# Солум: (Не) Одинок

Анастасия Сенькина

Родившийся в трущобах эсперийской столицы, проведя детство без матери, а юность, лишившись отца, Гилберт тяжело работает и пытается, несмотря ни на что, построить свою жизнь, найти друзей и завести собственную семью. Однако у судьбы совсем другие планы на него.

Какой путь пройдёт болезненный, но одарённый юноша, чтобы построить шикарную военную карьеру, и узнать тайны прошлого?

## Глава 1. Стройка

─ Ну что, будешь тут работать или ты совсем хиляк? ─ спросил черноволосый коротко стриженный парень лет пятнадцати в оранжевой каске, кивком указывая на маленький серый цементный фундамент для дома, который, очевидно, будет в разы уже того, что уже вовсю строился неподалёку, и где было уже с шесть широченных этажей, от вида и грязи которого Гилберту стало дурно. Да и в целом атмосфера стройки не внушала у него восхищения или доверия: даже небо было затянуто чёрным в этой самой мрачной точке самого бедного района пригорода столицы. Столицы самой великой, по мнению некоторых, страны – Эсперии. Но её величия на себе одиннадцатилетний Гилберт пока не ощутил ни капли: всю жизнь они с отцом прожили практически в нищете, а теперь тот умер от надрыва спины, не оставив ему ничего за душой. Зато теперь Гилберт не удивлялся, почему отец никогда не приводил его с собой на работу: не хотел, чтобы тот видел, через что ему приходится проходить каждый день, чтобы им было на что жить.

Считалось, что эсперийцы были потомками А-рилеев, первых людей, мутировавших от упавшего много лет назад на Зестрию метеорита, и заимевших из-за этого отменное здоровье и белоснежную чистую кожу. Однако по себе Гилберт бы сказал, что не имел ни того ни другого: с детства он перенёс все лихорадки, которые только существовали на свете, а лицо его было скорее серое, как небо над пригородом в особенно ясные дни. У парня же напротив было ясное бело лицо в лёгких следах сажи.

─ Буду, ─ неуверенно сказал Гилберт.

─ Что?! ─ переспросил парень, прикладывая руку к уху. ─ Говори громче!

─ Я буду работать! ─ повторил Гилберт, пытаясь перекричать раздававшийся из соседней стройки режущий уши на части звук бензопилы.

─ А-а! ─ протянул парень. ─ Ну тогда подожди здесь, скоро придут старшие! ─ сказал он, указывая рукой на единственное свободное место меж валявшихся на земле балок и блоков возле фундамента. Гилберт чуть не запнулся, обходя препятствие в виде сложенных рядком чугунных батарей.

─ Осторожнее, ─ усмехнулся парень. ─ Если поранишься, никто тебя лечить не будет. Ты тут как бы вообще никому не нужен: таких мелких обычно не берут работать. А ты ещё и хилый. Проработаешь пару дней и сляжешь. Как твой папаша.

Гилберт посмотрел над него исподлобья. Ему хотелось чем-нибудь кинуть в этого неказистого парня, нет, уродца. Как чертики в сказках, что читал ему папа перед сном когда-то в детстве. Гилберт уже подумывал о грязи, которую притоптывал ногами, но потом передумал, и внимательно осмотрел парня: тот был не такой тощий, как он сам, и даже имел некоторый жирок на щеках, а значит, кое-что регулярно ел. Стало быть, и деньги у него были.

─ А вот и не слягу. Спорим на пять пейеров, что не слягу! ─ предложил Гилберт, разведя руками в стороны. На один пейер можно прожить целую неделю, если хорошо экономить. Парень вдруг залился жутким смехом, надрывая живот и чуть не садясь на грязную каменную плиту.

─ Ну давай, давай! Дам десять, только чтобы это увидеть! – смеясь, парень похлопал рукой по штанине на подтяжках, и, проведя рукавом по лицу, спрыгнул с плиты на землю и пошёл в сторону другой стройки, пиная камушки на своём пути.

– А ты что…работаешь там? – крикнул Гилберт вслед ему. Парень обернулся, не доставая руки из карманов.

– Ну да, – протянул он, сделав многозначительное лицо. – Тебе ещё туда рано. Ну пока, – попрощался он, чуть махнув рукой, и зашагал к большой стройке.

«Вот ведь воображало», – Гилберт провожал его взглядом, пока парень не стал совсем маленьким пятнышком на фоне огромной пыхтящей и звенящей звуками строительной машине.

Теперь, когда парень ушёл, он почувствовал себя особенно одиноко, и присел на корточки перед фундаментом. Надо было хоть спросить его имя. Чего же он не спросил?

Вскоре подошли «старшие» о которых тот говорил: пятеро взрослых мужиков, но тоже, не сильно-то крепких. Совсем не как те, что видел Гилберт в папиных цветных журналах о спорте.

– О, а ты что тут делаешь, малец? – обратился к нему один из них, нависнув сверху своей огромной фигурой.

– Я пришёл поработать, – выдал Гилберт честно, заставив всех мужиков закряхнеть от смеха.

– Завязывай, иди домой, щегол! – сказал другой мужик, хрюкая при смехе.

– Тут тебе не игрушки! – сказал третий.

Гилберт сжал руки в кулаках. Черта с два он уйдёт! Дома ему делать нечего, кроме как ловить залетающих в окна насекомых. Даже есть нечего!

– Я – сын Майера! – признался он. – Дайте мне поработать! Мне очень нужны деньги!

Мужики вдруг перестали смеяться и собрались в какую-то перешептывающуюся кучку. Гилберт прислушался. «Да не может он быть его сыном!», – донеслась до него чья-то фраза. Конечно! На своего отца он был плохо похож: тот был крепким, сильным, и самым высоким на свете! А Гилберт – низким, слабым и совсем не крепким.

«Ладно, пусть будет помогать нам по мелочи!», – донеслось до его уха, и кучка сплетённых мужских тел в синих рабочих костюмах распалась.

– Значит так, – сказал один из них, наклоняясь к Гилберту. – Будешь месить нам цемент. И кое-что помогать носить, когда мы попросим. Сам никуда не лезь, понял? – наставил его мужик. Гилберт радостно кивнул. Ему хотелось обнять этого большого и доброго человека и он потянулся в его сторону, но тот тут же повернулся к другому мужику и стал о чём-то советоваться по поводу возведения, так что Гилберт смирился и перестал пытаться обнять его.

Раствор вонял так, что Гилберту хотелось защемить себе нос прищепкой, только бы его не нюхать. Это была уже четвёртая большая тележка, которую он замесил за сегодня специальным валиком, пока мужики выкладывали кирпичи по краю фундамента и периодически набирали у него цемента своими мастерками. А время едва перевалило за обед, судя по вкусным запахам, тянущимся откуда-то с наветренной стороны стройки. Вскоре в это злачное место пожаловали и некоторые из жён мужиков с обедами для них, завёрнутыми в белые полотенца. Гилберт с неподдельным интересом разглядывал их, пока они здоровались с мужьями, а некоторые даже целовались: убранные в капюшон или в хвост волосы, чёрные и каштановые, пухлые или худые фигуры. Может и его мама выглядела бы также? Если бы была у него…

– Что грустишь? – присел рядом тот мужчина и протянул ему какой-то свёрток. – На вот, съешь, только руками не трогай: грязнющие ведь!

Гилберт развернув немного свёрток и увидел пышную вытянутую булку хлеба.

– А можно? – спросил он, сомневаясь и снова посмотрел на мужчину.

– Да ешь ты! – пригнул он его за голову и потрепал волосы. – Мы с твоим отцом немного ладили. Уж и с тобой поладим, м?

Гилберт кивнул и не в силах больше сдерживаться засунул сразу треть булки в рот, кое как пережёвывая и чувствуя, как хлеб отчего-то становится солонее.

После обеда ему доверили донести кое-какие балки, потом подмести площадку, а потом он и сам стал напрашиваться с чем-нибудь помочь. Отчего-то ему всё казалось совсем не трудным, хотя живот и немного напрягался от таскания чего-то тяжёлого. Когда закат пробился жидкими жёлтыми просветами через пыльные облака над стройкой, дядя Иннокентий отправил его домой.

– Хватит, – сказал он строго, и Гилберт положил обивку из дерева обратно на землю. – Мы уже уходим. Иди домой.

– Хорошо, – согласился Гилберт с некоторым разочарованием: ему хотелось остаться подольше с этими взрослыми. По крайней мере не в одиночестве. До чего же он быстро привязывается к людям… Чуть не плача он отвернулся от стройки и пошёл в сторону своего дома по узким грязным улочкам, ведущим на юг. Босоногая ребятня веселилась в проулках и пыталась стрясти с него немного денег, из-за чего Гилберт чуть не ударил одного из задир.

Пожалуй, он преувеличил, когда подумал, что отец не оставил ему вообще ничего: хоть Гилберта и затаскали по судам, прибрав к рукам их двухкомнатную квартиру, но отцовский домик, оформленный на его вечно пьющего, но отлично скрывающего это, дядюшку, который и взял над ним опеку, практически достался ему, ибо дядюшка его не был заинтересован ни в чём, кроме выпивки и гулянок. Домик был не сильно большой, но очень качественный: не даром отец был строителем. Красное дерево можно было даже считать дорогим. Одна комната и кухня. Правда, в холодильнике стоял лишь стакан спорченного кефира, какие-то фрукты и овощи, и бутылки спиртного дядюшки. Какие-то деньги Гилберт нашёл заложенными среди страниц книги, и сразу сделал на них себе поддельный паспорт, по которому ему было уже четырнадцать. Правда, парень, который служил посыльным для этого дела, взял слишком уж много, и теперь у Гилберта осталось всего ничего. Похоже, в ближайшее время он будет думать только о том, как выжить до своей первой зарплаты, если его вообще смогут устроить.

Но думать об этом долго не хотелось. Гилберт снял грязную обувь в прихожей, вымыл руки, лицо, и не раздеваясь упал на свою небольшую кровать, не снимая с него покрывала. Дядюшка довольно храпел на соседней койке с выключенным светом, Гилберт решил не включать его. Часто тот вообще не появлялся «дома».

Всё же у него всё завтра заболит, Гилберт уже предчувствовал. В школе, которая была в соседней деревне, он не появлялся уже с месяц, с тех пор, как умер отец. Но когда он туда ходил, никогда не блистал на уроках физической активности.

Гилберт перевернулся на другой бок и увидел в маленьком женском зеркальце, стоявшем на тумбочке, всё ещё серое и всё ещё выдававшее возраст лицо мальчугана с растрёпанными в разные стороны короткими чёрными волосами. У отца волосы были подлиннее, и он всегда зачёсывал их к затылку, будто какой-то работник офиса. Но выглядело круто.

Странный человек был его отец. Ролан Майер. Всегда был таким крутым и улыбающимся, как бы не проказничал Гилберт, как бы не болел, и как бы ему самому не было худо на работе или с деньгами. Гилберт всегда любил слушать его истории из жизни. Кроме последней, что отец рассказывал уже лежа в больнице и совсем не улыбаясь. Лицо у отца тогда было совсем бледным, а пот стекал со лба. Гилберт знал, понимал, что ему плохо, но чтобы выдумать такое! Будто бы на самом деле его мать – жена императора Юрия, правителя Эсперии. Гилберт видел её как-то в телевизоре: красота, каких не описать, да в таких нарядах с драгоценными камнями, что вся блестела. С чего бы такой женщине, жене императора, связываться с обитателем бедных трущоб? Смех да и только. Гилберт хотел ударить отца по ноге, чтобы тот прекратил рассказывать ему сказки – ведь он уже не маленький!

– Просто поверь мне, – сказал отец и всё-таки улыбнулся. Гилберт сжал руки в кулаках.

– Просто поправляйся и хватит тут лежать! – заявил он. Ролан Майер рассмеялся и закашлялся.

Гилберта быстро вывели из палаты, а на следующее утро он узнал ужасную правду о том, что его отец умер.

## Глава 2. Ложь

С тех пор прошло четыре года. Гилберт порядком привык к стройке, обзавёлся лицевой маской от пыли, неплохими мышцами, лёгкостью к привычному тяжёлому труду и некоторыми товарищами по работе, среди которых был, естественно, дядя Иннокентий, и Хью – тот парень, чьё имя он всё-таки узнал, когда тот нехотя отдавал ему проспоренные деньги. После Хью решил устраивать соревнования в силе рук, тоже на деньги, чтобы как-то отыграться, и первые два года Гилберт стабильно проигрывал, скрепя зубами. Однако когда ему исполнилось тринадцать, состязание переломилось в его пользу, и спустя множество побед, Гилберт впервые осознал, что не слаб.

Казалось, что его жизнь шла на лад: в свои пятнадцать у него уже была хоть и небольшая, но стабильная зарплата. Теперь проходя по бедным улочкам своего района он и сам иногда бросал монетки босоногим детям, которые смотрели на него с восхищением. В холодильнике стабильно что-то было. В школу он так и не ходил, ибо не видел в этом смысла.

Раз в два месяца дядя Иннокентий приглашал Гилберта на семейный пикник, далеко за городом, куда они приезжали на его старенькой машине. Поначалу Гилберт жутко стеснялся, что усублялось тем, как подозрительно смотрела на него жена дяди, но невероятно активные сын и дочка дяди быстро подружились с ним. Или же нашли себе в нём жертву для щекотки и игр, чему Гилберт, впрочем, был только рад. Дядя Иннокентий интересовался, как у него дела в школе, и Гилберт сочинял истории по памяти из тех четырёх лет, что проучился. Дядя не раскусил его обман, и каждый раз довольно посмеивался с его историй.

Иногда Гилберт сильно жалел о том, что скрывает свой возраст. Когда видел, как дядя обнимает своих детей, позволяет им всякие пакости, позволяет быть детьми. Когда же Гилберт за компанию уподоблялся их глупым увлечениям, дядя всякий раз отговаривал его от этого занятия, напоминая, что тот уже большой. Слёзы застывали в горле, когда Гилберт в очередной раз соглашался: а ведь сын дяди был всего лишь на год его младше…

До совершеннолетия Гилберту полагалось работать не больше шести часов официально, поэтому когда его под бодрящие возгласы провожали со стройки, в остальную часть дня, он подрабатывал кем придётся: маляром, уборщиком, обувным мастером, почтальоном, и даже сиделкой за стариками, немощными, или наоборот, детьми. Никакая работа не тяготила его так, как ощущение одиночества без своих товарищей.

Впрочем, с другими людьми он и не спешил сближаться. Однажды он подружился с ребятами того же возраста, что и он, из соседнего, такого же бедного пристоличного района, и они предложили ему подуть в странную трубочку, свёрнутую из листьев, с травой внутри, которую они зачем-то подожгли с одной стороны. Им почему-то было весело, когда они дули в трубочку, а затем вдыхали в себя этот странный запах, и подкидывали эту горящую и рассыпающуюся траву в воздух. Гилберт не понял, что в этом весёлого, но на следующий день почувствовал, что больше всего на свете хочет вдохнуть этот запах снова!

Прообщавшись таким образом некоторое время, Гилберт понял, что ему надоело это занятие, и что это время можно было бы потратить на зарабатывание денег, что его больше прельщало… Однако от «травки» отказаться больше не мог ни дня.

Ещё одной проблемой были периодические проверки государственных инспекций. Едва заслышав об этом мероприятии, благодаря быстро распространяющимся по районам слухам, Гилберт заранее заставлял «дядюшку» проспаться и привести себя в порядок. А для этого нужно было сначала поймать горе-опекуна и притащить домой! Благо, что он работал в нескольких районах, и имел возможность подготовится. Чёрт возьми, скорее бы ему вырасти! По поддельному паспорту через полгода он был бы уже волен жить самостоятельно!

В тот день на кладбище лил дождь и строгий человек в чёрном пальто взял его за руку и отвёл к незнакомому мужчине, который, как оказалось был двоюродным братом отца, специально приехавшим на похороны из другого города. Строгий человек сказал, что всё формальности уже решены, и что «теперь он будет в порядке». Незнакомый мужчина крепко сжал его ладонь в своей, как бы в подтверждение этих слов. Гилберту не оставалось ничего, кроме как поверить. Но спустя две недели, в которые «дядя» ещё готовил ему завтраки перед школой, которую он ещё посещал через силу, он обнаружил новоиспечённого родственника в глубоком запое.

В дверь снова постучали. Теперь этот родственничек, периодически просивший у него денег, которого Гилберт пару дней назад макал головой в таз с холодной водой в ванной, смотрел на него с какой-то умиротворённой улыбкой, пока его глаза прятались за отросшими волосами. Словно недоразвитый.

– Ты так вырос, – сказал он вдруг, смотря на него снизу вверх.

Поморщившись от злости, Гилберт ещё раз поправил его накрахмаленный белый костюм и зачесал его волосы назад мокрой расчёской. Затем взял другую расчёску и быстро зачесал свои волосы назад.

– Да, да, здравствуйте, проходите! – радушно открыл он дверь в их однокомнатную квартиру в приглушённом свете. Инспекторы в защитных масках на лицах несколько поморщились и прошли внутрь. Гилберт чувствовал, как им не нравится его скромное убранство, и это его раздражало. Неважно, как сильно он прибирался в комнате, для этих чинушей из правительства все бедняки были одинаковы!

– Почему ты нас встречаешь, а не твой опекун? – строго спросил один из инспекторов в маске, скрывающей всё, кроме глаз, с большими синяками под ними. Гилберт пожал плечами и принялся улыбаться: что-то, а выкручиваться он научился.

– Так ведь я был ближе к двери, вот дядушка и попросил меня!

Инспектор посмотрел на него сурово, но не нашёлся ничего больше сказать. Комиссия собралась вокруг дяди, довольно сидящего на стуле.

Гилберта всегда поражало, как «дядюшка» преображался, стояло нагрянуть проверке: его связную речь он слышал довольно редко! Но сейчас он прямо пестрил умными словечками и почтительностью. За одно это он был ему благодарен.

– Почему он не в школе? – спросил тот же строгий инспектор. Дядя выкрутился и тут: мол он приболел, и попросил племянника присмотреть за ним. Гилберт в самом деле подумал, не семейная ли у них способность к вранью.

Пробыв с час, комиссия удалилась по другим делам. Гилберт плотно закрыл за ними дверь и выдохнул. Не хватало ещё идти в школу и пропускать из-за этого работу.

– Знаешь, иногда ты бываешь толковым, – сказал он дяде, который уже завалился спать на диван. – Только не пойму, как ты можешь всё время пить, да и откуда у тебя на это деньги. Попрошайничаешь? – внезапно поинтересовался Гилберт. Он спрашивал и раньше, но дядя всегда профессионально уходил от ответа.

– Кто ищет, тот найдёт. Что найдёшь, а что потеряешь. Такова жизнь. Все мы в потоке бесконечного сознания, и ты, и я, – снова заговорил тот метафорами. Псевдофилософ. Гилберт хлопнул себя по лбу рукой.

– Ну да, не стояло спрашивать. Пока, – быстро попрощался он и, схватив свою плечевую сумку с инструментами, вышел за дверь и заспешил на работу, куда уже несколько опаздывал.

Быстро пробежав по грязным и узким улицам под приветственные крики детей – местных «бандитов», он вышел за пределы лабиринта одинаковых улиц и оказался у огромной машины стройки, вдыхая загрязнённый воздух полной грудью. Теперь эти серые огромные постройки казались ему великолепными, а это место, источающее облака пыли, играющие разными цветами благодаря внезапно появившемся на небе солнце, – свящённым. Никто не посмеет отнять это у него, нет. Заворажённым этим зрелищем, Гилберт неспеша пошёл навстречу своей рабочей команде.

– Ты опоздал, – сказал дядя Иннокентий непривычно недовольно, пока Гилберт раскладывал инструменты и натягивал на себя защитный костюм.

– Так ведь проверка, – пожал он плечами и, как ни в чём ни бывало, принялся помогать другим таскать кладку.

– У вас что, какие-то проблемы? Раньше она проходила быстрее, – заметил зачем-то дядя Иннокентий и громко постучал лопатой о пол, отряхивая её. Гилберт снова пожал плечами.

– Всё как обычно. Просто они сами пришли позже положенного.

Дядя Иннокентий внимательно посмотрел на него, и Гилберту этот взгляд не понравился, поэтому он заставил себя подумать, что ему показалось, и продолжил работать.

Наступило время обеда и Гилберт вместе с остальными пошёл умываться к водному кранчику, накачивающему воду из земли. Умывшись бодрящей холодной водой, он присел на готовую кладку за баррикадами передохнуть. Отчего-то он сегодня устал больше обычного. Быть может из-за этого напряжения во время проверки. И только он вспомнил об этом, как с открытой стороны стройки стал раздаваться чей-то новый голос, показавшийся знакомым. Гилберт спрятался за баррикадами и взглянул одним глазком: ну точно, тот строгий инспектор, пришёл прямо сюда! Бежать, нужно бежать, но куда?! Опасно просто так бегать по стройке. Он всё же поднялся с места и сделал шаг назад.

– Гилберт, дорогой, к тебе пришли! – раздался вдруг громогласный и строгий голос дяди Иннокентия. Гилберт проклял и его и себя, и нехотя вышел из тени. Инспектор всё в той же маске, доходившей до глаз, усмехнулся при виде него.

– Расскажешь мне, как ты успеваешь и в школе учиться, и ухаживать за опекуном, и подрабатывать здесь? – спросил он, обводя взглядом стройку.

– Какая ещё подработка, он официально устроен, – вступился за него дядя Иннокентий, разминая кисти рук.

– Вот как! По-вашему он похож на будущего выпускника школы, практически совершеннолетнего? – всплеснул руками инспектор. – Меня очень заинтересовал этот случай, поэтому я собрал все данные, – сделал он особое ударение на «все». – Соседи говорят, что с утра до обеда он работает у вас, а с обеда до ночи подрабатывает где придётся! Да, именно подрабатывает! Иначе мне придётся вас всех засудить за то, что вы позволили «официально» три года работать мальчику, которому только год назад! – прокричал он, указывая пальцем на Гилберта. – Исполнилось четырнадцать! И который уже четвёртый год как ни разу ни посещал школу!

Гилберт хотел провалиться сквозь землю от стыда. А ещё, чтобы этот допытливый инспектор тоже провалился сквозь землю. Сказать такое, да ещё и при всех! Как он их обманывал всё это время, особенного дядю Иннокентия, который был так добр к нему!

Начальник смены, Иннокентий Шниперс, покраснел до корней своих редких коротких волос и сжал руки в кулаках. Неужели он был настолько слеп? Или глуп? Парень, конечно, возмужал за это время, но и сразу выглядел не маленьким. Не таким, каким он его считал…

– Вздор. Мы видели его паспорт, – сказал Иннокентий низко и жёстко, чуть опустив голову.

– А я видел его свидетельство о рождении, которое он вам, конечно же, не показывал, – возразил инспектор, протягивая ему бумагу, которую Иннокентий тотчас вырвал из его рук.

В строке «мать» запись отсутствовала, как Иннокентий и думал, в очередной раз вспоминая бранным словом Майера, наверняка связавшегося с какой-то проституткой. Всё, как и говорила жена. Вздохнув, он взглянул и на дату рождения пацана. Какой же он идиот! Стояло наведаться в дом к пацану и убедиться, что всё так, как он говорит. Но ему всё было некогда: работа, забота о детях и жене, сборы с мужиками за кружкой старого доброго после трудного рабочего дня… И так день за днём. Знай он, что тот так мал, всё было бы иначе… Иннокентий поправил ворот формы, как если бы она его задушила.

– Мы как-то можем решить этот вопрос? – спросил Иннокентий у инспектора, возвращая бумагу.

– Разумеется, затем я и здесь, – сказал испектор, убирая документы в свой кейс. – Мальчика я сейчас же забираю в приют, где он получит должное внимание, и какое-никакое образование. С псевдо-опекуном разберутся в суде позже. Как только моя машина освободится, мы уедем. Если вы, конечно, не заходите усыновить его по доброте душевной.

Гилберт впился руками в штанины и смотрел на взрослых, теперь так очевидно отделявшихся от него, смотрел как бы исподлобья из-за того, что спрятал голову в плечах. Последняя фраза, казалось, задела дядю. Он помрачнел и покачал головой.

– Забирайте его, – сказал он, не раздумывая.

Что-то кольнуло в груди у Гилберта. Инспектор дал ему ещё немного времени попрощаться, уходя к машине, и он, чувствуя, что сейчас расплачется, бросился сквозь толпу недовольно ворчащих взрослых за резко удаляющейся, такой широкой и любимой спиной…

– Дядя! Почему вы так быстро согласились?! Пожалуйста, подумайте ещё раз! – прокричал он, хватая его за жилет. Дядя резко отцепил его руку от своего жилета, не поворачиваясь к нему лицом.

– А ты как думаешь?! – крикнул он так, что Гилберт задохнулся и встал чуть поодаль. Невидимая стена выросла между ними и он больше не мог пройти сквозь неё. Дядя вздохнул, возвёл руки к небу, хлопнул себя по голове, словно втирая небесную манну в голову, и повернулся к нему с грустным лицом.

– Потому что я не твой отец. И не смогу им быть. Я думал, что ты уже довольно смышлённый малый, у которого не всё так плохо в жизни, чтобы работать «где придётся»…Тебе нужно образование и забота. В приюте всё это будет.

Гилберт не верил своим ушам.

– Разве…разве вы не отлично ладили с моим отцом? И вы позволите, чтобы меня забрали в то ужасное место? И тогда мы с вами больше не увидимся? – заикаясь, спросил Гилберт и больше не мог сдержать слёз, казалось, вся его жизнь рушилась на глазах. Мягкий и усталый взгляд больших карих глаз дяди сменился на строгий и прямой. Снова как ко взрослому!

– Нет, не ладили. Мы с ним скорее ненавидели друг друга, но к тебе это не относится.

– Тогда почему вы были ко мне так добры?! Просто пожалели меня, да?! – выпалил Гилберт, сжимая руки в кулаках. Уж этого он не мог стерпеть!

– Послушай…

– Не хочу ничего слушать! Читайте нотации своим детям! И любите их!

Сказав это, Гилберт развернулся и пошёл прочь, в сторону машины. Нет, побежал! Бежал и бежал, надеясь, что услышит крик позади, что ему надо вернуться. Но ничего не услышал. Убежал бы на край света, если бы перед лабиринтом улиц его не остановила группа инспекторов, заставив его согнуться пополам от удара поддых. В другой ситуации Гилберт дал бы сдачи, но сейчас у него не было ни сил ни желания бороться. Его подвели под руки и усадили в машину на заднее сиденье. Гилберт облокотился головой к окну, чтобы немного охладить её. Но чувство предательства разъедало его изнутри. Он верил, что сможет заслужить любовь этого человека, который назвался его другом и другом его отца… Теперь было ясно, что он все эти годы напрасно надеялся, не захочет ли этот человек его усыновить! Одинокая слеза скатилась по щеке и упала на дверцу машины. Небо вдруг разразилось грозой – редкой летом.

Инспектор залез в машину и подсел к нему на заднее сидение. Гилберт украдкой стёр слезу. Как бы его не придушить от досады! Это им был разрушен его прекрасный мир! И плевать, если это был мир грёз!

– Ты наверное считаешь, что я испортил твою счастливую жизнь? – спросил инспектор и приторно улыбнулся сквозь маску. – Это и понятно. Тебя одурачили. Уж не знаю, почему ты решил пойти по стопам своего отца в таком юном возрасте, а не попытался привлечь внимание инспекций, чтобы попасть туда, где о тебе позаботятся – то есть в приюте.

– Привлечь внимание? Вы – первый, кого взволновала моя ситуация. Пока бы я дождался вашей помощи, сто раз бы умер с голоду! – мрачно процедил Гилберт.

– Если бы ты привлёк внимание комиссии, а не утаивал своё положение, то знал бы, что государственный комитет столицы выделяет твоему так называемому дяде приличные деньги на твоё содержание. И которые видимо тратились на усугубление его алкогольной зависимости.

Гилберт покрасел, как рак, от гнева.

– Вы лжёте! Этого не может быть! С чего бы вашему государственному комитету выделять деньги дяде на моё содержание, когда моего отцу не давали на то же самое ни копейки?! Он работал день и ночь!

Инспектор покачал головой и снял маску, из-под которой показалось испещрённое рытвинами грустное лицо.

– Это совсем разное. Если бы ты до сих пор учился в школе, то знал бы, почему.

Гилберт уязвлённо отвернулся к окну. Выходит ему следовало продолжать ходить в школу в соседнюю деревню, затем только, чтобы упасть там в обморок от голода, и тогда бы испекция точно им заинтересовалась! Или унижаться и рассказывать учителям про свои невзгоды! Да он лучше откусит себе руку.

«Если бы учился, то знал бы, почему!», – раздавалось эхом в его голове. Да уж, если б он знал, то дядюшке было несдобровать!

Машина в это время как раз ехала по его улице, и Гилберт увидел, как возле его дома из красного дерева дяде скручивают руки полицейские.

«Так тебе и надо, мразь!», – подумал Гилберт, наблюдая, как тот мучается от боли. Скорее бы покурить! Интересно, можно ли достать сигареты в приюте? Выпускают ли они вообще детей играть на улицу?

«Если бы учился, то знал бы…», – далёкий гром на небе, казалось, слился в одно целое с этой фразой, которая поразила его также сильно. Улицы за окном размывались дождём. Он потратил так много времени в погоне за тем, что не принесло ему никакого счастья: за деньгами и мнимой любовью. И только теперь понял, как узок его кругозор. Он знал до мельчащих подробностей, как класть кирпич, отмерять размеры и выравнивать высоту, как меньше тратить сил, используя рычаг, и тонкости во всех других работах, на которых он старался заработать. Но он уверен, что не сможет написать грамотно ни строчки, ни оценить красоты какой-нибудь поэмы или пьесы или картины. Он не знает, откуда берутся деньги у государства, и почему эти деньги раздают так несправедливо. Он столько всего ещё не знает, о чём его сверсники из приюта, должно быть, давно знают!

– Да ты не волнуйся, – внезапно поворошил его волосы инспектор, улыбнувшись во весь рот, наполовину которого занимали серебрянными зубами. – К приюту быстро привыкнешь. Я тебя, должно быть, сильно озадачил, вижу по лицу.

Гилберт хотел убрать его руку со своей головы, но почему-то не смог. Он отвернулся к холодному окну и усталость за все напрасно потраченные годы вылилась по его щекам. Ему даже не было жаль тех скопленных денег, которые он прятал в матрасе своей кровати. Или было. Две пачки крупных пейеров.

– А мне не вернут деньги, которые я оставил в доме? – всё же спросил он. Инспектор убрал руку и улыбнулся сдержанно.

– Они тебе больше не понадобятся, мы тебя всем обеспечим.

Гилберт взглянул на него с сомнением, но инспектор быстро отвернулся к переднему стеклу машины, таинственно улыбаясь и еле заметно потирая кисти рук.

«Понятно», – подумал Гилберт. Лучше бы он не говорил. Теперь они перевернут весь дом, но найдут его деньги, чтобы изъять их и присвоить себе. Взрослые отвратительны.

Дождь всё лил и лил, и вскоре Гилберт погрузился в сон, облокотившись головой об окно. Этот сон был больше похож на глухую темноту, в которой периодически раздавались чьи-то возгласы… Громогласные крики со стройки, жалобы покупателей в обувном, получателей телеграм на дом, детские непослушные крики, претензии старшего маляра к его работе, похвалы дяди Иннокентия…

## Глава 3. Приоритеты

Жизнь в пристоличном приюте «Номер пять» следовала строгим правилам: когда вставать, когда есть, когда гулять и когда спать. Гилберт уже привык к строгим правилам на стройке, где серьёзная ошибка могла стоить жизни, так что подчиняться здесь ему не составило труда. Но это была скучная и однообразная жизнь. Все воспитатели поголовно были женщинами, но не такими, которые могли бы подарить настоящую заботу. Они были явно недовольны своей жизнью, своей работой и этим местом. И Гилберт, наверное, мог бы их понять, но всё равно внутренне сжимался всякий раз, слыша их крики на «всех дармоедов». И иногда ему сильно хотелось их ударить.

Еда в приюте была отнюдь не вкусная, но отчего-то очень сытная. И когда раз в год проходили медицинские осмотры Гилберт стал замечать, что как-то набрал веса и вроде стал ещё выше.

Таких больших, как он, в приюте было меньшинство: только он и ещё один парень, которого всего считали больным на голову, и Гилберт не мог не согласиться, видя, как тот ест мел и устраивает истерики на пустом месте.

С остальными же ему почему-то не составило труда подружиться, и он снова прослыл авторитетом для молодёжи, как для тех ребятишек, что подворовывали деньги у прохожих на своей улице. Детдомовские слушали его рассказы про стройку с большим интересом, и всякий раз просили его рассказать ещё. А Гилберт каждый раз начинал грустить после такого расточительства души. Ему хотелось обратно. Пусть даже его недостаточно любили, но там было его место. А здесь он просто существовал, плыл по течению в ожидании чего-то другого…

Тот строгий инспектор, что забрал его из дома, с тех пор ни разу не появлялся в приюте. Но спустя два года, проведённых в приюте, Гилберт случайно услышал от воспитательниц, что тот умер во время пьяной драки. «Вот так номер», – подумал тогда Гилберт.

Несмотря на то, что приют находился на окраине самой столицы, денежных средств им явно не хватало: однотонно выкрашенные в бледно зелёный цвет бетонные стены особенно подчёркивали одиночество постояльцев и, вообще, «видали виды». Последнее выражение Гилберт подцепил в книжке. Деревянные кровати и двери в комнаты также нуждались в ремонте. Однажды ночью его кровать проломилась под ним, и Гилберт оказался на полу. Не в силах терпеть это убожество, Гилберт поднялся, разбудил воспитательниц и потребовал чемодан с инструментами, хранившийся у них про запас для нужд сантехников. Затем потребовал у перепуганных работниц ключ от приютского склада, где хранилось всевозможное барахло, и, заперевшись там на ночь, сострогал себе цельную панель на кровать. Он ещё бегал в комнату и замерял размеры рулеткой, подсвечивая фонариком, чтобы не будить остальных, но рука у него была давно намётана, так что к утру он уже имел новую рабочую кровать. Воспитательницы также оценили её, поэтому с того дня взяли его в оборот: если что -то сломается, у них «мальчик починит». Мебель, чайники, карнизы, проводка. Это Гилберта не напрягало, но и не вдохновляло: к бесплатному спасибо за свой труд он не привык.

Главной его загвоздкой было достать курево. Детдомовских отпускали гулять два раза в день под строгим надзором, хотя рук воспитательницам на всех всё равно не доставало. Гилберт продержался без сигаретки месяц-полтора, надеясь, что обойдётся и без этого, но потом начал придумывать и подстраивать всякие приключения с детьми, помогая воспитателям их потом искать. И всё с тем, чтобы достигнуть своей цели: магазина на дальней стороне улицы, где они гуляли максимум раз в неделю. Благо Гилберт выглядел взрослее своих лет, и продавали ему всегда без проблем. С деньгами было сложнее: приходилось просить своих маленьких подопечных попрошайничать в тот момент, пока он с воспитателями якобы их ищет. Зато когда Гилберту наконец хватило на первую пачку, он не стал пускаться во все тяжкие, а максимально экономил, наслаждаясь каждой сигареткой. Ему было особенно приятно оттого, что то был результат их общего дела. Правда, приходилось хорошенько прятать эту заветную вещь от «молодых» – так сильно им хотелось тоже попробовать! Дурачки. Гилберт предпочёл бы вообще не знать этой вещи никогда.

Надежда на получение обещанного образования рухнула почти сразу, как Гилберта разместили в приюте. Учить его было откровенно некому: воспитательницы всегда были в своих бытовых заботах. По утрам приходил седой учитель из приходской школы и учил самых маленьких грамоте, примитивному счёту и почитанию Императора. Грамоту Гилберт вспомнил, на удивление, быстро, потому эти занятия ему быстро наскучили. Единственный плюсом детдома была довольно большая библиотека разнообразных книг. Когда Гилберту не нужно было ни с чем помогать, а маленькие не доставали его с расспросами, он брал из платяного шкафа книгу за книгой, садился у окна и читал. Поначалу читать было очень сложно: всё-таки свой навык он как-то растерял. Но делать было всё равно больше нечего, и Гилберт заставлял свой мозг складывать слоги в слова, а слова в предложения. Через два месяца он так освоился, что уже спокойно мог прочитать целую книгу за обеденный перерыв и сонный час.

Спустя год у него сформировалось некоторое мнение о книгах. Гилберт терпеть не мог волшебные сказки и любовные истории, для него это было сродни одному и тому же недостижимому мифу. К весёлым приключениям Гилберт относился скептически: это ему хотелось бы попробовать, но только с людьми ответственными и надёжными, а вовсе не со странными и недалёкими типами, которые часто становились героями таких книг. Исторические книги ему нравились больше прочих, особенно про различные битвы. А словари с другими языками – церанским, таврийским и критским – он вообще не открывал, хотя те и были достаточно распространены в мире. Гилберт считал, что всё равно он вряд ли когда-либо окажется за границей. Кроме столицы и её окраин он нигде не бывал за всю свою шестнадцатилетнюю жизнь.

Книги про математические науки были нереально сложными, исписанными длинными столбиками непонятных символов, и Гилберт не понимал, зачем они вообще находятся в этой библиотеке. Зато ему очень нравились книги про шахматы. Про эти выдуманные, но такие невероятные баталии! Среди оборванных плюшевых медведей, железных конструкторов и прочих «игрушек» на складе Гилберт нашёл себе одну старенькую шахматную доску с фигурами. И играл сам с собой. Разыгрывал партии, решал задачки. Порой ему казалось, что авторы насмехаются над ним, говоря, что «это задачка подойдёт детям младших классов», хотя он решал её далеко не с первого раза.

Ребятишки рано или поздно заметили его новое увлечение и потребовали научить играть и их. Гилберт был строг: если ученик начинал баловаться или, что ещё хуже, кидаться фигурами в случае неудачи, то больше он его не учил. Ну или пугал тем, что больше не будет учить, и звал следующего. Так или иначе постепенно за два года все детдомовские, коих было человек с пятьдесят, уже умели прилично играть в шахматы. Даже тот, чокнутый «большой» парень – ему неимоверно понравилась эта игра. Гилберт в душе очень гордился своими подопечными, но самим им говорил только, что ещё есть куда стремиться. Самого его никто не мог обыграть, сколько бы не пытался. И из-за этого ему было как-то неловко.

Время шло. Приближалось время его выпуска. Гилберт чувствовал только что сыт по горло этой бедной жизнью. Да и жизнью вообще. Полгода назад в приюте случилась эпидемия гриппа. Ему сильно повезло не заразиться, но почти половина ребят тогда тяжело заболели, а семнадцать из них вовсе скончались. С тех пор в приюте настал траур. Гилберт хотел забиться в постель и плакать там в одиночестве, но только и делал, что помогал ухаживать за больными, а после выносить их тела, потому как приезжие из столицы врачи боялись к ним прикасаться. Словно к каким-то диким зверям.

Теперь когда он смотрелся в зеркало с трещиной, то ему казалось, что смерть смотрит прямо из его тёмно-карих, практически чёрных, глаз. И преследует его.

Воспитательницы внезапно стали лояльнее. Когда они вместе похоронили последнюю партию ребят на заднем дворе приюта, они вдруг пригласили его к себе в кабинет «на чай». Гилберт был в таком изнеможении, что выкурил при них, не стесняясь, четыре сигареты. Все молчали. Это был кабинет с застеклёнными толстенными окнами голубого оттенка и серым освещением. Когда вскипел чайник, Катрина, что была постарше остальных, налила всем по кружке. Все пили и молчали.

– Ты уж извини, что мы тебя загрузили, – внезапно сказала Мари, та, что обычно больше всех наседала на него по мелким делам, будто он был им всем обязан.

– Да ничего, – коротко ответил Гилберт. – Мне для них ничего не жалко. Было.

Самая молодая воспитательница, Фила, лет тридцати, кого Гилберт ещё мог бы назвать немного доброй, вдруг залилась горькими слезами.

– Как это всё ужасно! – высказала она то, о чём все думали, но не могли сказать. – И за что нам все эти испытания? Бедные детишки!

Другие воспитательницы принялись утешать её и гладить по голове, приговаривая что-то. Гилберт сидел за столом напротив, подперев голову рукой и смотрел на это зрелище так, будто оно ему чем-то нравилось. Будто ему уж не нужно плакать, если он просто посмотрит, как кто-то делает тоже самое.

– Спасибо за чай, – бросил он, уходя, как только зрелище закончилось. В пачке ещё было много сигарет, которые можно было выкурить без всякого предосуждения!

Гилберт договорился с воспитательницами, чтобы на приют выписали несколько столичных газет и общегосударственных. Денег теперь хватало даже на это, так как людей в приюте стало заметно меньше. Газеты приходили каждую неделю или даже чаще, и Гилберт штудировал каждую, надеясь найти хоть одну статейку или заметку о том, что произошло у них в приюте. Или в других учреждениях. Или какое-либо упоминание об эпидемии гриппа. И не находил ничего! Все заголовки и все газеты пестрили одним и тем же – в столице готовится революция! На императорскую семью совершено нападение, маленькая принцесса Киёра в критическом состоянии после нападения! Революционеры, совершившие нападение схвачены! Но какие ещё потрясения ждут столицу этой весной? Правительство всеми силами пытается подавить революцию, угрожающую жизни и здоровью граждан! Будет усилена охрана императорского дворца, столицу будут патрулировать отважные солдаты, а гражданам настоятельно не рекомендуется связываться с опасными террористическими группировками!

Гилберт сплюнул прямо в урну, отправив туда очередную газету. Конечно, куда им до их «маленьких» проблем, когда нужно спасать свои задницы!

До бедных вечно никому дела нет. Или может это так только в Эсперии? В этой великой стране? Может революционеры не так уж и неправы? В тайне он стал обдумывать, не присоединиться ли ему к ним. Но Гилберт понятия не имел, как с ними связаться. Для начала нужно было выпуститься из приюта. И он ждал дня своего совершеннолетия. И вместе с тем думал, что не сможет ничего сделать для революции, если будет по-прежнему таким же бедным и никому не нужным человеком, не имевшим ни одного родного человека. По старому телевизору, и в газетах всё чаще стали появляться предложения поступить на службу в армию. Дескать, укрепляют войска, в связи с нарастающей мощью страны соседа – Церы. Обещали баснословную зарплату.

Гилберт долго ходил вокруг да около. И всякий раз обольщался на эту сумму. Десять тысяч пейеров. Да каждый месяц – с ума сойти! Гилберт даже спать по ночам не мог. Что бы он сделал с этими деньгами? Первым делом бы отправил в приют. Чтобы перекрасили стены, отремонтировали проводку, и позаботились о своевременной врачебной помощи детям. Думая об этом в последнюю ночь перед выпуском, Гилберт впервые за долгое время смог заплакать. Закрывая локтём лицо и рыдая навзрыд. Это было словно освобождение.

На следующее утро его немногочисленные вещи уже были уложены в два небольших чемодана. Две пары брюк, три пары рубашек, две футболки, вторая пара обуви, спальный мешок, предметы гигиены. Шахматную доску он решил оставить в приюте, чтобы его «ученики» продолжили его дело и научили ещё кого-нибудь этой занимательной игре. Хотя ему и очень хотелось взять её с собой.

– Ну и куда ты теперь подашься, Гилберт? – спросила Катрина, помогая ему донести чемоданы и останавливаясь с ними у порога приюта. Синевато-серая округа была наполнена слабым светом, пробивающимся сквозь тучи. По расписанию приехал автомобиль. Приличного вида, серый. Гилберту что-то напомнил этот скрип колёс по гравию.

– Не знаю, – сказал он неопределённо, не глядя на Катрину, хотя ответ и вертелся у него на языке.

– Ну ты заходи иногда. Мы будем рады, – сказала воспитательница неожиданно тепло. Гилберт повернулся, чтобы посмотреть на неё.

– Я пойду на службу. Заработаю денег и отправлю вам сюда, чтобы… – Гилберт не договорил, потому что внезапно оказался в крупных, грубых, но таких тёплых объятиях Катрины. Она даже заплакала. Гилберт верил с трудом, но всё же похлопал её по спине.

– Я ещё зайду, – пообещал он.

Пышная фигура заплаканной воспитательницы удалялась по мере того, как какая-то модная машина увозила его вдаль от приюта.

По закону при наступлении совершеннолетия ему как детдомовскому полагалась личная однокомнатная квартира, несколько тысяч пейеров на первое время, и сейчас Гилберт не хотел ни о чём думать. Они промчались мимо каких-то цветных прилавков внутри столицы, невероятно больших улиц, заполненных автомобилями, и даже небо казалось тут каким-то более светлым, чем в пригороде. Но Гилберту было плевать. Голова кружилась от этого многообразия цветов и образов.

Добравшись наконец до своего законного жилья и получив ключи от инспектора, Гилберт завалился на шикарную заправленную белую кровать и закурил прямо в ней, не снимая обуви, которая почему-то свисала с края кровати. А потом уснул, как убитый.

На следующее утро он собрался и пошёл в военкомат, ни о чём не беспокоясь. Баснословная сумма, как оказалось, полагалась только офицерам, а рядовым, как он, платили только две тысячи пейеров. Но это всё равно было намного больше, чем у воспитательниц в их приюте, насколько они ему поведали. И Гилберт согласился. Дал расписку в собственном использовании, и получив указания насчёт формы, отправился закупаться в находившийся неподалёку военный магазин. Таких вообще было много по городу. Продавец вовсю нахваливал его будучи в форме рядового и говорил, что такое занятие подходит молодым людям, вроде него. Гилберт смотрел в чистое зеркало в полный рост и не понимал, когда он успел так вырасти. Он едва помещался в изображении, и так походил теперь на отца, особенно в этом непривычно красивом костюме тёмно-синего цвета. Не хватало только отрастить волосы и зачесать их назад.

– Беру, – сказал он наконец, так твёрдо, что продавец сначала вздрогнул, и только потом обрадовался и снова принялся заискивающе улыбаться.

## Глава 4. Военная академия

На подготовительных курсах в военной академии все поголовно были одного возраста с Гилбертом, и для него это было в новинку. Хотя он и слегка выделялся ростом, но в целом походил на среднестатистического курсанта двенадцатого государственного отделения: стриженный, черноволосый, средней степени подтянутости и с хмурым выражением лица. Едва зайдя в первый раз в зал для построения, Гилберт определил их всех как таких же банально нуждающихся в деньгах, как и он сам. Этот факт должен был сблизить его с остальными, как ему казалось, но явных попыток познакомиться он сам не предпринимал. Казалось, его язык онемевает, когда он пытается это сделать, и если бы на занятиях не требовалось давать громкий ответ или сокурсники не спрашивали у него о погоде или времени, его голосовой аппарат, наверное, совсем бы отрафировался.

Занятия по военным стратегиям, строевой подготовке и картографии ему безумно нравились, и он был бы, наверное, лучшим учеником академии, посвящающим себя учёбе полностью, и оцененный преподавателями… Если бы не его абсолютная неспособность к языкам. Церанский, который им обязательно требовалось выучить, сидел у него уже в печёнках, но он никак не мог классифицировать все правила и исключения так, чтобы в голове выстроилась стройная модель. Если в эсперийском похожие правила он банально выучил с течением жизни, то церанский был ему ни по плечу.

Однажды в столовой Гилберт сидел над кружкой чая в их короткий обеденный перерыв и думал над бренностью бытия, когда к нему вдруг подсел парень с откровенно недовольным выражением лица и, закинув ногу на ногу, ни с того ни с сего представился:

– Я Виктор.

– Рад за тебя, – сказал Гилберт дерзко на автомате, и только потом опомнился и подумал, что нужно быть дружелюбнее, чтобы с ним хоть кто-то общался.

– Нет, ну они издеваются с этими картами! – как ни в чём не бывало продолжил собеседник, потряхивая коленом, закинутым на ногу, и активно жестикулируя. – И когда прикажете их мне рисовать?! Итак завал с церанским, стратегиями и сдача нормативов на носу! А я домой прихожу только затем, что помогать матери с огородом и мелкими шалопаями. Ты как?

– Что как? – не понял Гилберт, отставив чай в сторону и вслушиваясь в историю собеседника.

– Ну того! Этого! У тебя же поди задание по картографии уже выполнено? Будь другом, Ги-илберт, дай списать! – настойчиво просил он, указывая на него пальцем.

– Откуда ты знаешь моё имя? – удивился Гилберт.

– Да кто ж его не знает! – всплеснул руками собеседник. – На занятиях только тебя одного и слышно, умник ты хренов! Ну, во всём окроме церанского, ха-ха-ха! – тут собеседник залился смехом, стуча по столу кулаком. – Говорят, будто ты не первый год не можешь пройти курсы, поэтому всё время остаёшься на следующий поток! Всё остальное выучил, но церанский так и не можешь сдать! Ха-ха!

Гилберт, наверное, покраснел, как рак, по крайней мере так ему ощущалось. Отстающий! Вот как все про него думают! Всё потому, что ему было стыдно знакомиться!

– Это неправда, – сказал он громко, так что соседние столики обернулись на них.

– Да ну! – удивлённо воскликнул собеседник. – Таки дашь карту скатать? А я тебе церанский дам списать, а? – предложил он, зачем-то выставляя вперёд протянутую ладонь. С таким жестом дети обычно просили у него монеты или конфеты, и Гилберт не знал, что делать.

– Ну дам. После отбоя, – сказал он неуверенно.

– Отлично! – собеседник прям воспылал от радости: встал с места и резко опустил руку, согнутую в локте, вниз. Затем он отошёл от его столика и направляясь к окну, громко похвастался:

– А мне Майер даст списать! Поняли, лузеры?

«Лузеры» прыснули со смеха и стали о чём-то перешёптываться. Гилберт надеялся, что они вскоре сменят тему, поглядывая на их тени, размывающиеся ярким светом из окна, и, оставив чай на столе, вышел вон из столовой. К своему изумлению он пошёл вовсе не на следующую пару… Внезапно он обнаружил, что стоит перед зеркалом в мужском туалете. Из-за стрижки под лыску он и правда выглядел не очень привлекательно, но всё-таки не как конченный двоешник за тридцать. «Побрить бороду что-ли?», – подумал он, поглаживая рукой свою аккуратную бородку, не такую уж и большую на его взгляд. Вдруг дверь туалетной кабинки скрипнула и он услышал чей-то сдавленный сдох. Гилберт оторвался от зеркала и, как током поражённый, прислушался.

– Здесь кто-то есть! – сказал женский голос шёпотом. Послышалось странное шуршание и цмоканье языком.

– Тебе показалось! – прозвучал настойчивой мужской голос. Снова шуршание, цмоканье и странный стон. Гилберт схватился обеими руками за раковину и смотрел то в неё, опустив голову, то на туалетную дверку в зеркальном отражении. Ощущение, что он проник в какую-то запрещённую тайну не покидало его, но он уже не мог уйти незамеченным. А ещё ему хотелось…послушать. И понять, что там происходит. Светло-синяя дверь кабинки периодически вдрагивала, как от удара. Неужели это то непонятное и секретное занятие для взрослых, из-за которого рождаются дети? Но почему прямо в стенах военной академии?

Действие вскоре закончилось. Гилберт не шелохнулся, смотря в раковину, только слышал своё учащённое сердцебиение, скрип двери и быстрый топот лёгких ног по полу. Похоже, девушка вышла. Гилберт поднял голову и увидел позади мощного старшекурскника, вальяжно выходящего из кабинки и поправляющего ворот своей формы. Он закурил и посмотрел в потолок, а только потом подошёл к сослуживцу и положил руку ему на плечо, сжимая.

– Какого дьявола ты тут подслушиваешь? – спросил он хрипло, пуская дым в его сторону. Гилберт выдохнул, набираясь сил, и повернулся в сторону гада.

– Вы занимались сексом? – спросил он прямо, сжимая рукой положенную на своё плечо кисть. Удар в лицо мгновенно откинул его на пару метров от старшекурсника, и Гилберт приземлился на корточки.

– Слышь, ты, непонятливый, – сказал старшекурсник, задирая рукава мундира и выставляя напоказ свои мышцы. – Скажешь кому, о том, что тут слышал, и я тебя порешу на месте. Могу прямо сейчас.

Гилберт смерил его презрительным взглядом и медленно поднялся с корточек. Сплюнул кровь из рта в сторону.

– А на мой вопрос слабо ответить? – спросил он, не скрывая дерзости. Старшекурсник покраснел ещё пуще от злости и приготовился бить снова. Гилберт увернулся от его удара, присев, и ударил того кулаком в живот. Его удар не возымел должного эффекта: старшекурсник лишь выронил сигарету, и тут же приготовил следующий удар другой рукой, пришедшийся Гилберту по уху. Гилберт упал на пол, и последовала череда ударов ногой в живот, от которых он чуть не задохнулся. На последок старшекурсник придавил его голову сапогом к полу.

– Ты всё понял? – спросил тот надменно, сплёвывая рядом. Гилберт чувствовал себя ужасно. Это было последней каплей в его и без того ужасной жизни. Сильным мира сего позволяется всё: быть богатыми, обеспеченными, иметь полноценную семью, позволяется нарушать правила, которым следуют все слабые, позволяется заниматся запрещённым сексом в стенах академии, когда девушек всего восемь на целый поток из двухста парней!

Гилберт обхватил рукой голень обидчика и принялся давить. Вся его злость, накопленная за все годы, казалась, вылилась в одно это движение. Старшекурсник цыкнул и попытался оторвать ногу, но ничего не вышло. Гилберт давил с таким остервенением, что крепкие кости старшекурсника затрещали. Тот попытался скинуть его руку, снова припечатывая его лицо к полу ногой, но Гилберт не ослаблял хватки.

–Ты жалкая свинья! – прокричал он вдруг из глубин своей души, потянув его ногу резко вверх, и старшекурсник не удержал равновесие и упал на спину о каменный пол, ударившись головой. Он хотел подняться, но боль в ноге заставила его схватиться рукой за ногу, и в этот момент Гилберт набросился на него сверху. Он раскрашивал его лицо до тех пор, пока тот не стал походить на рака, и пока не лягнул его из последних сил по спине здоровой накаченной ногой. Гилберт простонал, но не слез с обидчика, лишь сильнее поддав кулаком, сбитым в кровь.

Внезапно дверь наружу распахнулась и оттуда показались другие сослуживцы. Едва завидев их бешенные раскрасневшиеся лица, они бросились разнимать их.

– Прекратите, идиоты! Вас же обоих исключат! – сказал один из них строго, держа Гилберта за спину. Старшекурсник недовольно захрипел в руках двух парней.

– Всё равно я убью его! – прокричал он, по его лицу стекали струйки крови. Главарь кампашки дал указания остальным:

– Сейчас же разводим их по разным комнатам и промываем раны! Нельзя, чтобы это увидели преподаватели!

Гилберт грубо высвободился из рук внезапно появившегося защитника справедливости, едва старшекурсника увели за дверь.

– Зачем ты мне помешал? – процедил он сквозь зубы, буравя его взглядом и подтирая кровь с уголков рта. Парень покачал головой и протянул ему чистый платок.

– Ты связался с плохим парнем. Будет ужасно, если тебя исключат из-за этого, – сказал тот просто. Гилберт взял платок и принялся вытирать им лицо. Да уж, глупо будет так просто сдасться. Ведь он должен заработать много денег для приюта. Этим же платком он протёр свою форму от пыли и бросил его в мусорку. Всё это время парень внимательно смотрел на него.

– Спасибо, – коротко поблагодарил Гилберт и направился к выходу.

– Стой! Пошли в медчасть! На тебе ведь лица нет! – предложил парень, настойчиво идя следом, но Гилберт лишь сильнее прибавил шаг.

– Я опоздаю на пару. Ты кстати тоже, – констатировал Гилберт строго.

– Ну как знаешь, – разочарованно развернулся на месте парень и пошёл прочь.

Гилберт успел как раз к звонку, и, заняв своё место в центральном ряду ближе к концу зала, сидел всю пару, как вкопанный. Сокурсники удивились, как это он сегодня не блещет знаниями, периодически поглядывая в его сторону с самодовольными лицами. А у него до того болел живот, что в глазах рябило, и он ни слова не уловил из уст преподавателя истории военных изобретений. Его мысли были совсем о другом. О том, как бы ему завести друзей, и девушку…

А следующая пара была по церанскому. Гилберт даже не пытался вникнуть. Преподаватель это заметил, поэтому специально вызвал его к доске, отвечать. Кое-как выстояв под напором гневных комментариев преподавателя и смешками сокурсников, Гилберт дошёл до своего места и откровенно улёгся за партой. Преподаватель пообещал сделать замечание в его характеристике, но Гилберту было плевать. Это была последняя пара, и после заветного звонка он сразу направился в общежитие, к своей заветной кровати. Курсантам можно было ночевать не в общежитии, но при условии, что они успевают прибывать на занятия вовремя. Этой возможностью Гилберт не воспользовался, поскольку не хотел спать в одиночестве в пустой квартире. Но сейчас ему напротив хотелось побыть одному, и чтобы никто не докучал ему.

Едва он поднялся на свой третий этаж, как возле него нарисовался парень из столовой.

– Привет! Я – Виктор! Помнишь меня? – воскликнул он, зачем-то хлопнув Гилберта по спине. Гилберт сдержанно простонал и прибавил шагу.

– Не делай так, – пригрозил он. – Или я тебе врежу.

– Э? Какой-то ты злой, – не понял Виктор, идя за ним следом. – Мне бы карту… – напомнил он ненавязчиво.

– Я помню, – процедил Гилберт сквозь зубы. Настроение его становилось всё хуже и хуже.

Вскоре они дошли до комнаты, где жил в том числе Гилберт. Слава богу, остальные ещё не вернулись.

– На, – вручил он тому своё свёрнутое в трубу выполненное задание, достав из тумбочки при кровати.

– Вот спасибо! Ты настоящий друг! – воскликнул Виктор, сразу развернув свёрток, чтобы проверить. На жёлтой бумаге красовалась аккуратно расчерченная тушью, поверх карандашных набросков, карта местности. – Э, красотища! – свернул он свёрток обратно, и, порывшись в карманах своего мундира, достал оттуда свою стыдно измятую бумажку с церанским.

– Вот же ж, помялось, – виноватым тоном сказал он, передавая бумажку Гилберту. Тот недовольно посмотрел на неё, но всё-таки взял и положил на тумбочку.

– Спасибо, – прохрипел он.

– Может того, этого, дружить будем? – предложил Виктор, снова протягивая ему руку. Чем больше связей, тем лучше в будущем! Поэтому Виктор успевал за время учёбы завести знакомства с каждым. Но этот парень был что-то туговат и уже второй раз не мог банально пожать ему руку!

– Давай, – сказал серьёзно тугодум, помедлив. – А зачем ты протягиваешь мне руку?

– Да чтоб ты её пожал, блин! Это же дружеский жест! Боже! – возмутился Виктор.

Хорошист тут же схватился за его руку, сжимая со всей дури.

– Полегче! – закричал Виктор, вытаскивая свою горевшую огнём кисть. Тут он заметил, до чего же у нового знакомого раскрасневшиеся глаза.

– Ты чего, всю ночь что-ли не спал? – полюбопытствовал он. Тот покачал бритой головой.

– Подрался с одним ублюдком, – признался Гилберт.

Глаза сокурсника широко раскрылись от изумления.

– Брешешь… С самим Паровозом? – спросил он шёпотом. – Такой здоровенный и курит всё время?

– Без понятия, – пожал плечами Гилберт. – Он там в туалете сексом занимался, а я… – Гилберт замялся. Боли резко напомнили о себе и он схватился рукой за живот.

– Очертеть! – воскликнул Виктор и принялся ходить с места на место по комнате, чуть не подпрыгивая. – Ты застукал Паровоза и до сих пор жив-здоров? Ну даёшь! Только не говори, что ты навалял ему.

– И что если навалял? – спрашивал Гилберт уже из последних сил. Кажется, пот струился по его лицу. Сейчас ещё придут остальные, а он тут пластом разляжется, какой позор!

– Ну ты вообще! Мужик! – объявил Виктор, сотрясая его за плечи. – Всем от него нормальной жизни не было. Красава!..

Новоиспечённый друг ещё что-то воодушевлённо говорил, но Гилберт уже ничего не слышал, и вскоре потерял сознание.

Очнулся Гилберт уже в медчасти. Оказалось, что у него была тупая травма селезёнки и печени, и он целый день провалялся в беспамятстве. Получил выговор и назначение на исправительные работы за драку от начальства, а от врачей настоятельную рекомендацию меньше курить. Но главное, что у него наконец-то появился первый в жизни друг.

На курсе его внезапно зауважали. Вплоть до того, что стали уступать лучшие места в зале, в том числе спортивном, все сами предлагали ему списать у них церанский, и Гилберт набирал несколько предложенных вариантов. Все стремились стать его другом, а некоторые даже познакомили его с девушками с параллельной группы. Две тёмных шатенки-сестры смотрели на него с каким-то заворажением. Гилберт ничего не понимал, поэтому отпросился у начальства ночевать в городе, и в одном из книжных магазинов столицы прикупил себе журналов для взрослых.

От того, что там было написано, у него встали дымом отсутствующие волосы, и он на какое-то время предпочёл об этом не думать. Хотя и купил защиту, и спрятал её в столе своей одинокой квартиры.

Когда же он случайно встретил во время обеденного перерыва одну из сестёр, она снова посмотрела на него странно, и рассказала, что у сестры есть парень в городе, и что ей совсем наскучило спать в девчачьей комнате общежития. Намёка её Гилберт не понял, и предложил ей прийти к нему, потому что, видимо, сошёл с ума. Та на удивление быстро согласилась, похвалив его за внимательность к себе.

И вот, учёба закончилась, и наступил поздний вечер. Они договорились встретиться за воротами академии напротив главного входа. У Гилберта тряслись поджилки. Он, конечно, поделился своими нелёгкими планами с Виктором, но тот рубаха-парень не посоветовал ему ничего конкретного, кроме как «не переживать, ведь он – красавчик».

Как только они встретились за чёрными в сумерках стенами академии, и Гилберт увидел её блестящие от света жёлтых фонарей глаза, ему захотелось поцеловать её, и он не сдержался. Её губы были нежными, а потом она чуть покраснела и засмеялась.

Он привёл её в свою скромную пустую квартиру и, открыв дверь ключом, пропустил её вперёд. Её звали Ширли, точно, а сестру Марией. Он ведь не перепутал?

Ширли с интересом ходила по его квартире, сняв обувь и оставшись в носках, разглядывая мебель, люстру с единственной лампочкой и простые белые обои.

– Как у тебя тут мило! – резюмировала она, остановившись на одном месте посреди комнаты-кухни и повернувшись к нему.

– Ширли? – спросил он, словно обращаясь, но на самом деле хотел убедиться в её имени, чтобы не прогадать.

– Да? – потянула она загадочно и подошла ближе, положив руки ему на плечи. Встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, но Гилберт и сам поскорее наклонился, чтобы дотянуться до неё. Он обхватил её за спину и медленно двинулся к кровати.

Вот они уже очутились на кровати, и он навис над ней, как исполин. Её глаза ярко блестели, но Гилберт сомневался. Может ли он делать всё, что вздумается? И правда ли была написана в журнале, что девушкам нравятся жёсткие парни?

– Возьми меня, – прошептала Ширли, накручивая волосы себе на палец и загадочно улыбаясь. Гилберт зажал её грудь в руке, и она застонала. Что-то заставило его низ живота напрячься. Он боится её. Нет, боится причинить ей боль.

– Да что с тобой? Я думала, ты смелый парень, Гил, – упрекнула его Ширли, когда прошло уже несколько минут, а Гилберт так больше ничего и не предпринимал. Она обхватила его за спину и притянула к себе, поцеловав. От одного только этого пьянящего поцелуя у Гилберта закружилась голова. Ширли сама провела его по тёмной тропинке нужных действий, едва освещаемую светом. Гилберт подчинился её воле, словно преподавателю, и делал то, что говорила она. Слава богу, что он не стал слепо верить журналу, во всех нюансах Ширли требовала другого подхода.

Она вся млела в его руках, краснея и извиваясь, как змея, и Гилберт хотел подарить ей ещё больше любви, ещё больше любви…

Ширли не спала. До будильника оставался час, и шум проезжающих машин из окна единственный усыплял её.

Они с Гилбертом отлично провели вместе половину ночи. Поначалу он нервничал, но, как она и думала, он оказался тем ещё бруталом, доведя её до крайнего изнеможения своей страстью. Порой он даже слишком усердствовал, и ей приходилось останавливать его страстные порывы.

Она надеялась поговорить с ним о чём-нибудь после, и начала рассказывать о себе: как они с сестрой, выросшие в бедной деревне, решили подасться в столицу, но их никуда не брали на работу. Повезло ещё, что взяли в академию! Недаром же они научились писать в сельской школе!

Гилберт утвердительно мычал на её рассказ, будто бы слушая, зарывшись лицом в её грудь, но вскоре откровенно заснул. Ширли это обидело, но она почему-то не смогла отодвинуть его спящего от себя. А потом он заплакал. Как ребёнок. Что-то мычал и тыкался головой ей в грудь. Обнимал за спину так крепко, что Ширли едва могла дышать, и она ударяла его по плечам, чтобы он расслаблял хватку. Вздыхая, она гладила его по бритой голове и целовала в лоб, тогда он тоже расслаблял хватку.

Ширли надеялась, что этот его недостаток материнской любви когда-нибудь удовлетворится, но Гилберт не отпускал её до самого утра, и она совсем не смогла сомкнуть глаз.

Грандиозно прозвенел будильник, и Гилберт тут же проснулся. Увидев перед собой её оголённую красоту и распущенные каштановые волосы, он снова набросился на Ширли с поцелуями. Они немного задержались, и потом бегом бежали на первую пару в академию, коротко попрощавшись в длинном коридоре.

Гилберт почувствовал невероятное облегчение после вчерашней ночи и сегодняшнего утра. С него словно сняли старую толстую кожу, и теперь его покрывал лишь тонкий слой новой.

Его прекрасное настроение заметили все, и Гилберт не хотел скрывать его: он помогал всем и каждому; усерднее, чем обычно, занимался в спортзале и первым бежал в кроссе. Даже зачем-то вызвался помыть четвёртый этаж академии, и, управившись, пошёл довольно курить за забором академии.

– Вчерашняя ночка удалась, как я погляжу? – спросил Виктор, ухмыляясь, закуривая рядом. Гилберт довольно посмотрел на солнце на ясном небе, чуть прикрывая глаза.

– Да. Она просто богиня, – заявил он, выпуская большое кольцо дыма.

Виктор по-доброму засмеялся и с размаху хлопнул его по спине. Раны уже зажили, так что Гилберт больше не ругался на этот его «дружеский жест».

– Смотри не начни теперь покупать ей сумочки! – предупредил Виктор, смеясь. – Это такое разорение!

– Тебе-то почём знать?

– Я матушке и сестре закупал. Цены в столице – жуть! – выдохнул он, разведя руками в стороны и состроив губами букву «О».

Гилберт и сам засмеялся при виде такого пафосного изъяснения друга, а потом посмотрел на ясное голубое небо над академией и закрыл глаза. Да, сейчас он счастлив. У него есть всё, что нужно.