Светлана Валентинова
Часы судьбы

Пролог

Где-то в мечтах.

Закат горел розовым, мягким, как шёлк, растекаясь по небу, будто кто-то пролил краску. Поляна дышала теплом – трава качалась под ветром, а воздух пах цветами и далёким морем. Две фигуры стояли на краю, их тени дрожали в золотой пыли.

Он был молод, с руками, что ещё не знали усталости, – высокий, с ветром в волосах, что играл с ними, как с нитями. Она – постарше, с мягкими линиями в уголках глаз, но с улыбкой, что светилась, как звезда. Они смотрели друг на друга, и мир вокруг стих, оставив только их.

– Ты веришь в любовь? – спросила она, её голос был тихим, как шёпот ветра.

Он шагнул ближе, коснулся её пальцев – тёплых, чуть дрожащих.

– Верю, – сказал он, глядя в её глаза, где закат отражался, как в воде. – А ты?

Она улыбнулась, сжала его руку, и её дыхание смешалось с его.

– Я мечтала о ней. О ком-то, кто увидит меня – не годы, не тени, а меня.

Он притянул её ближе, обнял, и тепло её тела стало его теплом.

– Я вижу, – шепнул он, касаясь губами её лба. – И мечтаю – о днях с тобой, о ночах, где нет конца. Где мы просто есть.

Она засмеялась – легко, как звон ручья, и прижалась к нему, её щека легла на его грудь.

– А если время против нас? – спросила она, глядя на закат, что таял в темноте.

– Тогда я украду его, – ответил он, и его голос был твёрдым, но мягким, как обещание. – Каждую минуту, каждый закат – для нас.

Они стояли так, пока розовый свет не угас, а звёзды не зажглись над ними. Их тени сплелись, и в этом сне, таком светлым и чистым, не было имён, только любовь – горячая, как закат, и лёгкая, как мечты.

Тео и Лира.

Город раскинулся под небом, где звёзды не висели на месте, а падали вверх, как слёзы влюблённых, что не могли встретиться. Их свет оставлял за собой тонкие серебряные нити, которые дрожали в воздухе и растворялись в густом тумане, пахнущем мёдом и железом. Этот туман клубился над крышами, цеплялся за шпили башен – высоких, острых, вырезанных из кости дракона, что умер от тоски тысячу лет назад. Каменные улицы вились между ними, узкие и кривые, выложенные плитами, что звенели под шагами, будто кто-то ронял монеты. Каждое утро их поливали водой из колодцев, и в трещинах вырастали цветы, чьи ароматы кружили голову.

Люди шагали по этим улицам, их плащи – серые, алые, синие – трепетали на ветру, пропахшие дымом костров и специями. Женщины вплетали в волосы ленты, чтобы поймать взгляд прохожих, мужчины дарили друг другу клинки с выгравированными клятвами. Рядом шли волшебники, высокие и худые, в мантиях, что шевелились сами по себе – из-под подолов сыпались искры, а из рукавов вылетали бабочки, чьи крылья шептали имена давно забытых возлюбленных. На базаре, что раскинулся у подножия башен, эльфы торговали травами – их длинные пальцы, белые, как кость, перебирали пучки лаванды, что пела под ветром, и мха, что плакал росой. Их глаза, золотые, как расплавленный металл, ловили свет, а голоса поднимались в песнях – тонких, пронзительных, о любви, что длилась века и умирала под звёздами.

Там же, среди шатров с травами, мелькали феи – крохотные, с крыльями как стрекозиные, но яркими, как закат. Они пели иначе: их голоса звенели, как колокольчики, слагая баллады о цветах, что любили солнце, и ветре, что обнимал их по ночам. Феи сидели на прилавках, болтая ногами, и кидали в прохожих пыльцу, от которой те начинали смеяться или плакать – смотря, что было в сердце. Гномы, коренастые, с бородами, звенящими от вплетённых колец, толкали тележки с углём через толпу, ворча о своих жёнах, но в каждом скрипе колёс, в каждом их грубом: – "Эй, дорогу!" сквозила забота. Иногда над рынком пролетали гарпии – крылатые женщины с когтями и волосами, что вились, как змеи. Их пение было хриплым, диким, но прекрасным – они выли о свободе и о любви, что рвала их на части, а люди задирали головы, заворожённые.

Город пересекала река – простая, чистая вода, в которой плескались дети, женщины стирали бельё, а мужчины черпали её ковшами, чтобы утолить жажду. Но ходили слухи, что где-то далеко, за горами, текут другие реки – живая, золотая, и мёртвая, чёрная, и никто не знал, правда ли это.

Тео жил в башне на краю этого города. Его мастерская – тесная, с низким потолком – была завалена шестерёнками, пружинами, цепями. Окно выходило на базар, и он слышал, как эльфы, феи и гарпии сплетают свои голоса в мелодию, что рождала в нём тепло. Его волосы, волнистые, до плеч, тронутые сединой, ловили свет звёзд, а руки, сильные, но тонкие, творили часы – не простые, а те, что ловили время, вплетая его в судьбы.

На столе лежал его шедевр – карманные часы, выкованные из бронзы, что мерцала, как закат над рекой. Корпус был круглым, чуть меньше ладони, с тонкими бороздками, будто кто-то провёл по нему когтями дракона. На крышке – вырезанный символ бесконечности, глубокий, словно пропасть, в которую можно упасть, если смотреть слишком долго. Тео вырезал его сам, орудуя резцом с любовью, как художник – кистью. Крышка откидывалась с мягким щелчком, открывая циферблат – не обычный, а странный: вместо чисел – двенадцать крохотных шестерёнок, что дрожали, но не двигались. Стрелки, тонкие, как нити паутины, застыли, будто ждали чьего-то дыхания.

Внутри, под стеклом, было пустое углубление – место для чего-то, что Тео ещё не решил добавить. Он мечтал вставить туда кристалл, поймавший свет звёзд, или каплю живой воды из слухов, но пока оно ждало. Часы были его сердцем – он вложил в них годы, смешивая магию и ремесло. Говорили, что он шептал им свои тайны, когда гномы за стенами пели о любви, а эльфы торговали травами.

Сирин, маленькая фея, любила залетать к Тео в любое время. Её крылья гудели, оставляя шлейф золотой пыльцы, что оседала на шестерёнках. "Гарпия вчера порвала плащ волшебнику!" – хихикала она, кружа над столом, пока Тео вырезал деталь для часов. Он качал головой, но улыбался – её сплетни разгоняли тишину мастерской. Лира, волшебница, вошла без стука, её мантия шелестела, как ветер перед грозой. Она остановилась у порога, глядя на Тео – его руки двигались ловко, глаза блестели от солнечного света за окном. Её сердце сжалось, как всегда, когда она видела его.

– Тео, – голос Лиры был мягким, но дрожал, – ты опять весь день тут?

Он поднял голову, отложил резец и вытер руки о тряпку.

– А где мне быть? – улыбнулся он, просто, без тени её боли. – Эти часы сами себя не починят.

Сирин фыркнула, усевшись на подоконник:

– Они и с тобой не чинятся! – и запела, звонко, про эльфа, что ждал любви под звёздами.

Лира шагнула ближе, её пальцы сжали край мантии. Она смотрела на него – на волосы, что падали на лоб, на морщинки у глаз, что появлялись, когда он смеялся. Она любила его так сильно, что это было как нож в груди – острый, горячий.

– Ты мог бы выйти на базар, – сказала она тихо. – Со мной. Там эльфы травы продают, пахнут, как весна.

Тео пожал плечами, глядя на часы.

– Травы подождут, Лира. А вот это, – он кивнул на бронзовый корпус, – не может.

Сирин захихикала:

– Он женат на своих шестерёнках! – и кинула в него пыльцу. Тео чихнул, махнул рукой, а Лира сжала кулаки. Её любовь была криком, что рвался наружу, но она держала его внутри. Она подошла к столу, коснулась часов – тёплых, как его ладони.

– Я бы помогла, – сказала она, почти шёпотом. – Я умею.

– Ты и так помогаешь, – ответил он, не глядя. – Вчера твой совет с пружиной сработал.

Её глаза вспыхнули – он помнил! Но тут же потухли – он не видел, как она краснела, как её пальцы дрожали, когда она подавала ему пинцет. Сирин запела громче, и Лира бросила на неё взгляд, полный огня.

– Улетай, мелочь, – прошипела она.

– Не-а! – Сирин крутанулась в воздухе. – Тео любит мои песни!

– Люблю, – кивнул он, смеясь. – Лира, не злись на неё. Она безобидная.

Лира отвернулась к окну. Она не злилась на Сирин – она ненавидела себя за то, что не могла сказать: "Я люблю тебя, Тео". Каждое его слово, каждый взгляд был для неё сокровищем, но он раздавал их всем – Сирин, часам, базару за окном. Она стояла, слушая, как он болтает с феей, и чувствовала, как любовь душит её. Ей хотелось схватить его за плечи, крикнуть: "Посмотри на меня!" – но вместо этого она сказала:

– Я принесу тебе травяной чай. Ты же любишь его.

– Спасибо, Лира, – ответил он, уже копаясь в шестерёнках.

Она ушла, а Сирин осталась петь. Лира знала – он не увидит её слёз, не услышит, как её сердце бьётся только для него. Но она вернётся. Она всегда возвращалась.

Лира вышла из мастерской, её шаги гулко отдавались на каменной улице. В груди горело – не пожар, а тлеющий уголь, что не гаснет. Она остановилась у фонаря, сжала его холодный металл, чтобы не закричать: “Тео”. Его голос, когда он сказал "Спасибо, Лира", звенел в ушах, как колокол, но он не знал, что каждое его слово для неё – как глоток воды в пустыне. Она закрыла глаза, вспоминая, как он смотрел на часы – с такой нежностью, которой она жаждала для себя.

В мастерской Сирин всё пела, её голос звенел, как стекло под молотком. Лира ненавидела этот звук – не потому, что он был плох, а потому, что Тео улыбался ему. Она вернулась с чашкой травяного чая – пахло мятой и чем-то горьким, как её мысли. Поставила её на стол, рядом с часами.

– Вот, – сказала она, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Ты чудо, Лира, – ответил он, беря чашку. Его пальцы коснулись её руки – случайно, на миг, но она задрожала, как лист на ветру.

Сирин захихикала с подоконника:

– Чудо с кислой миной! – и кинула пыльцу в Лиру. Та отмахнулась, но пыльца попала в волосы, и Тео рассмеялся:

– Вы как сёстры, вечно ссоритесь.

– Мы не сёстры, – резко сказала Лира, и голос её дрогнул. Она хотела добавить: "Я люблю тебя, дурак", но сжала губы.

Тео отпил чай, кивнул:

– Вкусно. Ты всегда знаешь, что мне нравится.

Она стояла, глядя, как он пьёт. Её любовь была в этом чае – в каждом листочке, что она взяла на базаре, в каждом вздохе, что она вложила, думая о нём. Но он не знал. Он смотрел на Сирин, на часы, на всё, кроме неё. Лира подошла ближе, села напротив.

– Тео, – начала она, тихо, почти шёпотом, – ты когда-нибудь думал… о ком-то рядом?

Он поднял брови, улыбнулся:

– Рядом? Ты же рядом, Лира. И Сирин.

Сирин фыркнула:

– Я не считаюсь, я летаю!

Лира сглотнула. Её сердце рвалось – он не понимал.

– Я не то имела в виду, – сказала она наконец.

– А что? – Тео смотрел на неё, искренне, но слепо.

Она отвернулась. "Тебя," – подумала она, но вслух сказала:

– Ничего. Забудь.

Сирин запела снова, а Лира осталась у окна, чувствуя, как любовь и боль сплетаются в ней, как шестерёнки в его часах.

Лира стояла у окна, глядя на звёзды, что падали вверх. Её пальцы сжимали подоконник так, что костяшки побелели. Тео сидел за столом, допивая её чай, и шутил с Сирин – его смех был как нож, что вонзался в неё снова и снова. Она любила этот смех, любила его голос, его руки, что держали чашку так бережно, как он никогда не держал её. Сирин кружилась над ним, напевая что-то про эльфа и ветер, а Лира чувствовала, как её грудь сдавливает – не от злости, а от тоски, что не отпускала.

– Тео, – позвала она, оборачиваясь. Голос был хриплым, будто она кричала всю ночь.

Он посмотрел на неё, отставил чашку.

– Что с тобой? Ты какая-то тихая сегодня.

Сирин хихикнула:

– Она всегда тихая, когда не шипит на меня!

Лира пропустила её слова мимо ушей. Она шагнула к столу, села напротив Тео, глядя ему в глаза – глубокие, тёплые, слепые к её боли.

– Ты когда-нибудь замечал, как пахнет воздух после дождя? – спросила она, сама не зная, зачем.

Он кивнул, чуть нахмурив брови:

– Да, люблю этот запах. А что?

– Я тоже, – сказала она, и её голос дрогнул. – Я хожу под дождём, чтобы чувствовать его. Думаю о тебе.

Тео улыбнулся – просто, дружески, как всегда.

– Ты странная, Лира. Но это мило.

Сирин фыркнула с подоконника:

– Мило? Она как гарпия перед грозой! – и запела громче, назло.

Лира не слышала её. Она смотрела на Тео, на его волосы, что падали на лоб, на его пальцы, что крутили шестерёнку. Её любовь была в каждом вдохе – она дышала им, его мастерской, его миром. Она хотела сказать: "Я живу тобой", но вместо этого встала, подошла к часам на столе, коснулась их.

– Они красивые, – прошептала она. – Как ты.

– Спасибо, – ответил он, не отрываясь от работы. – Ты всегда хвалишь их.

Она сжала кулаки. Он не понимал – ни её слов, ни её взглядов, ни того, как она дрожала, когда он был рядом. Лира отвернулась, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

– Я пойду, – сказала она резко.

– Уже? – Тео поднял голову. – Останься, Сирин споёт ещё.

– Пусть поёт, – бросила Лира, и её голос сорвался. – Мне хватит.

Она вышла, хлопнув дверью. На улице ветер ударил в лицо, но не остудил её. Она любила его – до ненависти, до желания вырвать своё сердце и бросить к его ногам. Сирин осталась с ним, а Лира знала: она вернётся завтра. Потому что не могла иначе.

Лира вернулась на следующий день, её шаги были тише, чем вчера, но сердце билось так же громко. Она толкнула дверь мастерской, и запах металла и трав ударил в нос. Тео сидел за столом, склонившись над часами, а Сирин кружилась над ним, напевая что-то про фею и цветок. Лира остановилась, глядя на него – он улыбался, как ребёнок, нашедший игрушку. Её любовь вспыхнула снова, как костёр, что не гаснет.

– Доброе утро, Лира! – крикнул Тео, не поднимая глаз. – Ты вовремя, послушай, что было вчера.

Сирин приземлилась на стол, хлопнув крыльями:

– О, это про базар? Рассказывай! – и хихикнула, глядя на Лиру.

Лира села напротив, сжимая руки под столом. Её чёрные глаза впились в Тео, но он не замечал – он был прост, мил, открыт, как книга, которую никто не читает до конца.

– Я шёл через рынок, – начал он, улыбаясь, – и там эта эльфийка, с золотыми глазами, знаешь? Она мне подмигнула и дала цветок. Сказала, что он пахнет, как мои волосы.

Сирин захлопала в ладоши:

– Ой, Тео, ты покраснел небось!

– Да ну, – он махнул рукой, – я просто взял и пошёл. А потом ещё одна, человеческая, с лентами в волосах, спросила, не сделаю ли я ей часы. Улыбалась так, что гном рядом чуть тележку не уронил.

Лира молчала. Её пальцы сжались сильнее – она представляла этих девушек, их взгляды, их смех, и хотела кричать. Но Тео продолжал, беспечно, как ветер:

– Они все такие милые, правда? Я им улыбаюсь, а они глазки строят. Но вот тут, – он постучал себя по груди, – ничего. Пусто. Я, наверное, странный.

Сирин фыркнула:

– Ты не странный, ты деревянный! – и кинула в него пыльцу.

Лира не выдержала. Она встала, подошла к нему ближе, её голос дрожал:

– А если бы кто-то смотрел на тебя не так? Не просто глазки строил, а… больше?

Тео поднял голову, моргнул:

– Больше? Ну, это было бы приятно, наверное. Но я бы всё равно не знал, что делать. Я же про часы думаю, Лира, ты знаешь.

Она сглотнула. Её любовь была больше – огромная, как небо над городом, но он не видел. Сирин запела снова, а Лира сказала тихо:

– Ты не деревянный. Ты просто… слепой.

– Слепой? – Тео засмеялся. – Может, и так. Но ты же меня видишь, Лира. И Сирин. Мне этого хватает.

Лира отвернулась к окну. Его простота убивала её – он делился всем, но не чувствовал её боли, её взглядов, её рук, что дрожали, когда она подавала ему чай. Сирин болтала дальше:

– Тебе надо на базар с нами! Там все влюбляются!

– Не влюбляются, – ответил он, улыбаясь. – Просто глазки строят.

Лира знала: он не врёт. Он был милым простаком, и она любила его за это – и ненавидела за то же самое.

Лира стояла у окна, глядя на звёзды, что падали вверх, но не видела их – её глаза застилала тоска. Тео болтал с Сирин, его голос звенел, как всегда, простой и лёгкий. Она повернулась, чтобы уйти, но он вдруг замолчал, отложил шестерёнку и сказал:

– Подождите-ка, я вам не рассказал. Мне странный сон приснился.

Сирин тут же слетела с подоконника, приземлилась на стол, хлопнув крыльями:

– Сон? О, это про эльфийку с цветком? Или про дракона? Говори!

Лира замерла, её пальцы сжали мантию. Она медленно вернулась к столу, села, глядя на Тео. Его лицо изменилось – улыбка стала мягче, глаза заблестели иначе.

– Нет, не про эльфийку, – начал он, потирая лоб, будто вспоминал. – Про девушку. Я её не знаю. Она сидела где-то… не здесь, в комнате с деревянными стенами. Разбирала часы – такие, как мои, только проще. И напевала что-то, тихо, как ветер. Я смотрел на неё, и… – он замялся, постучал себя по груди, – тут дрогнуло. Впервые.

Сирин захлопала в ладоши:

– Ой, Тео, ты влюбился! Кто она? Беги на базар, ищи!

Лира не дышала. Её любовь к Тео была как буря, а его слова – как молния, что ударила в неё. Он продолжал, глядя куда-то в пустоту:

– Не знаю, Сирин. Может, она и не настоящая. Просто сон. Но она была… другая. Не как тут – не пела громко, не строила глазки. Просто сидела, пела, и я не мог отвести глаз. А потом проснулся, и всё ещё её слышал.

– Это фантазия, – фыркнула Сирин. – Ты слишком долго с шестерёнками сидишь!

Лира сжала кулаки под столом. Её сердце рвалось – он почувствовал что-то, но не к ней. Она хотела кричать: "Я здесь, я настоящая!", но вместо этого спросила, тихо, почти шёпотом:

– И что ты почувствовал?

Тео посмотрел на неё, моргнул, будто удивился вопросу.

– Не знаю, Лира. Тепло какое-то. Странно. Я же обычно ничего такого… ну, ты понимаешь. Может, это просто сон.

Сирин захихикала:

– Тепло? Ой, Тео, ты точно деревянный, но треснул! – и запела, громко, про любовь под звёздами.

Лира не слышала её. Она смотрела на Тео, на его руки, что лежали на часах, на его глаза, что светились от сна. Её любовь была болью – она любила его простоту, его слепоту, но теперь он видел кого-то другого, пусть даже во сне. Она встала, резко, голос дрогнул:

– Сны – это ерунда. Забудь.

– Может, и ерунда, – улыбнулся он, милый, как всегда. – Но красивая.

Лира вышла из мастерской, её шаги гулко отдавались на улице. Ветер рвал мантию, но не мог унести боль, что сжимала её грудь. Она остановилась у фонаря, глядя на звёзды, что падали вверх, и шептала сама себе: "Почему не я?" Тео остался внутри, его голос смешивался с песней Сирин – звонкой, беззаботной. Он рассказал про сон, про девушку, и его сердце дрогнуло – впервые, не для Лиры. Она любила его – до слёз, до ярости, до желания разбить все его часы, чтобы он смотрел только на неё. Но он был прост, мил, слеп, и эта слепота была её проклятьем. Лира знала: она вернётся завтра. Она всегда возвращалась, потому что без него не могла дышать.

Эмма.

Эмма проснулась от стука дождя по крыше. Её комната была маленькой, с деревянными стенами, потемневшими от времени, и окном, что выходило на серое небо. Она потянулась, зевнула, сбросив одеяло на пол – старое, с выцветшими цветами, что сшила её бабушка. Утро пахло мокрой землёй и кофе, который варил отец внизу. Эмма жила просто: старый дом на краю городка, мастерская часовщика в пристройке, и никаких чудес – только тиканье часов да шорох дождя.

Она спустилась по скрипучей лестнице, босая, в длинной футболке и шортах. Отец, седой и сутулый, стоял у плиты, помешивая кофе в турке. Его очки сползли на кончик носа, а руки – грубые, в пятнах от масла – двигались ловко, как всегда.

– Доброе утро, пап, – сказала Эмма, ставя чайник.

– Утро, – буркнул он, не отрываясь. – В мастерской куча работы. Поможешь?

– Как всегда, – ответила она, улыбнувшись.

Эмма любила мастерскую – тесную, пропахшую металлом и деревом. Там она сидела часами, разбирая старые механизмы, что отец приносил с блошиного рынка. Её пальцы знали каждый винтик, каждую пружину, и она напевала – тихо, что-то своё, без слов, пока работала. Её жизнь была спокойной: школа осталась позади, друзей немного, парни не интересовали. Она мечтала о чём-то большем, но не знала, о чём. Часы были её миром – простые, земные, без магии.

Днём она вышла на крыльцо, держа кружку с чаем. Дождь стих, оставив лужи, в которых отражались облака. Эмма смотрела на них, думая о глупостях – о том, как было бы здорово найти что-то странное, необычное.

Эмма допила чай, стоя на крыльце. Влажный воздух пах травой, и она вдохнула глубже, будто могла уловить что-то большее, чем серый городок. Её жизнь текла ровно, как река за домом, но иногда в ней мелькали искры – вроде того парня, что появился неделю назад. Его звали Марк – высокий, с растрёпанными каштановыми волосами и улыбкой, от которой девчонки на улице краснели. Он зашёл в мастерскую отца купить часы – старые, с потёртым кожаным ремешком, – и с тех пор стал захаживать чаще.

– Эмма, ты сегодня в мастерской? – крикнул отец из дома.

– Да, иду! – отозвалась она, допивая чай и возвращаясь внутрь.

Марк ждал её там, у верстака, вертя в руках сломанный будильник. Его джинсы были в пятнах краски – он говорил, что чинит машины, но Эмма подозревала, что он просто любит возиться с чем попало.

– Привет, – сказал он, глядя на неё с той самой улыбкой. – Я тут подумал, может, починить это? Вместе?

Эмма пожала плечами, но уголки губ дрогнули.

– Если хочешь тратить время на хлам, то давай.

Она села рядом, взяла отвёртку, и они принялись разбирать будильник. Марк болтал без умолку – про машины, про то, как видел радугу над рекой, про свою собаку, что жуёт носки. Эмма слушала, напевая под нос, и иногда смеялась – смех был лёгкий, как ветер.

– Ты всегда такая тихая? – спросил он, глядя, как она крутит винтик.

– Только когда не хочу говорить, – ответила она, и он засмеялся.

Отец прошёл мимо, буркнув: "Не сломайте мне стол," – и ушёл за инструментами. Марк подмигнул Эмме:

– Он меня боится, да?

– Он боится, что ты утащишь половину мастерской, – сказала она, и они оба хмыкнули.

Эмма любила утро в мастерской – тишину, что нарушал только стук дождя или шорох отвёртки. После чая она сидела с Марком, разбирая будильник, пока отец возился в углу с какими-то пружинами. Марк был как щенок – болтал, смеялся, тыкал её локтем, когда она слишком долго молчала.

– Ты видела вчера закат? – спросил он, вытирая руки о джинсы. – Как огонь над рекой.

– Нет, – ответила Эмма, вынимая шестерёнку. – Я разбирала часы.

– Ты всегда с часами, – хмыкнул он. – Может, сходим куда-нибудь? На реку, например?

Эмма подняла глаза, пожала плечами.

– Может. Если дождь кончится.

Марк улыбнулся шире, но она не почувствовала ничего – ни тепла, ни дрожи. Он был просто Марк, парень с руками в краске и доброй улыбкой. Её мысли блуждали где-то дальше – она представляла, как было бы найти что-то удивительное, вроде часов, что рассказывают истории, а не просто тикают.

День тянулся лениво. После будильника Эмма взялась за старые наручные часы – видавшие виды, без ремешка. Она напевала, разбирая их, и не замечала, как Марк смотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Отец ушёл, оставив их вдвоём.

– Ты поёшь, как моя мама, – сказал Марк тихо. – Она тоже пела, когда готовила.

Эмма остановилась, посмотрела на него.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо, – ответил он, и его глаза потеплели. – Очень.

Она кивнула, вернулась к часам.

Днём она вышла во двор, помогла отцу разгрузить ящик с деталями, что он купил на рынке. Они работали молча, только иногда он ворчал: "Не урони!" Эмма любила эти моменты – отец был неразговорчив, но рядом с ним она чувствовала себя дома.

На следующий день Марк притащил сломанный будильник, и Эмма взялась за отвёртку. Он болтал без умолку – про то, как вчера чинил мотоцикл и заляпал рубашку маслом.

– Ты бы видела, как я выглядел! – смеялся он, тыкая её локтем. – Как гном из сказки!

– Гномы чище, – ответила она, вынимая шестерёнку, и он хмыкнул.

Они работали часа два, пока отец не позвал её в дом – помочь с обедом. Эмма ушла, оставив Марка копаться в железках. В кухне она резала хлеб, а отец жарил картошку – их обычный обед, простой, как всё вокруг.

– Этот парень, Марк, – начал отец, не глядя на неё, – он тебе нравится?

Эмма фыркнула:

– Он просто болтает много. Не знаю.

– Ну, смотри, – буркнул он и замолчал.

После обеда она вернулась в мастерскую. Марк всё ещё был там, теперь с наручными часами в руках – старыми, с треснувшим стеклом.

– Давай эти? – предложил он, подвигая стул ближе.

– Ладно, – кивнула она и запела под нос, разбирая механизм.

Марк смотрел на неё, пока она работала.

– Ты всегда поёшь, когда чинишь? – спросил он тихо.

– Иногда, – ответила она, не поднимая глаз. – А ты всегда такой любопытный?

– Только с тобой, – сказал он, и его голос стал мягче.

Эмма не ответила, но улыбнулась краешком губ. Марк был лёгким, как ветер, и ей нравилось, что он рядом – не больше, чем друг, не так, как в книжках, где всё горит. Она думала о нём, пока солнце садилось, заливая мастерскую оранжевым светом. Потом они вышли во двор – отец попросил разгрузить ещё один ящик с деталями с рынка. Марк таскал железки, шутил, а Эмма складывала их в углу, напевая. Её жизнь была такой – простой, но полной маленьких моментов, что грели её.

После того как Марк ушёл, хлопнув дверью, Эмма осталась в мастерской, но работа не шла. Она отложила отвёртку, вышла во двор и села на старую скамейку у дома. Вечер был тихим, только ветер шуршал в ветках тополя за забором. Она любила эти минуты – когда никто не зовёт, не болтает, и можно просто смотреть на небо, что темнело над городком. Её мысли кружились вокруг мелочей: надо купить новые ботинки, отец опять забудет про сахар в магазине, а Марк, наверное, завтра притащит ещё какой-нибудь хлам.

На следующий день она решила прогуляться до рынка – не того, где отец брал детали, а маленького, у реки, где старушки продавали овощи и самодельные пироги. Эмма надела старую куртку, сунула руки в карманы и пошла вдоль дороги, пиная камешки. Воздух пах сыростью, река шумела вдали, и ей вдруг захотелось сесть на берегу, как в детстве, когда она строила замки из грязи. На рынке она купила пирог с капустой, тёплый, прямо из корзинки, и съела его, сидя на траве. Старушка-продавщица, с морщинистым лицом и добрыми глазами, сказала:

– Ты похожа на мою внучку. Всё молчишь, а внутри думаешь.

Эмма улыбнулась:

– Может, и думаю. Только не знаю, о чём.

– Узнаешь, – ответила старушка и подсунула ей ещё кусок пирога.

Дома её ждала записка от отца: "Ушёл к соседу, вернусь поздно." Эмма пожала плечами, зашла в мастерскую и включила старое радио – оно шипело, но иногда ловило музыку. Она сидела, крутя в руках сломанные часы, и слушала обрывки песен – что-то про любовь, про дорогу, про ветер. Её пальцы двигались сами, разбирая механизм, а мысли ушли куда-то далеко. Ей вспомнилось, как в школе она рисовала на полях тетради – не цветы или сердца, а шестерёнки, стрелки, циферблаты. Учительница смеялась: "Эмма, ты будешь часовщиком, как твой отец!" Она тогда кивнула, но внутри хотела чего-то другого – не просто чинить, а найти что-то своё.

К вечеру пошёл дождь, и она вышла под навес во дворе, держа кружку с чаем. Капли стучали по жестяной крыше, и Эмма вдруг решила сделать то, что давно не делала – побегать босиком по лужам. Она поставила кружку, закатала штаны и побежала – вода была холодной, грязь липла к ногам, но она смеялась, как ребёнок. Соседка выглянула из окна, покачала головой, а Эмма махнула ей рукой. Ей нравилось это – быть собой, без часов, без Марка, без отца.

Позже, вытерев ноги полотенцем, она вернулась в мастерскую. Радио всё шипело, но она оставила его включённым. Села за верстак, взяла очередные часы – старые, с потёртым ремешком и треснувшим стеклом. Её пальцы двигались ловко, вынимая винтики, шестерёнки, и она напевала под нос – тихо, что-то своё, без слов, как всегда, когда оставалась наедине с механизмами. Свет лампы падал на стол, тени шевелились на деревянных стенах. Она вынула пружину, поднесла её к глазам, проверяя, и вдруг замерла. Лёгкий страх пробежал по спине, как холодный ветер. Ей показалось, что кто-то смотрит – не из мастерской, а откуда-то дальше, сквозь воздух, сквозь время. Эмма медленно опустила пружину, оглянулась – никого. Только тиканье старого будильника в углу да шорох ветра за окном. Но взгляд был – живой, тёплый, настойчивый. Она ощутила его всем телом: кожей, что покрылась мурашками, сердцем, что сбилось с ритма, дыханием, что стало глубже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.