё в момент пробуждения в спальне. «Вот почему камердинер бежал прочь. Вот почему он поднимал руки, пытаясь утихомирить меня… Он боялся не того, что я сказала. Он боялся меня».

– Убийца! – крикнул Пэриш. – Арестуйте её! Она монстр! Посмотрите на мой нос – она ударила меня несколько часов назад, а до этого кричала на графа и угрожала ему расправой!

– Успокойтесь, сэр, мы сейчас со всем разберёмся, – напряжённо сказал полисмен. – Кто проживает в этом доме?

– На ночь здесь оставались мой господин – граф Картер, его… Эм… кузина Сара, её дочь и, по совместительству, очевидно, убийца! И её гувернантка миссис Тисл, – сбивчиво протараторил камердинер, который явно протрезвел, пока бежал до деревни и обратно в Сакуру.

Я плохо слышала его, всё ещё едва дыша от призрачного ощущения чужого пальца в горле. И даже не дёрнулась, когда мои руки завели за спину и застегнули на них ржавые железные наручники, сцепленные толстой короткой цепью.

– Я нашла миссис Тисл. Она на кухне, – прошептала я.

– Мисс, вас мы выслушаем после того, как осмотрим дом, – резко одёрнул меня полисмен. – Присядьте сюда.

Он отвёл меня в гостиную, усадил на стул и встал рядом в напряжённой ожидающей позе, как будто ждал моего побега. Пэриш же принёс его напарнику масляную лампу, и тот отправился по лестнице для слуг в кухню.

На протяжении четверти часа, что заняло обследование дома, со мной никто не говорил. Заковавший меня в наручники полисмен оставался рядом мрачной тенью и не позволял Пэришу приблизиться ко мне ни на шаг. Впрочем, камердинер и не пытался подходить – только бросал на меня испуганные и злые взгляды, в которых не было и тени торжества. Видимо, чувствовать превосходство над девушкой, чья ночная сорочка была пропитана кровью, было выше его сил.

Я же не двигалась, стараясь дышать только через рот, чтобы избавиться от запаха крови и рвоты, уже забивших нос. Было страшно. До меня наконец начинали доходить слова, которыми бросался камердинер. Он назвал меня убийцей, припомнил удар в нос и ссору с родителями. Я не лишилась разума настолько, чтобы не понимать, как всё это должно было выглядеть в глазах служителей порядка, особенно учитывая кровь на моей одежде. Откуда она на ней взялась, всё ещё оставалось для меня загадкой.

«Меня кто-то подставил? Сам Пэриш? Или те, кто шептал мне на ухо?.. Нет, те звуки не могли быть реальными – это была просто галлюцинация», – размышления ни к чему не приводили. А чем дольше я думала о шёпоте, тем сложнее было на самом деле вспомнить, что за слова в нём звучали.

Вскоре полисмен, осматривавший дом, вернулся по главной лестнице. Он быстро подошёл к напарнику, показывая записи в маленьком блокноте. Я осторожно повернулась, чтобы проследить за их лицами. Тот, кто всё это время оставался со мной, нахмурился, звонко цокнув языком.

– Придётся вызвать ещё людей из Лестера, – недовольно сказал он. – Такая ситуация не в нашей компетенции. Замешана графская фамилия. Мистер Пэриш, вы можете подойти?

Камердинер несмело приблизился, замирая в двух шагах от меня. Полисмен шагнул между нами.

– Где вы были перед тем, как пришли за нами?

– В кабаке. Не знаю его названия, но он тут единственный.

– Вы были один?

– Нет, с конюшим.

– Как его имя?

– Джон Дэмсмол. Позовите его сюда, ему тоже есть, что сказать про эту бестию!

– Что вы имеете в виду? – уточнил полисмен, записывая всё, что говорил камердинер, в блокнот.

– Его сын, Финн Дэмсмол, сегодня пострадал. Говорят, она чем-то отравила его. Какой-то мазью. Он и так вернулся домой едва живой, а вечером, вдобавок ко всему, ему кто-то изрезал лицо.

– Думаете, это сделал человек?

– Не знаю. Джон говорил, что следы напоминали когти животного. Но я думаю, что это всё враки, и эта тварь пришла по его душу!

– Джон Дэмсмол сможет подтвердить, что вы были с ним?

– Конечно! И ещё человек пять из кабака!

– Понятно.

Полисмен кивнул, делая последнюю заметку, и обернулся ко мне.

– А вы… мисс?

– Мина, – тихо сказала я.

– Мина, а дальше?

– Просто Мина.

– Как зовут вашего отца? Полное имя, пожалуйста.

– Арчибальд Картер. Второго имени не знаю.

Пэриш дёрнулся, шипя:

– Тихо ты! Хочешь скандал на благородного лорда навлечь?! Твоя мать – его кузина! Ку-зи-на!

Полисмен спокойно поднял руку, останавливая поток лжи, который выдавал камердинер.

– Мистер Пэриш, я понимаю, почему вы стремитесь сохранить дела своего хозяина в тайне, но мы пытаемся начать расследование, и положение девушки в этом доме пока не очень ясно, – он снова посмотрел на меня. – Итак, мисс, вы утверждаете, что граф Арчибальд Картер – это ваш отец?

– Да.

Говорить было больно. Горло саднило: то ли от крика, то ли от той воображаемой пытки, которую я пережила, лёжа на полу у двери. А вопросы полисмена не прекращались.

– Назовите всех, кто ночевал в этом доме.

– Я ночевала. Моя гувернантка миссис Тисл. Моя мать Сатоко, точнее, Сара – она поменяла имя, когда прибыла в Англию… – я запнулась, пытаясь сосредоточиться. – Мой отец тоже должен был ночевать здесь, как и его камердинер.

– Должен был или ночевал? – уточнил полисмен.

К его чести, нужно сказать, что он говорил со мной не как с убийцей. Его вопросы были такими же спокойными, как те, что он задавал Пэришу.

– Мы поужинали в одиннадцать вечера, потому что граф поздно приехал. Я провела с ним и матерью в обеденной комнате не более получаса, а после поднялась к себе. Миссис Тисл уложила меня спать, так что я не знаю, куда передвигалась она или другие обитатели дома после этого.

– Вы сказали, что нашли свою гувернантку на кухне. Как это произошло?

– Можно воды?

– Что?

– В-воды… – я почувствовала, как заваливаюсь со стула вбок, и второй полисмен едва успел удержать меня на месте.

Его напарник, задававший вопросы, быстро вышел из комнаты и через пару минут вернулся с двумя бокалами воды. Один он протянул мне, но, когда я потянулась губами к стеклянному краю, резко двинул рукой, выплёскивая воду мне в лицо.

– За что?! – пискнула я, отплёвываясь.

– Простите, мисс, но вы в шоке, а мне нужны чёткие ответы. Это приведёт вас в чувство.

Обида, скрутившая внутренности, снова подпустила к глазам слёзы, но я сдержала их, стараясь не упустить ни капли воды из второго бокала, который полисмен всё-таки поднёс к моим губам.

– Расскажите, что случилось, настолько подробно, насколько возможно, – попросил он, когда я отдышалась.

– Я проснулась посреди ночи…

– Вы часто так просыпаетесь?

– Нет.

– Вас что-то разбудило?

– Нет. Я просто проснулась. До этого я спала днём, поэтому, думаю, просто выспалась. Я вышла из комнаты, чтобы выпить молока и найти своего кота. Нао.

– Куда вы пошли?

– На кухню. Я хорошо знаю дом, поэтому не взяла свечу. И там… у стола я споткнулась о тело миссис Тисл. Попыталась разбудить её, но она… Под ней было много крови, – я сбивалась и запиналась, рассказывая то, что хотела бы забыть.

– Она упала и поранилась?

– Я не знаю! Она просто была мёртвой. В крови.

– Что вы сделали тогда?

– Закричала.

– А потом?

– Потом я побежала в спальню, где граф с моей матерью… В общем, в их спальню. Там горели свечи и тоже было много крови. А кровать пуста.

– Вы искали их где-то ещё?

– Нет, я сразу побежала за помощью и встретила вернувшегося мистера Пэриша. Попросила его привести вас.

– Значит, мистера Пэриша в доме не было, когда вы обнаружили тело и кровь?

– Не было.

– Вы сломали нос мистеру Пэришу?

– Да. Он ударил меня и обманул графа, сказав, что я сама упала. Я просто защищала себя. Это было сразу после ужина.

– Вы ссорились с графом и матерью за ужином? – спокойно спросил полисмен.

– Да, – ответила я, сразу понимая, что нельзя было этого делать. – То есть… Мы спорили, но это не была ссора, точнее, была, но… Прошу, скажите, где мои родители?! Помогите мне!

Полисмен закрыл блокнот и отвернулся от меня, обращаясь к камердинеру.

– Пойдёмте, сэр. Дом мы закроем, а вы подождёте вместе с нами полицию Лестера.

– Вы меня арестовываете?! – взвизгнул Пэриш.

– Нет, вы свидетель и должны быть поблизости. Мы разместим вас в комнате отдыха. А мисс Мина устроится в одной из камер.

– Вы арестовываете меня? – тихо спросила я. – Я же позвала вас… Я подняла тревогу… Я ни в чём не виновата!

– Инспекторы из Лестера во всём разберутся, – уже куда холоднее ответил служитель закона.

На этом разговор был окончен.

Полисмены подняли меня со стула и накинули на плечи первое попавшееся в гардеробе пальто. Оно явно принадлежало миссис Тисл и было мне велико. Оно пахло ею… Надеть обувь со скованными за спиной руками я тоже не могла. К счастью, ботильоны мне дали мои, и даже помогли завязать на них ленты, чтобы я не спотыкалась на каждом шагу.

– Подождите! – упёрлась я у порога. – Нао! Кто будет кормить Нао?! Он будет ждать еду в семь утра!

– Ваш кот, мисс?

– Да!

– Думаю, он найдёт мышей, если проголодается, – буркнул молчаливый полисмен, выталкивая меня за дверь.

– Нет, вы не понимаете! Он ест творог на завтрак… Пожалуйста, прошу вас, найдите Нао!

Истерика, которую мне удавалось каким-то чудом сдержать, теперь была необратимой. Я не могла оставить своего кота одного в доме, полном крови и странных шёпотов, пусть последние и были только плодом моего воображения.

– Пожалуйста, найдите Нао…

Явно теряющие терпение полисмены молча вытолкнули меня за порог. Ноги утонули в толстом слое снега, покрывавшего ступени за входной дверью. Пэриш поёжился, обхватывая себя руками.

– Холодина жуткая, – буркнул он. – Пойдёмте скорее. Даже участок лучше, чем это.

Меня снова толкнули в спину, заставляя идти.

«Они считают меня убийцей…» – с кристальной ясностью поняла я, в отличие от полисменов и Пэриша не чувствуя никакого дискомфорта от холода и, наоборот, страдая от жара, сдавившего виски.

– Хотя бы скажите, где мама с папой? Они тоже мертвы?

– Идите молча, мисс. С вами будет говорить инспектор.

– Просто ответьте!

Я дёрнулась, пытаясь заставить всех остановиться или хотя бы замедлиться, но резкое движение сочли попыткой бежать. Полисмены схватили меня за плечи с двух сторон, а Пэриш с криками бросился бежать прочь.

– Убийца! Казните её! Убейте! Она пытается напасть на меня!

– Мистер Пэриш, успокойтесь, – зашипел на него полисмен, который записывал наши показания в блокнот. – Ваше молчание будет особенно важным, когда мы доберёмся до Флекни. Нам не нужны лишние волнения среди людей.

– Но она… Она же меня убьёт! Она наверняка закопала родителей где-нибудь в саду, а гувернантку просто не успела спрятать, потому что увидела, что я подхожу к дому!

– Вздор! Я никого не убивала!

Полисмен резко тряхнул меня.

– Мисс, если вы ещё раз заговорите, мы будем вынуждены заткнуть вам рот кляпом.

– За что?.. – прошептала я. – Я ни в чём не виновата…

В этот момент я увидела краем глаза движение в темноте. Белое пушистое облачко практически сливалось со снегом, но не узнать Нао я не могла. Кот медленно полз в мою сторону, пригибаясь к земле в позе охотника.

Полисмен быстро проследил за моим взглядом и шагнул к коту. Нао отпрянул, грозно зашипев.

– Нет, стойте! Он боится людей!

– Тогда мы оставляем его здесь, – уже не скрывая раздражения сказал полисмен и толкнул меня в спину, заставляя идти.

– Нао, миленький, идём со мной… Кис-кис-кис… Иди ко мне… – ворковала я, надеясь, что кот пойдёт следом, но он замер в снегу.

Меня уводили всё дальше, и я понимала, что в закрытый дом Нао не проберётся. «Он останется здесь один на всю ночь! Что, если он замёрзнет?!» Любовь к коту, которая всегда была моей отдушиной, смешавшись с шоком, стала одержимостью. Я вспомнила, как он пытался помочь мне перед встречей с Финном. Видно, чувствовал, что ничего хорошего в конюшнях меня не ждало. «Может, он поймёт жалобный тон? Сможет услышать его и подойдёт?..»

– Нао… – прошептала я, надеясь, что голос дрожал достаточно для того, чтобы зверь смог считать эмоцию. – Пожалуйста, помоги мне.

В первую секунду после того, как моя мольба стихла, ничего не происходило. Нао по-прежнему не двигался, только его голубые глаза сузились в странной кошачьей эмоции. Полисмены всё так же тащили меня прочь от него. Я беззвучно плакала, тратя остатки сил на то, чтобы не упасть на месте.

А потом всё изменилось.

Порыв ветра взметнул полы тяжёлого пальто миссис Тисл, накинутого мне на плечи. Я всё ещё не чувствовала холода, но по резким чертыханиям Пэриша и полисменов поняла, что ветер был ледяным: мужчины пытались закрыть шеи воротниками, втягивали головы в плечи и всё грубее толкали меня вперёд. Однако нам всем пришлось остановиться, когда к ветру добавился снег. Он впивался в лицо, мешая видеть, и, если мне он казался просто тёплыми каплями, заставляющими быстро моргать, то мои спутники согнулись, крича и закрывая лица руками.

– Что за чертовщина?! – завизжал Пэриш, когда новый порыв ветра ударил ему в спину.

Камердинер упал и свернулся на земле в той же позе, в какой я лежала у порога Сакуры совсем недавно. Полисмены лучше держались на ногах, но и их шатало так, что им пришлось отпустить мои плечи, чтобы сохранить собственное равновесие. Ветер, наполненный снегом, кружил вокруг нашей четвёрки как смерч, который мне доводилось видеть лишь однажды – на гравюре в старой книге о путешествиях.

И, как бы я ни была невосприимчива в те мгновения к холоду, ветер, уже поваливший на землю взрослого мужчину и терзавший двух других, меня просто поднял в воздух.

Сначала это было похоже на падение.

В детстве я упала с лестницы в Сакуре. Для маленькой меня она казалась очень высокой, но, вопреки детским ожиданиям, момент свободного полёта длился всего секунду, после чего в ушибленные колени и содранные ладони пришла боль. Теперь я была старше и понимала, что английский ветер, каким бы сильным он ни был, не мог поднять меня высоко.

Я это понимала, и всё равно взлетала вверх, а не падала, как Пэриш. Меня бросало из стороны в сторону, пока полисмены внизу что-то кричали, пытаясь поймать меня за ногу и не упасть. Наручники, промёрзшие насквозь, разломились, освобождая руки.

«Нао!» – со страхом вспомнила я, силясь разглядеть кота сквозь снежный смерч.

– Нао!

Одновременно с моим криком всё вокруг замедлилось. Почти замерло. Теперь сквозь едва трепещущие в воздухе снежинки было видно то место, где я в последний раз видела кота. Его там не было. Вместо Нао на снегу стоял мой незнакомец из сна. Он по-прежнему был одет в светло-голубое кимоно, и его белые волосы застыли в воздухе так же, как ветер и снег.

– Это вторая помощь, Мина. Осталась одна. Не проси о ней без крайней нужды и знай, что за неё придётся заплатить цену, – тихо сказал он, глядя мне в глаза.

– Кто ты?! – прорыдала я, уже не понимая, где реальность смешивалась с галлюцинациями.

– Ты знаешь, кто я. Не беспокойся за меня, я не замёрзну и не умру с голоду. А вот тебе нужно будет выжить. Ты говоришь на японском?

– Ч-что?..

– Язык твоей матери. Ты знаешь его?

– Да, немного….

– Вспомни его хорошенько. Ещё не забудь про вежливость, про уважение к тем, кто старше или выше тебя по положению. Помни, что путнику не откажут в еде и крове на ночь, иначе на дом отказавшего обратится гнев духов.

Голос незнакомца звучал тихо, но тон был жёстким. Его голубые глаза, точь-в-точь, как у Нао, смотрели на меня со странной эмоцией, которую мне не удалось понять.

Я снова опустила взгляд на его кимоно. Длинные широкие рукава были испачканы чем-то тёмным.

– Это кровь? – спросила я дрожащим голосом.

– Да. Мина, я… – уже начав отвечать, незнакомец замер, прислушиваясь к чему-то, что было мне неведомо.

Спустя секунду он резко сложил руки перед собой, и всё, что замирало на мгновение нашего разговора, снова пришло в движение. Снега стало ещё больше, и сквозь кружащий меня в воздухе ветер теперь нельзя было разглядеть ничего. Дышать я тоже не могла.

Из последних сил цепляясь за ускользающее сознание, я снова попыталась найти своего любимого кота, что, конечно, уже было невозможно. И только теряя связь с реальностью, поняла: «Он сказал не беспокоиться за него… Что он не замёрзнет и не умрёт с голоду. Он сказал, что я знаю его». Осознание завершилось тьмой и падением, выбившим из лёгких остатки воздуха, которого и так не хватало. А в голове затихали мысли: «Его глаза были глазами Нао. Мой незнакомец из сна был Нао».

НАО

Снежная буря над маленькой английской деревушкой не стихала, хотя девушка, в чьём сердце она зародилась, уже была далеко.

Я склонился над тремя телами. В двух из них ещё теплилась жизнь, но одно стало холодным навеки. «Камердинер её отца, – понял я, вглядываясь в неприметное лицо, застывшее в выражении ужаса. – Она наверняка не хотела его убивать, но то, что внутри неё – сильнее».

– Зачем помог ей, нэкомата[11]? Полукровка должна сама нести своё бремя.

Шёпоты горных оползней наполнили равнинную английскую ночь. Мне нечего было бояться, но ещё живые люди передо мной даже в бессознательном состоянии застонали, чувствуя безотчётный страх от близости демонов ямауба[12].

– Таковы правила, и не мне их нарушать, – спокойно ответил я. – Трижды она может получить мою помощь. Один раз – по моей воле, второй раз – по её просьбе и третий раз – в обмен на ценность. Просьба была озвучена.

– Она просила о помощи Нао. Своего кота с одним хвостом. Она не назвала твоего истинного имени и не видела двухвостого облика. Ты хитришь, нэкомата.

– Просьба была озвучена, – повторил я, усилив голос своей истинной сущностью. – Я действую так, как должен.

– Тебя назначили хранителем лишь по наследству, хитрый нэкомата. Никто не ждёт от тебя верности дочери снегов… – шёпоты стихли, а следом раздались прямо у моего уха. – Полукровка всё равно не справится с тем, что ей уготовано. Поиграй с ней, но не давай нам повода поверить в то, что ты можешь к ней привязаться.

– Она – потомок Сатоко. Я буду служить ей по вашим правилам, чтобы не навлекать больше бед, но не потому, что подчиняюсь вам, а потому, что меня попросила её мать, – холодно сказал я, отмахиваясь от невидимых когтистых пальцев, потянувшихся к моим волосам. – Закон един. Ещё один раз я ей помогу.

– Хорошо, нэкомата. Мы услышали тебя. Но помни: как един закон для помощи, так и нерушим он для наказания.

Шёпот ямауб исчез, и я осторожно снял незримый покров, которым защитил двух полисменов от влияния демонов. Эти люди не были ни в чём виноваты. Так решила сила Минори, оставив их в живых. А значит, ни у меня, ни у кого-то другого из Места-Где-Восходит-Солнце, не было права на их души. Мы и без того слишком долго пользовались гостеприимством Маленького народца, жившего на этой земле.

Прежде чем покинуть Англию вслед за дочерью Сатоко, я поклонился едва заметно сияющим в ночи холмам и грибным кругам, из которых за мной наблюдали маленькие глазки.

– Простите за беспокойство.

Ответом мне стал звон колокольчиков: «Не возвращайтесь, чужаки».

Давать обещаний, которые не мог исполнить, я не стал. Все мы были едины в своей правдивой, но хитрой сущности, поэтому от меня их и не ждали. К тому же, хранителям этих земель наверняка пришлась не по вкусу моя выходка с сыном конюшего. На его душу у меня тоже не было права, и я не забрал её. Но шрам, подаренный мной, навсегда останется с Финном Дэмсмолом. И такая метка не позволит ему получить помощь от местных духов.

«Хорошо, что ямаубы достаточно слепы к страданиям людей и не узнают об этом, – мысленно усмехнулся я, возвращаясь в свою истинную форму. – Ему ещё повезло. В отличие от меня, у Минори было право на его душу, но едва пробудившаяся сила лишь покалечила, а не убила мальчишку».

Опустившись на четыре лапы, я сделал прыжок через пути, неведомые людям. Пусть мне нельзя было помогать той, что ступала на снежную тропу, но наблюдать за ней я мог. И я не собирался упускать ни мгновения.

Глава 5
Тануки и самурай

– Это чушь, бред, безумие… – бормотала я, ощупывая покрытую мхом, травами и корнями землю, на которую упала.

После снежного смерча и галлюцинаций с превратившимся в человека Нао я ненадолго потеряла сознание. Всё, что я видела перед этим, очень легко списывалось на шок и страх, но, открыв глаза, я всё-таки ожидала увидеть заснеженную дорогу между Сакурой и Флекни. Ожидала, что даже безумным и необъяснимым видениям есть какой-то предел. А теперь, глядя на незнакомый густой лес без единого намёка на снег вместо дороги, я окончательно уверилась в том, что сошла с ума.

– Тебе конец, Мина, – с рваными вдохами рассмеялась я. – Тебя, наверное, уже поместили в Бетлем[13], и всё это происходит в твоей голове. Хотя нет… В Бетлеме слишком дорогое содержание. Дешёвый приют для душевнобольных наверняка есть и в окрестностях Флекни. Тут, вероятно, шаг вправо, шаг влево, и я наткнусь на мягкие стены.

Решив проверить свою теорию, я медленно встала на ноги и сделала несколько шагов вперёд. В темноте, в моём видении всё ещё была ночь, сложно было не споткнуться о торчащие из земли корни, но если всё это происходило в моём больном сознании, то реального вреда падение причинить не могло.

Ну, так я думала. А потом упала.

– А-а-а! Чёрт, чёрт, чёрт, дерьмо, как же больно!..

Острая коряга до крови оцарапала предплечье и заставила меня вспомнить все бранные слова, которые я когда-либо слышала. К сожалению, их было не так уж много, и унять боль они помогали слабо.

«Я просто прилягу здесь и подожду, пока врачи что-нибудь со мной сделают. Дадут настойку или просверлят голову, как в страшилках, которые рассказывали в деревне…» Такое решение казалось единственно верным, потому что поверить в реальность происходящего я не могла. «Это не английский лес. Я была в лесу не раз, и там пахнет иначе. Я не дома. А если я теряла сознание на дороге во Флекни, то как я могла оказаться не в Англии? Правильно. Никак. Значит, всё это не реальность».

Перевернувшись на спину там же, где упала, я поёрзала на неровной земле. Коряга, уже близко знакомая с моей рукой, теперь упиралась в бок, но я упрямо не шевелилась, позволяя видению исчезнуть. Вот только оно, зараза, не исчезало.

«Так, Мина, соберись. Когда реальность перестала быть реальностью? Когда ты нашла миссис Тисл? Нет… С чего бы кому-то убивать её?! Значит, она жива. Скорее всего, галлюцинацией был уже сон с тем незнакомцем, показавшим мне тёплый холод. Нет, ещё раньше! Со снега в августе! – я закрыла глаза, мысленно соглашаясь с самой собой. – Думаю, дело было так: ты пришла к Финну и стала женщиной. А потом у тебя началась истерия[14]…»

Я вспомнила статью, которую подглядела в отцовской газете. Там описывалось расстройство, связанное с какими-то исключительно женскими органами. Миссис Тисл тогда отругала меня за такое чтиво и сказала, что это выдумки глупых и ничего не понимающих мужчин. Я с ней согласилась, но теперь вполне могла поверить в то, что связь с Финном вызвала у меня истерию и привела к галлюцинациям. Хотя верить миссис Тисл мне хотелось намного больше.

«Финн, скорее всего, позвал на помощь, – решила я. – И даже если не позвал, меня всё равно нашли и отправили на лечение. Значит, оно скоро подействует, и я приду в себя».

Подобные размышления казались не менее глупыми, чем попытки моего тела и всех чувств убедить меня в реальности происходящего. Ну и что, что какой-то жучок заполз мне на руку? Он был ненастоящим, а значит, можно было не пугаться и не кричать. Я должна была оставаться неподвижной, чтобы не позволять разуму верить в иллюзии.

К сожалению, подумать было проще, чем сделать, и, когда что-то, шурша в траве, подползло к моей голове, я с писком вскочила на ноги и начала бешено тереть всё тело и голову, чтобы скинуть неизвестных насекомых. «Их нет, ничего этого нет…»

Где-то недалеко раздался звериный вой. Мурашки страха покрыли уставшее тело, и я непроизвольно попятилась прочь от звука. Вой повторился ближе, и к нему добавился хруст ломаемых веток, как будто кто-то действительно пробирался ко мне через тёмный лес.

Мне оставалось только решить, кому верить: папиной газете и статье про истерию, возможно – возможно! – вызывающую галлюцинации, или миссис Тисл, которая всегда говорила мне принимать решения, исходя из фактов.

«Факты таковы… – думала я, вслушиваясь в уже совсем близкий вой. – У меня болят горло и рука. Если я не готова поверить в то, что чей-то когтистый палец побывал у меня во рту, то горло болит от крика. А это значит, что я должна была кричать по какой-то причине. Теперь рука. Руку я поранила, упав на землю. Вряд ли, будь я в обители для душевнобольных, они оставили бы в моей комнате что-то, обо что можно пораниться. Значит… Значит…»

Мысленный разбор фактов стал абсолютно бесполезным, когда между толстыми стволами деревьев, всего в паре шагов от меня, появилась тёмная фигура очевидно хищного зверя. Сказать, кого именно, я не могла, потому что уже бежала. Бежала, задыхаясь, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь.

Низкие ветки цеплялись за тонкий батист сорочки, разрывая его. Я понимала, что такими темпами могу вскоре остаться совсем без одежды. Но страх за свою жизнь был сильнее стыда и мыслей о том, как я буду выглядеть, когда поднимется солнце. Для меня главным было увидеть это самое солнце.

Звериный вой то отдалялся, то приближался. Я была лёгкой добычей. От меня пахло кровью, и даже испачканная сорочка всё ещё оставалась кое-где белой, а значит, выделяющейся в ночи.

Спасение пришло внезапно. Мимо меня пронёсся какой-то зверёк размером с собаку. Мне казалось, что у животных должно было быть хорошее чутьё на опасность, но эта тёмная фигурка неслась прямо навстречу вою.

Не надеясь на то, что хищник переметнётся на добычу поменьше, я продолжала бежать столько, насколько хватило сил. Постепенно вой начал отдаляться, пока совсем не стих. Получилось ли у его обладателя поужинать, я не знала и старалась об этом не думать.

Пытаясь восстановить дыхание, я остановилась на более-менее ровном месте, напоминавшем поляну, и упёрлась руками в колени. Чувства обострились из-за страха, и вместе со стучащей в ушах кровью я слышала все шорохи леса, дёргаясь от любого близкого ко мне.

«Хорошо. Предположим, что этот лес реален. Тогда, наверное, я была без сознания дольше, чем мне показалось, и за это время меня похитили те же бандиты, что украли маму и графа. В таком случае, миссис Тисл действительно мертва… – горло сжалось от подступающих слез, но я не позволила себе издать ни звука, ведь моё дыхание и без того было слишком громким. – Меня похитили, увезли в какой-то лес, поняли, что я не представляю ценности, и бросили тут на съедение зверям».

Без участия страшных шёпотов в Сакуре, незнакомца с голубыми глазами Нао, странной снежной бури и недолгой остановки времени, подобная теория уже казалась более вменяемой. В неё я и собиралась верить, ведь она давала мне надежду на то, что я всё ещё была где-то в Англии и могла добраться до какого-нибудь обжитого места. Но в таком случае мне надо было придумать, как дожить до утра.

«Блуждать по лесу ночью – самоубийство, – понимала я, медленно осматриваясь. – Хорошо хоть, что мне тепло, иначе пришлось бы искать способ развести костёр».

Несмотря на целые полки прочитанных книг о приключениях, я понятия не имела, как добыть огонь на практике. Оставался один вариант: искать убежище. Но он, опять же, упирался в блуждание по лесу, которое я уже окрестила самоубийством. «Что, если залезть на дерево? Вот у этого, кажется, крепкие ветки внизу…»

Стараясь не представлять, какие жучки, паучки и прочие мелкие гадости могли путешествовать в темноте по коре, я ухватилась за ветку, росшую на уровне моей груди. Упираясь ногами в ненадёжные сучки и отростки на стволе, я с горем пополам смогла подтянуться и ухватиться за ветку повыше. Она уже была достаточно толстой, чтобы на неё можно было сесть. Руки, не привыкшие к таким упражнениям, сводило и ломило от боли, а нежная кожа мгновенно покрывалась ссадинами и мозолями. Внебрачная дочка графа всё же оставалась дочкой графа, воспитанной в тепличных условиях, и в диком лесу была обречена.

«Не-а. Нет. Я сейчас заберусь ещё на веточку повыше и там дождусь утра… А уж потом меня либо найдут полисмены, либо я сама набреду на какую-нибудь деревню». К счастью, исполнить первую часть этого плана мне удалось.

Оказавшись на обломанной ветке приличной толщины, я села на неё верхом, подоткнув под себя оборванный подол сорочки. Он совершенно не защищал от заноз и жёсткости, но давал мне призрачное ощущение безопасности от соприкосновения с уже названными мелкими гадостями.

Поначалу всё шло неплохо. Я сидела, прислушивалась, много думала и строила теории о произошедшем. Потом совершила ошибку – опёрлась спиной на ствол. Уставшее тело немного расслабилось, и не менее уставшую голову начал туманить сон. От падения меня спасло только то, что, засыпая, я ударилась головой о ветку, которая росла чуть левее и выше меня.

«Мина, соберись!» Похлопав себя по щекам, я немного отодвинулась от ствола, чтобы не было соблазна снова расслабиться. А между тем, ночь казалась бесконечной.

Лес полнился звуками. Под моим деревом изредка пробегали животные. Разный по звучанию вой, далёкое уханье, какое-то кряхтение и иные звуки дикой ночной жизни стали моим кошмаром наяву. Я уже не сомневалась в реальности происходящего – уж слишком сильно болело всё тело. Глаза слезились от рези, а живот голодно урчал.

Когда небо за кронами деревьев немного посерело, я думала, что заплачу от счастья, но у меня не было сил даже на это. «Утро… Утро наступает».

Мне вспомнились утра в Сакуре. Я их ненавидела. Миссис Тисл всегда будила меня слишком рано, а если не будила, то я сама по привычке просыпалась в то же время и мысленно костерила гувернантку за эту выучку. Но теперь наступление утра казалось мне самым прекрасным событием на свете.

Ночной лес засыпал, но просыпался новый – утренний, и звуки менялись. К своему ужасу, я всё ещё не слышала поблизости ничего похожего на гомон пробуждающейся деревни Флекни, а увидеть дым из домовых труб из-за густых крон было невозможно.

Зато теперь я могла лучше рассмотреть лес, в котором оказалась.

Широколиственные деревья причудливым образом смешивались с хвойными, утопая в зарослях незнакомых мне кустарников вперемешку с мшистыми проплешинами. Восходящему солнцу едва удавалось пробиваться через пышные кроны, но даже в редких тонких лучах лес становился неестественно зелёным.

Однако не этот вид заставил меня зажать рот ладонями. Не он вызвал в груди новую волну страха и непонимания.

Это сделали горы.

«Меня в Шотландию, что ли, увезли? – думала я, вглядываясь в белеющие вершины высоких гор. – Наверное, это Шотландское Нагорье… Точно оно». Такой вывод почему-то не успокаивал. Подсознательно я понимала, что была уже не в Англии и даже не в Британии, но с наступлением дня разум снова отказывался верить в невозможное. Проще было найти лёгкое и логичное объяснение.

«Миссис Тисл говорила, что шотландцы – гостеприимный народ. Нужно попытаться найти кого-то, кто сможет мне помочь». Решив двигаться к такой цели, я начала сползать с ветки.

Мышцы задеревенели, ушибы ныли, а ссадины и порезы зудели. Признаков воспаления, к счастью, не было – не хватало ещё сгореть от лихорадки в глухой чащобе.

Снова ударившись всем, чем только можно было, я всё-таки оказалась на земле. В утреннем свете моя сорочка выглядела не просто жалко, а ужасающе: окровавленные лоскуты делали меня похожей на призрака из какой-нибудь страшной и поучительной истории для детей, призванной отпугнуть их от побегов в лес. И если ночью одним из самых мучительных чувств был голод, то теперь я познала жажду. Шершавый язык прилипал к нёбу, затрудняя дыхание, и мне казалось, что, если я немедленно не сделаю глоток воды, то упаду замертво прямо на месте.

«Ну и куда идти?.. Всё же одинаковое!» Больше всего я боялась начать ходить кругами и проблуждать в лесу до темноты. Единственным видимым ориентиром были горы, и после недолгих раздумий я пошла на них – это позволило мне хотя бы идти относительно прямо.

Обувь, не предназначенная для таких приключений, начала разваливаться ещё ночью и дико тёрла пятки и мизинчики. Пару раз я порывалась снять её, но понимала, что босиком вообще далеко не уйду. Пальто, которое мне на плечи накинул полисмен, судя по всему, потерялось ещё во время снежной бури на дороге во Флекни. Возможно, эта потеря была к лучшему. Во-первых, я избавилась от лишнего веса на плечах, а во-вторых, входящий в свои права день окутывал лес влажной жарой, из-за которой с моего лба градом катился пот.

– Эй! На помощь! Помогите! – кричать я начала почти сразу.

Мне уже было неважно, кто услышит меня: бандиты, полиция или кто-то из местных жителей. Я бы предпочла оказаться в участке и быть обвинённой в убийстве – в таком случае мне хотя бы не отказали бы в стакане воды.

– Есть здесь кто-нибудь?! Ау! Ау-у-у! – эхо моих завываний разносилось далеко, но ответа не следовало.

Я шла, шла и снова шла, пока солнце поднималось в зенит и уже намного проще проникало между деревьями, напекая голову. Казалось, всё и так было против меня, так ещё и противная кусачая мошкара постоянно кружила рядом.

Наконец, когда мой путь стал совсем невыносимым, я нашла поваленное дерево и села на него, чтобы порыдать.

– М-миссис Т-тис-сл… А-а-а-а-а! Моя-я-я миссис Тисл! Прост-т-тите меня-а-а-а! Мама-а-а! Мамочка-а-а, я буду послу-у-ушной, только найд-ди меня, пожалуйста-а-а!

От солёных слёз, соплей и завываний пить захотелось только больше, и я оставила это бесполезное занятие. Если никто не отзывался даже на крики о помощи, то вряд ли какой-то здравомыслящий человек пошёл бы в лесу на плач банши[15].

«Думай, Мина, думай. Попробуй прислушаться. Если здесь неподалёку горы, то может быть и какая-нибудь горная речушка с чистой водой. Вода – это жизнь. У рек строят деревни. Найди воду и ты выживешь». Новый план казался ещё лучше прошлого, по крайней мере, с учётом жажды, ставшей моим главным мучением. Прикрыв глаза, я прислушалась, надеясь уловить журчание хотя бы ручейка. Сосредоточиться было непросто, а пение птиц и стрекот насекомых постоянно отвлекали.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу шум речного течения, но это с той же вероятностью мог быть звон усталости в ушах. А вот шорох, раздавшийся всего в шаге от меня, явно был реальным. Я резко открыла глаза, боясь пошевелиться.

Прямо передо мной сидел зверёк. Размером он напоминал ту тень, которая спасла меня ночью от хищника, то есть походил на охотничью собаку. Какие-то собачьи черты у зверька и правда были, но серовато-чёрный окрас и круглая морда с вытянутым носом явно принадлежали еноту.

– Тише, маленький… Тише… Только не нападай на меня…

В ответ на мои слова енотобака (именно так я решила мысленно окрестить его) спокойно и очень по-человечески склонил голову. А на голове у него была странная конусообразная шляпа из соломы. «Собака-енот в шляпе, – глупо подумала я. – Или енотная (еночая?) собака в шляпе?.. Нет, я, конечно, сошла с ума, но не до такой же степени!» А между тем вежливый енотобака решил окончательно убедить меня в моей невменяемости.

Он снова опустил голову, будто кланяясь, потянулся лапкой себе за спину и достал малюсенькую флягу, привязанную к пухлому свёртку из непонятных гладких листьев. Положив всё это передо мной на землю, он отпрыгнул, махнув пушистым хвостом, и замер в паре метров от меня.

– Что это? – прошептала я.

Енотобака, конечно, не ответил. Потому что звери не умели говорить! И не носили шляпы! И не кланялись! И не давали людям фляги с какими-то свёртками!

Я истерично хихикнула, зажимая рот ладонью. «Нет, ну, если это предсмертный бред, то должна быть и иллюзия воды, верно? Значит, хоть посмертно напьюсь…» Не давая себе возможности передумать, я медленно подняла с земли подношение.

В маленькой фляге, перетянутой такой же соломой, из которой была сплетена шляпа енотобаки, действительно булькнула жидкость. Горло непроизвольно дёрнулось в глотательном рефлексе. Быстро поддев ногтем пробку, я прижала прохладное горлышко к губам. В рот полилась спасительная влага. Её было мало – всего три или четыре глотка, но эти капли возвратили меня к жизни. И ещё целую минуту я трясла уже опустевшую флягу над языком, чтобы ни одна капля не пропала зря. Енотобака неподвижно наблюдал за мной, но мне показалось, что маленькие блестящие глазки сузились в довольном выражении.

– Ты ангел? – тихо спросила я, прижимая флягу к груди.

– Ех, ех, – проворковал мой спаситель, опускаясь на четыре лапы, хотя до этого передвигался почти как человек – на двух.

Сложно было сказать, звучал ли его ответ, как утверждение или несогласие, но в нём точно не было животной агрессии. Поэтому, недолго думая, я взяла в руки и таинственный свёрток. Под гладкими листьями оказался клейкий холодный рис, слепленный в треугольную лепёшку. Принюхавшись, я не почувствовала никаких подозрительных запахов, но касаться угощения, а это явно было угощение, не спешила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дэдзима – искусственный остров в бухте Нагасаки, построенный в XVII веке для осуществления внешней торговли. В период сакоку (самоизоляции Японии от других стран) был единственным голландским торговым портом в стране.

Вернуться

2

«Место, где восходит солнце» – переносное значение исторического названия Японии, Ниппон.

Вернуться

3

Сэппуку – ритуальное самоубийство самурая.

Вернуться

4

Флекни – деревня в английском округе Харборо, графства Лестершир.

Вернуться

5

Суффикс «-тян» используется на японском в неформальном общении, чаще всего внутри семьи при обращении к детям или женщинам, однако также может быть использован при обращении к возлюбленной (женщине).

Вернуться

6

«Коун о иноримасу» – транслитерация японского выражения «幸運を祈ります», означающего пожелание удачи в формальном или особо эмоциональном общении, и переводящегося как «Я молюсь за твою удачу».

Вернуться

7

Японская пословица – 寄らば大樹の陰 (Йораба тайджю но каге). Учит тому, что в трудную минуту нужно искать помощи у влиятельных людей.

Вернуться

8

Ока-сан (お母さん) – мама, мать. Уважительное обращение к матери на японском.

Вернуться

9

Японский суффикс – сама (さま) используется в официальном общении при обращении к старшим по возрасту и/или социальному положению, а также к людям, обладающим особыми талантами, и является признаком глубокого уважения.

Вернуться

10

Мусумэ (娘 или むすめ) – (яп.) дочь.

Вернуться

11

Нэкомата – кот-оборотень из японского фольклора, в современной классификации ставший ёкаем.

Вернуться

12

Ямауба – переводится с японского, как «горная старуха». Ёкай-демон из японской мифологии.

Вернуться

13

Бетлемская королевская больница, чьё искажённое название Бедлам стало именем нарицательным.

Вернуться

14

Истерия – устаревший медицинский диагноз, соотносящийся с рядом психических расстройств. Сам термин переводится с древнегреческого, как «матка». В прошлом чаще всего использовался для описания специфических расстройств поведения у женщин и даже связывался с колдовством. Диагноз исключён из современных классификаций.

Вернуться

15

Сверхъестественное существо из британского фольклора, как правило, кричащая или плачущая женщина, предвещающая смерть тому, кто её услышит.

Вернуться