Зои Хана Микута
Головы с плеч

Zoe Hana Mikuta

OFF WITH THEIR HEADS

All rights reserved. This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Иллюстрация на обложке hell alka

Дизайн обложки Ольги Жуковой

Copyright © 2024 by Zoe Hana Mikuta

© Ефимова Н., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Посвящается девушкам, которые становятся все более и более странными…

Надо вырасти нам. Сначала больно[1].

Сильвия Плат, «Сожжение ведьмы», октябрь 1961 г.

Насколько сильно ты можешь измениться без последствий для себя, прежде чем ты превратишься в кого-то другого, прежде чем ты в некотором роде совершишь убийство?

Ричард Сайкен[2], «Портрет Фридерика в неверном свете», сборник «Война лис»

Что ж, поскольку ты уже здесь, дорогой читатель, миновал середину этого предложения и даже добрался до его сумбурного конца…

Не откажи в любезности анонимному рассказчику, задержись еще на минутку. Представь себе начало страшной сказки, и… Ничего себе! Какие же у меня смелые читатели! Ты все еще здесь, тебя не отпугивает неизвестность… Подобная преданность заслуживает поощрения, утешения, знакомого зачина, неких традиционных фраз, и поэтому…

Когда-то давным-давно, в мире, который терроризировали Святые, жили-были две озлобленные, жестокие девушки, неравнодушные друг к другу…

Часть I

Глава первая

В стране Исанхан[3] существует древняя легенда о творении: девочка спит посреди цветочного поля и видит во сне мир. Кэресел и Иккадоре всегда нравился такой взгляд на происхождение вселенной. Сказка о какой-то мерзкой маленькой ведьмочке, в голове у которой они находятся и которой снятся всякие нехорошие вещи.

Которой снятся они.

Которой снится Страна Чудес.

Глава вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

«Святого Дорму Уза[4], вероятнее всего, привлеченного запахом скорби, заметили в южной части Охраняемого Округа Юхва поздно вечером в восьмой день Зимнего Сезона. В грязи на берегу реки у южной Стены были обнаружены отпечатки босых ног и ладоней. Судя по следам, Святой вернулся в Страну Чудес.

Сообщается, что, взобравшись по каменной стене кузницы, Святой сорвал ставни с окна комнаты (в которой после очередной волны соляной лихорадки были заняты только две кровати из четырех), прокатился по полу и нырнул под кровать. Там он дождался появления кузнеца Дака Мерриуэзера и его жены Раны Мерриуэзер, привлеченных криками младшей дочери. Затем Святой на четвереньках выполз из-под кровати, убил и съел кузнеца, его жену, их младшего ребенка и, держа в зубах скелеты всех троих, скрылся через окно. Свидетельские показания получены от одиннадцатилетнего Рена Мерриуэзера, единственного выжившего члена семьи.

Считается, что Святой вернулся в свое гнездо и, возможно, некоторое время будет занят перевариванием добычи или некромантией. Тем не менее жителям рекомендуется избегать реки до тех пор, пока не будет точно установлено, что…»

Каро постучала костяшками пальцев по стойке бара, и чтение прекратилось. Она поднялась со стула, застыла на несколько секунд, потом провела тыльной стороной руки по губе, на которой осталось несколько капель спиртного.

– Мне продолжать, нуна[5]? – спросил мальчишка-чтец, подняв взгляд от газетной страницы.

Каро уставилась на мальчика, потом схватила его и уже собралась тряхнуть как следует, но передумала и вместо этого поцеловала в лоб. Тот испуганно вздрогнул. Каро забрала у него газету и поднесла к одному из светильников, освещающих общий зал таверны.

Даже в обычном состоянии она могла прочесть лишь два-три слова, но сейчас она была настолько пьяна, что забыла об этом, глядя на крошечные чернильные штрихи. Рыжие язычки пламени едва заметно подрагивали. Через несколько секунд она опомнилась и смяла газету в руках.

– Да, я заберу ее, – произнесла она. Вполне членораздельно, она была в этом почти уверена. Потом решила, что взгляд широко раскрытых глаз мальчишки выражает недоверие, и все-таки тряхнула его, совсем немного. – Эй, не волнуйся[6], хорошо? Нуна заберет ее. Не волнуйся.

– Заберет что?

Но Каро уже отпустила его и, ногой открыв дверь, вышла из кабака.

Дверные ручки были украшены красными лентами по случаю приближавшегося праздника – Бегов Святых. На улице лило как из ведра. Каро подняла капюшон и зашагала по тротуару, приплясывая, напевая и яростно размахивая кулаками, чтобы отпугнуть прохожих. В конце концов она опустилась на колени в лужу, на дне которой притаились острые камни, чтобы пробормотать несколько ничего не значащих любезностей своим богам; после этого она поднялась, и ее вырвало у подножия ивы, склонившейся над дорогой. Ворона, упрямо не обращающая внимания на дождь, наклонила голову и взглянула на Каро со своего насеста.

– Что она заберет? – снова спросил мальчишка, наблюдавший за ее передвижениями из окна таверны.

– Голову, – ответил хозяин.

– Голову?

– Ты знаешь, кто это, мальчик?

– Нет, аджосси[7].

– Повезло тебе. Это была Кэресел Рэббит[8].

Они смотрели вслед Каро, которая отрывисто отсалютовала иве и с величественным видом удалилась, высоко подняв голову. Намокшие от дождя светлые волосы прилипли к вискам.

Мальчишка-чтец прищурился.

– Кто?

Хозяин таверны перегнулся через стойку. Мальчишка подался навстречу ему, ощутив, что сейчас услышит нечто крайне важное и интригующее.

– Кэресел Рэббит, – сообщил кабатчик, – охотится за Святыми и отрезает им головы.

И он хлопнул своей огромной ладонью по стойке рядом с плечом слуги. Мальчишка взвизгнул от неожиданности, а хозяин хрипло рассмеялся, и никто из них не заметил, как ворона, заинтересованная Кэресел Рэббит – как все вороны, – сорвалась с ветки и закружилась над дорогой.

«Эта из тех, кто меня недооценивает», – равнодушно подумала Каро. Птица закончила изучать ее и опустилась ей на плечо. Когда ворона вцепилась когтями в плащ, молодая женщина оскалила зубы, откинула голову назад и рассмеялась.

Смех был хриплым, недобрым; возможно, поэтому птица попыталась улететь. А скорее всего, когда Каро приоткрыла рот, птица заметила магию, сочившуюся из десен вокруг коренных зубов.

Так или иначе, Каро успела плюнуть на ворону, прежде чем та расправила крылья; когда магия попала на птицу, она начала распадаться на части.

Перья вывалились. Мышцы и сухожилия обмякли и отделились от костей. Каро движением плеча сбросила на землю кучку плоти. Ей стало скучно. Она уже забыла о вороне и думала о Стране Чудес.

Глава третья

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1104 Святых

Кэресел Рэббит сунула руку под платье подруги и прищурилась, глядя во двор, окутанный туманом. Они прятались в беседке. Первый колокол еще не звонил. Всю ночь шел дождь, трава поникла, грязная мутная жижа плескалась у серого каменного бордюра, окружавшего газон. Крытая галерея, которая соединяла два здания Эмпатии, была пуста; ромбовидные стекла были покрыты изморозью. Икка прерывисто вздохнула, и облачко пара, вырвавшееся у нее изо рта, коснулось уха Каро.

Каро ощутила ликование, прикусила губу, чтобы скрыть улыбку, и тряхнула головой. Капюшон съехал на лоб. «Я так реальна, просто ужасно реальна», – мысленно сказала себе Каро в обычной для нее драматической манере; она наслаждалась драмой, постоянно искала ее. Кэресел Рэббит и Иккадора Алиса Сикл были цветущими существами из плоти, крови и магии в этом крошечном уголке мира, но этот гребаный уголок мира был таким скучным. Он как бумага, ворчала про себя Каро; этот мир был куском бумаги, и когда вспыхнет огромный пожар и пламя начнет пожирать его, Каро сгорит вместе с ним – медленно, но верно.

Икка оттолкнула Каро, провела по своим тонким злым губам тыльной стороной ладони, и в этот момент над двором разнесся резкий звон колокола. Они стояли у стены в том углу беседки, где было меньше всего пауков. Но пауков все равно было предостаточно, и Икка большим пальцем придавила мерзкую тварь, заползшую ей на висок. Вытерла ноги юбкой Каро, и Каро позволила ей это, потом поймала запястье Икки. Та попыталась вырваться.

– Эй, эй, Заика. Давай останемся, пропади пропадом эти уроки, – сказала Кэресел.

Икка не ответила, высвободилась, потом нырнула под руку, преградившую ей путь, и ее черные шелковистые волосы коснулись рукава Каро.

– Текка, – грубо рявкнула черноволосая ведьма.

Каро пошла за ней. Они прошлепали по грязи, вошли в галерею и свернули налево, в южное крыло. Слова Икки всегда были такими злобными, такими колючими. Каро хотела бы проглотить их все до последнего, чтобы шипы разорвали ей глотку.

– В это время она обычно уже здесь, – вслух размышляла Каро. И снова попыталась обнять Икку за талию, но Икка ударила ее по руке.

Они шагали по черному кирпичному полу Приходской Академии для Молодых Девиц Благословенной Царицы Небесной, Божественной Эмпатии. Опоздавшие девушки бесшумно спешили мимо. Каро поискала взглядом каштановые кудри Текки.

– Может быть, она уже в классе, наша примерная ученица…

Шутка. Текка без колебаний согласилась бы прогулять урок, если бы Каро предложила. Это Икка Сикл была у них любительницей книжек. Икка-Заика и ее книги… она так забавно хмурила свои черные брови, когда читала… она заслуживала лучшего. Она заслуживала того, чтобы учиться в какой-нибудь престижной школе, в каком-нибудь далеком, богатом и процветающем Округе, а Каро заслуживала того, чтобы последовать за ней туда, следовать за ней повсюду… Неужели это все, чего Каро хотела от жизни? Она оглядела полутемный коридор, всмотрелась в сердитое лицо Икки. Возможно. Точнее, это все, на что она могла надеяться. Она знала: из-за Святых, которые хозяйничали в Лесу, называвшемся Страной Чудес, ей придется просидеть в этом Округе всю свою жизнь. И все же иногда Каро разрешала себе помечтать. Возможно, возможно, несмотря на все это, однажды…

Каро также подумала еще две вещи. Во-первых, основатели их школы были весьма самонадеянны, давая ей такое претенциозное название, ведь преподавание никуда не годится. А во-вторых, она, Каро, скорее войдет в Страну Чудес в поисках лучшей, интересной жизни, чтобы ее сразу же сожрал какой-нибудь Святой, чем согласится в течение следующего часа выслушивать, как мадам Киллингтон бубнит что-то там насчет геометрии рун.

Эмпатия была единственной школой для девочек в Астаре и окружавших ее деревнях Охраняемого Округа Мугунхва, поэтому учились здесь дочери фермеров с плантаций глицинии и сироты из приюта, находившегося в конце проселочной дороги. Скажем сразу, чтобы не запутывать читателя, что именно в этом приюте и обитали Икка с Каро. Таким образом, Икка и Каро за шестнадцать лет своей жизни не бывали нигде дальше этой единственной улицы – кроме тех дней, когда они посещали дом Текки Мур и сад ее родителей.

Там, среди ароматных цветов глицинии, они практиковались в своей слабой и мелкой, но весьма болезненной магии. Иногда они пытались найти себе новых богов; иногда обсуждали, как убьют Белую Королеву, Делкорту Октобер Ккуль[9], и Червонную Принцессу, Хэтти[10] Новембер Ккуль, и захватят трон. Потому что они уже могущественны – разумеется, а как же иначе! Они были величайшими ведьмами своего времени.

Каро, мурлыча вполголоса, схватила Икку за руку, прежде чем та успела открыть дверь классной комнаты. Прижала губы к уху Икки и прошептала:

– Пойдем покурим на колокольне, Заика. Нам многое нужно обсудить – в конце концов, королева и принцесса в городе. Самое время осуществить покушение, тебе не кажется?

– Прекрати[11]. Как же ты меня раздражаешь, – прошипела Икка.

Обычно с утра она угрюмо молчала; значит, сегодня хороший день, подумала Каро. Икка очень редко открывала рот до полудня. «По крайней мере, для того, чтобы что-то сказать», – добавила про себя Каро и улыбнулась. Икка решила, что над ней смеются. Она резко дернулась и бросила:

– И потом, ты даже не спросила Текку.

Каро поцокала языком и надула губы.

– Чего это ты такая кислая, Заика? Сегодня же праздник!

– Какой еще праздник? – угрюмо отозвалась Икка. – Нет никакого праздника.

Обе прекрасно знали, о чем речь. Об этом всю неделю писали в газетах. Каждый год в середине зимы королева проводила Бега Святых. Это было единственное событие, ради которого члены королевской семьи покидали столицу, – если не считать похорон родственников и деловых поездок по провинции.

В этот день должны были состояться пышные празднества и игры, которые организовывала Белая Королева по своему усмотрению и, хуже того, пользуясь своим воображением. Торжества проводились в большой деревне, располагавшейся в дальней части Округа Мугунхва; в Астаре никогда ничего не происходило. Некоторые местные ездили туда специально, чтобы посмотреть, как Святые, которых привозила с собой Делкорта, подвергались изобретенным ею пыткам. Заглянув в классную комнату, Каро увидела несколько пустых парт. Везучие девчонки, отправились любоваться мясорубкой.

Кэт Пиллар[12] – так, если верить газетам, звали Святую, выбранную для участия в сегодняшних развлечениях. Караван Белой Королевы, вероятно, прибыл в Округ ранним утром и должен был уехать до рассвета, оставив на арене кровавые лужи. Говорили, что иногда королева выбирает из толпы людей для участия в Бегах. Может быть, это не просто слухи? По закону на арену для боя со Святыми полагалось выпускать только осужденных преступников, но все слышали рассказы. О том, как Делкорта оставляет участникам боев жизнь или обрекает их на смерть – в зависимости от настроения. О том, как Хэтти, принцесса с каменным лицом, сидит, сложив руки на коленях поверх юбок ханбока[13], и даже не морщится, когда кровь брызжет во все стороны. И каждый год, когда начинались Бега Святых и люди украшали дверные ручки белыми лентами, чтобы выразить поддержку и одобрение – в конце концов, королева всегда убивала Святого после игр, что снижало общее число монстров, – Каро, Икка и Текка говорили о том, что пора с этим покончить. Покончить с монархией. Покончить с жестокими развлечениями. Люди не должны бояться королевы. Они должны бояться только их троих.

Были ли это только разговоры? Возможно, да, а возможно, и нет. Главное, это позволяло им убить время…

Надувшаяся Каро вошла в класс следом за Иккой и шлепнулась за парту позади нее, у окна со старыми, грязными стеклами; когда она смотрела в окно, далекие холмы казались желтыми, как моча. Удивляло то, что свету вообще удавалось пробиться через эти стекла; они стирали цвета, и на парты падали тусклые серые лучи. Каро оглядела полупустое помещение, скучающих учениц. Дождавшись, когда Киллингтон отвернется к доске, она наклонилась вперед и прошипела в затылок Икке:

– Тек даже не соизволила прийти.

Скорее всего, она уже сидела на колокольне, закинув ноги на подоконник, запихивая кирпичи обратно в тайник, где Каро недавно спрятала тайком приобретенные сигареты и коробку спичек.

Икка подперла подбородок рукой, и ее мягкий широкий нос уперся в костяшки пальцев. Она оглянулась на пустое место в конце ряда. Обычно разговоры на уроках сводились к следующему: «Заткнись и дай мне сосредоточиться» (Икка), «Давайте прямо сейчас встанем, уйдем и никогда больше сюда не вернемся» (Каро), «Сначала сожжем школу» (Текка).

Таким был тон разговоров этой троицы, их восхитительные, жестокие рассуждения. Они заставляли Каро почувствовать себя злобной и коварной, а следовательно, великой и могущественной; после самых интересных разговоров она ощущала легкую тошноту. Она знала, что Икка испытывает то же самое, и после уроков, когда они брели обратно в приют, их собственные слова и мечты переполняли их и кололи изнутри, словно булавки. Они не в силах были сидеть в помещении. Вскоре они уже распахивали окна спальни – как обычно, напомнив остальным воспитанницам о том, что произойдет, если кто-нибудь пикнет, – спускались на землю и бежали прочь, к дому Текки.

Однажды ночью, когда Каро с Иккой прибежали и обнаружили Текку у ворот родительской фермы, она приветствовала их с дерзкой улыбкой и серьезно произнесла: «Сегодня полнолуние, луна огромная, круглая и белая, как свадебный торт, и поэтому я считаю, что нам троим следует стать одной семьей. Что вы на это скажете, дорогие мои?»

«Я скажу… – ответила Каро, схватила руку Текки и, в свою очередь, широко ухмыльнулась, несмотря на то что никакой луны не было видно из-за плоптных облаков. – Да, дорогая».

Но Икка обняла себя худыми руками и сердито уставилась на подруг.

«У нас нет колец».

«Какая же ты избалованная», – проворковала Текка, и они с Каро окружили Икку. Одна рука очутилась в черных волосах подруги, вторая тыкала ее пальцем в ребра. Это было так странно. Иногда Каро не могла отличить себя от Текки, но, возможно, это происходило потому, что она и не хотела. Икка отмахнулась, вынырнула из кольца их рук и прислонилась спиной к столбу ворот, у которого только что стояла Текка.

Каро заметила, как тени на несколько мгновений исказились, потянулись к ногам Икки, но потом они с Теккой опомнились и отпрянули.

«Что это с тобой, а?» – хмыкнула Каро и уперлась ногой в ограду, чтобы встать. Посмотрела на Текку, которая, намотав на палец прядь каштановых волос, коснулась носком туфли ноги Икки.

«Да, Алиса, – произнесла Текка, сверля Икку своими темными глазами. – Струсила? Ты разбиваешь наши сердца».

«Черные, черные сердца», – прощебетала Каро.

Икка выплюнула:

«Я не хочу, чтобы это было только у меня в голове».

За оградой бесшумно покачивались ветви глицинии, скрывавшие небо, облака и робкие лучи белой, как свадебный торт, луны; приторно-сладкий аромат цветов уже въелся в одежду Каро. От волос Текки всегда пахло глицинией.

«А что в этом плохого?» – искренне удивилась Каро и потерла висок согнутым пальцем. Разве они уже не существовали друг у друга в головах?

«Неужели нас так легко забыть, Алиса? – рассмеялась Текка и положила подбородок на макушку Икки – пока что она была самой высокой из троих. – Боишься, что проснешься и окажется, что все это был сон? Ничего страшного. Не волнуйся. Я так и подумала, что ты скажешь что-то в таком духе. Дай руку. Я взяла с собой нож».

По мере того, как они взрослели в этом убогом, ничтожном Округе, росла их уверенность в том, что они не найдут ничего интересного для себя в прочих людях – только друг в друге. И из-за этого диагноза они были обречены гнить заживо в случае разлуки. Увядать, засыхать. Друг без друга – в качестве зеркал – они забудут, кто они такие на самом деле, превратятся в нелепые, жалкие, невежественные существа; они знали это. Они не будут больше злыми и испорченными, а ведь именно злоба делала их живыми. Магия, текущая в их жилах, иссякнет и станет бесполезной.

Сблизиться с кем-то другим? С другими людьми? Нет, нет, из этого ничего не выйдет, никогда. Каро знала, что она просто рано или поздно прикончит этого «другого».

У нее внутри жило нечто темное и беспокойное, она чувствовала, что оно сидит у нее в груди, словно острые осколки, словно шрапнель, готовая взорваться, вырваться, осыпать весь мир – если бы только она смогла выбраться из этой дыры! Икка и Текка видели это в ней; они не пугались, не отшатывались, наоборот, их завораживало это зрелище, и Каро тоже видела в них нечто подобное, маленькие бомбочки, начиненные шипами, подвешенные в грудной клетке, как венки из омелы. Часто ей приходило в голову: если одна из них взорвется, то за ней последуют еще два взрыва – цепная реакция. Так что, может быть, однажды…

Пристрастный рассказчик допустил бы несправедливость, не упомянув о том, что в хорошеньких головках этих девиц прочно угнездилась склонность к садизму, которую они без особого старания прятали под маской мазохизма. Свойственная им любовь к боли, которая сопутствовала их природному магическому дару, действительно отдаляла их от остальных людей, тем более от ровесников.

В прежние времена их даже называли бы Святыми. Святые были людьми, которые ежедневно практиковали и оттачивали свою магию, несмотря на то что она разъедала их тела и причиняла невыносимую боль. Это могущество позволило им успешно отразить атаки армии фанатиков во время чумных войн. Но Каро, Икка и Текка выросли в эпоху, когда Святые перестали быть праведниками; теперь это были безобразные, потерявшие человеческий облик чудовища, которые бродили по Стране Чудес – так назывался Лес, расположенный за Стеной. Едва ли кто-то из Святых сегодня пользовался своими магическими способностями; их существование и без того представляло собой сплошное страдание.

Но наши три героини не боялись своего могущества, и поэтому они были чужими среди сверстниц. Каро часто говорила себе: как им повезло! Пусть все прочие держатся от них подальше и даже не думают о том, чтобы им надоедать.

– Мисс Рэббит, – раздался у классной доски резкий голос. Он хлестнул, как удар кнута, и девушки выпрямились. Киллингтон сверлила Каро горящим взглядом. – Снимите капюшон.

– Прошу прощения, сонсэнним[14], – равнодушно пробубнила Каро и передернула плечами. Плащ упал на спинку стула.

Кэресел поскребла макушку, поправила светлые кудряшки и посмотрела на доску.

Чтоб тебя. Она в первый раз видела эти каракули.

Но на самом деле это было неважно. Единственный нормальный университет находился в Округе Петра, за много миль от Округа Мугунхва, за Стеной. Каро знала, что может даже не мечтать о путешествии через Страну Чудес для сдачи вступительных экзаменов: пеший переход означал встречу со Святыми или Бармаглотами, так что это исключалось, а денег на бронированный поезд у нее не было. Университетский диплом – даже если бы ей удалось его получить – не значил ровным счетом ничего; ей все равно предстояло стать жалкой работницей на одной из ферм, медленно умиравших внутри той самой Стены, которую она видела на горизонте по вечерам. Она с каждым днем совершенствовалась в своей «птичьей магии», но это тоже ничего не значило.

Ничего не значило, и поэтому Каро было наплевать на учебу.

Икка и Текка тоже застряли в этой глухомани.

С ней.

Каро часто размышляла о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы она была богата. Или если бы она была могущественной ведьмой, а не девчонкой, которая валяет дурака в подвале приюта, глядя на то, как нити магии, похожие по цвету на полярное сияние, обвивают кончики ее пальцев, и пытаясь сотворить ерундовое заклинание над вороной, сбитой камнем с забора. Итак, получив богатство или могущество, она стала бы очень жестокой девицей.

Каро сцепила руки, потерла подушечкой большого пальца безымянный палец на другой руке, нащупала тонкий шрам, похожий на кольцо. У Икки и Текки были такие же. Они не просто женаты. Они связаны узами крови и боли.

Раздался резкий скрежет металлической ножки стула о кирпичный пол, и Каро подняла голову.

Икка стояла, опираясь руками о парту. Она хорошо видела, но сейчас прищурилась, пытаясь разглядеть что-то за стеклом.

– Иккадора Алиса Сикл, – взвизгнула Киллингтон. – Что вы де…

В другое время это взбесило бы Каро – Текка была единственной, кому позволялось вслух называть Икку Алисой, – но она не услышала остального. Она увидела то, на что смотрела Икка, и тоже вскочила на ноги. Икка сжала ее пальцы; это удивило Каро, и она не успела подумать, как ей повезло. Потому что она едва успела втянуть воздух сквозь зубы, а потом Икка шагнула вперед, в тени, лежавшие под узким подоконником, и девушки превратились в ничто и перенеслись в никуда.

А в следующее мгновение они были уже снаружи. Они вышли из неверной тени кривой ивы, склонявшейся над галереей Эмпатии, и побежали по дороге, к столбу дыма, поднимавшемуся над фермой Муров.

С неба сыпался пепел и шелковистые лепестки глицинии; их края еще тлели, когда их уносил ветер. Икка остановилась в нескольких шагах от пылающей рощи, и Каро могла думать только об одном: «Не Текка, только не Текка». Она смотрела на живые, веселые, пляшущие языки пламени, потом подняла голову и взглянула на черный силуэт вороны, кружившей высоко в небе.

Магия выступила у нее на глазах, концентрированная, горячая, жгучая, склеила ее ресницы, но потом она моргнула, смахнула синюю жидкость и подула вперед и вверх, поймала тело вороны и вселилась в него.

Разумеется, Каро не умела летать, поэтому она тут же начала падать навстречу ревущему пламени. Но прежде чем упасть на землю и сгореть заживо, она успела кое-что разглядеть.

Кэресел внезапно вернулась в свое тело – оно валялось в грязи, и Икка безжалостно трясла его. Она стояла на коленях рядом с Каро, стиснув зубы, запятнанные ее собственной серебристой магией. Каро оттолкнула подругу, и ее вытошнило на дорогу, засыпанную пеплом. Сцепила зубы и вытерла с ресниц липкую магическую субстанцию. Ярко-синяя жидкость разъедала костяшки пальцев.

– Я видела кого-то в доме, – прохрипела Каро, давясь желчью. Нечаянно вдохнула дым, закашлялась. – Какое-то движение…

Икка дернула Каро за руку, подняла ее.

– Текка?

– Не знаю…

Икка снова прищурилась, глядя в сад. Сколько дней провели они здесь, среди глициний, под вечно серым светом, льющимся с вечно серого дождливого неба на гроздья лиловых цветов? Текка Мур лежала среди корней, с помощью колдовства заставляя мышей поедать друг друга, а Икка и Каро наблюдали за этим со смесью отвращения и любопытства.

– Не знаю, смогу ли я, – простонала Каро, отравленная собственной магией; магия выступила слишком быстро, и от ее избытка ей стало плохо.

В висках пульсировала боль, Каро бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, двоилось в глазах. Это было в сто раз хуже самого ужасного похмелья, которое ей когда-либо приходилось испытывать.

«Просто убейте меня, – вяло молилась она, чувствуя, как в пустом желудке плещется кислота. – Проклятые боги… О, боги мои, простоубейтеменя».

– Икка, мне кажется, я не смогу…

– Кэресел Рэббит, – прошипела Икка, вцепившись в плащ Каро одетыми в перчатки руками. Ее взгляд опалял Каро, в ее глазах отражалось пламя. В этом взгляде было многое. Все те дни, медленно превращавшиеся в холодные сумерки, когда они трое болтали о самых худших вещах, об ужасных и восхитительных вещах, таких как Святость, таких как смерть.

Никто из них никогда не произносил этого вслух, но это было в их сцепленных пальцах, в тишине, в благоговейном ужасе и в колкостях, которыми они обменивались.

«Я не могу представить себе мир, в котором не будет вас».

«Поэтому, когда мы умрем – давайте сделаем это вместе».

«Я вас убью собственными руками, если мы не умрем вместе».

Каро сделала очередной судорожный вдох и затолкала эти воспоминания подальше.

– Кухня, – скрежеща зубами, выговорила она. – Там пока не горит.

Хватка Икки стала сильнее.

А потом она упала назад, на спину, прямо на дорогу, и Каро полетела на Икку, навстречу их бледным теням, метавшимся по земле.

Глава четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

Скрючившись в грязи Страны Чудес, Кэресел положила руку на тонкую шею вороны, прищурилась и принялась разглядывать противоположный берег реки, скрытый в тумане. Капюшон маскировал свечение магии, которая пузырилась у нее на глазах; вязкая синяя жидкость, падая с подбородка в воду, образовывала тонкие нити. Каро напряженно всматривалась в завесу воды, падавшей с каменного уступа, словно пытаясь разглядеть в белой пене какие-то скрытые мистические истины.

Но нет, читатель, Каро не искала никаких истин. Каро охотилась.

Она ущипнула ворону за шею, потом наклонила голову и плюнула на птицу; вороне это не понравилось. Птицам это никогда не нравилось. Встопорщив черные перья, ворона повернула голову и попыталась откусить Каро палец, и это была ошибка: Кэресел встретила взгляд черных глаз, а в следующий миг они стали ее глазами, она расправила крылья и полетела в направлении водопада. Точнее, к пещере, вход в которую находился под водопадом.

На лету Каро молилась. Она не просила своих богов позаботиться о ней, защитить ее. Она просила дать ей могущество.

Она всегда просила о могуществе.

Боги в ее голове, разумеется, полностью отличались от богов, которым поклонялись другие люди. Сейчас, во времена Религии, существовали истории; они заменили священные книги, насаждавшие мораль в Бледные Века. И главный вопрос современной Религии заключался в следующем: где человек, как индивидуальное мыслящее существо, может найти богов?

Все они – остальные люди, Каро, история – всегда пытались понять, что же такое Божественное. В данный момент большинство из них – по крайней мере, в Исанхане – приравнивали Божественное к общей картине вселенной, к реальности в целом; обычно люди выбирали отдельные элементы реальности в качестве своих личных богов. Выбирали себе любимчиков – так сказать, выдергивали отдельные нити из ткани вселенной. Боги были природой, ночным небом и зимним сезоном, и лесными пожарами, и гниением. Боги были стихийными силами, любовью, и жестокостью, и мечтами. Однако Каро знала, что люди – тоже стихийная сила. Возможно, это еретические мысли, но она видела Божественное в глазах и душах тех, к кому была привязана. Эти боги были прекраснее и страшнее других просто потому, что они были так близко.

У тех частиц Божественного, которые Каро нашла за двадцать один год, прожитый ею на свете, не было имен. Кроме разве что Холода, или Тумана, или Птиц, или Рассвета… Рассвета с его рассеянным розовым взглядом, который всегда был с ней, всегда приходил, даже когда Каро была уверена, что не доживет до утра. Этим божествам она молилась, когда чувствовала необходимость молиться.

Возможно, в какой-то момент ее жизни – но это было так давно, о, слишком давно, так что это уже ничего не значило – в числе ее богов, как расплывчатое пятно где-то между Холодом и Птицами, была еще Икка.

И только после Икки – возможно, в самый первый момент после Икки – Каро вспомнила. Она не понимала, как она могла забыть эту истину о мире, в котором была рождена.

Божественное было не только опасным. Оно было голодным.

Взять хотя бы Святых. Каро всегда находила эту историю забавной.

В свое время старый король Мин Титус Ккуль, двоюродный дед Червонной Королевы, усилил магию Святых собственной магией, чтобы остановить чумных ведьм, насылавших болезни. Он утверждал, что сотворил это отвратительное колдовство с целью защитить Исанхан. Подробности создания заклинания остались загадкой; тайна была известна только королевской семье. Возможно, эти сведения утаивали с целью избежать скандала или каких-то неприятных ассоциаций, но Каро прекрасно понимала, что король все провалил.

Заклинание, конечно, сработало – Святые, наделенные неслыханным могуществом, разгромили и истребили чумных фанатиков. Некоторые сказали бы, что оно продолжает работать до сих пор. Магия Святых, изначально усилившая их способности, всего через несколько недель превратила их в вечно голодных монстров. Они по-прежнему стремились выполнить волю короля, но захватчики давно исчезли, и разум Святых исчез вслед за ними. И вместо сознания и разума у них осталась единственная цель: истребить все отрицательные человеческие эмоции и пороки, такие как скорбь, жажда крови, гнев, вина, страх. Все это они чуяли издалека так же легко, как пирог, остывающий на подоконнике.

Но легче всего им было учуять ауру смерти; эта аура представляла собой не эмоцию, а нечто вроде отравы, пропитывающей организм человека, который совершил убийство. И, возможно, это тоже к лучшему. Преступников отправляли в Страну Чудес для того, чтобы убивать Святых или послужить им пищей, что давало Охраняемым Округам некую видимость защиты – и от монстров, и от убийц. А убийцы этого заслуживали, даже если они были маленькими напуганными девочками, которые вовсе не хотели никого убивать, поклялись выжить в Лесу и однажды заставить всех пожалеть о вынесенном приговоре!

О чем же Каро в последнее время размышляла без конца? Если бы у нее были руки, она сейчас прижала бы пальцы к вискам. Ах да. Она думала о том, как ее уничтожит ее магия, ее собственное «я», то, что помогало ей быть собой.

Посмотрите, например, на то, как ее магия – всего лишь капля Божественного – снова и снова пытается разъесть свой сосуд. Посмотрите на Икку – то есть нет, не надо смотреть на Икку, грубо оборвала себя Кэресел. Смотри сюда. Что это мечется в темной пасти пещеры, скрытой за серебристым водопадом? Может быть, это Святой бегает там на четвереньках среди острых, как зубы, сталактитов? Наверное, он все еще таскает за собой Мерриуэзеров, и пятки скелетов стучат по каменному полу. Да, размышляла Кэресел. Именно это она и видит.

Она снизилась, сложила крылья и села на скользкий камень у края водопада. Осторожно приблизилась ко входу в пещеру, заглянула внутрь и увидела Святого – которого некоторые называли Киллианом Таттлом, но которого Каро назвала сейчас про себя мерзким уродом. Святой был занят: он искусно расчленял скелеты, рядами раскладывал по полу ребра, изображал какие-то извилистые дорожки из фаланг. С кутикул Святого капала его черная магия, пачкая белые кости, которые он с таким тщанием раскладывал.

Он творил какой-то ритуал. А может быть, просто украшал свое жилище – Кэресел не любила делать предположения без достаточных оснований. Однажды она видела, как Святая высаживает сад; Кэресел решила бы, что перед ней просто какая-то девочка, если бы дело не происходило в центре Страны Чудес. Приглядевшись, она поняла, что «девочка» бросает в землю не семена, а зубы. И, конечно, все стало ясно, когда Святая почуяла ее запах и нырнула в землю, как в пруд.

Каро могла уверенно предположить насчет Святых только одну вещь, не боясь показаться идиоткой: рано или поздно Святой попытается кого-нибудь сожрать. И, разумеется, еще одно. Она уже давно раздобыла положенные четыре головы Святых и получила право вернуться из изгнания; и теперь она была уверена в том, что за очередного убитого Святого ей заплатит Хэтти Новембер Ккуль, Червонная Королева, молодая правительница Исанхана, ее дражайшая онни[15].

Каро вернулась в собственное тело. Справившись с судорогой, она ощутила, что у нее во рту снова появились зубы, ухмыльнулась и поднялась на ноги. Да, черт побери; Кэресел любила эту работу, потому что Кэресел любила деньги. Она любила вещи, особенно блестящие вещи и тяжелые вещи – металлические кольца, обувь с хорошими, толстыми подошвами и латунными пряжками, свитера из кожи целого ягненка, теплые плащи с капюшонами, которые буквально придавливали ее к земле. И еще она любила свою квартиру в Округе Петра, любила балкон с железными перилами, с которого открывался вид на изящные шпили Университета Петры. Все это так отличалось от сиротского приюта в Астаре! Она пришла в приют, не имея никакого имущества, кроме надетой на ней одежды. В детстве и юности у нее не было ничего. Только представьте себе, какой гордой она была бы, если бы выросла среди тонн блестящих вещей! Даже жалкие маленькие ножички, которые выдали им с Иккой перед тем, как выгнать в Страну Чудес, согрели сердце Каро.

– Итак, – прошептала она, слегка шепелявя из-за магии, которая заполнила рот.

Потом она откинула голову назад, капюшон упал, и грива светлых волос задела прибрежные кусты. Каро нанесла на веки черные тени, нарисовала стрелки, а ресницы накрасила красной тушью – да, она любила украшать себя перед охотой, – и из-под этих черных век и алых ресниц она оглядела берег реки и почувствовала, как магия поет в ее молодом, таком молодом теле. Ей всего двадцать один год, и сила еще причиняет ей боль. Но боль ничем не отличается от всего остального. Боль она могла обмануть.

– Какая же сегодня прекрасная ночь.

Глава пятая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1104 Святых

Всегда Кэресел и Иккадора. Икке нравилось, как это звучит. Всегда Иккадора и Кэресел…

Девчонки с тонкими руками и ногами, острыми зубами, всегда державшиеся в стороне; другие девочки-сироты, с которыми они делили кров, нагоняли на них скуку, и поэтому они игнорировали остальных. Остальные были вполне милыми, но этих двоих никогда не интересовали милые и приятные люди, и сами они не стремились стать милыми и приятными – эти черты казались им жалкими. Родители обеих умерли во время эпидемии соляной лихорадки, когда девочкам было по шесть лет; обе переступили порог приюта вечером того дня, когда тела сожгли на погребальном костре. Они намеренно отстранились от всех и по своей воле превратились в изгоев.

Только после того, как они поступили в школу и встретили Текку Мур, их стало трое; и эти трое захотели получить больше от жизни и от себя. Вскоре они уже проводили целые дни вместе, а по вечерам, вернувшись в приют, дрожали всем телом в кроватях после болезненных попыток практиковать магию. Но они улыбались и не смогли бы спрятать эти улыбки, даже если бы захотели. Их одноклассницы, все жители их Округа и всех прочих Округов были полными идиотами: они боялись неизбежной боли, которую причиняла магия. Боль была ценой могущества. Но эта цена была такой ничтожной!

Зимнее солнце скрывалось за облаками, дневной свет был тусклым, а это означало, что тени были слабыми, призрачными; и вот юные ведьмы снова очутились в небытии, но на сей раз в небытии было нечем дышать, и Икка с трудом тащила Каро сквозь это безвоздушное пространство.

Они вынырнули в реальный мир около железной печи, стоявшей в углу кухни Муров, рядом с прямоугольником утреннего света, падавшего через окно.

Они привалились друг к другу. Икка оттолкнула Каро. Она всегда отталкивала Каро и всегда притягивала ее ближе. Но только в те мгновения, когда Икка отталкивала подругу, она владела собой, ее руки подчинялись ей, двигались по ее воле. В остальное время они не слушались Икку, ими руководило желание.

В кухне было пусто и очень жарко. За окнами виднелись ветви деревьев, прежде усыпанные лиловыми цветами, но сейчас голые, тающие в красно-золотом пламени. Дым щипал Икке глаза, и она натянула ворот платья на нос; кроме того, после перемещения через тьму ее мутило. Каро под своим черным капюшоном была совсем зеленой, и взмокшие от пота бледно-желтые пряди с черными корнями прилипли ко лбу.

В кухне никого и ничего не было, кроме них двоих и кроме треснутой деревянной кружки, лежавшей на полу в лужице кофе.

И крови.

Крови, растекавшейся по кухонному столу. Крови, забрызгавшей обои с незабудками. По голубым цветам, едва различимым в дыму, стекали багровые струйки. Кровь просочилась в их туфли, пропитала их плащи.

Внезапно на бледной щеке Кэресел появилось кровавое пятно.

Каро подняла руку, коснулась пятна длинным тонким пальцем, и в этот момент что-то теплое упало Икке на лоб.

Икка ошиблась. На лице Каро, а теперь и у нее на лице, была не кровь. Каро отняла руку от лица, но капля приклеилась к пальцу; комочек размягченной плоти растягивался, растягивался, превратился в нить, потом эта нить лопнула, и руки Каро уже лежали на плечах Икки, ее лицо было совсем рядом, рот скривился, черные глаза были огромными, и послание было ясным: «О боги не смотри не смотри не смотри только не смотри наверх».

Они посмотрели наверх.

Икку вырвало.

В то утро она не стала есть приютские булочки, и поэтому на платье Каро попала только прозрачная едкая жидкость.

Каро этого даже не заметила. Она подняла голову, Икка увидела ее белую шею – «Как она может смотреть?» – и повторила ее движение. И посмотрела снова.

Кожа была укреплена высоко на стропилах кухни Муров. Свет падал откуда-то сверху, из окна в потолке, и проходил сквозь нее, подсвечивая пурпурные и синие кровеносные сосуды. Кожа провисла под тяжестью костей, которые еще держались на плоти за счет сухожилий несмотря на то, что тело было развернуто. Над обеденным столом, стоявшим в центре кухни, висела грудная клетка, выступавшая из тонкой бледной вуали. Ребра походили на растопыренные пальцы. Позвонки были вытянуты в прямую линию, но расстояния между ними были больше, чем в нормальном скелете. Там, где плоть касалась стропил, от перегрева она превратилась в нечто вроде клея, который и удерживал тело; этот «клей» постепенно стекал вниз. Икка не могла поверить в то, что она не почувствовала этот запах сразу. Наверное, из-за дыма. Но теперь она его чувствовала. Теперь она не могла перестать чувствовать его.

– Икка, – прошептала Каро тихо и очень спокойно. Каро ничего никогда не делала тихо и спокойно, поэтому Икка испугалась, а она уже и без того была так испугана, что ее едва не вырвало от звука собственного имени. – Это гнездо.

Святые не могли перебираться через Стены.

Кроме тех случаев, когда их приглашали внутрь.

Кроме праздничных дней.

Это могла быть только она.

Икка едва дышала.

– Это Кэт Пиллар.

Кэт Пиллар.

Святая, которая сейчас должна была находиться на другом конце Округа, развлекать народ. Под контролем Белой Королевы.

И тогда Икка увидела это. Она увидела, как Каро говорит, что они должны бежать, и увидела, как сама говорит «да» и как потом они доживают свои жалкие бесцветные жизни, ненавидя себя за это. Настанет благословенный день, когда она умрет, и в последнее мгновение перед смертью Икка вспомнит этот момент, плоть, упавшую ей на лицо, свою трусость, и Текку, и то, как они покинули Текку. Потому что развернутое тело у них над головами было не Теккой, а ее матерью, потому что это ее обветренное, покрытое морщинами лицо ухмылялось где-то там, за грудной клеткой.

И все равно Икка безмолвно умоляла Каро: «Скажи, что мы должны бежать». Иккадоре Алисе Сикл было очень, очень страшно. Если бы сейчас ей позволили уйти из этого дома, она бы согласилась прожить жизнь с чувством вины и ненавистью к себе. Она была готова на все, только бы бежать, забраться под свое тонкое одеяло, скрючиться на жестком матрасе и притвориться, что ничего этого не было.

Она была готова на все, кроме одного. Она не желала произносить это вслух. Она не могла произнести это вслух.

Она не могла поступить так с Теккой.

И Каро тоже не могла. Поэтому Каро сказала:

– Смотри под ноги.

Следовало передвигаться тихо, очень тихо. Они прошли среди луж крови, под развернутым телом Ханны Мур, вышли в столовую, которая была пуста, потом в коридор, в котором находились близнецы, братья Текки. До того, как их развернули, они были такими маленькими, что могли вдвоем спрятаться под плащом Икки. Дыма здесь было меньше, и поэтому именно здесь Икка и Каро перестали дышать. Они просто наполняли свои легкие, стоя под близнецами, тела которых, оказавшиеся удивительно длинными, были намотаны на люстры.

В конце концов они двинулись к лестнице. Оттуда, со второго этажа, доносились шаги и какой-то мерный глухой стук.

Икка была на шаг впереди Каро, и поэтому они увидели пол второго этажа примерно в одно и то же время, и как раз в этот момент Святая появилась в дверях спальни, расположенной в дальнем конце коридора.

Они застыли.

Святая Катарина Пиллар стояла на пяти из шести пар рук и на пятках, и все семьдесят ее пальцев были алыми и блестящими. Она была обнаженной, неестественно высокой, и у нее совсем не было жира, если не считать выступавшего брюха – сегодня она себя в пище не ограничивала. Кости выпирали под серой кожей, и там, где острые ребра прорывали ее, из тела Святой вместо крови сочилась магия. Магия была черной и вязкой – Святой было больше ста лет, и хотя Пиллар не была мертва, ее магия давно должна была умереть, засохнуть, как лесной цветок под палящим солнцем.

В передней паре рук висела Текка.

Ее голова была безвольно откинута назад, ноги едва касались ковра, на котором медленно расплывалась лужа крови. Рана находилась на голове, где-то среди вьющихся каштановых волос.

Икка испытала такое ощущение, как будто кто-то обстругивал ножом ее ребра, и открыла рот, чтобы закричать.

Каро бросилась к ней и закрыла ей рот ладонью; прижавшись лицом к ее спине, подавила собственный беззвучный всхлип.

Губы Икки под рукой Каро шевелились. Ее собственная магия заполняла щели между зубами, серебристая капля выступила в уголке рта, и когда Святая взглянула прямо на девушек, она их не увидела. Икка успела схватить Каро за руку и натянуть на них обеих тень от лестницы.

Но это было все. Перемещение через тьму, этот жалкий фокус, – это было все, что она умела. Она не могла даже пошевелиться, иначе заклинание «сползало» с нее. Замерев, они смотрели, как Святая забредает в ближайшую к ним спальню, спальню Текки; в следующую минуту они услышали глухой удар – наверное, она уронила Текку на пол, потому что затем она вернулась в коридор с пустыми руками.

У Пиллар было пустое, бессмысленное, не запоминающееся лицо. Без всякого выражения она оглядела свои ребра, и множество рук провели пальцами вдоль ребер, по выступавшей магии. Милостивые боги, на свете осталось столько Святых, слишком много, чтобы запомнить их всех, если не считать самых жутких. Вроде той, которая стояла сейчас в коридоре. Икка невольно вспомнила ее историю. Магия Катарины была связана со стихиями; эта ведьма, повелевавшая пламенем, спасла множество людей во время чумных набегов. А теперь она разворачивала этих же людей, как нити с катушки, и ткала из них гнезда, яркие и горячие. Подергиваясь, как насекомое, Пиллар боком подобралась к стене и принялась изображать руны, которые немедленно начинали дымиться; она прикладывала лицо к каждой руне, делала глубокий вдох, и веки над запавшими карими глазами подрагивали при каждом отравленном вдохе, хотя Икке показалось, что это простая реакция ее тела, привычка, а не выражение удовольствия.

Время тянулось бесконечно, но в конце концов Святая скрылась за углом, и к этому моменту обои вокруг первых рун уже загорелись.

Тогда Икке стало плохо от ее магии. Ее бросило в жар, потом в холод, в глазах потемнело. Она вышла из тьмы, захлебываясь жидкостью, которая забила ей глотку; она не могла говорить, потому что рука Каро, стоявшей на ступень ниже ее, по-прежнему закрывала ей рот. Ее подруга плакала, ее плечи содрогались от мучительных рыданий, и первой сознательной мыслью Икки была изумленная и благоговейная мысль о том, что Каро при этом не издает ни звука. Ошеломленная, она подняла руку, коснулась высокой скулы Каро.

Каро наклонила голову, прижалась к ладони Икки, и тогда Икка увидела там, наверху, над ухом Каро, на потолке над лестницей, Святую.

Тело чудовища подергивалось, голова была откинута назад, глаза были распахнуты, а рот разинут неестественно широко. Пальцы двенадцати рук, державшиеся за стропила, разжались, а потом она начала падать; вся эта масса серых рук и ног падала прямо на них, и Икка завопила, снова, снова, и толкнула Каро в тень.

После перехода они выкатились из-под кровати Текки, которая вызывала в памяти Икки столько радостных, головокружительных воспоминаний.

Икка наткнулась на что-то мягкое, а потом Каро с силой врезалась в нее. По ее венам текла жгучая магия; она не погасла, не ослабела, вовсе нет – нет, сейчас она набрала силу, и серебряная пена выступила у Икки на губах. Икка сплюнула, вдохнула дым. Комната кружилась, кровать с четырьмя столбиками ползла вверх по обоям с узорами в виде барвинков. Книги были рассыпаны по полу под окном, выходившим в сад.

Каро закричала.

Она скрючилась на животе у Икки, хватаясь за что-то руками. Мягкий предмет отодвинулся от левого плеча Икки.

Икка повернула голову, коснулась щекой дурацкого старого ковра и встретила пустой взгляд черных глаз Текки.

– Нет, – простонала Икка, чувствуя, как содрогается в конвульсиях тело Каро, – нетнетнет…

Текка умерла. На голове зияла страшная рана, она была залита собственной кровью, и Икка чувствовала на лице эту теплую, влажную кровь, пропитавшую ковер. Теперь Каро пыталась переползти через нее, пыталась добраться до Текки, и Икка села, чтобы оттащить подругу прочь, чтобы заставить ее сидеть неподвижно и тихо, но, несмотря ни на что, рыдания рвались у нее из груди. Где же шок? Где отупение, бесчувственность, благословенное природное лекарство, которое сейчас должно было успокоить ее? Она все чувствовала, остро, как никогда, и всего было слишком много: и горя, и вины, и тошноты, и гнева, гнева, который питал ее магию; она тонула в нем, серебристая пена снова пузырилась у нее на губах, капала на волосы Каро, как лучи лунного света.

– Надо уходить, – всхлипнула Икка. Следующий переход через тьму мог ее убить – ну и что, ей было все равно. – Пожалуйста… Каро… нам надо уходить.

Но Каро застыла, и взгляд ее огромных, расширенных от ужаса глаз метнулся к двери. Только в этот миг Икка кожей почувствовала, что ей в затылок смотрит Святая.

И только потому, что Икка окаменела, не могла обернуться и продолжала смотреть прямо перед собой, она увидела, как первая ворона врезалась в стекло.

Черное тело вырвалось из дыма, понеслось прямо в окно головой вперед, потом с жалким карканьем расплющилось и безжизненно сползло вниз, в огонь. На стекле осталась паутина трещин, и в мозгу у Икки со странной ясностью возникла мысль о том, какая же она четкая и изящная, эта паутина… а потом появилась вторая ворона и уничтожила ее.

Утыканная осколками птица рухнула на ногу Икки и через несколько секунд умерла. Но это было неважно; только что ворона была одна, и внезапно появилась целая стая, сотни птиц, масса черных перьев и когтей врывалась в комнату через разбитое окно, и лишь после этого Икка вышла из ступора, оглянулась и увидела, как Пиллар замахивается, чтобы нанести удар, и первая птица врезается в ее перепачканную магией грудь.

Потом Каро снова упала на Икку, прикрыла ее своим телом, и синий сок ее магии обжег кожу Икки, и повсюду, повсюду были вороны и их хищные когти и клювы. Икка никогда в жизни не слышала такого шума. Словно их всех троих разрывали на куски. Она отчаянно цеплялась за воспоминание о беседке, в которой они сидели каких-то полчаса назад, об оглушительной тишине двора, скрытого в тумане, о журчании дождя в водосточных желобах.

Это не помогло. Икка была здесь, ее рвали на части, ее убивали.

Икка протянула руку. Птичьи когти царапали ей кожу, пока она пыталась нащупать маленькую, холодную кисть Текки под перьями. Нашла пальцы, скользкие от крови, которая выступила в свежих порезах, крепко сжала. По крайней мере, они были вместе. По крайней мере, им троим предстояло умереть вместе.

Почти.

Гнев усиливался, усиливался, он просто продолжал и продолжал прибывать.

Икка ощутила присутствие тьмы. Нет – она ощутила присутствие непроглядного мрака, какие-то странные неподвижные пятна, которые она могла нащупать, но не видела. Они были здесь, они были везде. Где же они? Откуда они взялись, ведь давно наступило утро? Эти темные «полости» почему-то казались скользкими…

Икка сосредоточилась. Потянулась к этим темным пятнам… Они были внутри Каро, в каждой из ее ворон, в самой Икке. Внутри Пиллар. Именно в тот день молодая ведьма узнала о существовании этих странных, горячих теней, которые прячутся среди внутренних органов.

Икка простонала, обращаясь к Каро:

– Убери этих гребаных птиц.

Когда Каро широко развела руки, забрызгав их обеих своей магией, Икка заставила себя поднять голову и увидела длинный серый торс Святой. И Икка поняла. Под этой серой, как у мертвеца, кожей полость тела Пиллар была заполнена тьмой. И было божество без имени, новое божество, оно склонялось к Икке, охваченное нездоровым любопытством, и ждало, гадая, поймет ли она, что делать с этой тьмой.

Она поняла. А может быть, и не поняла. Но Иккадора была разгневана, и она просто сделала движение, прицепила заклинание к этой тьме, крепко ухватилась за него и потянула.

Что-то произошло. Что именно, Икка поняла лишь через несколько лет, но когда поняла – о! Но это было неважно, потому что Икка увидела, что она сделала, хотя и не знала, как именно она это сделала. Она увидела, как тьма выходит из Святой, как тени выступают из пор Пиллар. Соприкасаясь с воздухом, тьма прижигала кожу, и теперь все тело Святой представляло собой сплошной ожог, и Святая корчилась. Брызги черной магии летели во все стороны из ее рта и груди, поджигая все, чего они касались: стены, пол, ворон; Икка закашлялась, содрогаясь в этой магии, текущей из ее тела. Она почувствовала резкую неожиданную боль во рту, чуть не подавилась чем-то и выплюнула это нечто на ковер.

Лежавший в серебристой лужице магии крошечный комочек оказался зубом, нет, двумя зубами – это были два ее нижних коренных зуба.

Кэресел навалилась на нее всем телом, но Икка, опираясь на один локоть, еще немного приподнялась и посмотрела на Пиллар. В дверном проеме металось пламя, летали перья, Икка с трудом дышала из-за дыма, дым разъедал ей глаза, но она все равно смотрела, встретила остекленевший взгляд скорчившейся на полу Святой. Тьма, жившая внутри чудовища, разъедала его тело, и оно растекалось по половицам. Магия обожгла кровоточившие ранки у Икки во рту; она нащупала языком дыры на месте зубов, почувствовала вкус крови и улыбнулась.

– Ты больная на всю голову, – прохрипела Каро. Магия струилась у нее по щекам, текла из ноздрей. Ее светлые волосы в полумраке казались серебристыми. Она потянулась, взяла руку Текки и подтащила ее к себе, к ним.

Икка убрала темные волосы с виска Текки. Каро лежала, уткнувшись лицом в живот Текки, лоб Икки касался щеки умершей. И вот они двое, оставшиеся в живых, одновременно сделали вдох. Дым наполнил их легкие, но ни та, ни другая не почувствовали этого.

Икка взяла подруг за руки и забрала их из этого жуткого места, залитого кровью. Они очутились на пожухлой прошлогодней траве в тени ограды соседней фермы; там, на старом заборе, они трое когда-то вырезали непристойности, руны, свои имена. Икка лежала на спине среди сухого чертополоха, глядя на свинцовые тучи и на столб ограды, который как будто поддерживал небосвод. На столбе было написано:

Кэресел Рэббит + Ретекка Роуз Мур + Иккадора Алиса Сикл говорят Святые пошли на хрен.

Глава шестая

Год 0022, то, что некоторые называли Последним Сезоном, хотя мы, увидев, как наши маленькие жестокие воительницы погружены в горе однажды зимой, много лет спустя знаем, что этому сезону не повезло и он не стал последним

В живых остается 1390 Святых

Когда-то, давным-давно – ведь что такое история, дорогой читатель, если не очередная сказка? – в летописи остались четыре последних фрагмента, которые рассказчик поместил здесь в надежде на то, что там можно будет найти каплю утешения, прочитать о том, что мир не всегда был таким. Или хотя бы утешиться тем, что мир всегда был таким, – это для тех, кто ищет комфорт в обыденности… Можно и так сказать, мир действительно всегда был таким ужасным, потому что в нем всегда существовали люди. А люди ужасны, они ужасно упрямы, они прикладывают чудовищные усилия для того, чтобы ненавидеть, спасать, побеждать друг друга:

«Сегодня, в четвертый день Их Весеннего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что число живущих Святых, людей, наделенных Божественными добродетелями, хотя и остающихся существами полностью из плоти и крови, становится равным Девятистам Шестидесяти Четырем. Совершен обряд помазания, превративший в Святую некую Хильду Вудфаст за Ее подвиги Божественного масштаба по отражению чумных набегов в Квартале Роджымари».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Четвертый.

«Сегодня, в двадцать первый день Их Осеннего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что непрекращающиеся чумные набеги превратились в настоящее бедствие, наносящее огромный ущерб благоденствию и морали, которые Они желают этому бренному миру.

Конец времен близок».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Двадцать Второй.

«Сегодня, в первый день Их Зимнего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что после продолжительных раздумий Совет Петры и Их верный слуга король Мин Титус Ккуль с намерением защитить этот мир постановили: немногочисленные существа, известные как Святые, будут наделены Их древним могуществом, невиданными прежде возможностями, для того чтобы оттачивать его и владеть им, как светом и мечом в эти самые темные времена.

С Их позволения, по Их неизреченной Божественной милости, мы спасены Их рукой с помощью Армии Святых».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Двадцать Второй.

«Нам крышка!» 우리는 좆됐다!

Книга Святых Петры, записано Седаром Кимом, трубочистом собора Петры, в Их Благословенный Год, в Который Они, Боги, Определенно Решили Покончить со Всеми Нами

Глава седьмая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1103 Святых

Но вернемся к нашему повествованию, дорогой читатель. Так и нашли наших трех молодых ведьм после убийства Святой Пиллар: они лежали в грязи, перепачканные магией, неподвижные – о, они не пошевелились после того, как Икка свернулась рядом с Каро, уткнувшись ей в бок, а Каро протянула руку и прижала к ним Текку.

Люди, которые нашли их, забрали Текку. Но после всего, что двум ведьмам пришлось пережить, они настолько ослабели, что могли лишь тихонько стонать и хныкать, когда их разлучали с подругой, а потом они уже больше ничего не могли сделать. Их посадили в деревянную телегу, и телега, подскакивая на колдобинах, поехала по грязной дороге к центру Астары.

– Икка, – прошептала Каро через некоторое время, собрав остатки сил. – Что происходит?

Икка не ответила. Ее лицо под серебристыми потоками магии было серым от горя, магия вместе со слезами капала на дно телеги. Каро чувствовала пустоту в грудной клетке и одновременно ужасную, непереносимую тяжесть.

Облака, затянувшие небо, из серых стали почти белыми, как руно, что означало наступление полудня. Вскоре это руно разрезали острые крыши каменных зданий, обступивших квадратную рыночную площадь Астары. Их было пять: четыре приземистых строения и церковь, стоявшая в западной части площади; там, за ее колокольнями, протянулись унылые зимние поля и Стена Охраняемого Округа Мугунхва.

Стена, которая должна была защищать их от Страны Чудес. Стена, которая должна была защищать их от Святых. Но, разумеется, ворота с готовностью распахивались перед Белой Королевой каждый год, в день ее праздника. Она могла приводить с собой сколько угодно чудовищ.

Каким образом Пиллар удалось бежать? В мозгу Каро одна за другой возникали картины. Вопящая толпа, развевающиеся шелковые ленты, зажатые в поднятых руках. Изящная шея смеющейся Делкорты Октобер Ккуль, голова, откинутая назад. Вот она ликует под взглядами подданных; небольшая оплошность, заминка, она отвлекается на секунду, и этого достаточно для того, чтобы утратить контроль над чудовищем. Вот оно убегает прочь. Безмятежная, как обычно, Червонная Принцесса провожает его пустым взглядом. Может быть, они уже пытаются выследить Пиллар, едут сюда? Каро представила себе королевскую процессию на грязных улицах Астары, и ее тело дернулось. Болезненная, беззвучная судорога, которая почти стала смехом.

Каро больше не чувствовала себя пустой. Ее ярость походила на колючки, и они, эти колючки, наполняли все ее тело, как будто ее ребра были краями ежевичного куста. И Каро начала дышать, вдохнула их, чтобы почувствовать, как они извиваются, чтобы почувствовать, как она кормит эти колючки ярости.

Телега остановилась под двумя лепившимися друг к другу башнями, которые отмечали вход в церковь Астары; на камне было высечено слово «Мугунхва», название их Охраняемого Округа: 무궁화[16].

Каро ощутила, что у нее достаточно сил для того, чтобы сесть, и она села, потом посмотрела на Икку. Та выглядела такой маленькой на дне телеги и совершенно нереальной; все ее тело было в серебре. «Алиса», – хотелось сказать Каро, но… но что, во имя богов, могла она сказать, кроме имени?

И поэтому она слезла на землю и не сказала ничего.

Икка медленно встала, вылезла из телеги и пошла за ней, когда Каро была уже у дверей. Возчик, сосед Муров, владелец лавандовой фермы по имени Рен Хантерс, который и нашел девушек, смотрел им вслед. Каро знала, что он наблюдает за ними на случай, если они вздумают бежать, и что он погонится за ними, если они побегут; и она знала, что это абсолютная бессмыслица. Они не сделали ничего дурного.

Икка это тоже заметила, и у нее на лице начал подергиваться мускул, но она не смотрела на фермера так открыто, как Каро. Вместо этого она грубо толкнула Каро в бок, чтобы та побыстрее зашла внутрь.

В церкви было прохладно и довольно темно. Они остановились, когда увидели – почти сразу же, не пройдя и пяти шагов. Они увидели темные скамьи, разделенные центральным проходом, похожие на треснувшую грудную клетку, и Текку, которую положили на деревянное возвышение в конце этой тропы. Это зрелище причинило Каро боль, похожую на прикосновение к открытой ране в ее душе. Она смотрела на прекрасную руку Текки, полупрозрачную и светлую на фоне рун, на ту же самую руку, которую Каро держала в своей только вчера, когда провожала ее домой. Икка шла впереди, она всегда шла впереди, словно хотела распугать всех встречных, чтобы освободить им дорогу.

Лицо Икки ничего не выражало, даже когда она подняла руку и провела ею по губам, по подбородку.

Каро захотелось тряхнуть ее. Захотелось поцеловать ее, а потом возненавидеть и себя, и ее за этот поцелуй. Почему она такая злая?

Почему она не всегда была такой злой?

Рядом с телом стоял отец Хван, священник, и главный шериф Округа Ён Мирипта. Это сборище казалось таким жалким и маленьким в пустой церкви, которая была невелика, но сейчас выглядела огромной; ее стены вздымались вверх, вверх, вверх, навстречу каменным сводам и витражам. Разноцветные лучи плясали на руках и волосах Каро и Икки, когда они, повинуясь неизбежному, двинулись вперед. Каро чувствовала присутствие птиц, сидевших на крыше, хотя отсюда их, разумеется, не было видно.

Начиналось все странно. Птицы – обычно вороны, поскольку ворон в Астаре было больше всего – летели вслед за ней от приюта до Эмпатии и обратно, стучали клювами в окно спальни среди ночи, выводя какие-то мелодии. На самом деле первыми их заметили Икка и Текка. Каро была слишком поглощена своими подругами, их странными чарами, их странными личностями; она практически ничего вокруг не видела, кроме них. Это Текка уговорила ворон, сидевших на изгороди, не шпионить за ними, а Икка вкладывала в руку Каро камни, чтобы сбивать тех, кто вздумал все-таки подглядывать. Это они показали Каро, как заставить магию выступить на ресницах, печаль, и отчаяние, и бешенство, которыми она могла воспользоваться, чтобы вызвать эту магию.

В первый раз она убила птицу; Каро еще не знала толком, чего она пытается добиться, и поэтому ворона погибла. У ведьмы не было намерения, и ее заклинание заставило выпасть перья, содрало кожу, и на столбе остался скользкий окровавленный трупик. Текка и Икка захихикали. Потом велели ей заняться следующей вороной.

– Девочки, – заговорил отец Хван, когда они подошли к возвышению, и знаком велел им остановиться в шаге от алтаря.

Текка была укрыта серой простыней, видны были только кончики пальцев одной белой руки, протянутой к Каро и Икке. Но нет, конечно, она не тянулась к ним. Это только так казалось.

Мирипта откашлялся.

– Возможно, нам следует дождаться мадам Ким…

– Это ее не касается, – резко оборвал его Хван и обжег Икку и Каро пристальным черным взглядом.

Каро не питала особой любви к старухе, руководившей сиротским приютом, дерганой, с пронзительным голосом – но сейчас она была уверена, что вид Ким, ковыляющей мимо церковных скамей к алтарю, утешил бы ее. Она бы сообразила, что делать. Каро не знала, что делать. Она чувствовала себя ребенком.

– Что привлекло Святую? – внезапно произнесла Икка грубым голосом; выражения ее лица не было видно из-за капюшона, запятнанного серебром. Это были первые слова, произнесенные ею после того, как они ушли из горящего дома.

Последовало короткое молчание. Никто, даже Каро, не ожидал, что таков будет ее первый вопрос.

– Ее… – Мирипта неловко махнул рукой со старческими пятнами в сторону тела, лежавшего у его ног. – Отец Текки, Куинн Мур. В доме обнаружено его тело – мы считаем, что он скончался вчера поздно вечером. От естественных причин.

«Аджосси» – так Каро и Икка всегда называли Куинна, хотя он настаивал, что обращения «абоним», «отец», будет достаточно. Как они обе смеялись над этим, над сентиментальным человеком и его тихой женой, которые не знали, какой жестокой и порочной была их старшая дочь и подруги, которых она приводила в свой сад. Но в доме Муров была любовь. Была – Каро знала это. Она наблюдала за ними и видела эту любовь. Она лежала на животе в роще, вселялась в тело птицы и садилась на подоконник, чтобы заглянуть в небольшой, но уютный дом. Она не могла с собой справиться. Поцелуи в щеку между родителями Текки. То, как они следили взглядами за близнецами, которые с топотом взлетали по лестнице, и как ласково звучали их голоса, когда они звали домой Текку, гулявшую в роще. Может быть, где-то в глубине души Каро желала оказаться на месте Текки… но нет, тогда ей пришлось бы пожелать, чтобы Текка очутилась где-то в другом месте, а это было невозможно. Каро нравилась любовь, за которой она наблюдала сквозь занавески. Любовь, которая была привычкой, а не пламенем, порывистым, обжигающим. Которая приносила утешение.

Обжигающим…

Наверняка Муры были безутешны. С таким же успехом они могли просто взять и выйти в Страну Чудес.

Человек мог вскрыть себе вены, но это было пустяком по сравнению с раной, которую горе наносило душе; скорбь привлекала Святых почти так же сильно, как аура смерти.

– А королева? – спросила Каро. Она едва удержалась от смеха, произнося эти слова. Она шутила – разумеется, это была шутка. И теперь к ней присоединилась Икка.

– Да, где же ее величество? – просипела она. – Разве она не желает приехать к нам и забрать свою Святую? Разве она не желает встретиться с теми, кто одолел монстра?

– Мы одолели ее, – подхватила Каро.

– Мы выиграли ее Бега.

– Да, да, мы победили, где наши призы? Где деньги, драгоценности?

– О нет, нет, – перебила ее Икка. Каро никогда не слышала, чтобы она говорила таким голосом. Голосом, который темнел с каждой секундой, словно свежий синяк. – Это лишнее. Мне хватит и ее головы.

Мирипта и Хван переглянулись.

Тот же самый смех еще плескался у нее в глотке, а может быть, это было рыдание. Каро действительно было трудно дышать. Губы Хвана шевелились, но Каро не слышала его слов, а Икка что-то кричала и кричала, и Каро инстинктивно поймала ее за руку, когда она рванулась к возвышению. «Что это, что?» Каро попыталась заговорить, но у нее звенело в ушах, и горячая магия бежала у нее по жилам; это была естественная реакция на страх, а сегодня ее тело уже было так сильно опалено магией. У нее все болело, а Икка уже визжала. Хван взял угол простыни, прикрывавшей Текку, и отодвинул ее.

Звон в ушах прекратился, и наступила гробовая тишина. Темные глаза Текки смотрели в потолок, рот был приоткрыт. Ее магия, похожая на золотой шелк, точно такая же, как ее слова, выступила в уголках губ, виднелась в ноздре.

Магии было совсем немного. Каро обнаруживала больше на подушке после особенно ярких снов. Но ее не было там, когда они вместе покидали дом.

– Нет. – Это она услышала. Это слово вырвалось у нее, Кэресел. Она говорила тоненьким голосом. Она чувствовала себя ребенком, маленькой девочкой. Разумеется, она была молода, о, так молода, дорогой читатель, и она еще могла так глубоко чувствовать этот мир. – Нет.

Текка была жива. Когда лежала в сухой траве у забора, жива, жива, жива, когда Каро закрыла глаза, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Каро захотелось снова оглохнуть. Звуки, которые издавала Икка, были неестественными, нечеловеческими: нечто среднее между воем и плачем. Каро схватила ее; Икка с силой вцепилась в ее руку. Каро стало больно от этой свирепой любви, детской, звериной любви, которая была между ними.

– Икка. Икка. – Слова получались с трудом. – Мы же не знали. Мы не знали.

Это была правда. Они обе считали, что Текка была мертва, когда они нашли ее в доме: невидящий взгляд, жуткая рана на голове, алая кровь… они даже не подумали проверить.

Все тело Текки было покрыто порезами и ссадинами, одежду изорвали в клочья птицы Каро. Ее гребаные птицы. Неужели Текка попыталась вызвать собственную магию, чтобы отогнать их? Неужели из-за Каро последние мгновения ее жизни были невыносимым страданием? А Икка потом увлекла их во тьму, в опасное путешествие, которое высасывало последние силы…

На них легла чья-то тень; Каро и Икка одновременно подняли головы, резким, агрессивным движением, словно раненые животные, – но это был всего лишь отец Хван со своим жестоким ртом и жестоким благочестием, и Каро стало холодно. Она снова чувствовала себя маленькой, бессильной и совершенно беспомощной.

– Она могла выжить, – произнес Хван. – Ее убила Святая и вы двое. Следы вашей магии видны на ее коже и ее одежде. Это…

– Магия перестала течь в телеге? – прошептала Каро.

И Икка зарычала, когда Каро снова спросила: «Она умерла одна в этой проклятой телеге?» Икка вырвала у нее руку и толкнула ее. От толчка Каро полетела на пол; она кое-как перевернулась на бок и лежала неподвижно, ощущая головокружение и холод, который просачивался в ее тело от каменного пола.

– Не отвечайте ей! – завопила Икка, и Каро, обернувшись, увидела, как серебристая жидкость капает на пол. Икка тяжело дышала, под тонким плащом выступали позвонки. Тени потянулись к ней, тени сгущались.

«Она не хочет этого знать, я не хочу этого знать», – пронеслась в голове Каро смутная мысль, а следом за ней возникла другая мысль, в сто раз хуже.

В горле у нее пересохло от ужаса. Она подползла к Икке и, цепляясь за нее, сдавленно всхлипнула:

– Икка. Мы замешаны в ее смерти…

– Все кончено, – резко произнес Мирипта. – Аура смерти уже лежит на вас обеих. Вы должны покинуть Округ до рассвета.

– Покинуть? – прохрипела Икка. Ее глаза были жуткими, огромными, блестящими от страха. Когда она заговорила снова, ее голос был таким жалким, что Каро почувствовала, как он, этот голос, застрял у нее в глотке, словно семечко. – Вы выгоняете нас в Лес? В Страну Чудес?

Каро, которая лежала, прижавшись к деревянному возвышению, чувствовала себя ужасно маленькой, не больше оброненной монеты.

Их называли Бармаглотами – людей, которые носили на себе печать смерти.

– Прошу вас, – взмолилась Каро, опустившись на колени, спрятав лицо в ладонях. Это было бесполезно. Никто не мог отменить приговор, ничего нельзя было сделать, но она все равно рыдала. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мы же горюем о ней… они… они сбегутся, как только мы выйдем…

– Это не наша вина, – кричала Икка. – Это королева. Королева во всем виновата. Я хочу увидеть гребаную королеву!

Некоторые изгнанники выживали в Лесу, некоторые даже преуспевали, искупали свое преступление, возвращались в Охраняемые Округа и добивались отмены изгнания. Для этого требовалось принести четыре головы Святых. Три для того, чтобы разобраться с юридическими препонами, а одну Белая Королева Делкорта Октобер Ккуль превращала в порошок, и Бармаглот должен был выпить этот раствор, после чего с его шеи исчезало клеймо, а с его души – аура смерти, если она у него была.

Убить четырех Святых казалось невероятным подвигом – но, разумеется, некоторые Бармаглоты были невероятно могущественными ведьмами и колдунами. И, разумеется, чаще всего после освобождения они оставались с Белой Королевой и служили ей, в ее белом каменном дворце в Округе Петра; там всегда было безопасно, потому что столицу защищала не обычная Стена, а колоссальный запутанный Лабиринт.

Лабиринт, конечно, тоже представлял собой ад на земле, потому что служил обиталищем Святым, захваченным королевой. Все знали, что государство Исанхан никогда не падет, потому что Стена Петры будет стоять вечно. Считалось, что Лабиринт является для армии завоевателей непреодолимым препятствием, поскольку запах множества людей должен был привлечь хищников. Даже если бы в Лабиринт проникла небольшая группа колдунов в качестве шпионов или диверсантов, они все равно были бы обречены на провал. Святые знали эту местность лучше всех.

Это была следующая ступень. Если Бармаглот выживал в Стране Чудес, то в случае совершения нового преступления изгнание в Страну Чудес было бесполезным и не могло служить наказанием. В отличие от Лабиринта. В Лабиринте не выживал никто.

– Можете сами подойти к южным воротам до захода солнца, если не будете создавать проблем, – произнес главный шериф тихо, опустив взгляд. – Даем вам возможность… э… собрать вещи и… попрощаться.

Это была любезность, милость; Икка и Каро могли вернуться в приют, может быть, в последний раз принять ванну. Могли полежать на своих кроватях в полутемной спальне, чувствуя себя онемевшими, застывшими и реальными в вечерней тишине. Дождаться заката, упаковать свои пожитки.

Они могли бы даже скрыться. Каро потом несколько лет размышляла о том, что могло бы произойти с ними, если бы они смогли взять себя в руки.

Но они не сделали этого. Они не согласились уйти тихо – хотя Каро потом подумала, что они не намеревались совершенно терять голову.

И может быть, если бы они не были настолько обессилены, опалены своей магией, их сопротивление привело бы к чему-то… Кроме появления толпы шерифов в церкви при первых признаках неповиновения. Кроме единственной вороны, тщетно бьющейся в стекло… Кроме чужого заклинания, придавившего их, как холодная каменная плита, за которым последовало беспамятство… Пришла тьма, и Каро на мгновение почувствовала уверенность в том, что Икка здесь, рядом с ней, в этой тьме.

– Кролик, пожалуйста.

Чья-то рука лежала у нее на плече – у нее было плечо, потому что она пришла в сознание. Плечо грубо теребила Икка; второе было вдавлено в землю. Милостивые боги, как же болит голова. Даже последние багровые лучи заходящего солнца, которые с трудом пробивались сквозь тучи, резали глаза.

И прямо перед ней, за силуэтом Икки, поднималась исчерченная рунами Стена Охраняемого Округа Мугунхва.

И они находились по другую сторону от нее. Снаружи.

– Вставай, – прошипела Икка; точнее, для других людей это прозвучало бы как шипение. Голос Икки был высечен из камня; когда она говорила, она шипела, и она визжала, визжала тогда, когда всего лишь хотела рассмеяться. Но сейчас в ее шипении была мольба.

У нее на шее было что-то странное.

Ошеломленная Кэресел подняла руку и коснулась затылка.

Два штриха, почти параллельных, нанесенных под небольшим углом друг к другу; их концы были соединены вертикальной линией. Там, у нее на шее. Руна смерти, заключавшая в себе чары, подобные петле, затянутой у нее на горле: на всех Стенах всех Охраняемых Округов была нанесена соответствующая руна, которая должна была отталкивать ее, помешать ей войти. До тех пор, пока она не искупит свое «преступление», конечно.

И поэтому Каро поднялась. На ней был другой плащ, более толстый, темный, на руки ей надели новые перчатки. На ногах были хорошие сапоги, в одном сапоге был спрятан нож. Она вытащила его, тупо уставилась на жалкое лезвие – не больше ее ладони; потом подняла голову, и взгляд ее пополз по Стене вверх, вверх, вверх, пока не добрался до парапета, где стоял главный шериф Мирипта с арбалетом в руках и смотрел на них.

– Пошевеливайтесь, – приказал Мирипта, прицеливаясь. – Вы притягиваете сюда Святых. Убирайтесь.

Кэресел не слушала его. В последний раз она держала в руке нож в тот день, когда они трое вырезали кольца на пальцах друг у друга.

Каро отупела от шока – Икка, напротив, была в ярости. Каро равнодушно смотрела на ее жестокий рот, на стиснутые кулаки. Она вспомнила, как улыбнулась Икка после того, как Кэт Пиллар рухнула на пол; эта улыбка была удивленной, но одновременно самодовольной, кровожадной. Сейчас Икка не улыбалась. Но в ней по-прежнему было что-то такое… она выглядела голодной.

Мирипта выстрелил. Стрела просвистела у шеи Икки и воткнулась в землю рядом с новыми сапогами Каро. Икка пошатнулась и едва не упала на спину, и Каро поймала ее, развернула к себе, прижала ладони к щекам Икки, чувствуя, как вздымается грудь под рубахой. Они обменялись взглядами. Безумными и многозначительными. Но так всегда было между ними троими – и теперь, когда их осталось двое, Каро обнаружила, что ничто не изменилось. Она не знала, чего ей хочется: заорать от облегчения или просто… сдаться, поддаться панике…

Икка, Каро, Текка.

«Вы обе такие смешные».

«Я знаю, я знаю! Но разве это не грандиозно?»

«Смешные и грандиозные. Нам остается только надеяться на то, что когда-нибудь мы станем грандиозными и смешными. Например, Белая Королева такая, и больше ничего в ней нет, а тем не менее люди ее боятся».

Икка, Каро…

Знание было таково: Каро и Икка теперь были Бармаглотами, и смерть шла за ними по пятам. А безумие было таково: Кэресел дышала, Кэресел улыбалась Икке во все тридцать два зуба, но без капли радости, и говорила:

– О, Алиса, как же мы опаздываем! Мы наверняка опоздаем на очень важную встречу – мы же должны были встретиться с Теккой, помнишь?

Ее глаза блестели от слез – но Каро не моргала, чтобы они не текли по лицу. Все это было спектаклем, ее легкомысленные слова, их волнение по пустякам. Это помогало им двоим почувствовать себя живыми; это помогало им не чувствовать себя жалкими существами, крошечными и беззащитными за Стеной. Они не скорбели. Они не боялись. Они были грандиозными и смешными.

– Да, – злобно прошептала Икка. – Да, Кролик, я помню.

– Тогда идем, – выплюнула Каро.

Она подала Икке руку, их пальцы сплелись, и они одновременно откинули головы назад и посмотрели на Мирипту.

– Советую вам молиться о том, чтобы мы погибли поскорее, – крикнула Кэресел, а затем они отвернулись и пошли прочь, в удлинявшиеся тени, которые отбрасывал Лес.

Лес, который называли Страной Чудес.

Навстречу бесконечным соснам, теням и Святым. Когда-то здесь были дороги, деревни – Каро предполагала, что кое-где до сих пор были дороги и деревни, заросшие кустами и молодыми деревьями. Когда-то они, ведьмы, чародейки, тоже могли бы поселиться здесь. Уже в юном возрасте они обладали бы гораздо большим могуществом, если бы человечество не вытеснили на пустоши, на расчищенные земли, которые теперь назывались Охраняемыми Округами, если бы Святые не предпочитали темные лесные чащи и смутное бормотание какой-то беспокойной силы, которую, как говорили, излучала эта земля и здешние древесные корни. В Стране Чудес обитало столько богов – здесь было столько растений и живых существ, в том числе Страх и Смерть, которые были очень могущественными божествами.

Икка рассмеялась. Это был короткий, колючий смех.

– Да, шериф. Молитесь о том, чтобы Святые добрались до вас прежде, чем мы.

Он не был в безопасности на этой высокой-высокой Стене. Возможно, там было безопаснее, чем в Лесу, у него было жилище, удобства, он мог дышать воздухом, в котором не пахло смертью. Но Каро и Икка были намерены выдержать то, что им предстояло, так, как они выдерживали все остальное. Вместе.

Глава восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

Все началось с войны, во время которой применялось биологическое оружие. На Исанхан напали ведьмы и колдуны, чьи магические способности были связаны с заболеваниями. В отличие от остальных, которые пользовались своими способностями, чтобы исцелять людей, эти чародеи поклонялись Болезни. Они считали, что бог с изжелта-бледным лицом очищает этот мир, что Он оставляет в живых только тех, кто действительно заслуживает жизни и должен существовать на земле.

Кэресел родилась через несколько десятилетий после этих событий и искренне считала, что это самая извращенная идея, когда-либо возникавшая в человеческом мозгу после появления у человека этого самого мозга. Никто на самом деле не должен был существовать на земле, но секс с мужчинами, видимо, был занятным, и поэтому люди продолжали появляться на свет. После многочисленных сезонных простуд она прекрасно знала, что Болезнь ни в коем случае не является очищающей, напротив: Болезнь означает бесконечные сопли, мокроту, носовые платки, влажные и липкие от пота простыни и тупое валяние в постели.

Однако, несмотря на извращенную мотивацию, чумные ведьмы и их набеги были причиной, по которой Каро сегодня вступила в схватку со Святым. В Святых не было бы нужды, если бы не возникло нужды в спасении.

При жизни, то есть до превращения в Святого, Дорма Уз проявил исключительное благочестие и самоотверженность в борьбе с чумными ведьмами в Квартале Дельфиниума. Он воспользовался своей магией для того, чтобы изменить направление распространения гнилостных болезней, которые предпочитали осаждавшие город ведьмы, и направить их на себя самого. Это был хитроумный ход; когда болезнь проникла в его тело, он превратил ее в голод и тем самым спас свою жизнь. И до того, как король усилил его Божественные способности, эта жизнь была роскошной, несмотря на постоянные муки голода и невозможность нормально спать по ночам: его будили каждые два-три часа, чтобы накормить, иначе он умер бы от голода. Он лежал на пуховой перине в особняке в торговом квартале Петры, а слуги подносили ему пищу.

Однако Дорма Уз в конце концов все-таки умер, в каком-то смысле.

Но вечный голод никуда не делся.

Сейчас Уз думал, что Каро, возможно, насытит его. В этом отношении он ничем не отличался от главного шерифа Мирипты и отца Хвана, которые вышвырнули ее в лес пять лет назад, и от тех, кто создал систему уголовного правосудия Исанхана за несколько десятилетий до этого. Бармаглоты и другие несчастные, приговоренные к изгнанию в Страну Чудес, либо убивали Святых, либо насыщали их; и то, и другое помогало обитателям Охраняемых Округов хотя бы ненадолго избавиться от монстров. Но Святые никогда не чувствовали себя сытыми. Они готовы были есть до тех пор, пока не лопнут. Иногда Каро представляла себе, как это будет выглядеть. Возможно, раздастся хлопок, а потом кишки полетят во все стороны, как сейчас летела Каро по направлению к ближайшей стене…

Каро врезалась в каменную стенку у входа в пещеру и сползла на усыпанный костями пол. У нее на несколько мгновений перехватило дыхание; Святой висел под потолком, цепляясь за сталактиты пальцами, лишенными плоти, черная магия капала из его ноздрей, похожих на щели. Черный смешивался с ее синим. Он пытался вобрать ее магию. Уз зашипел; магию, выступившую на глазах и на губах Каро, утягивало наверх, блестящие синие капли отрывались от ее кожи.

– Это не твое, – едва слышно прохрипела Каро.

Кожа на коленях лопалась. У нее всегда что-то случалось именно с коленями. Когда-нибудь она станет сварливой бабушкой[17], которая вечно жалуется на лестницы. Она была в полном восторге от такой перспективы. Поэтому она вытащила ножи из ножен, укрепленных на груди, за долю секунды до того, как Святой упал на нее.

Перед сражением Каро спрятала одну из своих ворон в грудной клетке скелета, валявшегося на безопасном расстоянии от пещеры. Птица дымилась и медленно распадалась, потому что Каро периодически заимствовала у нее разные черты. Легкость костей, благодаря которой она отпрыгнула дальше от нападавшего Святого, чем могла бы прыгнуть обычная женщина. Форму когтей, которую повторяли костяные выросты, возникшие из костяшек ее пальцев. Учащенное, паническое биение сердца, которое с бешеной скоростью гнало кровь по жилам, – Каро считала это особенно выигрышным трюком, потому что так она ускоряла не только кровообращение, но и выделение магии, жившей в ее крови.

Святые никогда не замечали Птиц. Тем более, если поблизости был человек. Жажда крови делала их слепыми и глухими ко всему, что не имело отношения к предполагаемой жертве. Каро вообще-то даже нравилось такое внимание, но только до того момента, когда Святой набрасывался на нее, чтобы проглотить. (Ей не нравились подобные противоречия в себе, но она находила утешение в древности своего мира, своих богов. В любом случае внимание богов ей всегда было дороже внимания Святых.)

И она действительно стала весьма искусной в своем деле.

Еще до того, как Святой сполз с ее кинжалов, мутный серый свет в его глазах потух. Каро перевела дыхание и наклонилась, чтобы перерезать ему горло. Хэтти Новембер Ккуль любила головы, болтали при Дворе, хотя покойная Белая Королева, Делкорта Октобер Ккуль, тоже их любила. Дело просто в том, что Хэтти молода. И еще ходили слухи, что она убила Делкорту, чтобы захватить власть, хотя никто до сих пор не осмелился открыто говорить о своих подозрениях после того трагического эпизода. Пройденное испытание доказало ее невиновность.

Возможно. А возможно, и нет.

Но так или иначе, никому из придворных не было дела до моральной стороны вопроса; они обожали сплетни, обожали перешептываться и хихикать насчет того, как ужасна и страшна королева. Совсем как дети, которые науськивают друг друга, шаг за шагом приближаясь к огромному зубастому пауку, висящему на паутине; им и страшно, и интересно. Пауку ничто не угрожало: дети не осмеливались его раздавить, а если и находился смельчак, который поднимал пухлый кулачок, паук бросался в атаку, и проливалась кровь. Так что придворные, конечно, любили рискованные разговоры, но они прекрасно знали, как бывает, когда проливается кровь.

А некоторые придворные, подобно большинству жителей Охраняемых Округов, считали Хэтти религиозной фигурой. До нее в Исанхане, пожалуй, не было таких благочестивых монархов. После смерти матери с молодой принцессой произошла очень странная перемена. Хэтти всегда молчала на публике, потому что ее избранным божеством была Тишина.

Как же Каро ненавидела Хэтти в юности после разговоров о ее безразличии к Бегам Святых и кровопролитию, которое устраивала ее мать! Каро тогда совсем не знала ее. Кроме того, новая королева изменила правила Бегов Святых: теперь на арене сражались только монстры, люди в этом не участвовали. Даже преступники. Ну разве это не гуманно? Приятное зрелище! Каро так считала – в прошлом году она сопровождала Хэтти в ее поездке по стране в качестве телохранителя. Хотя онни Хэтти не нуждалась в телохранителях, совершенно не нуждалась.

Итак, не было ничего приятнее, чем смотреть на то, как Святые дерутся в ямах, – слово «Бега» сохранилось только как напоминание о кровавых временах царствования Делкорты. Теперь монстр Хэтти убивал других монстров, к концу турне число Святых снижалось на несколько дюжин, и поэтому люди обожали Хэтти, буквально боготворили ее. Обожали ее безмолвное милосердие, ее неподвижность, спокойствие, с которым она наблюдала за боем со своего места на краю арены, ее красную вуаль, безмятежное выражение лица, которое, скорее всего, скрывалось под этой вуалью. В отличие от матери, она не была жестокой, не любила внимание, не любила хохотать во все горло.

Но прежде всего народ Исанхана боялся ее – да-да, ведь всем было очевидно, что Червонная Королева безумна.

В конце концов, ведь это ее творение ползало по арене. Хэтти специально для Бегов «сшивала» двух Святых и превращала их в нового жуткого монстра.

Она создавала такого монстра каждый год во время Зимнего Чаепития, которое открывало праздники. Это происходило в королевском дворце, на глазах у придворных. Чудовище ездило по стране вместе с ней, убивало обычных Святых в каждом из одиннадцати Округов, потом в качестве победителя и «могущественного воина» королевы отправлялось на заслуженный отдых в Лабиринт.

И Каро обожала онни Хэтти именно за то, что молодая Червонная Королева наводила на всех такой страх. При этом королева держалась скромно, с природной грацией, ей был присущ задумчивый, серьезный вид и спокойствие, абсолютное спокойствие. Естественно, она знала, что говорят о ней при Дворе; просто она едва замечала остальных людей, следовательно, остальные люди не могли ничем задеть ее, не могли досадить ей. По мнению Каро, на свете не было человека, который сумел бы по-настоящему рассердить Хэтти. Поэтому Каро большую часть времени испытывала к королеве благоговейный ужас, а Каро нравилось испытывать благоговейный ужас. Это помогало рассеять скуку.

Ворона выползла из грудной клетки, взлетела и уселась ей на плечо. Опаленные перья вываливались. Магия Каро чуть не поджарила ее заживо.

– Глупая птица, – хрипло произнесла Каро, спрятала голову Святого в мешок и, прихрамывая, направилась к водопаду. – Маленькая трусишка, вот кто ты такая.

Глава девятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1004 Святых

Иккадора выползла из тени шалфейного куста и застыла на границе Тьмы и полуденного Света. Коснулась рукой головы Святого, висевшей у пояса. Несмотря на перчатки, кончики пальцев были ледяными: магия всегда заставляла ее чувствовать холод. Ей всегда было так холодно.

Она шла по немощеным улицам Юля, центральной деревни Охраняемого Округа Паджиль. Ее целью была местная церковь; там священник должен был идентифицировать добытую ею голову Святого и выдать ей вознаграждение. Предполагалось, что после этого трофей будет помещен в бронированный поезд и отправлен через Страну Чудес в Петру, где о нем будет сделана соответствующая запись. Были времена, когда Икка, стоя на платформе в грязном унылом городишке, где она сдавала добычу, смотрела на стальные вагоны и размышляла о том, что стоило бы заплатить за проезд в столичный Округ. Теперь же, получив деньги, она сразу направлялась в ближайшую таверну.

Эта деревня была особенно грязной и унылой. Красные ленты были повсюду: они болтались на дверных ручках, на облупленных ставнях. Вскоре должно было состояться Зимнее Чаепитие королевы Хэтти Новембер Ккуль, за которым, естественно, следовали Бега Святых.

Икке не терпелось убраться с улиц, подальше от напоминаний обо всем этом.

В прошлом году она совершила ошибку, появившись в деревне, где остановилась королевская процессия. Она услышала, какие изменения внесла в праздник Червонная Королева, и ей захотелось собственными глазами взглянуть, что же там происходит. Может быть, размышляла она, если у нее будет соответствующее настроение, она оторвет Хэтти голову. И вот там, в каком-то городишке в Округе Малли, злющая Икка пробралась к арене, расталкивая людей. Она была никем, просто тенью. Она шла по следу, ее привлекал запах, резкий металлический запах крови, плывший в морозном воздухе. Остановившись у ограждения временной арены, среди орущих зрителей, Икка подняла голову. Она не видела чудищ, метавшихся внизу, не слышала хлюпанья рвущейся плоти. Она смотрела на Хэтти. Червонная Королева была одета во все красное – какой полет фантазии! Ее маленькие смуглые ручки вцепились в перила королевской ложи.

Икка долго пыталась убедить себя в этом – в том, что сначала она заметила именно Хэтти. Не отвратительную желтоволосую голову, маячившую справа от королевы, не эту хищную улыбочку на скуластом лице, не зубы, окрашенные в синее магией, которая выступила во рту от возбуждения, от энтузиазма, от преданности…

Икка резко остановилась посередине улицы. А потом сделала то, что всегда делала, когда лицо Кэресел Рэббит возникало в ее воображении рядом с лицом Хэтти Новембер Ккуль: она представила, как отпиливает Каро голову.

Представила, как голова падает на землю с глухим стуком… И от этого стука ее мысли прояснились, она успокоилась, снова стала самой собой и продолжала идти, размышляя о комфорте гостиницы, в которой сегодня остановится на ночь. Она займет комнату, задернет занавески, чтобы приглушить Свет, и будет слушать шум повседневной жизни. Крики, доносящиеся из кухни, с нижнего этажа, разговоры, приглушенные стенами, шаги в коридоре. Будет смотреть на то, как день там, за шторами, гаснет и уходит, и думать о том, как же она устала. Думать о том, как утром выпьет чаю. Следить за соседями и ради развлечения нажимать на точки Тьмы, которые двигались за стенами ее комнаты. Нажимать до тех пор, пока они не лопнут. И еще будет читать; именно потому, что Икка много читала, она могла взглянуть на себя со стороны, была способна анализировать собственные побуждения, поступки, тревожность. Кроме того, из-за любви к чтению она воображала себя ученой женщиной. А еще она много спала.

«Я сплю нормальное количество времени».

«Ага, нормальное – для мертвеца».

«Хватит дразнить ее, Каро. У Алисы появятся всякие нехорошие идеи, нам придется последовать за ней, и тогда девки из младших классов займут колокольню».

Икка толкнула дверь церкви Юля, и у нее на ладони отпечатались буквы 바질 – Паджиль, – вырезанные на дереве для того, чтобы показать, что церковь является частью Округа.

– Мне нужна ваша настоятельница, – вполголоса обратилась она к монахине, встретившей ее на пороге.

Взгляд женщины скользнул по шарообразному предмету в мешке Икки.

– Здесь у меня Святой Дорма Уз.

– О, – произнесла монахиня легкомысленным тоном.

Икка подумала, что он не мог быть естественным – иначе родители отказались бы от нее в детстве. Потом монахиня сложила руки и сомкнула пальцы под длинными серыми рукавами.

– О.

Она все глазела на предмет в мешке, и Икка нахмурилась; у нее возникло внезапное, но вполне предсказуемое желание швырнуть мешок в голову этой тетке.

– Ну, и как оно было… в Лесу?..

Ах, ну конечно, одна из любопытных. «Пойди уже, наконец, и посмотри сама», – захотелось ей рявкнуть, но, боги, это ни к чему не привело бы, и, боги, как же Икка ненавидела разговаривать с людьми.

Она хотела только одного: покончить с этим и снова остаться в одиночестве; она хотела в гостиницу, именно в гостиницу, она никогда не стремилась обзавестись собственным домом или квартирой. Не то чтобы она не могла себе это позволить – охота на Святых была прибыльным делом, – просто не видела в этом смысла. Куда бы она ни пришла, она нигде не задерживалась, она все равно рано или поздно отправлялась дальше. Она не знала точно, почему так происходит – возможно, потому что она повзрослела в Стране Чудес. Может быть, Лес рано или поздно призвал бы ее, даже если бы ее не изгнали. Возможно, ей было бы мало магии, с которой она баловалась внутри стен своего родного Округа, и она выбралась бы за его границы. Она пробиралась бы сквозь заросли чертополоха, отделявшие цивилизованные земли от Страны Чудес, дюйм за дюймом, пока в один прекрасный день, подняв голову, не увидела бы кроны деревьев, скрывающие небо…

Монахиня еще некоторое время сердито пялилась на нее, но, наткнувшись на упрямое, злое молчание, ускользнула прочь, а Икка выбрала себе место, опустилась на скамью из темного дерева и, подняв голову, уставилась на застекленный потолок. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как тени касаются ее кожи, словно обрезки бархата, и шепотом поблагодарила Тьму, потом Свет: без первой она никогда не увидела бы второго. Ей это нравилось в ее богах, то, как они нуждались друг в друге. Как они заполняли ее мир. Она вытащила свою книгу из котомки, висевшей рядом с мешком для голов, раскрыла, положила на колено. Книга была о феях; Икке нравились эти вымышленные существа, отвратительные, жестокие и умные. Ее единственная татуировка представляла собой цепочку крошечных черных грибов вокруг левого запястья – «круг фей», взятый из ее любимой сказки.

В этой сказке говорилось о королеве далекой страны, которая считала себя самым могущественным на свете существом и отправилась к феям, чтобы отнять у них власть над лесом. Дурочка наткнулась на волшебный круг и плясала до тех пор, пока не стерла ноги до костей. Причем она была такой тщеславной, что приняла хохот за аплодисменты.

Икка почти дошла до конца главы, когда кто-то постучал ее по плечу. Над ней стояла настоятельница храма Юля, мать Чан, старуха со сморщенным ртом, который уже что-то болтал, и усталыми глазами, которые разглядывали голову Святого в мешке. Недавно эта голова принадлежала Дорме Узу, напавшему на семью кузнеца в Округе Юхва. Икка выследила его в покинутой деревне неподалеку от границы Страны Чудес, к югу отсюда, и убила, когда Святой попытался скрыться в чаще.

Нет, не совсем так: если бы Святой хоть чего-то боялся, если бы у него хватило ума обратиться в бегство при виде охотника, вот тогда он попытался бы скрыться. Но этим тварям было безразлично все, кроме жратвы, даже собственная жизнь. Это невыносимо раздражало Икку. Ее любимые герои и злодеи из книжек всегда наводили страх на врагов. Иногда у нее даже возникала мысль о том, чтобы отправиться к Червонной Королеве и присоединиться к ее Двору Отбросов, состоявшему из прощеных Бармаглотов. Только ради того, чтобы внушать кому-то страх.

Но эта мысль никогда надолго не задерживалась у нее в голове.

Икка знала, что ее необыкновенные способности вызовут у людей не страх, а скорее изумление и любопытство – как это всегда бывает в зоопарках.

Двор Отбросов. Наверное, Кэресел Рэббит служила там, при дворе, потом втерлась в доверие к Хэтти, так что ее даже приглашали в королевскую ложу во время Бегов Святых. Да, Каро всегда любила воображать себя богатой и могущественной, обожала фантазировать и рассказывать Икке и Текке, какую блестящую жизнь она будет вести в Петре. Икка, со своей стороны, обожала фантазировать насчет того, как увидит Каро мертвой. Все что угодно, кроме ее процветания в столице, под крылышком у Червонной Королевы. Мысль о том, чтобы встретиться с Каро в Петре, для Икки была просто невыносима – и поэтому, читатель, она никогда даже не задумывалась о придворной карьере.

А кроме того, наша дорогая Иккадора Алиса Сикл предпочитала собственное общество, свои книги и книжных героев, все мысли которых были четко и ясно изложены на страницах. Возможно, это и делает ее таким восхитительным созданием – нежелание иметь хоть что-то общее с такими, как мы.

Настоятельница продолжала что-то бубнить, какую-то ерунду насчет того, что это перст судьбы, получить голову Святого накануне Бегов. Икка провела рукой по штанине, по повязкам, которые пропитались кровью. После недавнего визита в Лес у нее открылась рана на бедре, полученная около месяца назад в схватке с чудовищем на границе Страны Чудес. Но на самом деле рана не заживала не от драк со Святыми, а прежде всего оттого, что Икка не давала ей зажить; и сейчас она не слушала настоятельницу, ее внимание было поглощено ее собственной рукой, она наблюдала за тем, как пальцы рассеянно нащупывают бинты. «Я все вижу», – часто думала она, когда щипала себя или ковыряла многочисленные прыщи на лице. И вот сейчас она тоже подумала: «Я прекрасно осознаю, что творю с собой». Но она не могла, не желала остановиться. Время от времени она освящала руки над горящим розмарином, чтобы отпугнуть дурную привычку; это действовало на несколько дней, но навязчивое желание всегда возвращалось, рано или поздно. Икка не придавала этому большого значения. Она не заботилась о своем здоровье так, как следовало бы, ну и что? Исцеление не было одним из ее любимых божеств.

– Давайте я просто заберу деньги, – перебила Икка старуху Чан, думая о том, как она закроется в номере гостиницы и останется одна. Какое блаженство! Захлопнула книгу и протянула настоятельнице мешок с головой для идентификации.

Настоятельница натянуто улыбнулась и приняла мешок с таким видом, словно это была корзина для пикника, нагруженная едой.

– Тогда перейдем к оплате, да, разумеется, – негромко хихикнула мать Чан, едва взглянув на мешок. Взвесила его в одной руке. Другой взялась за кошель с монетами, висевший на поясе, тоже взвесила его на ладони.

Икка почувствовала, что нервничает, когда морщинистые пальцы настоятельницы не смогли развязать тесемки мешка с добычей – один раз, второй. Старуха, по-видимому, никуда не торопилась. Ее неспешные движения вполне гармонировали с серым Светом, сочившимся сквозь окна. В этом Свете каменные стены церкви походили на глину; Икке казалось, что, прижав руку к стене, она может оставить на ней отпечаток ладони. За время экспедиции в Страну Чудес Икка успела отвыкнуть от подобного спокойствия и медлительности. Нужно было сказать что-нибудь, поторопить настоятельницу, но ей очень не хотелось заводить разговор, и она пришла к компромиссу: негромко откашлялась.

Мать Чан не обратила на это внимания. Она наконец распутала узел, заглянула в мешок, потом отвязала кошель и протянула его Икке. При этом отрезанная голова задела серый плащ.

Двери церкви распахнулись. Икка резко подняла голову; Чан медленно обернулась и, бессмысленно моргая, уставилась на фигуру в черном капюшоне. Икка попыталась разглядеть глаза неизвестного и заметила, что его ресницы накрашены багровой тушью. Взгляд метнулся вправо, влево.

Икка протянула руку, чтобы забрать деньги и уйти. Она надеялась, что ей не придется вступать в разговор с незнакомым человеком. Однако настоятельница направилась к дверям, чтобы приветствовать посетителя. Кошель она по-прежнему сжимала в пальцах.

– Еще один Святой? – негромко произнесла Чан. – Сегодня счастливый день.

Фигура в капюшоне вытянула руку с мешком – в нем лежала голова.

– Святой Дорма Уз, мадам настоятельница, – раздался голос. – Только что из Страны Чудес, только что с шеи.

Икка застыла.

Она знала этот голос, этот громкий, мелодичный, вечно беспокойный; этот голос походил на цветок розы: улыбка всегда, всегда была в нем, но под лепестками прятались шипы. Она поняла, что перед ней Кэресел Рэббит, еще до того, как Кэресел Рэббит, откинув с лица капюшон, открыла лучам серого Света черные корни и спутанные светлые кудри, еще до того, как Каро встретила ее взгляд… Она поняла, так почему же она не убежала?

Рука Кэресел, державшая капюшон, упала. Челюсть отвисла.

Мать Чан – гребаная Чан – мягко произнесла:

– Как странно, похоже, у нас здесь два Уза…

Какое-то недоразумение. Икка понимала это и все равно сказала себе, что во всем виновата Кэресел. Внезапно она вернулась в юность, ей снова было шестнадцать лет; она выхватила у настоятельницы кошелек и нырнула в тень церковной скамьи.

Потом она бросилась наутек. Она бежала по какому-то грязному переулку, ведущему на улицу в соседнем квартале, – она проходила мимо него, направляясь в церковь, и запомнила его на случай, если понадобится скрыться, как она всегда делала. Бежала, прижимая к груди кошелек, чувствуя холод монет и биение сердца.

«Ха… что… что это я делаю?»

И действительно, дорогой читатель, какого хрена она делала?

Икка на полной скорости выскочила на вымощенную булыжником рыночную площадь, оглядела немногочисленных деревенских жителей, повозки и тележки и замедлила шаг. На языке появился металлический привкус магии, выступившей из десен. Она уже не помнила, когда магия в последний раз появлялась сама, без ее приказа; но сейчас Икка не стала задумываться об этом; она просто выпила ее, закуталась в нее, как в плащ, и спрятала свое физическое тело в тени прохожего. Это позволило ей незаметно пересечь площадь и пройти некоторое расстояние по улице, после чего она отделилась от тени и толкнула дверь ближайшего здания. Это оказалась гостиница.

– Мне нужна комната, – бросила Икка хозяину.

Через несколько минут она очутилась за закрытой дверью в номере с задернутыми занавесками. Она мечтала об этом весь день, но приглушенные шаги слуг и голоса постояльцев не успокаивали ее.

Ей следовало убить Каро год назад, как только она увидела ее рядом с Хэтти. Почему она не сделала этого? Почему она убежала сегодня? Просто, увидев Каро, которая внезапно снова стала реальной, она почувствовала, что все это… о боги, пропади все пропадом, как же Икка ненавидела чувствовать. Она поспешно вызвала в воображении образ пилы. Она ждала стука упавшей головы, но стука не было. Шея Каро снова и снова срасталась; зубастая ухмылка Каро сверкала во Тьме, и в мыслях у Икки не прояснялось, она не успокаивалась. Она оставила свою книгу там, на церковной скамье. Это ее бесило. Икка вытряхнула монеты из кошеля себе на живот и пересчитала их. Она снова богата. Она накупит себе других книг; она закажет отличный завтрак. Она не думала о фигуре на пороге церкви, об этой чужой, незнакомой фигуре, о силуэте, вырезанном из далекого прошлого и вклеенном в сегодняшний день. Вместо этого она думала о Тьме, которая, словно гигантская лужа, расплывалась по деревне. Она нашла две одинаковые темные точки в противоположной части комнаты – легкие ее соседа – надавила на них немного, услышала из-за стены кашель. Поковыряла прыщи на лице, и когда почувствовала себя совсем усталой и разбитой, села на кровати, сбросила с плеч плащ и принялась разматывать бинты.

Таково было существование человека, который перестал бояться боли. Икка была прекрасно знакома с непреложной истиной насчет того, что человек имеет полное право причинять себе боль. Ее тело и душа принадлежали ей, и она могла делать с ними все что угодно. И поэтому она поборола страх боли и страх перед всем остальным, и она была уверена – о да, Икка была твердо уверена в том, что справилась со своими страхами сама, без посторонней помощи.

«Нельзя на самом деле, взаправду бояться темноты, Алиса, – шипела Текка за дверью чулана; Икка едва слышала ее слова из-за собственных воплей. – Ты боишься только воображаемых существ, шныряющих в темноте!»

«Выпустите меня! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – Она яростно молотила кулаками по двери, но Текка навалилась всем телом на дверь с другой стороны, а может быть, подтащила к ней стул, и Икка была совершенно одна в темноте, заперта, заперта, заперта… – Во имя богов… Кэресел…»

Каро была где-то там, снаружи, на свету, вместе с Теккой, она говорила быстро, умоляюще – лицемерка. Это Каро выболтала, что Икка боится темноты, и Текка, недолго думая, запихнула ее в школьный чулан.

Девочкам было около тринадцати, и Текка уже сообразила, как натравливать друг на друга мышей. И что с того? Зачем было втягивать в это Икку? Икка собиралась и дальше игнорировать тени, тянувшиеся к ней; она не хотела знакомиться с ними ближе. Кэресел – которой предстояло начать неуверенные опыты с воронами лишь несколько месяцев спустя – самодовольно гоготала и дразнила Икку, не отставая от подруги. Говорила, что она отказывается от могущества из страха, о том, что этот страх нелеп, смехотворен; и якобы он является признаком мазохизма…

Икка в чулане перестала вопить, крики перешли в частые, хриплые рыдания.

Но будем справедливы к юной ведьме, дорогой читатель; темнота, которая наступала на нее из углов, не была обычной темнотой. Ночь сгущалась и клубилась вокруг Икки; она потянулась к девочке, окутала ее, как одеяло, и там, в черных глубинах школьного чулана, в голове Икки молнией проносились мысли: «Я попала в никуда, здесь нет стен, и это ничто бесконечно, а я такая маленькая, и я не уверена, не уверена, не уверена в том, что я вообще еще здесь».

Эта сучка Текка все не так поняла. Икка не боялась тварей, копошившихся в темноте; напротив, она боялась отсутствия вещей и существ, страшилась огромной бесконечной пустоты. Откуда-то она знала природу этой пустоты; это отсутствие всего походило на живое существо, оно поджидало Икку, оно было готово в любой момент обрушиться на свою жертву и поглотить ее. Почему – ну почему? – такая жуткая магия избрала именно ее?

Это был древний, как мир, вопрос, дорогой читатель, и люди Исанхана задавали его себе на протяжении многих веков. Почему ведьмы и колдуны появляются на свет, наделенные теми или иными способностями? В этом не было никакой логики, никакой закономерности, что было очень прискорбно, потому что такая хаотичность часто причиняет людям неудобства. Но тут же возникает другой вопрос: можем ли мы представить Кэресел Рэббит без ее ворон или Иккадору Алису Сикл без ее Тьмы? И вот теперь, когда мы задумываемся об этом, такое «распределение» даров судьбы уже не кажется нам случайным.

Но склонный к абстрактным рассуждениям рассказчик отвлекся – следует признаться, что он часто отвлекается, – так что вернемся к нашим героиням. Икка была заперта в чулане, совсем юная и испуганная, слишком испуганная, чтобы злиться на Текку и Каро. Позднее, разумеется, она набросится на них с кулаками, и выкинет их сигареты в ведро с грязной водой, и будет убивать всех мышей, каких увидит, просто чтобы отнять у Текки ее игрушки.

Но сейчас она боялась; она была уверена в том, что тьма пожирает людей и они перестают существовать. Когда она умрет, ведь смерть так будет выглядеть? Бездна без конца и края, и она в этом небытии, превращенная в ничто. Сейчас тьма проглотила руки Икки, и поэтому она поднесла их ближе к лицу, пока не почувствовала тепло собственных ладоней, не нащупала текущие по лицу слезы. Подумала: «Я все еще здесь, я клянусь, я клянусь, я все еще здесь». И как раз в этот момент раздался издевательский голос Текки:

«Просто дыши, Алиса».

И Алиса дышала и дышала.

Тьма вокруг была совершенно неподвижной; только грудная клетка Икки слегка приподнималась при дыхании. Она убрала руки от лица, потом снова подняла их, коснулась губ.

И там было оно – серебро.

Магия была ядовитой; она щипалась, как кислота, попадая в трещинки на губах, разъедала тонкие линии на подушечках пальцев. Она не давала света, в отличие от некоторых других видов магии, но она мерцала; Икка могла различить ее во мраке.

И тогда она почувствовала тьму, которая жила у нее внутри, которая заразила ее, как болезнь… но она все равно дышала, дышала, она была жива, жива, жива, несмотря на то, что боялась исчезнуть, потеряться в этой черноте, или – еще хуже – боялась, что ее не смогут найти. Икка никогда вот так просто не общалась с этим… не общалась с чем? С темнотой? Нет, нет, тьма всегда была с ней, она присутствовала в теле каждого человека, в легких, в тонкой прослойке под черепом. Икка никогда не сталкивалась со своим страхом лицом к лицу. Не наблюдала за ним как за чем-то, существующим отдельно от нее. «Потому что, – подумала Икка, чувствуя, как страх цепляется за нее, давит на нее, – потому что… это же не я на самом деле, правда? Эта трусиха, дрожащая, как желе. Этого не может быть. Этого не будет. Я отказываюсь».

Тянулись секунды, минуты; страх нашептывал ей, что она сейчас исчезнет, но Икка держалась, минуту за минутой. Дышала в темноте.

До тех пор, пока темнота не окутала ее полностью. И тогда Икка шагнула в нее и очутилась в ином мире. Провалилась в тени, сгущавшиеся в чулане, в небытие. И это небытие оказалось именно таким, каким она его себе представляла. Со всех сторон была бескрайняя черная пустота. Икка огляделась и не увидела ничего, и почувствовала себя по-настоящему одинокой, и по-настоящему испуганной, и все равно… все равно она была здесь, здесь, здесь.

И Икка сделала шаг вперед. Она инстинктивно знала, куда идти, – да, да, она знала, где находилось все то, что не было пустотой. Темнота была небытием, и вот Икка была здесь, в небытии, и поэтому Икка тоже наверняка перестала существовать, и поэтому бояться было больше нечего. Она уже исчезла…

«Это я – существо, шныряющее в Темноте, – сказала себе Икка. Поклялась себе в этом. – Я – единственное существо, которого надо бояться».

Она вышла из теней в углу классной комнаты, далеко от чулана, уклоняясь от лучей вечернего солнца, пробивавшихся сквозь грязные стекла. Текка стояла спиной к стулу, которым она действительно подперла дверь; ворот ее рубашки был зажат в кулаке Каро. Текка откинула голову назад и улыбнулась, а Каро разжала пальцы и разинула рот:

– Ты… что…

– Ого-го! – радостно воскликнула Текка, хлопая в ладоши и глядя на приближавшуюся Икку; она знала, что даже почтительный, восторженный взгляд Каро не спасет их от гнева ведьмы, только что совершившей свое первое перемещение через тьму. – Мы с тобой покойницы, правда, Кэресел?

Именно в этот момент, примостившись на краю кровати, просунув палец под льняную полосу, которой была перебинтована рана, Икка увидела сидевшую на подоконнике ворону.

Всего лишь один глаз, всего лишь невозможно тонкий клюв, его острый, как игла, кончик, стукнувший в стекло. Птица заглядывала в комнату сквозь щель между занавесками.

Икка скрылась. Возникла из Тьмы внизу, на улице, и потянула за тень от крыши гостиницы, которая падала на ее окно и на ворону, сидевшую на подоконнике. Выдернула тень из-под когтей вороны, словно коврик у человека из-под ног. Птица упала вниз. Если бы это была настоящая ворона, она, наверное, смогла бы предотвратить падение, расправить крылья и улететь. Но вместо этого ворона рухнула в грязь, и Икка прыгнула на нее, на Каро, наступила ей на горло. Птица затихла и больше не шевелилась. Тяжело дыша, Икка подняла голову, медленно развернулась вокруг своей оси, осмотрела небо. Зимний ветер обжигал ее голые руки. Она не стала перемещаться обратно в гостиничный номер за сапогами или плащом – она побежала по улице в штанах, рубахе и чулках. Кэресел наверняка где-то поблизости, думала темная ведьма; она ослаблена, ей нехорошо после смерти в теле вороны. Значит, Икка сможет… и она обязательно…

Если только Каро не привыкла умирать в облике птицы. Возможно, теперь ей это нипочем. Икка, например, определенно стала сильнее за четыре года, прошедшие после их расставания. Она могла совершать непостижимые, невероятные вещи; Икка была чудовищной и ужасной чародейкой, и ее саму пугала живущая в ней магия. Особенно после того, как она совершала нечто чудовищное и ужасное.

Допустим, Каро тоже развила свои способности, достигла большего, но это неважно. И то, что она стала выдающейся ведьмой, тоже неважно – Икка всегда знала, что Кэресел станет могущественной, если выживет. Но кроме того, Икка знала, что сама она с возрастом стала не только более могущественной, но и более жестокой. Ее боги были с ней рядом, в ней, в ее крови.

Икка свернула в узкий переулок, внимательно осмотрелась и заметила на земле светящиеся капли синей магии. Резко выпрямилась. Чья-то фигура как раз скрывалась за углом.

Икка сделала два шага. Шаг в тень и шаг прочь из другой тени, лежавшей на соседней улице. Бесшумно протянула руку и схватила Кэресел за шиворот. Ведьма-ворона взвизгнула, когда ее швырнули обратно в темный переулок.

Каро неподвижно лежала на спине, и тень Икки падала на ее плотный плащ, юбку и высокие сапоги, забрызганные кровью. Серебряные кольца тускло поблескивали на руках, подрагивающих в грязи. Из карманов вывалился веер и пара перчаток – предметы роскоши, которыми она так небрежно разбрасывалась… Это привело Икку в ярость.

Икка схватила веер и перчатки, сама не зная зачем, и вдруг почувствовала это: эти дыры в теле Каро, лишенные света, Тьму, которая таилась в каждом живом существе. Пятна Тьмы, которые Икка могла намотать на палец и разорвать, заплатив за это лишь собственной болью. Ей не нужно было даже задумываться об этом.

Губы Каро раздвинулись. Такие же, как всегда, – обкусанные, окровавленные. Но она ничего не сказала. И Икка не думала.

Кэресел и Иккадора смотрели друг на друга. Глазели друг на друга, и Икка почувствовала себя пьяной – нет, это ее выпили, Каро выпила и проглотила ее; а Икка, в свою очередь, пожирала Кэресел. Заострившийся подбородок, четко очерченное лицо, прежде детское, округлое. Яркие татуировки на левой руке – птицы с расправленными крыльями. Рассматривала синюю с радужным отливом магию, которая текла из раскосых глаз на виски, на эти странные желтые волосы с черными корнями; как будто черные волосы сбросили свою черную оболочку, увидев, в каком мире они очутились. А может быть, увидев, на голове у какого человека они выросли.

Обе они повзрослели в Стране Чудес. Девушки росли и превращались в мерзких, беспринципных, безжалостных женщин. Они продолжали взрослеть. Икка знала, что со временем она лишь будет становиться все более и более безжалостной.

И она не хотела быть другой.

Доброта не поможет ей выжить. Она ее даже не развлечет.

А потом рот Каро снова приоткрылся. В сердце Икки родилось какое-то непонятное, неописуемое чувство, когда она подумала: что же скажет Каро, каковы будут ее первые слова после всех этих лет… Икка когда-то хотела, чтобы от слов подруги у нее мурашки побежали по коже. Икка когда-то хотела, чтобы душа Кэресел Рэббит обвила и пронизала ее душу, как гниль, которая пожирает труп, как Свет, который преследует Тьму.

Каро произнесла:

– Я хочу получить свои деньги.

– Ах ты, гребаная…

Глава десятая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1103 Святых

Прошло всего несколько часов после того, как они нашли Текку, и вот солнце уже садилось, и они стояли на опушке черного леса, и до Икки наконец полностью дошло, что она ступает в Страну Чудес как еретичка.

Ей хотелось вытряхнуть богов из тех уголков мира, в которых они трусливо прятались, – однако боги и были миром; Икка могла спалить его дотла, но и Жар, и Пламя, и Дым тоже были божествами.

И все же, стоя среди сгущавшихся теней, Икка пыталась из последних сил разжечь в себе ненависть. Ненависть была намного лучше страха, намного лучше горя… Не смей…

– Нам нельзя думать об этом, – произнесла Каро, положив руку на плечо Икки.

«Нельзя думать о Текке».

Икка вздрогнула. Она всегда вздрагивала, если Каро выражала вслух мысли, которые, как она думала, принадлежали ей одной. Каро попыталась обнять Икку за талию, неловко, как будто ей не приходилось делать этого сотни раз. Ее руки были холодными; они дрожали.

– Мы должны подавить это, – произнесла она. Икка издала странный звук, как будто ей причинили боль, и Каро поцеловала ее, быстро и крепко; они резко отстранились друг от друга, но продолжали держаться за руки, и Каро снова произнесла умоляюще, опустив веки: – Постарайся забыть об этом, Алиса.

И на этот раз Икка притянула ее к себе, и воздух кончился, нечем было больше дышать, и она вдыхала, вдыхала, пила тепло Каро, ее ужас, страх и отчаяние, которые извивались между ними.

«Я не буду думать об этом, – и Икка знала, что та же самая мысль возникла и в голове Каро, подобно эху, – я не хочу больше думать об этом, никогда».

Они запретили себе скорбеть, но не только из-за Святых. Им повезло: они пережили первую ночь, лежа без сна на краю Леса, и ни один изголодавшийся Святой не выбежал из темноты, привлеченный их горем. Однако они совершили кощунство, отступились от богов. Боги были естественными вещами, а Икка и Кэресел, не думающие о Текке, совсем не думающие, – это было неестественно. И поэтому теперь они были еретичками.

Но в таком состоянии они продолжали существовать. Они не скорбели. Икка знала, что Каро не скорбит, что Каро запихнула Текку в черный ящик в дальнем углу своего сознания, потому что Икка именно так и сделала, потому что, если бы они не сделали этого, они погибли бы уже на следующий день. Они бродили вдоль неровного периметра Страны Чудес, глядя, как Стены других Охраняемых Округов растут перед ними, потом уменьшаются, скрываясь у них за спиной. Руны, вырезанные на Стенах, взаимодействовали с руной, выжженной на шее Икки, – с той самой руной, которая заставляла Бармаглотов держаться подальше от цивилизации.

– Чешется, – пожаловалась однажды Каро, почесывая клеймо.

– Знаю, – раздраженно ответила Икка.

Они не смотрели друг на друга. Они сидели на узкой полосе пустоши, отделявшей Округ от стены деревьев, и ветер шуршал кустами чертополоха. Когда ветер дул со стороны Страны Чудес, воздух почти казался сладким.

– Ну так чешется, – заныла Каро после нескольких минут молчания. Потом ее взгляд скользнул по лицу Икки. – А ты… есть хочешь?

– Да, – ответила Икка, хотя это не совсем соответствовало действительности; все это время они питались диким луком и птицами, которые оказывались в пределах досягаемости Каро. По спине у нее побежал холодок. – А ты… не замерзла?

В Лесу можно было найти больше пищи. Больше дров. Меньше неприятных ощущений. Там не было этих чертовых Стен, которые давили на них. Все это было логично.

Но, разумеется, была еще одна маленькая деталь – вечно голодные Святые.

– Да, – сказала Каро, хотя ничто не мешало ей спрятать руки в карманы. – Я просто окоченела.

Еще несколько секунд молчания. Теперь они обе смотрели в сторону Страны Чудес.

– Давай, – наконец произнесла Каро шепотом, что было для нее редкостью. Потом поднялась.

Икка позволила ей взять себя за руку.

– Зачем? – хрипло спросила Икка, когда ноги против воли понесли ее вперед.

«Зачем нам идти туда?»

– Я не знаю. – Теперь в голосе Каро послышалось нечто вроде ликования. – А ты знаешь?

Передышка. Укрытие. Пища. Дрова. Вполне разумные причины. Но, подумав о Святых, Икка поняла – все это ложь.

– Нет. Я просто… – Она сглотнула. – Я хочу узнать, как там. На что это похоже.

Лес был совсем рядом. Неподвижный, но грозный. Безмолвный, да… да… Но Икка была уверена, что слышит какое-то бормотание.

Итак, они не поддавались скорби. Оставались только страх и злоба, которыми Святые интересовались меньше, чем горем.

Но, разумеется, были и такие, которых привлекали эти эмоции.

Две молодые ведьмы спали на дереве, на толстых черных сучьях трехсотфутовой сосны. Никогда в жизни Икка не спала так крепко, как в Стране Чудес. Никогда ее сны не были такими красочными – они были бессмысленными, и она тут же забывала их содержание, но краски были настолько яркими, что в первые несколько секунд после пробуждения она буквально чувствовала, как сны тают у нее на языке.

Была середина зимы. Позднее Икка поняла, что это была важная деталь. Святой обнаружил их потому, что они обе медленно замерзали, что им грозила смерть, и их магия проснулась, чтобы согреть им кровь. А их магия была прекрасна – Икка не была тщеславной девицей, но она знала, что это правда. Ее магия прорезала кожу, как острый серебряный клинок. Магия Каро была синей и переливалась, словно северное сияние. Магия, текущая по их жилам, светилась. Их силуэты были хорошо различимы в темноте.

Икка очнулась внезапно, чуть не захлебнувшись магией, которая собралась у нее во рту. Жидкость залила бессмысленное узкое лицо Святого, склонившегося над ней.

Икка заорала.

Ее рука машинально обхватила талию Каро, она почувствовала, что ведьма-ворона тоже проснулась, и потом они ушли – Икка увлекла Каро в темноту, которая окутывала их, и они выкатились из небытия внизу, под деревом.

– Вставай! – визжала Икка, пытаясь разбудить сонную Каро.

Святой спускался с сосны, перепрыгивая с ветки на ветку. Капли серебристой магии, попавшие ему на лицо, светились. Он вытягивал руки, хватался за сучья, ловко, методично и ужасно быстро.

– Кролик, о боги, пожалуйста…

Глаза Каро были обведены синим. Икка сообразила, что Каро покинула свое тело, что она держит за руку пустую оболочку.

Святой находился в тридцати футах над ними, когда ворона неуклюже продралась сквозь ветки и ударилась о его выступающие ребра. Монстр свалился с сука, и сквозь дикий вой Икка расслышала, как что-то хрустнуло.

Рука Кэресел дрогнула, а потом ведьма-ворона вернулась в свое тело и рухнула на колени. Икка приросла к месту.

– Икка… – пробормотала Каро, отплевываясь, – ты что делаешь… нам нужно бежать…

Но… этот звук. Эти звуки… Икка так и стояла неподвижно, часто дыша, слыша, как колотится сердце, прислушиваясь к сухому треску ломающихся костей, который уже утихал. Нечто… она ощущала нечто новое. Ей в голову пришла безумная мысль. Жуткая, лихорадочная мысль.

Может быть, дело было в Стране Чудес? Может быть, это она заставляла подобные фантазии всплывать на поверхность? В мозгу Икки зашевелились подозрения, но она нашла только себя, только свою собственную злобу, только свой собственный рот, который начинал наполняться слюной…

И она направилась к Святому, с воплями корчившемуся в кустах. Каро умоляла ее остановиться, но ее голос казался таким далеким. А нож был рядом, у нее в руке.

– Алиса, – шипела Каро.

Ее голос звучал напряженно, страдальчески – Икка заметила под телом Святого блестящее сломанное крыло. Он перекатился на брюхо, придавил ворону и пополз к девушкам на разбитых коленях. Протянул к ним руку, и Каро отпрянула.

Но Икка не дрогнула.

– Нам нужно…

Каро замолчала, когда Икка схватила ее за запястье. Когда глаза Икки стали огромными, и когда ее взгляд стал безумным, и когда она выдохнула:

– Нам нужно выбраться отсюда, Кролик. Это все, что нам нужно.

Святой был побежден, но, поскольку он не чувствовал боли, он об этом не знал. Раздался хруст опавших веток и птичьих костей. Этот звук заставил Каро очнуться, и она быстро заговорила:

– Здесь что-то есть, Икка. Я… чувствую себя иначе. А ты не чувствуешь себя другой?

Да. Да. Икка чувствовала… она как будто лишилась кожи здесь, в Лесу; все ее чувства были обострены. Она думала, что ужас затуманит ей разум, но вместо этого в голове прояснилось. Каждое ощущение, каждая мысль была четкой, определенной. Магия теперь не просто обжигала; она… прижигала. Прижигала что? Икка не знала. Но что-то в ее душе заживало, смыкались края раны, затвердевал панцирь. Она становилась сильнее.

Святой прополз еще фут, цепляясь за землю зубами и ногтями, и Икка ощутила… ликование.

Совсем недавно они жили в жалком Округе, где их ждало жалкое будущее. Но внезапно мир стал огромным, бесконечным, как комната, погруженная в темноту. Когда-то Икка боялась оставаться одна в темной комнате.

Кем она станет, если сможет одолеть и Страну Чудес?

Икка подняла нож. В клинке отразился Свет серебряной магии, стекавшей по ее щекам.

– Да. Я чувствую себя другой.

Она оглянулась и увидела, что Каро тоже вытащила свое оружие. Сразу же.

Она не знала, почему подумала, что Каро поступит как-то иначе. Их душам не нужно было переплетаться друг с другом, как об этом когда-то грезила Икка, не нужно было сплетаться, срастаться. Они заглядывали друг другу в голову так часто, что большинство рождавшихся у них мыслей теперь были кусочками головоломки, идеально подходившими друг к другу. Такова была их любовь, эта странная, жестокая, болезненная любовь. Она жгла, она колола, но ни одна из них не желала избавиться от этой боли – они уже были колючими, снаружи и внутри. Их души походили на кусты ежевики.

Глава одиннадцатая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1102 Святых

Пиллар они просто убили. Этого Святого они уничтожили.

Они были животными. Они понимали, что творят, понимали, что в этом нет никакой необходимости, но дюжины раз их клинки поднимались и опускались снова, даже после того, как Святой обмяк на траве. Звук был незнакомым, чужим: треск и хлюпанье посреди холодной, безмолвной, давящей тишины ночи. Кровь и мертвая магия пропитали их плащи, мешали двигаться. Но это была не ересь. Эта ночь была богослужением; удары ножа были обрядом. Когда взошло солнце, они уже избавились от холода, в то утро они поклонялись новому богу. Это будет их единственный общий бог.

Кровопролитие.

Глава двенадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1003 Святых

Со стороны могло показаться, что это из-за Кэресел Икка ни разу не купила билет на бронированный поезд до Петры. Но это было не так. Да, рассуждая логически, можно было прийти к выводу о том, что Каро, если она действительно выживет в Стране Чудес, направится в Петру, и да, Икка по-прежнему хотела, чтобы от Каро осталась только кучка пепла в сточной канаве, – но не поэтому она отказалась от путешествия в столицу. Икка была уверена в том, что от Петры с ее блеском и роскошью ее просто стошнит. Стошнит от всей этой надежности и безопасности. Икке нравилась безопасность, в этом не могло быть сомнений; ей просто не нравилась Червонная Королева. И ее Лабиринт, расположенный вдоль границ Округа Петра. И Святые, которых Хэтти создавала каждый год, а потом выпускала в темные ходы и переходы. И еще не нравилось, как после смерти матери, Белой Королевы, она превратила это жуткое место в лабораторию для изучения своих чудовищ и экспериментов над ними. По крайней мере, так утверждали слухи. Что именно для этого Хэтти Новембер Ккуль примерно раз в месяц посещала Лабиринт. Королева была единственной, кому удавалось выйти оттуда живой. Она проводила среди Святых по несколько дней, но никому не рассказывала о том, что творилось внутри.

Некоторые называли ее ученой. Некоторые – безумной ученой. Некоторые – Жрицей. Что касается Икки, ей было плевать, чем там занимается королева – играет в ученую, жрет землю или танцует голой, развлекая Святых. Ее визиты в логово монстров являлись демонстрацией силы, предназначенной для Двора. Никто из придворных не осмелился бросить ей вызов. Этот спектакль, эта фальшь приводили Икку в ярость; королева никогда не бывала в Стране Чудес.

Икка была в Петре только один раз, когда принесла свои четыре головы Святых. Собственно, она не попала в город – Червонная Королева встречала всех Бармаглотов в Церкви у Лабиринта, на единственном свободном от Святых участке, по которому проходили рельсы железной дороги, соединявшей Округ Петра со Страной Чудес.

Икка, естественно, не получала никаких известий о событиях во внешнем мире, пока жила в Стране Чудес, и поэтому была шокирована, когда в Церковь у Лабиринта вошла Хэтти Новембер Ккуль. Оказалось, что Делкорта Октобер Ккуль уже год как умерла. Икка – возможно, поддавшись тем же чарам, с помощью которых Хэтти воздействовала на своих придворных, – стояла неподвижно и во все глаза наблюдала за приближавшейся женщиной. Юная Червонная Королева обладала странной красотой. Почему странной? Потому что Икка знала, что она прекрасна, хотя ее лицо было скрыто за бордовой вуалью. Икка могла различить только выступавшие лоб, нос и губы, видела темно-каштановые волосы, спускавшиеся на узкие плечи, тонкие, изящные руки. И еще ее величество была так молода, она была всего на пару лет старше Икки, которой в то время было восемнадцать.

И полное молчание. Икка не могла четко сформулировать, в чем здесь дело, потому что она сама предпочитала помалкивать, просто… было в нем какое-то восхитительное напряжение, в этом молчании.

Но сильнее всего Икку поразило колдовство. Тяжелая голова Святого лежала в тонких руках Хэтти, гниль, которую она вытягивала из его пор в виде нитей, свивалась вокруг ее пальцев. Ее называли Червонной Королевой за цвет ее магии, тревожный кроваво-красный цвет. Магия сочилась из-под ее ногтей, из ее ноздрей, оставляла пятна на ее вуали, пока она извлекала смерть и распад из давно разложившейся головы Святого, пока она наматывала эти нити на горло Икки. Единственный раз Икка ощутила что-то, кроме равнодушия или, может быть, холодного, отстраненного интереса со стороны королевы, в тот момент, когда та начала тянуть.

Икка отключилась. Она пришла в себя на возвышении в пустой церкви; клеймо исчезло с ее затылка, аура смерти исчезла из ее вен, из ее крови. Она знала это. Она была свободна. Она лежала там долго, глядя, как лучи Света движутся по темно-серому камню. Слушая абсолютную тишину Лабиринта, окружавшего церковь. Икка не видела Лабиринта, но чувствовала его грозное присутствие. Чувствовала, как плотные тени, которые он отбрасывал, перемещались, уходили с дороги, сгущались.

Она чувствовала себя настолько…

Икка стала настолько… другой. Внешне она была почти той же девчонкой, которая впервые вошла в Страну Чудес несколько лет назад, но совершенно отличалась от еретички и приговоренной преступницы, которая недавно покинула заколдованный лес.

Это было частью их мечты – Икки, Каро и Текки. Достигнув совершеннолетия, они собирались стать такими же могущественными, какой сейчас была Икка, распластавшаяся на холодном камне. Могущество давало возможность уехать, уйти куда угодно, делать все что вздумается.

Икка помнила, что они собирались делать все это вместе.

И сейчас, когда Икка орала на Каро, лежавшую навзничь в грязи, – называла бывшую подругу воровкой, шлюхой, прислужницей богачей, продавшей душу за деньги, – она думала о том дне. О том, как она, будучи не в силах подняться с алтаря, размышляла, освободилась ли Кэресел, чувствовала ли она холод камня сквозь одежду, как сама Икка в тот день. И еще она думала: если Каро до сих пор не принесла королеве четыре головы Святых, она обязательно это сделает. И потом, в церкви, тоже будет вспоминать об Икке. Икке не нужно было гадать насчет этого. Она знала.

Она вспоминала свои тогдашние мысли: она размышляла о том, что в конце пути ее ждет Тьма и что она по-прежнему одинока.

Вспоминала, как она поднялась, вышла из церкви и вернулась в Страну Чудес.

В Лесу Икка никогда не была одинокой. Это было невозможно. Он разговаривал с ней, по-своему, без слов. Икке тоже нравилось обходиться без слов – иногда. Она откуда-то знала, что Страна Чудес наблюдает за ней так же, как она сама наблюдает за Лесом. Что она, Икка, приводила Лес в восторг, когда пользовалась своей магией; что Лесу нравилась ее боль, что в обмен на боль он давал ей силу, ясность мысли. Раньше у нее для этого были люди. Для того, чтобы видеть ее, чтобы быть увиденными ею.

Но теперь, когда у нее была Страна Чудес, зачем ей нужны были другие люди?

У Икки закончились слова. Во рту у нее пересохло, и она с раздражением поняла, что сейчас расплачется.

– Алиса, – мягко произнесла Кэресел.

Икку опалило огнем.

А потом она испытала жестокую боль. На глазах у нее выступили серебряные слезы, пока она искала Тьму в теле Каро, улавливала, придавливала ее. Каро попыталась пошевелиться, и ее лицо исказилось от боли; она заскрежетала зубами, пока участки в ее теле, лишенные света, цеплялись друг за друга, собирались в комок. Икка заметила какой-то блеск у шеи Каро; наклонившись, она сдернула плащ и увидела на вороте булавку. Булавку с головкой в виде белой розы размером не больше ногтя. Символ Белой Королевы, который ее дочь сделала своим четыре года назад, после смерти матери.

– Теперь ты принадлежишь к Двору Отбросов, ты придворная дама Червонной Королевы? – рассмеялась Икка, глядя на Каро сверху вниз, довольная тем, что ее голос был восхитительно ледяным. – Уверена, высшее общество от тебя в восторге. Такой занятный маленький хищный зверек.

– О да, – едва слышно ответила Каро – благодарение богам, мягкость исчезла бесследно. – Ты что, не слышала обо мне? Меня называют мясником Червонной Королевы. Я любимое существо онни Хэтти.

– Да, мерзкие твари действительно обращают на себя внимание окружающих.

Икка помахала перчатками и веером. Онни – почтительное обращение девушки к старшей сестре. Это было отвратительно, гадко. Неужели Каро успела позабыть о том, как они мечтали стереть род Ккулей с лица земли?

– Она тебе даже тряпки подбирает, твоя онни. Как мило.

– Да, я милая. Я не всегда выгляжу как сейчас, знаешь ли.

Взгляд черных глаз Каро скользнул по сапогам. Ее одежда была выпачкана в грязи – или в крови. При Свете трудно было сказать. Потом их взгляды снова встретились, и на губах у нее появилась кривая улыбка, от которой по телу Икки пробежал электрический ток.

– Ты никогда не видела меня в платье. Можешь меня презирать сколько угодно, но твоя одежда все равно моментально окажется на полу.

Икка закатила глаза с таким видом, как будто услышала ужасную чушь.

– А твоя одежда в это время где будет, интересно?

Каро порозовела, но говорила по-прежнему резким, враждебным тоном:

– Не нужно, Алиса, дорогая. Ты будешь моей через мгновение, если я захочу, и предоставим божествам гадать, куда, черт подери, подевалась наша взаимная ненависть.

– Никуда она не подевалась, – выплюнула Икка.

– Я знаю, – хищным голосом ответила Каро. Она больше не улыбалась. – Это-то и будет самое смешное. Ирония.

И тогда Икка увидела это. Янтарное свечение. Это отвращение тлело в душе Каро, тлело, но не угасало. И в этом тоже заключалась ирония. После всех лет, после всего, что было между ними, всей этой жути – они по-прежнему были похожи и видели друг друга насквозь. И еще смешнее было то, что они моментально это поняли.

Текка посмеялась бы сейчас.

Мысль о Текке Мур застигла Икку врасплох.

Не только о ее голосе, который иногда звенел в голове Икки, но быстро затихал, уходил, как дождевая вода, в дыру, высверленную Иккой в ее мыслях специально для него, этого голоса. Каро и Икка заставили себя забыть об этой девушке, о своем горе, чтобы выжить в Стране Чудес. Но сейчас Икке казалось, что Текка стоит прямо перед ней, между ними, она видела эти волнистые волосы, слышала ее злобный смех, ее слова, всегда полные яда. Икка сделала шаг назад, пытаясь освободиться от воспоминаний, и первой ее мыслью была мысль о боли, а вторая – о том, что ей нужна ее книга, любая книга, где их троих никогда не существовало, даже ее самой. Она представила, как читает эту книгу, глядя на страницы с огромной высоты. Она так далеко, далеко от самых худших моментов. Но все равно, дойдя до самого страшного, она наклоняется к книге… она никогда не приглядывалась к воспоминаниям о Текке, ни разу не задерживалась на мысли о ней за последние пять лет. Умершая подруга была какой-то смутной далекой фигурой, никем, ничем.

По-видимому, с Каро произошло то же самое, ведь теперь она служила королевской семье, виновной в гибели Текки, виновной в появлении Святых. Хэтти Новембер Ккуль сидела на троне, развлекалась со своими монстрами и неизвестно чем занималась в Лабиринте, поэтому народ Исанхана был одержим ею. Она превращала Святых в своих слуг, в игрушки, и это создавало у людей иллюзию безопасности. Но они не были в безопасности. Они называли кошмарное существо, сидевшее на троне, своей защитницей, Жрицей.

– Ползи обратно к своей королеве. – Икка говорила с презрением и ненавистью. Текка сейчас гордилась бы ею. – Прячься в своей Петре, подальше от опасностей.

Икка отпустила Каро, повернулась к ней спиной и ушла. Спотыкаясь, выбралась из тени около гостиницы, спотыкаясь, поднялась на свой этаж. Распахнула дверь и застыла на пороге, глядя на разгромленную комнату. Повсюду валялись черные перья и простыни, разодранные птичьими когтями; ветер, врывавшийся в открытое окно, шевелил длинные белые полосы. Кошель с монетами, спрятанный под матрасом, исчез. Итак, Каро хотела, чтобы ее увидели. Она хитростью вынудила Икку покинуть номер, чтобы птицы могли спокойно его обыскать.

Икка некоторое время сидела на полу у кровати, вертя в руках трофейные перчатки и веер, и размышляла о том, не стоит ли спалить гостиницу, и еще о Святом Дорме Узе. Каро обязательно получила бы награду после того, как настоятельница установила бы личность убитого ею чудовища. Наверное, эта идиотка просто не пожелала ждать и ушла. А может, это Икка ошиблась со Святым. Это была не такая уж дурацкая ошибка: Святые носили имена и несколько отличались друг от друга внешне, но, поскольку они были хищными животными, у них были общие привычки. Они катались по земле, передвигались на четвереньках, в качестве хобби занимались тем, что убивали целые семьи и коллекционировали скелеты жертв.

В Петре не было свободных Бармаглотов – вообще-то нигде их не было, но особенно в столице. Хэтти Новембер Ккуль унаследовала от матери ее магию ощущений, а сама владела другой, похуже, способностью сшивать плоть. Белая Королева заполняла Лабиринт монстрами, пойманными в мире, которым она правила. Хэтти же создавала новых монстров.

Кроме того, Хэтти обладала еще одной исключительной способностью, присущей только ведьмам из семьи Ккуль. Она могла избавить человека от ауры смерти. Именно из-за этой редкостной способности прощенные Бармаглоты собирались вокруг королевы даже после освобождения, когда они уже ничего не были ей должны.

Конечно, Икка понимала, что не все они были гнусными подхалимами, эти Бармаглоты, служившие при Дворе. Икка могла уважать ведьм и колдунов, которые уважали власть, – кроме Кэресел, потому что… пропади она пропадом.

«Нет, вообще-то, – решила Икка, сжимая затылок пальцами и внезапно заметив, что открыла рот, чтобы закричать, – да, пропади пропадом они все».

Они были подхалимами, они были невеждами, и поэтому они были никем.

Хэтти была жестокой и безумной, и она насмехалась над этим миром со своими экспериментами, со своим фальшивым благочестием. А Кэресел. Неужели она не видит, как все это гадко? Какая же она бесчувственная! Неужели она забыла о том, что Текка умерла из-за матери Хэтти?

А Икка – Икка тоже была бесчувственной.

Потому что ее рана зажила, время прижгло эту рану, залечило ее, превратило молодую ведьму в чудовище, и это произошло так быстро, так чертовски быстро. Только что она была влюбленной девушкой, а в следующее мгновение в ее груди осталось разбитое сердце. У нее не было даже шанса перевести дух перед тем, как ее затопила ненависть. Так всегда было между ней и Каро. Никогда чувства между ними не возникали постепенно. Никогда не было искры – только погребальный костер. От крепкого здоровья к полной немощи – Икке когда-то нравилось это моментальное превращение. Нравилось, как влечение к Кэресел Рэббит сжигает ее заживо.

И Кэресел тоже это нравилось.

Но теперь Икка ненавидела Каро настолько же сильно, насколько раньше любила. И поэтому Икке нужно, действительно нужно было ее убить.

Она смеялась над собой, оглядывая пустую комнату и разбросанные по полу перья. Да, да. Как она могла об этом забыть? Почему она повела себя как ребенок: отпрянула, попятилась, убежала?

Этого больше не будет.

Туман, застилавший зрение Икки, рассеялся, и она начала хохотать. Это был истерический смех; она корчилась на кровати, комкала рваные простыни. Воздух обжигал легкие, как холодная вода. Мысль об убийстве помогла ей прийти в себя. Разумеется, все верно. Разумеется, Кэресел должна умереть.

Она и ее королева.

Воспоминание о белой розе, приколотой к плащу Каро, подсказало Икке, что делать. Каро была предана Червонной Королеве, но эта преданность и являлась ее уязвимым местом. Да, Хэтти могла защитить себя и свою служанку от Святых.

Но она не могла защитить их от Тьмы.

Глава тринадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1003 Святых

Ограбив Иккадору, Каро села на бронированный поезд, покидавший Округ Паджиль. Облокотившись о перила пассажирского вагона, прижимаясь скованными Холодом локтями к скованной Холодом стали – Холод всегда преследовал ее, – она смотрела на солнце, выползавшее из-за деревьев Страны Чудес.

Усталость облепила ее, как вторая кожа; но нет, о нет, она не будет отдыхать, пока они не достигнут Лабиринта, сказала себе Кэресел. Ей уже случалось совершать эту ошибку; она задремала на сиденье, и разбудил ее Святой, который врезался башкой в стенку вагона, после чего поезд сошел с рельсов. Пришлось идти пешком. Каро с подбитым глазом и сломанной рукой появилась в Петре двумя днями позже назначенного времени. Она постоянно опаздывала, да, был у нее такой недостаток. Хэтти посмеялась над ней – точнее, улыбнулась слегка, что в ее случае было равносильно хохоту, – когда Каро, хромая, вошла во дворец с двумя головами на спине. Одна была добычей, которую ей пришлось долго искать в перевернутом вагоне, а вторая принадлежала Святому, который перевернул вагон, не зная, что в поезде едет Сама Кэресел Рэббит.

Шутка. Святой напал бы на поезд, даже если бы знал, что в вагоне сидит Сама Кэресел Рэббит, собственной персоной, – Каро знала, что ни один Святой не боится ее и никогда не будет бояться. Святые никого не боятся.

Кроме тех, кого создала Хэтти, конечно. Хэтти могла заставить их понервничать.

Но Каро нравилось подшучивать над ней. «Это же не Святые, дорогая королева, это марионетки». После чего Хэтти окидывала ее взглядом светло-карих глаз и тихо отвечала: «Они остаются Святыми, Кэресел. Просто я продела в них нитки».

Но Каро не думала о Хэтти в тот момент, стоя на Холоде, сунув одну руку под плащ, чтобы проверить, на месте ли мешочек с монетами. Она думала об Алисе.

Когда она увидела в церкви это отвратительное лицо, она никак не ожидала, что Икка обратится в бегство.

Каро много думала о том, как они встретятся снова, встретятся ли они когда-нибудь, – хотя и не хотела признаваться себе в этой слабости.

И вот встреча состоялась, и Каро мысленно перебирала свои фантазии, одновременно перебирая в кармане украденные – но заслуженные – монеты. Вот на Икку напал Святой, уже собрался перегрызть ей горло, но внезапно тело твари обмякает и валится на землю, и Икка видит над собой Кэресел. Иногда она, Каро, с самодовольным видом пожимает плечами, иногда убивает Икку на месте. Или, например, – если Каро была склонна мыслить более реалистично, – она стоит неподвижно, потрясенная видом бывшей подруги. Грудь тяжело вздымается после битвы с чудовищем, безумный взгляд встречается с безумным взглядом Икки. Они снова вместе, два жутко напуганных и, безусловно, реальных существа.

Но это произошло в какой-то убогой провинциальной церкви. Каро не успела почувствовать ничего, кроме изумления, от которого она временно перестала соображать. А Икка сбежала.

И Каро последовала за ней.

О нет, у нее вообще-то не было необходимости грабить Икку. Ей просто так захотелось. Однако, дорогой читатель, не думай, что это был только предлог, что она мечтала увидеть Икку снова. Каро нужны были деньги. И еще ей нужно было, чтобы Икка вспоминала о ней чаще. Ограбление помогло ей достичь этой цели.

Инстинкт говорил Каро, что они все время думают друг о друге. Но в течение последних четырех лет она не была в этом на сто процентов уверена – хотя, надо сказать, Каро стала очень уверенной в себе, разгуливая по Петре и держась как надменная сучка. Однако, повторим, в случае с темной ведьмой все было не так однозначно. Каро понимала, что Икка размышляет о ней не слишком часто; однако сегодня она обнаружила, что с момента их расставания подруга всегда была в ее мыслях. И поэтому ей захотелось, чтобы Иккадора думала о ней, пусть только для того, чтобы возненавидеть. Особенно для того, чтобы возненавидеть. Потому что сама Каро ненавидела Икку, так что это было бы вполне справедливо.

И если бы Икка каким-то образом выдала свою привязанность в церкви или в переулке, это вызвало бы у Каро только отвращение. Каро, возможно, прикончила бы ее вместо того, чтобы послать Птиц за деньгами. Возможно, она просто рассмеялась бы, валяясь на земле, и смеялась бы до тех пор, пока у нее не треснули бы ребра.

– Ар-р-р, твою мать[18], – вполголоса пробормотала Каро и прижала ладони к щекам. – Проклятье, ну вот что… Ну хватит уже об этом, Каро, дорогая. Все будет хорошо. Ты же… э-э, то есть, я же забыла ее, более или менее, правда? Забуду снова.

Кроме того, у нее хватало других забот.

В конце концов, скоро должно было состояться Зимнее Чаепитие Хэтти.

А сразу после этого – Бега Святых! Восхитительный кровавый праздник! Каро бросало в жар при одной мысли о нем. Наверное, она одна во всем Исанхане еще была в состоянии оценить старое доброе веселье. Остальные придавали Бегам сакральное значение, выискивали в этой мясорубке благочестие, считали, что Хэтти, убивая Святых, совершает богоугодное деяние. Что Бега – это некое священнодействие. Хэтти, защитница народа, Хэтти, Верховная Жрица. Нет, она никогда не называла себя так и не приказывала другим так себя называть. Хэтти не нужно было открывать рта, чтобы стать религиозным идолом.

На Каро упала гигантская тень.

Лабиринт. Его каменные Стены словно размазывали Холод по стенам вагонов. Пустоши остались позади, поезд прибыл в столицу.

Сам Лабиринт был лесом, наподобие Страны Чудес; точнее, он и был Страной Чудес, его частью, загнанной в клетку и перегороженной Стенами.

И все же между Лабиринтом и Лесом имелось отличие. Здесь обитали Святые Белой Королевы, потом Святые Хэтти, которых она «сшивала» из двух исходных монстров, и все они носили на теле клеймо 꿀, «Ккуль». Святые Лабиринта принадлежали царствующему дому, а не Стране Чудес.

Когда серая каменная громада скрыла небо, Каро запрокинула голову. И увидела 페, и десять секунд спустя 트, а потом 라, и снова 페, и эти три символа повторялись: 페트라, 페트라. Каждый слог, высеченный в камне, был высотой в двести футов. Петра. Буквы были защищены множеством крошечных рун. Когда вагон проезжал мимо, Каро чувствовала, как их магия щекочет ей кожу.

Интересно, может быть, Хэтти сейчас внутри, занимается тем, чем она там любит заниматься в Лабиринте. В полной тишине, если не считать шлепанья босых ног по голой земле. Может быть, слухи говорят правду и она проводит зловещие эксперименты. Каро считала, что королева удаляется в Лабиринт, когда ей не хочется никого видеть, и возвращается, когда ей становится скучно; и что она все это время ходит там кругами, а может, стоит неподвижно и просто наблюдает…

При этой мысли Каро ощутила, как спадает напряжение.

Безопасность.

Что бы там ни происходило между ней и Иккой, Каро, по крайней мере, точно знала одно: ее никто не сожрет, если она не надумает снова покинуть Петру.

Но Кэресел всегда рано или поздно покидала Петру.

Иногда потому, что у нее заканчивались деньги. Иногда Хэтти хотелось заполучить какого-то конкретного Святого, и она отправляла за ним Каро; таким образом, Каро уходила с целью угодить своей онни. И опять же заработать денег. Иногда Каро просто нужно было кого-нибудь убить. Причины всегда находились, разумеется. Каро не могла скучать по Стране Чудес; это было невозможно. Потому что, если она скучала по Стране Чудес – скучала по дыханию Леса, по сверхъестественной связи между ними, по цветным снам, которые снились ей там, по ужасу, который он наводил на нее и который помогал ей чувствовать себя живой, – тогда с ней явно было что-то не так. А Каро считала, что с ней определенно, определенно, никогда и ни за что не может быть «что-то не так», потому что она – идеальное, восхитительное создание.

Однако сегодня она устала; она знала, что избавиться от этой усталости ей удастся лишь через несколько дней. Она проведет это время в Петре и побудет живой еще немного. Она будет спать. Она будет думать об Икке и бранить себя за это, за то, что еще пять лет назад она была довольна своей дурацкой жизнью в дурацкой деревне, потому что темная ведьма была рядом.

Проще всего было бы объяснить это низкой самооценкой Каро, но нет, у Каро всегда была высокая самооценка. Просто тогда, в юности, она была уверена в том, что жизнь рядом с Иккадорой Алисой Сикл не может быть прожита напрасно. Что эта жизнь обязательно будет полной и счастливой, не великой, конечно, но все-таки счастливой… На этом месте Каро снисходительно улыбалась самой себе. Какой же молодой и глупой она была! Как она могла добровольно отказаться от славы?

Страна Чудес – смерти, виденные там, отчаянные мысли, которые одолевали ее там, – избавила Каро от подобных глупостей. Потому что… какая же это была тоска тогда, в школе! Кэресел сейчас жила, жила по-настоящему. Она была живой, когда проливала кровь Святых, разряженная в пух и прах, блестящая охотница и воительница с блестками на веках.

Так что она отдохнет немного, выбранит себя за сентиментальность, наденет роскошное платье, купленное специально для Чаепития, и снова станет самовлюбленной, эгоцентричной сукой. И все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – прошептала Каро, повернувшись к мальчишке, стоявшему рядом с ней.

Оказывается, все это время, пока она бормотала себе под нос, рядом с ней стоял какой-то парень; и сейчас он очень удивился, потому что она обратилась к нему, и удивился еще сильнее, когда она вцепилась ему в предплечья.

– Отпустите меня, пожалуйста, – пролепетал он.

Да, Каро действительно любила Округ Петра. Поезд миновал суровые серые Стены и въехал прямо в нарядный город. По обеим сторонам железной дороги высились шестиэтажные здания из светлого камня с изящными пожарными лестницами и огромными окнами, с крутыми скатами крыш, напоминавшими модные шляпы, со ставнями пастельных цветов, которые поднимали настроение, несмотря на вечно хмурое дождливое небо. Безукоризненно чистая булыжная мостовая протянулась перед Каро, когда она спустилась с платформы и направилась в сторону своего дома. Она шла мимо кафе, из которых пахло молочным хлебом, мимо ресторанов, где коптили свиную грудинку на решетках. Каро купила у уличного торговца пакетик чинпан манду[19] и заплатила деньгами Икки.

Подмигнула продавцу:

– Сдачи не надо.

Дом Каро находился в центральном районе столицы, на краю Рощи, в глубине которой располагался дворец. Эта темная полоса деревьев посреди оживленного города была еще одной причиной, по которой Каро нравилась Петра. Страна Чудес придавала Каро сил, она знала это, и корни Рощи Петры, протянувшиеся под улицами города, тоже были в каком-то смысле частью Страны Чудес. Она испытывала жестокое удовольствие, устраиваясь спать в своем пентхаусе и чувствуя присутствие птичьих гнезд в кронах деревьев под балконом.

Потом, был еще кампус Университета Петры; среди Рощи было разбросано множество зданий с длинными водосточными желобами, которые особенно любили вороны. Хэтти уговаривала Каро записаться на курс лекций, и Каро согласилась; ведь когда-то она мечтала об университете.

Но забыла о том, что разучилась читать. Она могла прочесть только слово из трех слогов или самое простое предложение. Что было абсолютной бессмыслицей – она была грамотной, когда покидала Астару, несмотря на то что училась из рук вон плохо. Она множество раз пыталась снова научиться читать, но наутро все приобретенные знания улетучивались у нее из головы. Каро знала, что такое проклятие, и это было именно проклятие. Хэтти считала, что она подцепила его в Стране Чудес от какого-то Святого.

Раньше Каро размышляла о том, коснулось ли это проклятие Икки; и вот вчера она увидела на церковной скамье книгу.

Каро, естественно, забрала ее. Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, она достала книгу из мешка и взглянула на непонятные штрихи, вытисненные на пурпурной обложке. Каро за свою жизнь прикончила двадцать Святых – то есть теперь уже двадцать одного. Примерно пятую часть всех Святых, убитых за последние пять лет. Любой из них мог проклясть ее, но, поскольку Икка умела читать, это, скорее всего, произошло уже после их расставания. Они были могущественны вместе, две ужасные ведьмы, которые хозяйничали в Стране Чудес. Может быть, Каро сейчас умела бы читать, если бы они не…

Как раз в этот момент Каро вошла в квартиру. Не сняв ни сапог, ни плаща – кощунство! – она подбежала к холодному камину и швырнула туда книгу, потом принялась искать спички. Язычок пламени ожил у нее в руке, она уронила спичку в камин и отвернулась, когда обложка задымилась.

– Здравствуй, квартира, – нараспев произнесла Каро, снимая сапоги. – Я жутко скучала по тебе.

Это была правда. Всякий раз, когда она уходила, даже за продуктами в лавку на углу, она скучала по своему дому. По небольшому фойе и крючкам на стенах, завешанным ее куртками и шарфами, по полу, заваленному ее обувью. По уютной кухне с раковиной, тумбой и мебелью из темного дерева, по стойке для завтрака и шатким табуретам. По ванной комнате с маленькими окнами, расположенной дальше по коридору, и по черной ванне на ножках в виде львиных лап. Потом была еще просторная светлая комната с черными стенами и окнами от пола до потолка и письменный стол Каро; стол стоял так, чтобы свет падал прямо на него, а ее спину грел жар от камина, когда она по вечерам сидела за столом и рисовала. Ее кровать с четырьмя столбами стояла справа от стола; это был самый массивный и роскошный предмет мебели в комнате. У кровати лежал толстый ковер, рядом стоял платяной шкаф с ее чудесной одеждой. Ей нравилось думать о том, как ее вещи давят на пол, на фундамент здания, прижимают его к земле; благодаря им дом лучше сопротивлялся ветру и времени. Покупка одежды и прочих вещей укрепляла уверенность Кэресел в том, что дом всегда будет ее ждать.

Была зима, но Каро распахнула балконные двери; ей нравилось проветривать комнату, когда она возвращалась после долгого путешествия по Стране Чудес.

На железных перилах сидела ворона; Каро, придя в хорошее настроение, улыбнулась ей.

– Птичка, птичка, иди ко мне, деточка, – промурлыкала она, протягивая унизанную кольцами руку. В черных глазах вороны она увидела отблеск своей пробуждающейся магии. – Я одолжу тебя ненадолго.

Кэресел пролетела между шпилями кампуса, над Рощей Петры, приблизилась к дворцу и села на одну из тщательно выделанных белых металлических завитушек, которые в изобилии украшали все стены и углы здания. Пурпурные язычки глицинии дрожали на Холоде; магия королевы заставляла ее цвести даже в середине морозной зимы.

Каро оторвала веточку глицинии и полетела дальше; обогнув дворец, она приблизилась к самой высокой башне, села на подоконник и постучала клювом в стекло. Молодая женщина, сидевшая за письменным столом, закончила предложение и подняла голову.

Ее вуаль была откинута. Червонная Королева взглянула на Каро светло-карими глазами.

Они почти всегда выражали безразличие. Со временем Каро поняла, что это безразличие является наигранным лишь частично. Хэтти не тратила энергию на вежливость; на уме у нее было множество других вещей, и она не собиралась смотреть на собеседника с таким лицом, словно все ее внимание было занято только им и его болтовней. Но Каро знала, что несколько лет назад, до того, как Хэтти начала носить на публике вуаль, люди ошибочно принимали этот тусклый взгляд за признак равнодушия. Хэтти Новембер Ккуль не была равнодушной. Человек, на которого она смотрела, никогда не был единственным объектом ее внимания, но она всегда, всегда пристально изучала его. Она видела, когда человек говорил искренне, а когда – нет. Она видела, когда люди боялись ее. По манере разговаривать она могла оценить, насколько сильна магия собеседника.

«А какая у меня манера разговаривать?» – однажды со смехом спросила Каро.

Хэтти подумала несколько мгновений, потом спокойно ответила: «Иногда ты говоришь дерзко. Иногда – с яростью».

Червонная Королева приподнялась на цыпочки, чтобы достать до оконной задвижки. Открыла окно и позволила Каро сесть на маленькую руку, обтянутую перчаткой. Она не открывала рта на людях со дня смерти своей матери; некоторые придворные никогда не слышали ее голоса.

– Кэресел, – произнесла Хэтти, и Каро вздрогнула.

Хэтти закрыла окно, чтобы Холод не проник в комнату. Взяла из когтей Каро веточку глицинии.

– Это для меня?

Каро каркнула. Она обожала каркать, обожала этот звук, громкий, экстравагантный, режущий слух, как пила. Это было одной из причин, по которым она предпочитала ворон и презирала голубей. Да, она презирала гребаных голубей.

– Меня уведомили о получении головы Святого, – сказала Хэтти, сажая Каро на свой стол. Каро изобразила почтительный поклон, встопорщила перья.

Эта комната в башне служила королеве кабинетом; из-за гобеленов и полок, перегруженных книгами, небольшое помещение казалось совсем тесным. Раньше кабинет принадлежал Белой Королеве. Каро в те времена не бывала во дворце, но у нее было такое чувство, что Хэтти почти ничего не поменяла здесь после смерти матери.

Хэтти снова села в кресло и откинулась на спинку. Она была одета в простое черное платье, которое хорошо сочеталось с гривой темно-каштановых волос, небрежно перевязанных бордовой лентой. Она выглядела крошечной – нет, она была крошечной под плащом своих волос, под пышными юбками, с этим маленьким личиком в форме сердечка, – но вот она поднимала голову, человек смотрел ей в глаза и сразу понимал, что перед ним Червонная Королева. Ее взгляд был обращен внутрь, но это не мешало Хэтти приковывать человека к месту, как бабочку булавкой. Потому что из нее постоянно сочилась магия.

Магия матери Хэтти была молочно-белой. Говорили, что она могла «отбеливать» ткань, кожу человека, камень. Магия ее дочери была темно-красной, и она оставляла пятна вместо того, чтобы отбеливать, но в остальном их могущество было равным – могущество, которое они не могли удержать внутри.

Хэтти взяла красный носовой платок и рассеянно вытерла жидкость, капавшую из носа. Она не всегда успевала убирать багровые капли – вот почему она носила только черные или темно-красные платья. Каро впивала это зрелище, наслаждалась этим небрежным жестом, который говорил о безграничной власти королевы.

– Прекрати[20]. Ты заставляешь меня краснеть, – пробормотала Хэтти, глядя на Каро-птицу.

Каро была уверена в том, что за свои двадцать три года Хэтти Новембер Ккуль ни разу не краснела.

Червонная Королева выдернула из-под когтей Каро незаконченное письмо, нашла свою ручку и продолжила прерванную работу. В такие моменты она забывала о Каро; она поднимала голову, если Каро слегка клевала ее большой палец, но продолжала работать, если Каро не пыталась привлечь ее внимание, а сегодня Каро не пыталась. Ей хотелось бы остаться и наблюдать за движениями руки Хэтти, за красивыми буквами, похожими на узоры, которые ее ручка выводила на странице… но нет, онни была занята важными делами.

Каро не огорчилась. Каро могла восхищаться королевой издалека; она часто так и делала, например в Стране Чудес, когда ей нужно было отогнать царивший в Лесу холод. Тогда она размышляла о грации Хэтти, о ее спокойной манере держаться, о маске скромности и равнодушия, скрывавшей бездонный колодец ее мыслей. Это приносило Каро большое утешение – она держала Хэтти в маленькой комнатке у себя в голове, и в этой комнатке она могла заставить королеву повернуть голову туда, куда ей нужно было, заставить ее взглянуть себе в глаза. Однажды она рассказала об этом Хэтти, и королева действительно подняла голову и встретила ее взгляд, и назвала Каро странной своим мягким, как крылышко мотылька, голосом. Это было всего лишь замечание, она не осуждала Каро, и Каро положила это воспоминание на полку в своей маленькой комнатке, заботилась о нем, вытирала с него пыль.

Каро покинула тело вороны. Втиснувшись обратно в собственное тело, она жадно вдохнула сырой вечерний воздух. Она лежала на боку на балконе, на камнях, скованных Холодом, скользких от зимнего дождя, который смывал магию, струившуюся у нее по щекам. Ощутив знакомую тошноту, она снова сделала глубокий вдох. Там, внизу, за железными перилами, блестела листва Рощи, она казалась синей из-за магии, застилавшей Каро глаза. Она поморгала, смахнула с ресниц голубую жидкость. Чаще всего ее магия выступала на глазах, хотя иногда текла из носа – как у Хэтти. Или выделялась из коренных зубов. Как у Икки.

– Прекрати это немедленно, – простонала Каро, скрежеща зубами. От магии покалывало язык.

Она приказала себе встать и, пошатываясь, сделала несколько шагов к балконной двери. Пошла в ванную, включила воду и, присев на край ванны, запихнула в себя остатки купленных булочек. Потом забралась в нестерпимо горячую воду, чтобы неприятное ощущение помогло ей забыть… Чтоб тебя.

Нет, ей действительно надо было убить Икку в том переулке.

Может быть. Каро не знала, что почувствовала бы после этого; возможно, после убийства мысли об Икке преследовали бы ее чаще. Существовала также вероятность того, что Икка могла убить саму Каро, но она представлялась Каро ничтожной, хотя могущество Икки было отнюдь не ничтожным. Магия Икки всегда пугала Каро; и знай, дорогой читатель, что Каро без проблем признавалась себе в этом. Ведь собственная магия тоже пугала ее.

– Я очень устала, – неожиданно объявила Каро, обращаясь к пустой, полутемной ванной комнате. – Мне кажется, что я прямо сейчас усну и утону.

Это была угроза, обращенная к ней самой, к ее мыслям об Икке. Но она не испугалась, даже не дрогнула. Тогда она нагло ухмыльнулась, и в рот попала вода.

– Ну ладно. Тогда вместо того, чтобы тонуть, иди в постель. О, в таком случае завтра ты будешь еще жива и не пропустишь Чаепитие! Тебе же нравятся Чаепития, Каро, дорогая, не правда ли? – Она наморщила лоб и надула губы. – Но другие Бармаглоты, они такие скучные; только едят кексы да сплетничают. Но ничего. Я развлеку тебя, дорогая, тебе не нужно будет разговаривать ни с кем из них, или еще лучше – можешь открыто издеваться над ними, смеяться им прямо в лицо! Если захочешь. Это будет забавно. Тебе не кажется, что это будет забавно? – Кэресел пошевелила рукой в воде, размышляя о своем нарядном ханбоке. – Хм-м. Ну ладно. Наверное. Если ты настаиваешь, дорогая.

Большинство людей считали, что в Стране Чудес она сошла с ума; да, многие до нее лишались рассудка в Лесу.

Кэресел была твердо уверена в том, что она не сумасшедшая.

Она была уверена в том, что она – очень приятная молодая женщина, просто идеальная, и она очень-очень любила себя. Конечно, безумие не исключает ни того, ни другого, но она предпочитала фокусироваться именно на этих элементах. Она одержала верх над Страной Чудес не потому, что одержала верх над ее Святыми; она одержала верх над Лесом потому, что за время изгнания не разучилась флиртовать с самой собой.

– И вот еще что, – ласково добавила она, – ты же знаешь, Кэресел, Алиса для тебя все равно что мертва – ты больше никогда ее не увидишь.

Глава четырнадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1002 Святых

И практически в тот же самый момент – как это обычно бывает, дорогой читатель, – Икка двигалась через Тьму и мысленно говорила себе: «Эта сучка думает, что больше никогда меня не увидит».

В следующую минуту ведьма выскользнула из тени и довольно сильно стукнулась головой о стену лестницы, расположенной в задней части аптеки «Герцогиня», которая вела на второй этаж, в квартиру Мордекая Чешира. Икка застонала и потерла ушибленный висок, опираясь о перила, чтобы не упасть; когда запас непристойных выражений иссяк, она услышала голос Кая, который распевал у себя в ванной.

– Эй, Чешир, – крикнула Икка, подняв голову и завязывая волосы в пучок.

Волосы у нее сейчас были длиннее, чем у Кэресел, несмотря на то что Икка представила бы Каро с довольно длинными волосами, как в юности. Конечно, если бы она позволила себе поддаться подобным мыслям. Но ведьма-ворона обрезала свои кошмарные желтые патлы и носила волосы до плеч. Волосы Икки спадали до талии, когда она их распускала, и ей нравилось их мягкое прикосновение к плечам и рукам. Она надеялась на то, что из-за волос Каро сочла ее несколько тщеславной. Она хотела, чтобы у Каро создалось превратное впечатление о ней.

Пение на втором этаже прекратилось. Икка отдернула занавеску; под лестницей приютилась крохотная кухонька, и, пока она шарила по шкафам в поисках ячменного чая, Кай закрыл кран и проорал:

– Чего тебе надо, Сикл?

Икка, наливая воду в чайник, пробормотала, обращаясь больше к себе самой:

– Скажи, куда мне еще идти.

– А куда ты хочешь попасть?

– Мне все равно…

– Тогда все равно, куда и идти[21].

– Я хотела сказать: мне все равно, что ты там плетешь. Плевала я на твои идиотские шуточки. Сегодня мне не до них. И не только сегодня, но вообще всегда.

– Чай не трогай, – рявкнул Кай в ответ.

Икка не обратила на него внимания. Она заварила себе чашечку и, пробравшись под свисавшими с потолка корзинами со стеклянными сосудами и пучками трав, приблизилась к входу в аптеку. Выглянула в витрину, осмотрела вымощенную булыжниками улицу. Она покинула Юль ранним утром, чтобы добраться сюда, в деревушку Полт в Охраняемом Округе Поткот, который отделяла от Петры узкая, неровная полоса Страны Чудес. Она не могла переместиться через тьму на такое расстояние, и ей пришлось некоторое время пробираться по Лесу, чтобы сократить путь. Святых по дороге не попалось, и она обнаружила, что рада этому. Сегодня утром она чувствовала себя слишком уставшей для всяких ужасов. Она была слишком зла для того, чтобы сражаться как следует, и магии выделялось слишком много, она жгла, и эти ожоги вряд ли были полезны для ее внутренних органов, всяких нежных частей тела и тому подобного.

В Поткоте жили знахари и люди, занимавшиеся изготовлением всевозможных зелий и снадобий; здесь можно было подзаработать не только головами Святых, но и сбором целебных трав в Лесу. Так она и познакомилась с Каем Чеширом пару лет назад. С тех пор она по меньшей мере два раза в месяц находила для него в Стране Чудес какое-нибудь мерзкое растение и приносила, чтобы Чешир изготовил из него какой-нибудь мерзкий эликсир. Иногда они занимались сексом, а иногда просто болтали и ели или гонялись за магазинными воришками по улице и избивали их, а потом она снова уходила на несколько недель и возвращалась, чтобы взять заказ, или снова переспать с ним, или не спать – и так оно продолжалось по кругу. Икка часто говорила себе (совершенно нейтральным тоном), что Чешир – ее единственный друг.

И вот он спустился по лестнице, нарядный и свежевымытый, и она оглядела длинные руки и ноги, темно-оливковую кожу, кривую ухмылку и темные раскосые глаза, идеально подведенные тушью.

– Убирайся немедленно.

Икка продолжала стоять у окна, не обращая внимания на приказ; по ступеням сбежал какой-то взъерошенный светловолосый парень.

Кай подмигнул ему, и мальчишка улыбнулся в ответ; улыбка была милой, несмотря на несколько засосов на нижней челюсти и на шее. Но Икка все равно закатила глаза.

– До свидания[22], – произнесла Икка и ухмыльнулась, глядя на незнакомца; она именно это и хотела сказать, в буквальном смысле: «Иди с миром». Икка знала, что общение с Каем чаще всего приносит только головную боль.

Кай, видимо, догадался, о чем она думает, потому что, когда дверь за юношей закрылась, он повторил:

– Убирайся немедленно, Сикл.

Но он говорил не всерьез. Икка тоже его единственный друг. Не очень-то хорошими друзьями они были, это верно, но в языке не существовало слова для более точного описания их отношений.

– Он восхитителен. Ты просто одержим им, если судить по прискорбному состоянию его лица.

Шутка. Кай Чешир одержим только самим собой, и так было всегда.

Он считал себя выше других, обычных жителей Округа, потому что пользовался своими магическими способностями. Все прочие в деревне чувствовали себя в безопасности, влачили банальное существование, а он был особенным, и что? Ему все равно суждено было провести жизнь в страхе перед Лесом и умереть в этой деревне.

На какую жизнь когда-то рассчитывала Икка? Закончить Эмпатию первой в классе, а потом – что? Она так и не задумалась об этом всерьез, зная в глубине души, что без Страны Чудес ее ждет безопасное будущее и самая обычная смерть. Могила в той же глухой деревне, где появились на свет ее родители и где они погибли от соляной лихорадки после долгой монотонной жизни, которой она так страшилась, жизни на ферме, выращивания глицинии, того же самого беспросветного существования, которое вели предыдущие поколения и будут вести следующие.

Не будь Страны Чудес, Икка, возможно, занялась бы магией, но лишь для развлечения, как этот тщеславный мальчишка; она не горела бы, а тлела. И ей было бы не так больно. Каро и Текка были бы рядом. Они трое сходили бы с ума от скуки и из-за этого с каждым днем становились бы все более злобными… Так что, возможно, этому суждено было случиться рано или поздно. Может быть, они в конце концов совершили бы преступление, просто ради разнообразия. Может быть, это их судьба – очутиться в Стране Чудес.

Может быть, вместе с Теккой.

«Страна Чудес не примет нас».

«Вот как! И почему же это, Заика?»

«Тебе не нужно спрашивать, Каро, я-то знаю, в чем дело. Алиса понимает, что при виде нас троих Святые разбегутся в страхе; мы пошлем их на Пустоши, и они полетят вверх тормашками. Это будет очень просто, и Лес покраснеет от смущения».

Икка сделала большой глоток чая. Взгляд ее карих глаз был прикован к серому Свету, оживавшему за шторами.

– Вчера я встретила Кэресел Рэббит.

Кай, зажигавший спичку, поднял голову, и маленький огонек осветил лицо, сначала непонимающее, потом потрясенное; а потом у него на лице снова возникла ухмылка, и теперь каждый зуб был обведен тонкой полоской магии цвета лаванды. Спичка погасла, но мгновение спустя пальцы, державшие ее, исчезли – Кай растворился в воздухе так же неторопливо и лениво, как дым от погасшей спички. Спичка упала на пол. Со стороны казалось, что в лавке, кроме Икки, никого нет.

Она отпила еще чая. Итак, Кай был чужаком, аномалией, точно так же, как и она, одним из немногих людей в этой стране, кто пользовался магией, несмотря на то что колдовство причиняло боль. Икка считала, что именно поэтому она возвращалась сюда раз за разом. Возможно, это была привычка, общаться с теми, кто скучал в безопасности. Все остальные… что ж, они были остальными. Они не покидали насиженных мест; они всю жизнь готовы были провести в той же деревне, среди своей рутины, своих жалких развлечений, не боясь Святых, в ожидании очередных Бегов. Некоторые, накопив достаточно денег, переезжали в Петру – если были уверены в том, что смогут пересечь Страну Чудес. А потом продолжали жить на одном месте до самой смерти.

Икка думала, что из-за этой инертности населения род Ккуль должен считать себя везунчиками. Если бы жители Петры решили в один прекрасный день развеяться за пределами столицы, они вернулись бы, неся на себе груз душевных травм, полученных в Стране Чудес. Таких ужасов они не могли бы насмотреться даже в городе, где правила безумная королева, окруженная Двором Бармаглотов – то есть, фактически, преступников, которые расхаживали с видом знаменитостей. И тогда жизнь в городе остановилась бы; люди не смогли бы ни ходить на занятия, ни печь хлеб, ни строить чудесные дома, потому что у них просто тряслись бы руки.

Кай возник несколько секунд спустя под пучками шалфея, которые сушились в углу. Он появился беззвучно и не сразу, прозрачный воздух сначала помутнел, а потом из этого тумана выступила его фигура; одна рука с длинными пальцами была поднята и ощупывала листья.

– Кэресел Рэббит, ты говоришь? – пробормотал он равнодушно, потом снова растворился. – И как, вы повеселились с мисс Рэббит?

Последний вопрос прозвучал прямо в ухе Икки; она подняла голову и немного наклонила ее вправо; боковым зрением она видела блеск зубов Кая, но зубы исчезли, когда она попыталась найти глаза и встретить его взгляд.

– Она заявила, что выследила и убила того Святого, чья голова лежала у меня в мешке.

– Это судьба.

– Нет.

– Нет?

Икке показалось, что она видит уголок рта; но когда она присмотрелась, оказалось, что там ничего нет.

– Нет, ты в это не веришь. – Икка не могла точно знать, Судьба послала ей эту случайную встречу с Кэресел или нет, но, так или иначе, Судьбы не было в числе ее богов. – Ты говоришь это, чтобы меня взбесить.

– Тогда, возможно, это удача.

Икка вспомнила об украденных деньгах и в досаде подняла глаза к потолку. Потом высокомерно бросила:

– Я почти заставила ее внутренние органы схлопнуться и исчезнуть в ее собственной Тьме.

– Почти, – усмехнулся Кай ей в другое ухо.

Сначала ее немного нервировала эта особенность Кая. Она обнаружила, что, когда он делает это – избавляется от физического тела, – исчезают и его «темные точки», у него не остается ничего, кроме негромкого, назойливого голоса. Сейчас этот цирк просто развлекал ее.

– Почти…

– И она пригласила меня в Петру на Зимнее Чаепитие.

Икка поставила чашку на подоконник, пошарила в мешке и извлекла веер, который выпал из кармана Каро в переулке. Она раскрыла веер, продемонстрировала надпись, тянувшуюся вдоль края. 진심으로 초대합니다, «Будем рады Вас видеть». Заметила ботинки Кая рядом со своими сапогами, а потом и голову, склоненную над ее плечом.

– И еще здесь говорится, что я могу привести спутника. Чтобы полюбоваться тем, как Червонная Королева создает Святого для своих драгоценных Бегов. Высокая честь, знаешь ли.

Она догадалась, что Кай улыбается.

– А мне казалось, ты терпеть не можешь Петру.

– Да, я терпеть не могу Петру.

– И Кэресел Рэббит.

– Да, я терпеть не могу Кэресел Рэббит. Так что включи логическое мышление, будь добр.

– Ты собираешься ее убить.

Конечно, он сразу это понял. Просто вел себя как козел.

– Да. Собираюсь.

Улыбка Кая стала еще шире.

– О, Сикл. Зачем? Вы уже достаточно зла причинили друг другу, если то, что ты мне рассказывала, – правда.

Да, это была правда. Кай был единственным человеком, которому она рассказала все, от начала до конца. Не потому что он был для нее особенным мужчиной, не потому, что он этого заслуживал. Просто потому, что он спросил. Она никогда не делала тайны из своей ненависти и не собиралась. А Кай, в свою очередь, выслушал ее историю с таким же безразличием, с каким она относилась к нему. Ему нравились жестокие развлечения, как и ей. Ему нравилась смелость, а Икка была очень смелой в своей жестокости.

Может быть, если бы они жили в ином, лучшем мире, в котором не существовало бы ни магии, ни Святых, собственная порочность тяготила бы ее.

Но этот мир, эта жизнь были жестокими и порочными. Ее боги требовали, чтобы их чувствовали; Тьма была ее укрытием, Кровопролитие было мыслью, к которой она обращалась за утешением.

Икка была жестоким существом, созданным для насилия, и не очень часто, но иногда она становилась неразумной в своей ярости. Просто ей было плевать. Плевать на то, что у нее на самом деле не было причины причинять боль Кэресел, если не считать того факта, что она хотела причинить боль Кэресел. Ей было плевать на то, что у нее практически нет плана, что она действует, повинуясь импульсу. Ей просто нужно действовать, мать вашу.

– Итак, – произнес Кай. – Почему мы должны ехать в Петру?

– Потому что, – прошептала Икка, чувствуя, что это говорит не она, а некая более великая и могущественная версия Икки, – потому что я собираюсь заодно убить и Червонную Королеву.

После этого она наконец взглянула на Кая, блестя глазами, очень довольная собой, ожидая увидеть панический ужас. Он решит, что она сумасшедшая, редкостное, по-настоящему безрассудное существо.

Кай со скучающим видом закатил глаза.

– Милостивые боги, Икка, ты опять за свое?

Глава пятнадцатая

Год 0090, Летний Сезон

В живых остается 1094 Святых

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. В.П. Бетаки.

Вернуться

2

Ричард Сайкен (р. 1967) – американский поэт; сборник «Война лис» (War of the Foxes) опубликован в 2015 г.

Вернуться

3

В переводе с корейского это слово означает «странный».

Вернуться

4

В оригинале Dorma Ouse, намек на персонажа «Приключений Алисы в Стране чудес» – Соню (Dormouse).

Вернуться

5

В корейском языке – обращение юношей к девушкам старше себя.

Вернуться

6

В оригинале – Ya, geokjeongma. Транслитерация корейских слов на английском языке.

Вернуться

7

Уважительное обращение к мужчине, который, как правило, старше говорящего.

Вернуться

8

Фамилия героини (Carousel Rabbit) – отсылка к Белому Кролику (White Rabbit), персонажу «Алисы в Стране чудес».

Вернуться

9

В переводе с корейского «Ккуль» означает «мед», также «милый», «очень хороший».

Вернуться

10

Намек на Шляпника (Hatter) из «Алисы в Стране чудес» (Болванщик в переводе Н. М. Демуровой).

Вернуться

11

В оригинале – Hajima.

Вернуться

12

Намек на персонажа «Алисы в Стране чудес» – Гусеницу (Caterpillar).

Вернуться

13

Ханбок – традиционный корейский костюм, состоящий из распашной куртки или кофты, штанов и юбки, которая подпоясывается под мышками (в женском ханбоке).

Вернуться

14

Обращение к учителю, преподавателю.

Вернуться

15

Обращение девушки к старшей сестре или молодой женщине старше себя.

Вернуться

16

Гибискус (кор.).

Вернуться

17

В оригинале – halmeoni.

Вернуться

18

В оригинале – shibal.

Вернуться

19

Блюдо корейской кухни, паровые булочки с начинкой.

Вернуться

20

В оригинале – Hajima.

Вернуться

21

Диалог Алисы и Чеширского Кота (пер. Н.М. Демуровой).

Вернуться

22

В оригинале – Annyeonghi gaseoyoh.

Вернуться