Рафаэль Дамиров, Саша Фишер
Красный Вервольф 5

Глава 1

– Да-да, я вас знаю! – в голосе Зиверса зазвенели торжественные нотки. – Вы же служили у покойного графа Сольмс-Лаубаха! – Он перешел на русский. – В СД с ног сбились, в поисках переводчика Алекса Волкоффа, а он в здешнем захолустье ошивается!

Шарфюрер недоуменно переводил взгляд с фальшивого гауптштурмфюрера на меня и обратно. Кобура с пистолетом все еще лежала на столе и добраться до нее шарфюрер не успеет точно.

– Молчите, герр Алекс? – глумливо осведомился Зиверс. – Или как прикажите вас теперь величать?

Я сделал вид, что под тяжестью разоблачения мои плечи поникли, а живот прихватило. Прижав к нему левую руку, я согнулся пополам, правой выхватывая из-за голенища заточку.

– Именуйте меня Красным Вервольфом! – процедил я.

Не знаю, успел ли этот липовый гауптштурмфюрер удивиться. Во всяком случае, арийские свои глазенки он выпучил, но это от того, что заточка проткнула ему горло. А вот шарфюрер – успел, но ненадолго. Он вдруг захрипел, лицо налилось нездоровой краснотой. И вместо того, чтобы рвануться к заветному «Вальтеру», он вдруг вцепился пальцами в воротник, закатил глаза и рухнул прямо под ноги своему начальству. Ноги его несколько раз конвульсивного дернулись, и старик затих.

Я заботливо наклонился к нему, пошлепал по щекам, потом приложил пальцы к шее, в поисках ниточки пульса. Готов. Апоплексический удар. Видать, этому пожилому фрицу и раньше нездоровилось. Появление во вверенном ему собачьем хозяйстве герра Зиверса, а пуще всего – скоропостижная кончина последнего завершили естественный процесс медленного умирания во славу Рейха. Что ж, фриц, туда тебе и дорога. Спасибо, что не пришлось с тобою возиться.

Однако перед тем, как за тобой и твоим боссом из Вальгаллы прибудут валькирии, вы оба сослужите мне добрую службу. Выдернув из кармана носовой платок, я тщательно протер лезвие заточки, затем этим же самым платочком обернул рукоять эсэсовского кортика, который висел в ножнах на поясе у покойного генсека Аненербе, извлек ножичек и аккуратно сунул его в скрюченные пальцы шарфюрера. Заточку пришлось спрятать до времени в выдвижной ящик стола. Игру я затеял весьма рискованную, но она стоила свеч. После убийства Зиверса мне нельзя просто так смыться. Если я, конечно, хочу продолжать служить Родине, а не ныкаться по лесам.

Придав телам дохлых фашистов соответствующее разыгравшейся драме положение, я отпер кабинет, выскочил из него и заблажил, что есть мочи:

– Помогите! – на немецком, само собой.

Застучали сапоги и вскоре в кабинет ворвалась охрана. Меня отпихнули в сторону. Уставились на трупы, один из которых был к тому же в мундире гауптштурмфюрера. Ближайший ко мне солдат рявкнул, приказав поднять лапы вверх, но этим и ограничился. Послышались решительные шаги, и к нам присоединился мой дедуля. Увидев дохлого Зиверса, он побледнел, обвел диким взором помещение, узрев меня, попытался что-то то ли спросить, то ли приказать, но челюсти его клацнули, не в силах выдавить ничего, кроме нечленораздельного воя. Видя, что Анхель Вольфзауэр не в силах сформулировать вопрос, слово взял фельдфебель из охраны:

– Что здесь случилось?!

Ну наконец-то!

– Я-я… Не знаю… – залопотал я. – Господин офицер изволили показать господину шарфюреру свой ножик… Тот взял его и… Захрипел вдруг, затрясся… Упал на господина офицера… И потом… Они оба упали… Вот…

– Это похоже на правду! – вдруг произнес Анхель.

Я взглянул на него с изумлением. Куда только подевался этот испуганный гражданский – бледный, с клацающими зубами? Так быстро оправился, или его смятение лишь хорошо разыгранная пантомима? Да кто ты такой, милый дедуля?! Было бы глупо тебя прирезать, так и не узнав твоей тайны. А она у тебя есть, по глазам вижу. Да и не стала бы баба Нюра якшаться с обычным нацистским ублюдком. Она скорее бы в петлю влезла. Ведь я ее знаю. Значит, я обязан выяснить подноготную этого молодца. Как ни крути, а нас с ним связывают кровные узы.

– Герр Вирхов был болен, и когда ему становилось худо, не мог контролировать свои движения.

Для кого это он говорит? Для солдат или для меня? А если для меня, то что он этим хочет сказать? Бляха-муха, головоломка! На кой черт она мне сейчас?

– Шарфюрера отнесите в погреб! – все более крепнущим голосом распорядился Анхель. – А гос… гауптштурмфюрера положите в машину, на которой он приехал. Его надо будет отвезти в Плескау. Пусть тамошняя служба безопасности разбирается.

Опа! Он не назвал Зиверса по фамилии, значит, уверен, что солдаты во главе с фельдфебелем не знают, кто этот дохлый эсэсман. И судя по тому, что фрицы засуетились, исполняя приказания, Вольфзауэр здесь в авторитете. И не исключено – что в чине, просто погонами в обычные дни не светит. Солдафоны выволокли трупы, и мы с дедулей остались вдвоем. Я молчал, наблюдая за ним. А он обошел кабинет, подошел к столу и вдруг дернул на себя ящик стола, куда я засунул заточку.

Черт! Неужто придется кончать немчика?! Конечно, дело он свое сделал. Родил моего папу, а следовательно – и меня, но… свернуть шею своему дедушке, даже не узнав, кто он и откуда?.. С души воротит от такой перспективы. Анхель долго смотрел в открытый ящик, и у меня было полно времени на то, чтобы одним прыжком настичь его и присоединить к теплой, вернее, уже холодной компании герров Зиверса и Вирхова, но я все еще медлил, словно на что-то надеясь.

– Будешь уходить, забери это! – вдруг сказал Вольфзауэр по-русски. – Все-равно судмедэксперт установит, что герр Зиверс был убит не эсэсовским кинжалом, а примитивной воровской заточкой! Скорее всего сюда прибудут следователи СД, да и не из Пскова, а из самого Берлина. Тебя здесь не должно быть гораздо раньше. О свидетелях можешь не беспокоиться, Красный Вервольф!

Вот теперь он меня действительно огорошил.

– Как ты узнал? – ошеломленно поинтересовался я.

– Очень просто. Мы с покойным Васей Горчаковым три года служили в Иностранном легионе, в Тонкине… Кстати, как умер мой дружок? Ведь он умер, да?

– Да, его убили пшеки, которые совершили недавний налет.

– Да, эти польские выродки, всегда нас ненавидели.

– Так ты – русский? – не слишком удивился я.

– Да.

– Почему же тогда – Вольфзауэр?

– А почему ты – Горчакофф? А до этого – Волкофф?

– Понятно.

– Наверное, мы по одну сторону фронта, – продолжал откровенничать дедушка. – Хотя и по-разному понимаем благо для России… Ладно, сейчас это не имеет значения, потому что враг у нас один.

– Почему ты мне доверяешь?

– А ты в зеркало взгляни! – усмехнулся Анхель. – Я же сразу понял, что ты родственник моей Нюры. А в ее роду не может быть подонков и предателей, я убежден в этом.

Бляха-муха! Он еще и романтик! Сказать, этому романтику, что он только что стал папой? Нет. Если Анхель расчувствовался, то мне не пристало.

– Ладно! Это все – лирика! – отмахнулся он. – Теперь о деле. В Псков потянулись белоэмигранты со всей Европы. Среди них полно ровсовцев… Знаешь, что такое – РОВС?

– Русский Общевойсковой Союз.

– Верно! Ты же чекист, должен знать… Кроме них хватает и недобитков из савинковцев, и разной шушеры из НТС… Не знаю, почему их всех так манит Псков, но скорее всего – они надеются перебраться из него в Санкт-Петербург, когда его захватят немцы.

– Не захватят! – невольно вырвалось у меня.

– Я тоже в это верю, – кивнул дедушка. – И Москвы им не взять, хотя положение Первопрестольной сейчас тяжелое… Как бы то ни было, нам надо вплотную сблизиться со всей этой белоэмигрантской сволочью… Эх, жаль Вася Горчаков погиб… Не знаю, какое у него было задание, но, уверен, что он должен был внедриться в их ряды… Что ж, теперь Горчаков – ты. И выполнять эту миссию придется тебе.

– Служу России! – откликнулся я, разве что каблуками не щелкнул.

Вольфзауэр с удивлением на меня посмотрел, но кивнул одобрительно.

– Верно! Мы все служим России, как бы она ни называлась… – задумчиво произнес он. – Вернемся к делу… Сейчас ты должен уйти и потихоньку проникнуть в Псков. Как тебе там натурализоваться, сам решай. Если у меня будет возможность, я тебя там найду. Еще один человек, на которого ты можешь положиться – это Слободский. Ну он командир партизанского отряда, сам вряд ли появится в городе, но если к тебе подойдет незнакомец и спросит: «Вам не нужны часы фирмы Буре?» – это будет наш связной, мой или Слободского – все равно.

– Это пароль! А отзыв?

– Отзыв: «У меня есть такие, но без большой стрелки…».

* * *

– Мон шер ами, Базиль! Не будешь ли любезен принести старику шлафрок? Эти весенние сквозняки так ужасны!

Нашел мальчика на побегушках, старый пенек! Я тебе не горничная. Не хрен было обижать Глашу, она бы не прятала от тебя твою любимую тряпку.

– Пардон, месье, – пробурчал я. – Вы забыли-с, что я дворянин!

– Виноват, Базиль! – тут же пошел на попятную князь. – Тогда не в службу, а в дружбу, не покличите ли Глафиру или на худой конец – Захара. Я ужасно замерз!

А это пожалуйста! Лишний повод удрать от их светлости. Не, вообще-то Аскольд Юрьевич старикан не вредный, а по моему нынешнему положению, даже полезный. Вон сколько нужных знакомств я через него приобрел! Один только салон, который он тут у себя устроил, притягивает не только весь цвет «белоэмигрантской сволочи», как выражается мой дедуля, но и некоторых немцев, из тех, чьи предки баронствовали еще в Ингерманландии. Выпивка, музычка, девочки и… трепотня, трепотня, трепотня, из которой имеющий уши да и выудит небезынтересные сведения.

Словно бы нехотя отложив фашистский пропагандистский листок, который якобы читал, я поднялся из кресла и вышел в гостиную. И сразу наткнулся на шмыгающую носом горничную, которая обмахивала метелочкой из облезлых страусовых перьев бюст Николая Второго, последнего самодержца всея Руси. Князь Сухомлинский из дряблой своей стариковской кожи вылез, дабы обставить дом своих предков в стиле минувшего царствования. Я подошел к Глаше, обнял ее за плечи, обтянутые белым шифоном. Девушка всхлипнула и доверчиво прижалась ко мне. И не только – спиной.

– Глашенька, милая, – с нежной хрипотцой проворковал я. – Плюнь ты на этого старого чудака! Будет лезть под юбку, бей по роже. А если он тебя ударит, я его вызову на дуэль, по всем правилам дворянской чести. У нас, у Горчаковых, ко всем женщинам всегда относились с уважением, независимо от сословия.

От этой салонной воркотни, горничная окончательно поплыла. Судя по тому, как она замерла в ожидании, я мог бы сейчас к ней не только под юбку залезть. Однако я ее пока не трогал. Не столько потому, что «в нашем роду» всегда с уважением относились к женской чести, сколько из соображений гораздо более приземленных. Женщину столь же опасно преждевременно удовлетворить, как и не удовлетворить вовсе. А ведь Глафира Васильевна для меня весьма ценный человек. Князь ее притащил из самого городу Парижу, и сия перезрелая девица знает язык веселых галлов, они же – франки. В отличие от меня. И страсть любит как пересказывать чужие сплетни. Интересно, ее уже завербовал Радиховский?

– Спасибо вам, Василий Порфирьевич, – почти простонала Глаша. – Если бы не вы…

– Ну-ну, полноте… – пробормотал я, с искренним сожалением отстраняясь. – Принесите князю его засаленный бухарский халат… Их светлость продрогли-с…

Она присел в книксене, продемонстрировав аппетитные коленки, выглядывающие из-под короткой юбчонки. Я по-офицерски коротко, но четко склонил голову и вышел из гостиной. Надо бы пойти проветриться, покуда погода дозволяет. А заодно заглянуть к Лазарю Ивановичу. Вечером я буду занят. Часика за два до наступления комендантского часа у князя соберется обычная гоп-компания. Будут сплетничать, обсуждать новости с фронтов Второй Мировой и строить свои химерические планы возрождения Святой Руси в тени крыл тевтонского орла. С*ки…

Апрель на Русском Севере – первый весенний месяц, а не второй, как в других краях. Снега на центральных улицах Пскова почти не осталось, а вот галок и ворон на ветвях деревьев заметно прибавилось. Некоторые даже облюбовали виселицу. А ведь на ней новые повешенные. Вчера висело трое мужиков и девушка. Помнится, у меня даже горло перехватило. Почудилось, что Наташа. Нет, другая! Правда, от этого не легче. А сегодня, гляжу, четверо парней комсомольского возраста висят. Изуродованы так, что сразу видно, в подвалах гестапо побывали.

Лютует фашистский зверь. После провала блицкрига, разгрома под Москвой и неудач под Ленинградом, пыла и гонора у фрицев поубавилось, а вот злоба зашкаливает. Ну так и ненависть наша тоже не убывает. Настоящего дела у меня пока в Плескау нет, но ведь и вольную охоту никто не отменял. Правда, Красный Вервольф действует аккуратно. Убивать фрицев в городе нельзя. За каждого паршивого солдатенка по десять мирных жителей казнят, а вот в загородных лесочках, с соблюдением всех ритуалов, можно и нужно. Пусть боятся, твари! Болтают, что даже отправку на фронт здешняя немчура воспринимает теперь, как награду.

– А вот на лихой, барин! – послышался голос местного «лихача».

Я оглянулся. «Лихая» оказалась тощей – кожа до кости – кобылой неопределенной масти, запряженная в пролетку, которая явно пылилась в каретном сарае с дореволюционных времен. Не удивительно. Всех справных лошадей реквизировали сначала на нужды Красной Армии, потом – Вермахта. Такси в Нью-Париже, как именует Псков мой князек, и до войны было редкостью, а сейчас – тем более. Гужевой транспорт единственное доступное гражданским средство передвижения, граничащее с роскошью.

Взобравшись в пролетку, я назвал извозчику адрес, и мы покатили по заслякощенной мостовой. Из-под копыт и колес летели брызги. Некоторые прохожие, из моих новых знакомых, снимали шляпы, раскланиваясь со мною. Я отвечал тем же. Ведь теперь я не герр Волкофф, переводчик покойного ныне графа – любителя изящных искусств – а месье Горчакофф – приживала князя Сухомлинского, потомок канцлера Российской империи, солдат Иностранного легиона, храбро сражавшийся под Нанкином.

Расплатившись с «лихачом», я соскочил с пролетки, прошел пару лишних кварталов и только потом повернул в сторону дома, где в своей прежней ипостаси снимал комнату у тетки Марфы. На крылечке меня встретил Митька. Он строгал ножичком палочку и не обратил на подошедшего хлыща никакого внимания. Ага! Стало быть на хазе все пучком. Лазарь Иванович у себя и никакого шухера не предвидится. Брезгливо соскоблив с подошв лакированных штиблет псковскую грязь, я поднялся в дом.

Из прежних жильцов у Марфы остался только Лазарь Иванович. Даже Злата с сынишкой съехали. Так вышло, что моя боевая подруга оказалась в числе девиц, приглашенных Сухомлинским на одну из своих великосветских вечеринок для услаждения господ офицеров. И вот один из них, некто поручик Серебряков, на второй день знакомства, перевез Злату, вместе с Фимой, на свою квартиру. Уж не знаю, любовь у них там или что. Поручик этот донельзя скользкий тип и сдается мне, что именно он возглавляет негласную контрразведку Радиховского.

Митька кашлянул как бы невзначай. Я скосил взгляд, не прекращая обстукивать подошвы о крыльцо. Простуду весеннюю словил или, может, на что-то намекнуть хочет?

Глава 2

Митька судорожно сглотнул и стрельнул глазами куда-то вниз. Продолжая строгать свой прутик. В лице не изменился, руки разве что слегка задрожали. Я посмотрел туда же, куда и он. Ага… Из-под крыльца торчит край смятой сигаретной пачки.

Засада, значит. Фрицы пожаловали? Курили-то на крыльце недешевые «Уолдорф Асторию». Такие курят или немецкие офицеры, или кто-то, кто может себе позволить выложить три сотни рублей за пачку на черном рынке.

Я невозмутимо поднялся по ступенькам крыльца и вошел в дом. Тишина. Посуда на кухне не брякает, не слышно даже кумушек сплетничающих. А так-то белый день вроде.

И дверь в комнату Лазаря Ивановича приоткрыта. Непорядок. Не любит Часовщик незапертых дверей. Не стал подкрадываться. Вальяжно шагая поскрипывающими штиблетами, прошелся по коридору. «Лили Марлен» насвистывая. Толкнул дверь и остановился на пороге, быстро оглядывая диспозицию.

Фрицев в комнате не оказалось. Да и вообще здесь находилось всего двое. Не считая жильца. Неизвестный мне белобрысый громила, который торчал в простенке между буфетом и кушеткой, держа меня на мушке. И сидящий на кушетке щеголь в полувоенной одежде, начищенных – уж не Рубином ли? – сапогах, с усиками, словно приклеенными к верхней губе. Поручик Серебряков, легок на помине. Только что его ведь вспоминал. Ну что ж, я не ошибся в своих предположениях. Видать, в контрразведке у Врангеля или Колчака служил, гнида.

Лазаря Ивановича эти двое привязали к стулу. Он сидел с прямой спиной и выкрученными руками. Из носа стекает подсохшая струйка крови, на скуле наливается свежий кровоподтек.

Выдох-вдох, дядя Саша. Рано еще хвататься за заточку, все покамест живы.

На лице Серебрякова промелькнуло сначала брезгливое недовольство, потом он подозрительно прищурился.

– Ба, знакомые все лица! – нехорошо ощерившись, воскликнул он. – Василий Порфиревич, какими судьбами?

– Нехорошо это, господин поручик, избивать пожилого человека, – с укором произнес я.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Еще один громила, значит. Походку остальных жителей этого дома я уже знал.

– А какое нам с вами дело до этого плебея? – осведомился белогвардеец. – Он пытался отрицать знакомство с вами. Пришлось Юхану немного его поучить.

Значит, громилу кличут Юханом. Финн. Ну что ж, это вполне ожидаемо.

– Развяжите старика, – сказал я, капризно дернув рукой. – Часы я ему в починку отдавал неделю назад. Он клялся, что сегодня готовы будут.

– Часы, значит… – глаза Серебрякова стали похожи на узкие щелочки. Он перевел взгляд на Лазаря. – Так что же ты, гнида, сказал, что не знаешь никого?

Лазарь угрюмо зыркнул в сторону поручика так, что стало понятно, что мысленно он уже представил, как этот хлыщ с усиками болтается на виселице в центре города.

– Так что, готовы часы-то? – поручик ткнул Лазаря кулаком в плечо. – Или ты нагреть решил моего хорошего друга Василия Порфирьевича, как в ваших бандитских кругах принято?

– Бандитских? – удивленно приподнял бровь я. – Позвольте, но о чем вы говорите? Мне Лазаря Ивановича рекомендовали как исключительно хорошего часовых дел мастера и честного человека!

– Готовы ваши часики, – разлепив губы, произнес Лазарь Иванович. – Если эти… господа… меня развяжут, я их сию же секунду вам верну.

Серебряков несколько секунд сверлил меня взглядом, потом нехотя кивнул. Долговязый Юхан, засунул револьвер за пояс, и принялся развязывать руки Лазаря Ивановича. При этом своих оловянных глаз громила с меня не сводил. Я вынул из нагрудного кармана носовой платочек и протянул его старику, чтобы тот отер кровь. Поручик хмыкнул. Его, видать, позабавило такое проявление заботы по отношению к плебею. А я тем временем рассматривал самого Серебрякова. Лет ему тоже было немало. Во всяком случае – не двадцать пять, но судя по выправке, контрразведчик поддерживал форму регулярными физическими упражнениями. Решив, что стоять в его присутствии не обязан, не спрашивая разрешения, я уселся на табурет. Громила угрюмо на меня покосился, но так как со стороны его босса возражений не последовало, промолчал.

Лазарь Иванович тяжело поднялся со стула, размял затекшие ладони и направился к буфету, слегка покачнувшись. Невозмутимо выдвинул верхний ящик и вытянул оттуда блестящие серебряные часики на цепочке.

– Пружину нужно было подтянуть, – сказал он. – Часы вашего деда еще всех нас переживут.

– Прекрасно, просто прекрасно! – почти пропел я с легкомысленностью, которой, ясное дело, в этой весьма напряженной ситуации даже и не пахло.

Лазарь был тертый калач, и в мою игру моментально включился. А вот Серебряков, слушая наше «щебетание» начинал уже тихо закипать.

– Так! Хватит разыгрывать тут передо мной комедию! – рявкнул он. – Мне известно все о ваших делишках, которые вы ловко – должен признать это – проворачиваете на немецких складах.

– Это поклеп и провокация! – театрально-оскорбленным голосом воскликнул я. Чтобы даже кретин догадался, что я фальшивлю. А Серебряков все-таки не совсем кретин. Он или выследил, или вычислил банду Лазаря. Про меня он, похоже, был не в курсе. Так вот я сейчас ему намеренно дал понять, что тоже имею к этому отношение. Он тут явно не с целью закон и порядок устанавливать. Вербануть собрался, сучок. Вот пусть меня и вербует.

– А ты хорош, Василий Порфирьевич, – усмехнулся он. – Я думал, что ты хлыщонок ветренный, у которого только бабы в голове. А вот гляди-ка…

– Деньги, знаете ли, всем нужны, – пожал плечами я. – Не все же мне у моего дяди столоваться, если вы понимаете, о чем я…

– Знаете, в восемнадцатом году, в Киеве, мне приходилось иметь дело с людьми вашего сорта, – Серебряков громко выдвинул стул на середину комнаты, сел напротив меня и закинул ногу на ногу. – Но тогда я был молод и наивен. И потому попросту пускал этих ловкачей в расход. Сейчас – сорок второй, мне на двадцать с лишком лет больше, да и оккупация нынче другая. Так что я не намерен, как выражаются большевики, разбазаривать ценные кадры. Вы продолжите вашу деятельность, но под моим присмотром. Разумеется, в распределении доходов я тоже намерен участвовать.

– А не много ли вы на себя берете, поручик? – спросил я, приподнимая бровь.

– Немного, – криво усмехнулся Серебряков, покачивая носком сапога. – Особенно если учесть, что достаточно одного доноса, и от всей вашей шайки останется мокрое, дурно пахнущее место.

– Фи, поручик, ну что вы сразу угрожаете? – я сморщил нос. – Мы же с вами цивилизованные люди. И сможем наладить… так сказать… взаимовыгодное сотрудничество. Верно, Лазарь Иванович?

Часовщик кивнул.

– Взаимовыгодное сотрудничество, – кривляясь, передразнил меня Серебряков. – Экий вы все-таки скользкий тип, Василий Порфирьевич. Если вы плохо понимаете по-русски, может вам на каком другом языке объяснить? Я теперь буду вами командовать, ясно? А ты и твоя шайка плебеев – прыгать по команде, как дрессированные собачки. И если я хоть на секунду заподозрю что-то…

– Все я понял, понял! – я примирительно поднял перед собой руки ладонями вперед. – Банкуйте, господин Серебряков.

Тот поднялся. Щелкнул каблуками.

– А чтобы у вас не возник соблазн увильнуть от ответственности, – сказал он самодовольно. – Я вам оставлю Юхана. Малый он неплохой, но начисто лишен воображения, поэтому при любом непонятном ему повороте событий действует решительно и жестко.

Он шагнул к выходу. И у самой двери оглянулся.

– А с вами, Василий Порфирьевич, я не прощаюсь. Вы ведь будете сегодня на вечере у своего дяди?

И вышел. А финн остался.

– Э-э, – протянул Лазарь Иванович. – Васенька, не будешь ли любезен… Там, в буфете, настойка… Накапай старику…

Покосившись на неподвижного, как истукан, Юхана, я подошел к буфету, извлек рюмку и бутылку. Вынул пробку, наполнил рюмку и протянул ее Лазарю Ивановичу. Скрипнула дверь. В комнату заглянул Митяй.

Увидев его, финн оскалился в широкой белозубой улыбке и сграбастал парня за шкирку.

– Ити сюта, петури… – сказал он и тряхнул Митяя, как тряпичную куклу.

– Эй, это нечестно! – вскрикнул Митяй. – Я же все рассказал…

– Расскасал наам, расскашешь и труким, так? – финн весело подмигнул Лазарю. Тот застыл с каменным выражением лица.

Финн, громыхая ножищами, выволок Митьку из комнаты и поволок к выходу. Тот заверещал что-то, но тут же захлебнулся. Твою мать.

– Слушай сюда, Саня! – быстро зашептал Лазарь Иванович. – Сам понимаешь, положение аховое… Нормально работать под приглядом этого чухонца мы не сможем, лавочку надо закрывать, но мне, старику, так быстро не соскочить… Подготовиться надо. Придется вам со Степкой провернуть еще одно дельце, довольно бессмысленное, но шумное… Подломите интендантский склад… Там ничего путного – бэушное обмундирование да обосанные матрасы из госпиталей, но надо устроить так, чтобы не мы, а поручик на этом деле погорел.

– Я подумаю, – кивнул я. – Где Степка?

– Общак ховает, – ответил старик. – Знаешь, у нас как в «Двух капитанах», бороться и искать, найти и перепрятать…

Заскрипели ступеньки на лестнице. Такую тушу они безропотно не принимают. Бах-бах, раздались шаги совсем рядом с нами и в апартаментах часовщика вновь нарисовался чухонец. Не сотрешь.

– Где этот засранец? – спросил я, принюхиваясь не пованивает ли порохом.

Выстрела я не слышал, но ведь громила мог воткнуть ствол пацану в живот и спустить курок. Все равно, что стрелять в подушку.

– Оттал патрулю, – неожиданно тонким голосом пропищал гигант. – Там у меня прательник. Потержат в кутузке то утра, а потом в оврак и к апостолу Петру на сут…

– Это ты сам такой отличный план придумал, или тебе Серебряков подсказал? – язвительно протянул я. С облегчением, которого, надеюсь, простодушный Юхан не заметил.

– Не тфое тело, Фася, – огрызнулся финн.

– Сам же сказал, что Митька предатель, и проболтается на раз-два, – сказал я.

– Не прополтаается, – махнул рукой финн. – Снает, что тогда мамка его…

Он многозначительно чиркнул пальцем по горлу.

Ага, вот, значит, как Серебряков прихватил Митьку за жопу… Ладно. Пока что он живой, и то хлеб. До утра надо его вытащить.

– Ну что вы тут пез меня притумали? – поинтересовался Юхан. – Токоворились, что епнете меня по колове, пока я путу спать?

– Да вот думаем склад подломить в Крестах, – задумчиво произнес Лазарь Иванович. – Ты в деле?

– Я в теле.

– Ну и отлично! – сказал я. – Вы тут все перетрите, а я пойду. Мой дядя, князь Сухомлинский, ждать не любит.

– Иди, сынок! – откликнулся старик. – Мы с Юханом все обмозгуем, а потом я за тобой пришлю.

Кивнув чухонцу, который отчетливо скрипел мозгами, соображая стоит ли ему меня отпускать, я вышел из комнаты. Ссыпался по ступеням, выскочил в дивный апрельский вечер. От дома Марфы до полицайского участка, в котором служили финны и эстонцы, было около километра. Придется помесить грязь. Штиблеты очищу у Рубина. Завтра у нас очередной контакт. Надеюсь, будет весточка из отряда. Как там Наташа? Совсем ли Лаврик с особистом подмяли под себя Слободского, или тот все еще трепыхается? Последнее время что-то не слыхать об успехах партизан. Хорошо хоть Свободное держится.

Ага, вот и участок. Ну и само собой у крылечка топчется белесое чухонское рыло. Нервно как-то топчется, то и дело оглядываясь на дверь. Я навострил уши. Сквозь тишину весенних сумерек пробивались голоса, распевающие разухабистую песню. Понятно. Дружки бухают, закусывая конфискованный на толкучке самогон конфискованным же салом, а часовому завидно. Вот и нервничает, бедолага. Надо ему помочь, в смысле – чтобы перестал нервничать. И я, изобразив поддатого гуляку, шатаясь направился к полицаю.

– Кута прешь! – с обычным чухонско-эстонским акцентом окликнул меня он.

– Слышь, друг! – отозвался я, остановившись в нескольких шагах от него и шаря по карманам. – Закурить не найдется?

– Пшел прочь, русская свинья! – закономерно отреагировал полицай.

– Чего ты лаешься?.. – благодушно спросил я. – Свой я! У меня мама из Таллина…

– Сейчас посмотрим, какой ты свой, – пробурчал часовой и перехватив винтарь поудобнее, потребовал: – Претъяви аусвайс!

– Пжалста, – фыркнул я и полез во внутренний карман, одновременно незаметно сокращая дистанцию.

Он как загипнотизированный шагнул ко мне, тыча мне в живот стволом «Маузера–98К». Этого мне и требовалось. Я резко отвел винтовку вбок, разворачивая полицая спиной к себе и перехватив его оружие так, чтобы оно в прямом смысле оказалось ему поперек горла. Хрустнули шейные позвонки. Часовой обмяк, сползая в грязь. Я схватил его за подмышки, перетащил к забору, сдернул с белобрысой башки кепарь, а с рукава повязку полицая. Выдернул из ножен на поясе нож. Обшарив карманы, вытащил документы и деньги. Натянув повязку и головной убор, кинулся к крыльцу.

Здесь голоса звучали громче. Веселье продолжалось. Я тихонько поднялся. Отворил дверь. Участок располагался в здании какой-то конторы, так что я сразу оказался в длинном темном коридоре с рядом дверей. Одна из них была приоткрыта, из щели падал неяркий свет керосинки – электричество в Плескау подавали только на объекты, где работали или проживали немцы. Пьяные голоса нестройно, но душевно выводили по-эстонски: «Я навозец разбросаю, я навозец разбросаю. Жижу в поле разливаю, жижу в поле разливаю…». Ну что ж, этот навозец еще удобрит поля и леса нашей советской Родины.

Обычно узники в полицайских участках не задерживались. А тех, кто попадался, держали в холодной. Этот участок мне знаком. Я выправлял здесь какую-то бумажку. Пришлось оплатить пошлину в виде четверти шнапса и круга полукопченой колбасы. Где у них здесь находится холодная, я тоже знал. Прокрался на цыпочках мимо приоткрытой двери в дальний конец коридора. Прямо была дверь, ведущая во двор, а справа от нее – та, за которой должен был томиться Митька. Хорошо, что у меня с собой всегда связка отмычек. Ведь никогда не знаешь, чем может закончиться обычная прогулка.

Замок, запирающий холодную, оказался примитивным амбарным. Как любил шутить Лазарь, остановить такой может только честного человека. Я его отворил в два счета. Света не было, но я отчетливо услышал, как заключенный вскочил испуганно дыша, вернее – стараясь не дышать. Ну понятно. На фоне чуть более светлого дверного проема он видел мой силуэт в кепарике и с винтарем.

– Митяй, ты? – спросил я.

– Дядя Саша! – выдохнул он.

– Тихо! Выходи!

Крадучись, он выбрался в коридор. Я запер холодную. Чтобы полицаи не сразу хватились узника. Толкнул дверь во двор. Мы с Митяем выскользнули в узкий закуток между зданием участка и сортиром. Заборчик здесь был пониже. Я подсадил Митяя, затем перемахнул сам. Мы оказались в темном переулке. Пацан хорошо соображал, поэтому сразу ссутулился, заложил руки за спиной и побрел. Я позади, с «Маузером» наперевес. С понтом полицай, конвоирует схваченного нарушителя нового порядка. Понятно, что маскировка эта могла произвести впечатление только на случайных прохожих.

Патруль полицаев или комендатуры она хрен бы обманула. Ну так мне главное было довести этого малого до ближайших развалин, а дальше пусть выбирается сам. Нам повезло. Редкие прохожие шарахались от нас, как черт от ладана, а на патрули мы не напоролись. Когда между нами и улицей оказалась груда битого кирпича, пополам с потолочными балками и остатком кровли, я сдернул с себя маскировку и сунул ее в трясущиеся руки Митьки. В кепарь закинул полицайскую ксиву и бабки, бросил на кирпичи винтарь и нож.

– Дядя Саша, я… – срывающимся голосом заговорил пацан. – Они мамку мою прихватили, иначе бы я никогда… Ты же меня знаешь, дядя Саша! Я же тебе знак тогда…

– Знаю, Митька, – я похлопал парня по тощему плечу, мысленно матюгнувшись. Такое время. – А я и не знал, что у тебя мамка жива.

– Так я специально тихарился, чтобы и мамка про мои дела ничего не знала, и вот так вот не случилось, – быстро зашептал Митяй, рассовывая по карманам полицайское «богачество». – Не убрег. Дядя Саша, честное слово, я как мог выворачивался…

– Да брось ты оправдываться, Митяй, – поморщился я. – Мамку-то как думаешь выручать?

– Она уже узелок собрала, – сказал Митяй. – Уговор у нас был, что я ее в Свободное вывезу, как только все… вот это… Знаю одну цыганскую тропку…

– Верил, значит, что я тебя вытащу? – прищурился я.

– Конечно, верил, ты же своих не бросаешь, – сказал Митька, а потом его затрясло. – Вот же гнида этот чухнец! Клялся, что отпустит, а сам…

Митяй зашмыгал носом, отвернулся, вытер глаза рукавом. Вдалеке раздалась громкая немецкая речь. Пора было разбегаться. Я мотнул ему головой в сторону ближайших кустов. Тот кивнул и бесшумно растворился в темноте.

Я спокойно выбрался в более людную часть города. Хотя людной ее назвать было трудно. Редкие встречные и поперечные торопились по домам. До комендантского часа оставалось немного времени. Я тормознул «лихача», возможно того же самого и благополучно доехал до княжеских палат.

В прихожей меня встретила Глаша. Из гостиной и столовой доносились возбужденные голоса. Плыл табачный дым. Звякали бокалы. Похоже, вечеринка была в самом разгаре. Я скинул штиблеты, на подошвах которых было по килограмму грязи. Прошел в ванную. Благо, Захар, наш истопник, раскочегарил водогрейную колонку. Так что проблемы с тем, чтобы помыться не возникло. Горничная подала мне все чистое. Приведя себя в порядок, я вышел к гостям. За изрядно разоренным столом, сидела обычная компашка. Князь Сухомлинский, граф Суворов, литератор Обнорский, поручик Серебряков, который кивком со мною поздоровался, словно мы сегодня не виделись.

Глаша принесла мне чистые тарелки и столовые приборы. Положила гусятины, пододвинула блюдо с заливной рыбой и еще какие-то тарелочки и блюдца со снедью. Обнорский налил мне водки и мы с ним выпили. Этот бумагомарака приехал в Плескау аж из Лиможа, дабы рассказывать читателям белоэмигрантских газетенок о том, какое счастье принесла «Великая Германия на освобожденные от большевистского ига территории многострадальной России…». Судя по тому, что сей щелкопер был беспробудно пьян, виселицы и расклеенные по городу приказы комендатуры, за нарушение которых жителям полагалась только одно наказание – смертная казнь, его не вдохновляли на творчество.

– Нет, господа, вы только послушайте, что пишет этот чухонский листок «Хельсингин саномат»! – воскликнул потомок великого русского полководца, разворачивая финскую газету: «…большинство русских военнопленных являются юношами в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет или же стариками от шестидесяти до семидесяти лет…».

Присутствующие тут же заспорили, можно ли этому верить. Я смолчал, делая вид, что увлечен исключительно набиванием желудка, тем более, что действительно проголодался. У князя были тесные связи с немецкой интендантской службой, ведавшей продовольственным снабжением вермахта, поэтому к нему охотно заглядывали не только понаехавшие белоэмигранты, но и высокопоставленные немецкие офицеры. Последним обстоятельством я беззастенчиво пользовался. Подвыпившие немчики порой бывали излишне болтливы. Однако наибольшие надежды я возлагал на фройляйн Кранц.

Эта дебелая немка служила машинисткой в «Организации Тодта», но, по моим сведениям, имела отношение к разведывательно-диверсионной школе «Абвера», которая скрывалась под крышей этой строительной фирмы. Магда Кранц была крепостью не то что бы неприступной, но требовавшей длительной планомерной осады. Как раз сегодня она должна была посетить вечеринку у Сухомлинского. И потому, заслышав женские голоса, доносившиеся из гостиной, я вытер губы салфеткой. Поднялся, одернул пиджак и покинул столовую. Магда в красном вечернем платье, соблазнительно облегающем ее крепкое тело истинно арийской женщины, беседовала с какой-то фрау. Незнакомка стояла ко мне спиной и я лишь мельком отметил, что пышностью форм она не уступает фройляйн Кранц.

– О, Базиль! – воскликнула Магда. – Ты вовремя! Познакомься с моей подругой!

Подруга обернулась, и улыбка светского соблазнителя медленно сползла с моего лица.

Глава 3

Я едва сдержался, чтобы не произнести ее имени вслух. В самом деле, откуда Базилю Горчакову знать Марту Зунд? Ее глаза озарились бешеной радостью пополам с гневом, но она быстро взяла себя в руки, светски улыбнулась, протянула руку.

– Марта!

– Базиль! – откликнулся я, целуя тыльную сторону кисти.

– Мы только что хотели спеть арию Елизаветы из «Тангейзера», – продолжала она.

– На два голоса? – удивился я.

– Нет, петь будет Магда, у нее прекрасное сопрано.

– С удовольствием послушаю, – сказал я.

– А я думала, вы ей подыграете, – съехидничала Марта. – Вы же русский дворянин, а они все поголовно владеют музыкальными инструментами.

– Да, особенно – балалайками.

– Меня будет кто-нибудь слушать сегодня? – капризно осведомилась фройляйн Кранц.

Ага. Кажется – уже ревнует. Ах, Марта, Марта, принесла тебя сегодня нелегкая. Дураку ясно, она мне не даст затащить свою белокурую подружку в спальню. Скорее – сама меня в нее затащит. Придется повременить с решающим штурмом машинистки из «Тодта». Я галантно ухватил Марту за локоток и подвел ее к кушетке, времен Николая Кровавого. Усадил, а сам остался стоять, якобы из почтения к певческому таланту фройляйн Кранц. Та подошла к роялю фирмы «Бехштейн». За клавиши сел какой-то немчик в чине гауптмана. Зазвучала бравурная музыка Вагнера и Магда с чувством затянула:

О, светлый зал мой, здравствуй снова!
Вновь ты мне мил, приют певцов!
В тебе его проснутся песни, —
и я проснусь от мрачных снов!
Как он тебя покинул,
пустынным ты мне стал…
Тоска проникла в сердце,
унынье – в дивный зал!
Теперь в груди трепещет радость,
теперь и ты мне стал сиять:
кто жизнь тебе и мне дарует,
тот ныне будет здесь опять!

Не будь здесь Марты, я бы пустил сентиментальную слезу, а по окончании арии, принялся восторгаться талантом исполнительницы, целуя ей руки чуть более страстно, чем требует восхищение поклонника оперного пения. Теряя очки, я лишь вежливо похлопал, когда фройляйн Кранц умолкла. И мои жидкие аплодисменты утонули в бурной овации других слушателей, подтянувшихся из соседнего помещения. Пока Магда принимала поздравления, ее подруга улучила минуту, ухватила меня за руку и вытащила в курительную, которая сейчас пустовала, потому что гости дымили всюду, где им вздумается.

– Что, Алекс, нацелился на эту сучку? – накинулась на меня Марта, впрочем – шепотом.

– Тише ты! – осадил я ее. – Хочешь остаться со мною, называй меня Базилем.

– Что со мною делаешь! – запричитала Марта. – Пропал куда-то… Я с ума схожу, а он тут хвостом вертит перед каждой вертихвосткой! – последнее слово она произнесла по-русски.

– Останься сегодня со мною, – попросил я вполне искренне. – Я ужасно соскучился!

Она сразу обмякла и упала в мои объятия. Я понял, что еще мгновение и она примется меня раздевать прямиком в курительной, куда в любой момент может вломиться кто-нибудь из гостей. Пришлось встряхнуть разомлевшую любовницу и строго произнести:

– Марта! Соберись! Ты мне нужна! И не только – как женщина. Понимаешь?

Она распрямила свой мощный стан, выпятила грудь.

– Поняла, Але… Базиль. Можешь на меня рассчитывать.

– Вот и отлично. Пойдем к гостям. Надо дождаться, покуда они расползутся.

Мы вернулись в гостиную. Магда, окруженная офицерами и белоэмигрантами, злобно зыркнула в сторону подруги. Похоже, между ними пробежала трещина, которая вот-вот превратится в непреодолимую пропасть. Война войной, а человеческие страсти остаются человеческими страстями и никакие идеологии ничего не могут противопоставить им. Впрочем Марта тут же отошла от меня и принялась кокетничать с гауптманом, который аккомпанировал ее подруге.

Это смягчило фройляйн Кранц и мне даже удалось за остаток вечера перекинуться с нею парой ничего не значащих слов. Наконец, гости начали расходиться. Немецкие офицеры вызвались проводить дам и своих «русских друзей», так как на улицах шастали патрули. Я воспользовался суматохой и умыкнул Марту в свою опочивальню. Она первым делом осмотрела комнату, обставленную, как и другие, музейной мебелью. С восхищением покачала головой.

– Твои нынешние апартаменты нравятся мне гораздо больше прежних, Алекс! – резюмировала она.

– Тсс! – шикнул на нее я. – Называй меня только Базилем.

– Да, прости! – кивнула она.

– Где ты теперь служишь? – спросил я.

– Как и Магда – в «Организации Тодта».

У меня даже дыхание перехватило от предчувствия близящейся удачи.

– А ты, значит, подался в дворяне? – проговорила Марта. – Мне Магда много рассказывала о графе Горчакофф, но мне и в голову не могло прийти, что это – ты… Вернее – твоя очередная личина.

– Не узнаю тебя, Марта, – сказал я. – Ты стала более суровой…

– После того, как графа убили, меня с пристрастием допрашивали в гестапо.

– Тебя били?!

– Нет. До этого не дошло. Они были очень вежливы, но при этом перетряхнули все мое нижнее белье… Речь шла о связи женщины арийской расы с унтерменшем… С тобой – то есть… Меня спасло только то, что ты фольксдойче… То есть – не совсем русский. Ведь ты – фольксдойче?

– А если – нет? Это что-то изменит в твоем отношении ко мне?

Она вдруг рванулась ко мне, обняла, прижалась, зашептала горячо:

– Нет, любимый! Ничего не изменит! Мне наплевать на Розенберга и его расовую бредятину. Я хочу только, чтобы поскорее кончилась эта проклятая война, чтобы мы уехали из этого ужасного города, в Германию, я хочу родить тебе полдюжины маленьких полукровок, за которых я перегрызу горло любому!

– Тогда помоги мне закончить эту войну, – шепотом ответил я, расстегивая молнию на спине, что удерживала ее длинное, черное платье.

– Я помогу, милый! – задыхаясь от вожделения, бормотала она. – Надо будет – умру за тебя! Я их ненавижу!

Поведя плечами, она сбросила платье, оставшись в прозрачной комбинашке. У меня уже не хватило терпения раздеть ее полностью. Да и она не слишком была щепетильна с моим вечерним костюмом. Полураздетые, мы рухнули на кровать, а дальше началась такая сумасшедшая скачка, что не будь дом Сухомлинского построен лет двести назад, когда такие здания возводили с огромным запасом прочности, как крепости, он бы заходил ходуном. Признаться, я и думать забыл, что совокупляюсь с этой немкой по долгу службы. И она это почувствовала.

– Ты был сегодня как лютый зверь, – еле слышно сообщила Марта, когда мы обессиленные лежали на растерзанной постели. – Никогда ты таким не был, милый… Раньше ты пользовался мною, как любой мужик, а сейчас… Ты как влюбленный оборотень… Мой Красный Вервольф…

Утром я вызвал Глашу и велел ей проводить гостью в ванную. Горничная посмотрела на меня с обидой, но выполнила поручение. Пока Марта мылась и приводила себя в порядок, я направился к князю. Аскольд Юрьевич вставал ни свет, ни заря. Сам говорил, что эта привычка осталась у него еще с кадетского корпуса. Так что разбудить его я не боялся. Старик сидел у пылающего камина, закутавшись в свой любимый шлафрок и задумчиво попивал кофе. Увидев меня, он заговорщически подмигнул.

– Доброе утро, Аскольд Юрьевич! – поздоровался я.

– Доброго утречка, Базиль! Как почивали-с?

– Превосходно!

– А наша немецкая гостья?

– Вашими молитвами, – откликнулся я. – Собственно о ней я и хотел с вами поговорить, ваша светлость.

– Вы хотели бы, чтобы она осталась жить у нас? – проницательно заметил Сухомлинский.

– Совершенно верно!

– Дом большой и мне, старику, будет веселее.

Ишь ты, раздухарился, старый пенек. Хватит с тебя и Глафиры.

– Благодарю вас, Аскольд Юрьевич!

– Фрау Зунд, если не ошибаюсь, служит у Тодта? – осведомился старик.

– Да, вероятно…

– Что ж, это весьма полезное знакомство… Я хотел бы побеседовать с нею.

– В таком случае, я приглашу ее к завтраку?

– Всенепременно, Базиль! Если не захотите лишить меня удовольствия побеседовать с милой женщиной.

Я не захотел. Завтрак прошел в непринужденной обстановке. Кроме чисто светской болтовни, вести которую старый князь был мастак, обсуждались и вполне деловые вопросы. Сухомлинского интересовала возможность сотрудничать с «Тодтом» в плане поставок древесины. Аскольд Юрьевич приехал из Парижа не только для того, чтобы вновь завладеть фамильной собственностью. Из некоторых его обмолвок, я сделал вывод, что дальнейшие жизненные планы этого семидесятилетнего старика связаны отнюдь не с родиной предков.

Князь нацелился на США, а для переезда за океан требовались деньги, ибо Сухомлинский не собирался влачить жалкое существование где-нибудь на Брайтон-бич, он намеревался обустроить свою жизнь с чисто американским комфортом, жениться и оставить состояние детям. Ну или хотя бы – тем, кого он будет считать своими детьми. Поэтому в Нью-Париже князь развернул бурную коммерческую деятельность, безжалостно вырубая леса на своих родовых вотчинах. Меня он тоже подключил к своим операциям.

Все-таки как никак я его «родственник». Я не возражал. Ведь по делам «дядюшки» я мог выезжать за пределы Пскова с надежной ксивой. Ну а то, что в местах, куда я выезжал, потом обнаруживались изуродованные Красным Вервольфом трупы немецких военнослужащих и их пособников, так это чистое совпадение. Даже в СД никому не могло прийти в голову связать эти убийства со мною. Во-первых, я был представителем солидной фирмы, принадлежащей лояльному гражданину Великого Рейха, а во-вторых, я же не один выезжал.

После завтрака я отправился провожать Марту к месту ее нынешней службы. Меня очень интересовала контора «Тодта», ибо из истории Великой Отечественной войны мне было известно, что сия организация нередко служила крышей для различных учреждений «Абвера». Поначалу я планировал проникнуть туда через Магду, но теперь у меня есть кое-кто получше. Тем более, «Тодтом» заинтересовался и князь тоже. И если Марта начнет ему помогать, то и мне будет легче туда сунуться.

– Я все утро думаю, чем я смогу тебе помочь, – угадав о чем я думаю, проговорила моя спутница.

– Ну и что ты надумала? – осторожно спросил я.

– Я могу передавать тебе копии некоторых документов, которые перепечатываю.

– Это смертельно опасно, – с искренней заботой сказал я. – Попадешься, и гестаповцы больше не будут вежливыми… Как у тебя с памятью?

– Не жалуюсь. Во всяком случае, я помню каждую минутку, проведенную с тобой.

– Вот и отлично! Сами документы мне не нужны, достаточно если ты будешь пересказывать мне их содержание.

– О, милый! Ты такой заботливый! – растрогано воскликнула Марта, едва не кинувшись мне на шею.

На улице было слишком людно для жарких объятий русского и немки. Я проводил любовницу до ворот Довмонтова города. Она подошла к часовому, протянула ему пропуск. Изучив его, солдат кивнул и пропустил машинистку к калитке. Я лениво, как и подобает прожигателю жизни, побрел в сторону городского центра. Скользнул скучающим взглядом по веренице военных грузовиков, которая выезжала из ворот «Тодта». Судя по наглухо затянутым брезентом кузовам, везли они отнюдь не стройматериалы.

Проходя мимо виселицы, я с тревогой всмотрелся в опухшие от побоев лица повешенных. Нет ли среди них знакомых. Например – Митьки. Слава богу, его среди казненных не оказалось. Значит, не попался ночью. Я скрестил пальцы, мысленно пожелав парню удачи. Не сказал бы, что этот малолетний бандюга мне нравится, но все же он был своим. Такая вот странная судьба у нас. Сошлись на военной тропке те, кто в мирной жизни на одном гектаре бы даже гадить не присели.

– Кута торопишься, тетка! – услышал я мерзкий эстонский говорок. – Что у тепя в кошелке, показывай!

Я оглянулся. Обычная для оккупированного городка картинка. Патруль из эстонских националистов пристает к мирной жительнице. Белесые сытые рыла, красные от самогона носы, белые повязки полицаев. Полная безнаказанность и наслаждению властью над беззащитными людьми. Этого я уже насмотрелся. Куда больше меня заинтересовала женщина, которую они избрали в качестве объекта для издевательств. На вид ей около пятидесяти. Одета как обычная горожанка – длинная темная юбка, облезлая шубейка, черный в белый горошек платок. А вот глаза умные, в них ни капли страха, только глубочайшее презрение.

– А она еще ниче сепе! – подхватил другой полицай. – Кожа клаткая и шопа, как и у моей папёнки… Тавай, пратва, тащи ее за тот сарай, оприхотуем на троих…

– Руки убери, недоносок! – резко произнесла незнакомка.

– Ах ты русская курва! – озлобился один из полицаев. – За это я путу иметь тебя в рот…

Его дружки подхватили дерзкую горожанку и потащили за сарай. Она не издала ни звука, только бешено извивалась. Третий полицай воровато оглянулся. Увидел меня, качнул стволом винтаря, дескать, проходи мимо, пока цел, и кинулся за напарниками следом. Я тоже оглянулся. Немецких солдат поблизости не оказалось, а псковитяне торопились как можно скорее миновать место, где вот-вот должно было совершиться насилие. Это равнодушие к чужой беде меня сейчас более, чем устраивало. Красный Вервольф в зрителях не нуждается.

Украдкой выхватив из специально сшитых из грубой кожи ножен, что висели под мышкой, старую добрую заточку, я поспешил на место совершаемого преступления. Полицаи не заметили моего появления. Они были заняты. Двое навалились на руки, опрокинутой на спину женщины, а третий, пыхтя от нетерпения, стаскивал с нее юбку. Сделать это было нелегко, потому что предназначенная в жертву горожанка отбивалась, норовя попасть ногами насильнику по причинному месту.

Болезненно охнув, полицай вдруг беспомощно распластался поверх женщины. Я выдернул у него из-под лопатки заточку и одним ударом ноги свернул шею второму недоноску. Третий вскочил, разевая пасть из которой раздавалось только невнятное булькание. Он пытался передернуть затвор винтовки, но руки его уже не слушались, потому что длинное узкое лезвие пробило глаз и воткнулось в мозг. Вернув себе орудие мести, я отшвырнул мертвого полицая, труп которого придавил незнакомку к рыхлому апрельскому сугробу, и вытер лезвие об его шинель.

Помог женщине подняться и не давая опомниться и ликвидировать беспорядок в одежде, потащил в путаницу задних дворов частного сектора. Здесь давно уже никто не жил. Часть домов сгорела во время бомбежек и артобстрелов, часть обезлюдела, когда псковитяне бежали от наступающей немецкой армии. Обитатели других либо ушли в партизаны, либо были казнены во время регулярных децимаций, устраиваемых комендатурой. Разграбленные мародерами, с выбитыми стеклами дома встречали нас настороженным молчанием.

В один из них я и затащил спасенную. Усадил на пол в сенях и знаком велел сохранять тишину. Надо отдать должное загадочной незнакомке. Она хоть и запыхалась во время нашего бегства, но не издала ни одного лишнего звука. По всему видно, ей уже доводилось бывать в острых ситуациях. А еще она явно не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Даже с насильниками боролась молча. Кто же ты такая, молчунья? И как тебя угораздило попасться этим бандюганам с белыми повязками?

И все же в тот момент меня больше интересовало то, что происходит снаружи. Однако как я ни прислушивался, никакого шухера расслышать не мог. Видать, трупы полицаев еще не обнаружены. Что ж, это дает нам время уйти как можно дальше от «места происшествия». Я поднялся, спрятал заточку в ножны, принялся отряхивать брюки и свое щегольское пальто от разного сора и колючек репейника, прицепившихся, когда мы ломились через заросшие сухими ныне сорняками огороды. Женщина тоже встала, отвернувшись, принялась приводить себя в порядок.

– Вам не нужны часы фирмы Буре? – вдруг осведомилась она.

Глава 4

Пароль прозвучал так неожиданно, что я не сразу на него отреагировал. Да и для того, чтобы ответить, как условлено с Анхелем Вольфзауэром, мне нужно было вспомнить, какие именно слова следует произнести. Незнакомка смотрела на меня выжидающе.

– У меня есть такие, но без большой стрелки… – наконец выдавил я.

Она протянула мне руку и представилась:

– Анна Дмитриевна Шаховская.

– Василий Порфирьевич Горчаков.

– Это ведь легендированное имя, не так ли?

– Это имя, на которое я отзовусь.

– Хорошо, Василий Порфирьевич. Я поняла.

– Дальнейший обмен информацией предлагаю отложить, пока мы не окажемся в более безопасном месте, – сказал я.

Она кивнула, и мы принялись выбираться из заброшенного квартала. За время своего второго пребывания в Пскове, я обзавелся несколькими явочными квартирами. На одну из них и повел эту странную мадам. Шаховская, Шаховская… Я точно уже слышал это имя… От кого? Ума не приложу… Судя по громкой фамилии – дворянка. Может из эмигрантов, если пришла с паролем от моего дедули?.. Ладно, по ходу дела разберемся. Во всяком случае, я должен знать, зачем она оказалась в оккупированном Пскове?

Мы вышли на одну из самых оживленных днем улиц. Здесь были относительно чистые тротуары, работали магазины и мелкие мастерские по починке необходимых в быту вещей.

Само собой, всюду висели красные полотнища с черной свастикой в белом круге. Свободные от службы офицеры прогуливались под руку с дамочками. Некоторые немчики здоровались со мною, приложив кончики пальцев к лакированному козырьку форменной фуражки. Я вежливо приподнимал шляпу. Шаховская, которая хоть и шла рядом, но как бы и не со мной, недоуменно на меня косилась. Сразу видать, неопытная еще.

Когда мы подошли к нужному дому, я подхватил ее под локоток и легонько подтолкнул к подъезду. Мы вошли, неторопливо поднялись на второй этаж. Остановились перед дверью, обитой кожзамом. На ней красовалась тусклая медная табличка «ПРОФ. ГАЛАНИН М.С». Я трижды постучал в дверь кулаком, а потом, через несколько секунд еще трижды. Спустя минуту, в замке заскрипел ключ, она приотворилась. Сквозь щель просунулась сморщенная старушечья лапка, в которую я положил пфенниг. Это была не плата, а своеобразный пароль.

Матрена, домработница Галаниных, возвращала мне монетку, когда я уходил. Дверь отворилась. Я пропустил вперед Анну Дмитриевну, вошел сам. Матрена заперла дверь, да еще цепочку вдела в проушину. Конечно, если ворвутся гестаповцы, никакие замки и цепочки их не остановят, а вот от обыкновенных налетчиков защититься можно. В прихожей нам пришлось разуться и раздеться. Матрена следила за этим строго. Когда мы с Шаховской сделали это, домработница отвела нас в гостиную, а потом пошла докладывать хозяйке. Самого профессора Галанина дома не было. Зимой сорок первого его арестовали, но не замучили в гестапо и не отправили в лагерь. Видать, им заинтересовалось какое-то иное фашистское ведомство.

– Боже мой, Аня! – воскликнула Марья Серафимовна, жена профессора, выходя из кабинета своего мужа. – Какими судьбами!

– Маша!

Шаховская вскочила, и они принялись обниматься, целоваться, то и дело осведомляясь: «А помнишь, штабс-капитан Неволин пел у тебя под окнами серенаду?.. А как камергер двора сделал предложение твоей кузине Мизи?..» и так далее. Ясно. Старые подруги. Не совершил ли я ошибки, устроив им встречу? С одной стороны, из всех моих явок в городе – эта самая надежная. Ладно, пусть подружки наговорятся, потом я потолкую с ними сам. С каждой в отдельности. Спохватившись, хозяйка пригласила нас с Шаховской к чаю, к которому Матрена накрыла в столовой.

Кроме морковного чаю военного времени, на столе оказались еще и скромные закуски – кусочки хлеба с шпротами и маслом. Я не стал к ним притрагиваться, отказался даже от сахара, а вот по глазам Шаховской было видно, что она голодна. Галанина кивнула своей домработнице, чтобы та принесла что-нибудь посущественнее. И пока Матрена кормила гостью, я под благовидным предлогом зазвал хозяйку квартиры в другую комнату. В ней когда-то была богатая профессорская библиотека, которую немцы конфисковали при аресте хозяина. Галанина притворила дверь и вопросительно на меня посмотрела.

– Вы знаете эту даму, Марья Серафимовна? – спросил я у нее.

– Да, Василий. Мы вместе кончали Высшие женские курсы в Москве.

– И кто она?

– Урожденная княгиня Шаховская. До войны работала секретарем академика Вернадского. А что она делает здесь, в Пскове, я не знаю.

– Это не страшно. Главное, что вы подтверждаете ее личность, Марья Серафимовна…

А теперь не могли бы вы, с Матреной, оставить меня наедине с Шаховской?

– Да, разумеется. Идите в столовую, а мы с Матреной на кухне побудем.

Мы вернулись в столовую и Галанина сразу же увела домработницу на кухню, дескать, что надо бы перебрать перловую крупу. Я снова уселся за стол. Глотнул остывшего чаю.

Шаховская с увлечением хлебала суп. Мне не хотелось ей мешать, но деваться было некуда.

Чем быстрее я узнаю, с какой целью секретаршу Вернадского забросили во Псков, тем лучше для дела. И все же я дал ей время вычистить содержимое изысканной фарфоровой миски досуха.

– От кого вы получили пароль, Анна Дмитриевна? – спросил я.

– От товарища Слободского, – ответила она.

– А как вы узнали меня?

– Вас очень хорошо описала девушка в отряде. Ее зовут Наташа.

У меня на душе потеплело, но виду я не подал.

– Допустим, – сказал я. – К кому вы шли?

– Да вот сюда и шла, – не слишком удивила она меня. – Вернее – к профессору Галанину. Адрес я знаю, но спасибо, что проводили.

– Понимаю, что это не мое дело, но в оккупированном городе нужно держать ухо востро. Даже если у вас надежные документы, лучше не попадаться патрулям, особенно – финским и эстонским полицаям. Сами ведь убедились в этом.

Прочитав эту нотацию, я поднялся.

– Подождите, Василий, – проговорила Шаховская, беря меня за руку и возвращая на стул. – Я знаю, вам можно доверять. А задание у меня настолько сложное, что в одиночку не справиться.

– И насколько я понимаю, вас отправили не по линии Главного разведуправления, – проявил я проницательность.

– Верно, – кивнула княгиня. – Хотя, полагаю, моя миссия согласована с ним.

– Однако у здешней резидентуры своих хлопот полон рот и вам нужен человек, формально с ней не связанный.

– Вот, видите, вы все понимаете.

– Даже больше, чем вы думаете.

– Тем более… – Шаховская помолчала, видимо, собираясь с мыслями. – В архиве профессора Галанина хранились важные документы. Они связаны с изысканиями, которые проводил академик Вернадский еще в двадцатые годы. Речь идет о химическом элементе, который может стать как топливом для электростанций будущего, так и основой заряда оружия чрезвычайной мощности.

– Вы говорите об уране, из которого можно сделать атомную бомбу?

– Вижу, вы действительно знаете больше, чем я думала… – без улыбки произнесла княгиня. – Нацисты пытаются ее создать, но пока еще далеки от практического результата. К счастью, для нас… Так вот, в папке есть материалы, которые могут им помочь.

– Тогда они уже в их руках. Как и профессор.

– Да. Поэтому я здесь.

– Вот с этого места поподробнее!

* * *

Пришлось профессорской жене и домработнице перебирать крупу долго. Потому что изложение подробностей, которыми принялась делиться Шаховская, заняло много времени.

Покинув профессорскую квартиру, я медленно брел по улицам в раздумьях. Да, теперь я не могу жаловаться на то, что пропадаю без настоящего дела. Дел у меня теперь выше крыши. И пора собирать старую команду. Поэтому я направился на площадь, где еще должен был работать Рубин. Заметив издалека его «греческую» физиономию, я облегчением выдохнул.

– А вот сапоги чистить! – зазывал липовый Евдоксий. – Дамочка! У вас сапожки испачканы! Подходите! Станут как новенькие!

– Хорош глотку драть! – пробурчал я, усаживаясь на табурет и ставя ногу в замызганном штиблете на подставку.

– Начищу, как зеркало, господин! – заголосил цыган. – Сможете бриться, в свою туфлю глядючи.

– Какие новости? – спросил его я.

– Фрицы ждут нового коменданта, – зашептал Рубин. – Штандартенфюрера Германа фон Штернхоффера. Лютый зверь, которого даже немцы боятся.

– Откуда ты знаешь?

– Знакомая кухарка нашептала, – усмехнулся парень. – Она в столовой комендатуры работает. Слышала, как болтает немецкая прислуга.

– А что, немецкая прислуга болтает по-русски?

– Нет. Просто моя кухарочка знает немецкий, но скрывает это.

– Ты с ней поосторожнее. Сам понимаешь, она может оказаться провокатором.

– Да я ей ничего не говорю, даже – не спрашиваю. Сама рассказывает.

– Ладно! Теперь слушай меня! Есть дело. Для этого вы мне понадобитесь все – ты, Яшка, Кузьма, Злата. Сбор завтра в нашем подземелье. В двенадцать дня.

– Эх, самая работа будет! – сокрушенно покачал курчавой башкой цыган. – Шучу!

Наконец-то – дело. Надоело бабьи сплетни собирать… Да, листовки разбрасывать… Всем все передам!

Я сунул ему немецкую марку.

– Благодарствую, господин хороший! – громко сказал Рубин. – Всегда рад чистить ваши штиблеты!

Посмотрев на часы, я направился к дому Сухомлинского. Вскоре должна вернуться с работы Марта. Да и мне не мешает посидеть в тишине и все обдумать. Уж больно заковыристая задачка. Извлечь папку с научными материалами из сейфа местного отделения Аненербе – сложно, но можно. Вытащить профессора из застенков – можно, но сложно. А вот как изъять из немецких мозгов то, что могло туда из этой заветной папочки попасть? И тем не менее – именно эту задачу поставило руководство перед бывшей княгиней Шаховской. Как бы бредово это ни звучало!

В прихожей меня встретила Глаша. Надутые губки выражали неодобрение. Надо думать, моими любовными похождениями. Приняла у меня пальто и шляпу. Сообщила, что князь отбыл по делам, обед готов, можно подавать. Я сказал, что подожду фройляйн Зунд, чем вогнал горничную в еще большее уныние. Чтобы как-то утешить ее, я попросил подать мне кофе в кабинет. А сам прошел в ванную. Колонка была теплая, так что помыть руки можно было с комфортом, а вот к приходу Марты не мешало бы нагреть воду как следует.

– Спасибо, милая! – сказал я, когда горничная принесла кофейник на серебряном подносике, с фарфоровой чашечкой и блюдечком с конфетами. Именно так любил пить кофе Базиль Горчаков, о чем я узнал, случайно. Старый князь как-то проговорился, что в «моем семействе» бытовала такая странная привычка. Пришлось соответствовать. Взяв чашечку, как положено, двумя пальцами и чтобы мизинец непременно – на отлете, я сказал:

– Да, Глашенька! Скажи Захару, чтобы колонку растопил!

– Мадам вернутся, и соизволят принять ванную? – съязвила горничная.

Мне захотелось по-барски отвесить ей леща пониже спины, но удержало опасение, что эта шалость будет воспринята как сигнал к сближению.

– Не мадам, а – мадемуазель! – поправил я. – Вернее – фройляйн.

– Я по-немецки не понимаю, – насупилась Глафира. – Они моего тятеньку под Перемышлем в шестнадцатом убили.

– Соболезную, но не скажи это при наших немецких гостях. Некоторые из них неплохо понимают по-нашему.

Сердито стуча каблуками, она удалилась. Я остался наедине с кофе и своими мыслями.

Итак, что я узнал от засланной княгини? Галанина взяло не гестапо и даже – не Абвер. Он взят по заказу Аненербе, благодаря чему, собственно, жив до сих пор. Аненербе, несмотря на свою специфику, заинтересовано в участии в создании нацистского атомного оружия. Это как раз понятно. Какое ведомство первым преподнесет обожаемому фюреру вундервафлю, тому и достанутся все моральные и материальные плюшки.

Дальше. Со смертью Зиверса и примыкавшего к нему графа Сольмс-Лаубаха, Аненербе в Плескау затихарилось. И это тоже понятно! Боятся попасть под тяжелую лапу Красного Вервольфа. Теперь сотрудники «Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков» уже не щеголяют нагрудными знаками в виде меча в петельке, а либо предпочитают штатское, либо носят полевую форму офицеров вермахта. И тем более – ни одной вывески или хотя бы – таблички на двери кабинета.

Следовательно, надо, прежде всего, вычислить, где они сейчас тусуются? И кто из немчуры, наводнившей город, относится к Аненербе. Это, так сказать, план предварительных мероприятий. Потом, необходимо узнать, кто именно здесь работает по теме атомной бомбы, сузив, так сказать, круг подозреваемых. Ну и параллельно – выяснить местонахождение профессора Галанина и изъятой у него папочки. Собрав информацию, можно будет подумать о планах по вызволению и документов и их владельца из лап фашистов.

Ну и третий этап, к которому я не знаю пока как подступится, это извлечение из голов этих фантазеров из Аненербе выкраденных ими сведений. Не прибегая к гипнозу и другой чертовщине, сделать это можно лишь одним способом, а именно – подорвать доверие к полученным данным. Примерно к этому приему прибег Штирлиц, когда дискредитировал в глазах нацистской верхушки истинно арийского физика Рунге. Вот как раз этим и нужно озадачить Шаховскую, ибо во всем остальном она будет мне только помехой.

Двери моих комнат – спальни и кабинета – выходили в коридор, который вел от прихожей к апартаментам самого князя, так что мне было отчетливо слышно, когда кто-то приходил. Вот и сейчас, заслышав голоса, я навострил уши. Говорили двое – женщина и мужчина. Увы, это не Марта вернулась, а – князь. Он говорил с Глашей. Что-то фройляйн Зунд задерживается. Много работы в «Тодте»? Через несколько минут в прихожей забрякал колокольчик дверного звонка. Обитатели дома открывали двери своим ключом, значит, это гость. Я решил открыть сам. И не зря. Правда, за дверью была не Марта, а… Степан.

– Меня Лазарь Иванович прислал, – без обиняков сообщил он. – Сегодня в девятнадцать ноль ноль у склада в Крестах.

– Понял! Буду!

Степка воровато оглянулся и слинял. Я вернулся в кабинет. Что ж, сегодня устроим шухер, но не корысти рядом, а токмо ради того, чтобы прикрыть отход из города Лазаря Ивановича со Степкой. Все равно жизни им здесь не будет, раз уж контрразведка Радиховского решила крышевать криминал в оккупированном Пскове. Хреново, конечно, что Серебряков, а следовательно, и его босс, знают, что Базиль Горчаков замешан в грабеже немецких складов. Ведь эти продажные твари в любой момент могут сдать его – меня, то есть – в гестапо. Ну да бог не выдаст, свинья не съест! А война план покажет.

В дверь кабинета постучали.

– Да!

– Василий Порфирьевич! – сказала горничная. – Извольте пожаловать к столу!

– Иду!

Через несколько минут мы уже сидели в столовой, позвякивая серебром о фарфор. Не считая ресторана для немецкого офицерья, у Сухомлинского подавали самые роскошные блюда в городе, большинство мирного населения которого голодало. А уж узники окрестных концлагерей попросту умирали от истощения и цинги. Не скажу, что от понимания этого у меня не лез кусок в горло. Борьба с этой паучьей мразью, которая подмяла под себя мою родную землю, требует немало сил. Однако не помнить о том, что мои соотечественники сейчас голодают, я тоже не мог.

Князь по своему обыкновению много болтал за обедом, а я лишь вежливо улыбался и поддакивал. На улице стемнело. Марта все не появлялась. Пора было собираться. Выйти я намеревался до наступления комендантского часа. Я давно выправил себе ночной пропуск, но мне он пригодится, когда буду возвращаться после дела. Откушав, месье Сухомлинский ушел к себе, а я поблагодарил Глашу и отправился переодеваться. Костюм, щегольские штиблеты, пальто и шляпа, все это не годилось. Поэтому из княжеских хором, через черный ход, выскользнул не элегантный эмигрант, а вполне себе урка местного разлива.

Глава 5

До Крестов надо было еще добраться. На такой случай у меня имелся свой извозчик. Пользовался его услугами я редко. Во-первых, дорого брал, зараза, во-вторых, страшно труслив. Понять его можно. Все коменданты Плескау, а на моей памяти их было четверо – двоих расстреляли за срыв поставок, в котором якобы виноваты партизаны и диверсанты, третьего понизили в звании и отправили командовать штурмовой ротой в район Пулковских высот, а четвертый ждал приезда вновь назначенного коменданта, и соответственно – собственной участи – издавали драконовские законы, запрещающие любые коммерческие контакты с местным населением.

Не помогало. Жажда наживы оказывалась сильнее страха перед наказанием. Немецкие солдаты продавали или обменивали не только личное имущество, но и свое продуктовое и вещевое довольствие. Не брезговали даже рублями, про рейхсмарки я уже не говорю.

Поначалу обменный курс был десять рублей за одну рейхсмарку, но потом он поплыл, причем – в сторону удешевления немецкой валюты. Мой извозчик советскими дензнаками тоже не пренебрегал, хотя и предпочитал немчурские. Охотно брал и ювелирные изделия. Видать, набивал кубышку про черный день. Неясно, правда, как он ее собирался сохранить? Здесь зарыть или забрать с собой?

Бочком бочком я пробрался вдоль постепенно затихающей улицы к Soldatenheim – солдатскому дому. Понятно, что к самому зданию, где расквартировывались германские военнослужащие, в основном – из люфтваффе, следующие через Псков транзитом на фронт, я не совался. Остановился напротив, сделав вид, что раскуриваю папироску. Это был парольный сигнал. Через несколько минут ко мне подкатил кюбельваген с поднятым верхом.

Я нырнул в его салон. Водила, ни о чем не спрашивая, рванул вперед. Мы покинули самые людные места и только тогда он притормозил. Я вынул из кармана заготовленную купюру в десять рейхсмарок. Он покосился на нее и пробурчал по-немецки:

– Надо добавить!

– Имей совесть, Ганс! – возмутился я. – Добро бы за «Мерседес», а то – за «лоханку»!

«Лоханкой» кюбельваген называли сами немцы. Мы сторговались, когда я предложил вместо десяти рейхсмарок двадцать оккупационных. Водила взял десятку, жалуясь на то, что скоро прибудет новый комендант, который закрутит гайки, и бензин будет уже не достать.

Пока Ганс бухтел, его тарахтелка приближалась к окраине города. Понятно, что до самих складов мы доехать не могли. Нас тормознули бы на ближайшем блок-посту для проверки документов. Даже не взирая на наличие у обоих ночных пропусков, жандармы могли заинтересоваться куда это на ночь глядя немецкий солдат везет какого-то подозрительного русского? Поэтому я отдал деньги Гансу и выбрался из его автомобильчика примерно за километр от цели.

Склад, где немцы хранили бывшее в употреблении армейское и госпитальное имущество, охранялся плохо. Для серьезных воров он интереса не представлял, а для того, чтобы в склад не проникли местные жители – оголодавшие и обносившиеся – достаточно было полицаев. А те тоже не слишком проявляли бдительность. Один часовой стоял возле единственных ворот склада, а двое других должны были патрулировать периметр.

Неподалеку от здания сельхозтехникума, мы встретились со Степаном. За полгода нашего с Лазарем Ивановичем и его подельниками сотрудничества, мы научились понимать друг друга без слов. Поэтому, когда шли на дело, нам не было нужды обсуждать мелкие детали.

– Где Юхан? – спросил я.

– Здесь за углом, переодевается в полицайские шмотки, – пробурчал Степка.

– Ясно! Убираем часового у ворот, ставим вместо него эстонца, взламываем склад и…

– Сваливаем! – хохотнул напарник.

– Точно! И пусть Юхан разбирается с соплеменниками.

– Мы-то с Иванычем свалим, – пробормотал Степан, – только они нас и видели, а ты-то как?

– За меня не беспокойся, – хмыкнул я. – Мне этот Серебряков еще сапоги лизать будет…

– Во! Наше чучело идет!

Я оглянулся. К нам и впрямь приближался здоровяк Юхан в полицайской шинелке и кепарике. За плечом у него тускло отблескивал ствол винтаря. Приблизившись, чухонец кивнул мне и молча застыл, ожидая указаний.

– Снимаешь часового, мы вскрываем склад, затаскиваем труп в него. Когда подойдут другие, их тоже убери, но постарайся без шума.

– Не волнуйся, я уперу! – пообещал тот и показал пудовый кулак. – Бесшумно!

– Давай! – скомандовал я.

И Юхан забухал каблучищами в направлении склада. Мы со Степкой, крадучись, отправились следом. Чухонец и впрямь подошел к часовому. Тот издалека принял его за своего, но диалог не состоялся. Крепкий кулак обрушился на голову полицая и тот свалился, как подкошенный. Юхан невозмутимо занял пост, предоставляя нам делать остальную работу. Мы метнулись к воротам. Степка открыл замок, приотворил створку, а я подхватил то ли дохлого, то ли отключенного эстонца и втащил его внутрь. Дальше мы должны были слинять по-тихому. Кроме ворот, на складе были вентиляционные короба, ведущие на крышу.

Напарник показал лучом фонарика на стопки матрасов, с верхушки которой, до одного из коробов, вполне можно было дотянуться, но я медлил.

– Давай, лезь! – прошептал Степка.

– Уходи один!

– Рехнулся! Ждешь, когда патруль нагрянет!

– Уходи, тебе говорят! Привет Лазарю Ивановичу!

– Ну как скажешь! – буркнул напарник и отдал мне фонарик.

Подсвечивая ему путь лучом, я наблюдал, как он карабкается по матрасам. Через несколько мгновений Степка был уже под потолком. Подпрыгнул, вцепился к край короба, втянул в него свое тулово. И пропал из виду. Было слышно, как он пробирается по вентиляционной системе, гулко отзывавшейся на его ползание. Я подошел к приоткрытым воротам и вовремя. Снаружи прозвучали громкие и нервные восклицания на эстонском, оборвавшиеся в результате двух увесистых оплеух. Я высунулся. Перед Юханом лежало еще два тела. Уж не знаю, какой степени бесчувственности. Я выдернул из-за голенища заточку.

Уж кого-кого, а полицаев в живых оставлять я не собирался. Чухонец помог мне втащить их на склад.

– Что тальше? – спросил он, озирая пыльный хлам, в котором не было ничего ценного.

– Тальше? – передразнил я его. – Дальше скажешь своему хозяину, что я спас твою жизнь. И еще – если он хочет иметь со мною дело, пусть приходит по известному ему адресу и разговаривает, как подобает дворянину с дворянином. В противном случае, я сообщу в гестапо, кто именно организовал нападение на армейский склад! А теперь думай, чью голову Серебряков первым делом положит под топор? Поверь – не мою.

– Я понял, – угрюмо пробурчал чухонец. – Я уйту и все перетам!

И он растворился в темноте. Я вернулся к обездвиженным полицаям и без всякой жалости добил их. Потом вышел наружу и аккуратно запер ворота на замок. Когда разводящий обнаружит пропажу караула, он в последнюю очередь станет искать своих людишек на складе. Скорее всего, их там найдут не раньше, чем потребуется завезти очередную партию обоссанных матрасов, ну или когда трупы начнут вонять. В любом случае и я, и Степан, и Юхан будем далеко от места происшествия. Я оглядел заслякощенный плац перед воротами. Собака, конечно, след возьмет, но пока до собак дойдет все следы уже смоет дождем. Вон тучи-то какие!

Накликал. Так как пришлось пробираться закоулками, путь до княжеских хором занял в два раза больше времени, чем потребовалось бы, возвращайся я торной дорогой. И в пути меня застиг дождь. Нахлобучив кепарик, подняв воротник и вжав голову в плечи, я брел под весенним дождем, радуясь ему, как старому другу. В спящий дом я постарался войти тихо и не через парадное. Снял мокрое и развесил его прямиком в чулане, где и держал свою «рабочую экипировку». После чего пробрался в ванную. Пощупал колонку. Она была еще горячей. Превосходно! Нет ничего лучше, чем смыть с себя грязь, после ночной вылазки.

Вымывшись, я нагишом прошмыгнул в спальню. Не зажигая света, нырнул под одеяло, сразу оказавшись в горячих женских объятиях.

* * *

– Ну и как это понимать? – осведомился я, исполнив извечный мужской долг перед обездоленным женским телом.

Глаша сладко потянулась. Даже в комнате, с плотно задернутыми светомаскировочными шторами окном, было видно, как блеснули в счастливой улыбке зубы.

– Да что тут понимать, Васенька, – сонно проговорила горничная. – Когда год за годом стелешься под старым козлом, у которого стручок увял еще при царе, так хочется почувствовать настоящего мужика. И чтоб культурного…

– Давно ты служишь у князя? – спросил я.

– Хочешь спросить, сколько мне годков? – проницательно уточнила она. – Тринадцать мне было, когда барыня, покойница, в дом меня взяла, в услужение.

– Как это – взяла? – удивился я. – Крепостное право уж лет восемьдесят, как отменили.

– Отменить-то отменили, – вздохнула она, – да у тятеньки моего землицы было мало, а детишек – десять душ, как их прокормишь?.. Я младшенькая, а старшего нашего, Петеньку, на японской убили… Вот и отдали меня барам… Нет, про барыню ничего плохого не скажу. Она меня учила, как с господами обращаться, французскому опять же… Они с барином всё на французском изъяснялись… И Аскольд Юрич снизошли до крестьянской девки… Тоже учили-с… С пятнадцати моих годочков начали-с… А после барыню холера прибрала, а барин, испужавшись, в Париж перебрался и меня с собою взял… Так с ним и езжу… Даже в Америке была… В Нью-Йорке… Дома там… Страсть Господня!.. За тучами крыш не видно… Еропланы над головами жужжат…

Последние слова Глафира пролепетала еле слышно. Засопела. А мне не спалось. Я думал о том, почему не вернулась Марта? Передумала останавливаться у князя или с нею что-то стряслось? Надо завтра, как только встречусь с своими бойцами, попытаться выяснить… Хотя какое мне дело до этой немки?.. Для утех и княжеская горничная сойдет…

Старый стручок хоть и испортил свою сенную девку, а утолить пробужденную женскую жажду так и не смог… Сон меня все-таки подстерег. Мне снилось, что я удираю от своры псов, которые гонят меня дворами заброшенных домов, спотыкаюсь о торчащую арматурину, падаю, вожак стаи прыгает мне на грудь, открывает слюнявую пасть и гавкает: «Василий Порфирьевич, вставайте, вас спрашивают!»

Открыв глаза, я удивился, что в комнате светло. Шторы раздернуты. Солнечные лучи свободно проходят сквозь стекло. Я продрал зенки. Глаши рядом нет, зато она стоит за дверью и заглядывает в щелочку. Ах вот в чем дело! Уже утро, и горничная приступила к исполнению других своих обязанностей. Сев на кровати, я кивнул ей, дескать, сейчас встану.

И когда она вышла, сбросил одеяло, соскочил с койки и начал делать зарядку. Кто бы там меня ни спрашивал, подождет. Никто из своих сюда прийти сегодня не мог, а чужой потерпит.

Отложить встречу нельзя только в двух случаях – когда приходит гестапо или – смерть, что в конечном счете одно и тоже.

После зарядки, неторопливо умылся и почистил зубы. Облачился в домашнее и только тогда прошел в гостиную. Признаться, я даже не слишком удивился, только не ожидал, что он примчится прямо с ранья. Видать, припекло. Как говорит Глафира, в речи которой то и дело проскальзывают простонародные словечки, «испужался», гнида, что я на него настучу с утра пораньше. Страх – это хорошо. Страх – это основа сотрудничества с врагом. Временного, разумеется. На пользу терзаемого Отечества. Я неторопливо прошел к креслу, уселся в него, положив ногу на ногу. Гость смотрел на меня, как мышь на кота. Прежнего надменного превосходства уже не было в его взгляде.

– Как это понимать? – процедил он, встопорщив усики.

Я усмехнулся. Аналогичный вопрос я задал Глафире, после того, как она застала меня врасплох, чем я и воспользовался.

– А так, что вы не на того напали, поручик, – ответил я. – Князь Горчаков никогда ни у кого на побегушках не был.

– Бросьте! – отмахнулся Серебряков. – Какой вы князь!.. Седьмая вода на киселе…

– Тем не менее, – благодушно отозвался я. – Я – солдат. И таких как вы, в Индокитае мы топили в болоте.

– Это угроза! – стеклянным голосом осведомился он.

– Нет. Предупреждение. Ваш человек убил трех часовых. Правда – полицаев, а не немцев, но все равно, вы же знаете, за это полагается виселица. Или думаете, что ваш здоровяк Юхан в гестапо станет выгораживать своего хозяина?

– Хорошо, – кивнул поручик, все еще пытаясь сохранить лицо. – Что вы хотите?

– С этого и надо было начинать, поручик… – кивнул я и дернул за шнурок колокольчика.

В гостиной тут же образовалась горничная.

– Глашенька, сварите нам с гостем кофе, пожалуйста, и сделайте так, чтобы нам не мешали.

Она присела в книксене и выскочила из гостиной.

– Так что вы хотели мне сказать, сударь? – спросил поручик, которому явно было не до светских любезностей.

– Вы жаждете денег, я это понимаю, – неторопливо проговорил я. – В Пскове сейчас скопились некоторые ценности. Было бы глупо всё отдать немцам. Я помогу вам приобрести их, а вы…

– Что – я?

– Будете оказывать мне некоторые услуги, не интересуясь моими целями.

– Понимаю, – пробормотал он. – Вероятно, вы работаете на разведку… Вряд ли – на комиссаров, скорее всего – на британскую Ми Шесть… Да-да, вас вполне могли завербовать в Индокитае…

– А вы работаете на Радиховского, как прежде – на Врангеля, – откликнулся я. – Не слишком ли вы низко пали, поручик?

– Да, Радиховский, по сравнению с Врангелем, плебей… Хотя в некотором роде Михаил Иванович фигура колоритная… – не без яда продолжал Серебряков. – Знаете, ведь он был главой «азиатского отдела» боевого крыла партии социал-революционеров, доверенным лицом самого Савинкова. Во время Гражданской примкнул к басмачам, но после их разгрома бежал в Манчжурию. А в тридцатых перебрался в Европу. Из революционеров Радиховский преобразился в русского националиста. Искренне верит, что Гитлер освободит Россию от большевистского ига и на трон взойдет новая династия. Надо полагать – по фамилии Радиховские…

– А вы так не считаете?

– Россия потеряна окончательно и бесповоротно, кто бы ни победил в этой войне. Нам, осколкам былого величия империи, остается только позаботиться о себе.

– И – близких нам людях, не так ли? – вставил я.

Судя по тому, как он вздрогнул, я попал в точку. Видать, поручик не просто так забрал Злату с пацаненком к себе. Этот немолодой уже служака и в самом деле решил свить уютное семейное гнездышко и не в России и уж точно – не в Рейхе, от которого через три года только пыль останется, а скорее всего – за океаном. А ведь, пожалуй, для Златы это не самый худший выход. Что ее ждет после освобождения Пскова? Как доказать, что она тоже сражалась с врагом? А даже если удастся, и СМЕРШ оставит ее в покое, каково будет жить со славой «немецкой подстилки»? А в любой из Америк Злата сможет начать новую жизнь, да и сынишку поставит на ноги. Так что я не обманываю Серебрякова, и в самом деле помогу ему разжиться золотишком.

Раздался стук в дверь. Я сказал: «Войдите!». Это оказалась Глафира со своим заветным серебряным подносиком. Поставила его на столик, разлила кофе и снова удалилась.

Серебряков взял чашечку. Пальцы его заметно подрагивали. Волнуется. Ничего. Это даже полезно. Служил одному хозяину. Затем – другому. Кто знает, сколько он их вообще сменил?.. Теперь послужит мне. Правда, я пока не решил, как я буду его использовать, но ведь нюх у него есть, значит, может оказаться не бесполезен. Вон как смотрит, словно собака на человека – своего господина. Ну что ж, надо будет бросить ему косточку… Кстати, пожалуй, уже сейчас он может мне пригодиться… Вернее – не совсем он…

Глава 6

– Прикомандируйте мне вашего здоровяка Юхана, – сказал я. – Для начала. А там видно будет.

– Что я буду с этого иметь? – осведомился Серебряков.

– Сначала – дело.

– Хорошо, я пришлю Юхана.

– Не сюда. Я его буду ждать в тринадцать часов возле городской управы.

– Договорились!

Поручик допил кофе и поднялся. Я – тоже. Проводил его до выхода. И отправился в столовую, завтракать. Князя я застал в дурном расположении духа. Что это с ним? Подагра обострилась? А может, он узнал, что Глаша ночевала в моей койке? Пожелав ему доброго утра, я занял свое место за столом. Горничная подала мне яичницу с ветчиной.

Располосовывая ее ножом и отправляя куски в рот, я исподтишка посматривал на мрачного Сухомлинского. Тот вяло ковырял вилкой в своей тарелке, стараясь на меня не смотреть. Какая муха его все-таки укусила?

– Что-нибудь случилось, Аскольд Юрьевич? – наконец спросил я.

– Сегодня утром я получил очередную сводку от Полведерова, – пробурчал он.

Полведеров, Акакий Терентьевич, был управляющим загородного имения князя, в окрестностях которого и простирались лесные угодья, на прибыль от вырубки которых так рассчитывал Сухомлинский.

– Плохие вести? – уточнил я.

– Партизаны пустили под откос состав с лесом, – хмуро сообщил он. – Теперь сто кубометров превосходного кругляка валяются под насыпью. Кто будет грузить его, после того, как восстановят узкоколейку? А главное – за чей счет?!

Молодцы партизаны! Подпортили князю коммерцию. Правильно, неча русский лес вывозить в Немчурию.

– Я могу как-то помочь, ваша светлость?

– Хм… Пожалуй, Базиль… – неуверенно проговорил князь. – Я попробую договориться с комендантом, чтобы нам выделили группу заключенных и охрану, но…

– Не стоит обращаться с этим к коменданту, – сказал я. – Он вот-вот будет снят с должности и вряд ли захочет принимать решения, которые могут печальным образом отразиться на его судьбе.

– Что же тогда делать?

– Обратимся к городскому голове.

– К Черепенькину?

– К нему. У него наверняка есть люди, из числа тех, кто приговорен к принудительным работам за мелкие административные нарушения. Это не заключенные из концлагерей, им охрана не полагается. Уверен, что направление данных лиц на ликвидацию последствий злодейской вылазки, комендант утвердит не глядя.

– Замечательная мысль, Базиль! – сразу приободрился Сухомлинский. – Возьметесь решить эту проблему?

– И даже лично прослежу, чтобы эти тунеядцы все сделали, как надо!

– Буду перед вами в долгу.

– Однако потребуются некоторые расходы, Аскольд Юрьевич, – сказал я. – Черепенькин задаром людей не выделит, да и рабочих нужно снабдить провиантом. Голодные они до лета провозятся.

– Ваша правда, Базиль, – согласился князь. – Сейчас принесу деньги.

Он поднялся и побрел в кабинет, где у него сейф крупповской работы. Когда-нибудь я распотрошу этого стального гиппопотама, но – не сейчас. Сухомлинский вернулся не скоро. Наверное, пересчитывал трясущимися ручками купюры, мучительно размышляя, сколько отстегнуть на подкуп должностного лица, а также – на прокорм нарушителей «нового порядка»? Старый скряга. Когда он опять появился в столовой, вид у него был самый разнесчастный. Выложил передо мною пачку рейхсмарок. Я деловито пересчитал – две тысячи. И то хлеб! Хрен Черепенькин от меня что-то получит! Самому пригодятся. А вот людей и в самом деле нужно подкормить.

– Благодарю, Аскольд Юрьевич! Приступаю немедленно!

– Храни вас бог, Василий Порфирьевич!

Князь перекрестил меня, поцеловал в лоб и прослезился. Он бы прослезился еще больше, узнай, что я задумал. Забрав деньги, я ушел к себе, чтобы переодеться. Пора было уже двигать на рандеву со своей командой. В связи с новыми обстоятельствами, первоначальные планы мои поменялись. Я поймал «лихача», доехал на нем до окраины, а дальше потопал пешком. Ровно к двенадцати часам был в нашем подземелье. Благодаря умелым рукам Кузьмы и заботам Златы, наш подпольный штаб давно превратился в уютное убежище. Здесь можно было отсидеться во время облавы, поесть, поспать. Здесь же мы хранили свой арсенал.

Я постучал по фальшивой стене условленным образом и та отодвинулась. Увидев, меня Кузьма опустил шмайсер и заулыбался.

– Здорово, командир! – пробормотал бывший путевой обходчик, когда я проскользнул внутрь и мы стали спускаться по ступенькам во тьму.

– И ты будь здоров, Михалыч! – откликнулся я. – Как там наши? Все собрались?

– Все.

– Ну слава богу!

Забрезжил свет. В штабе дымила коптилка. Можно было обзавестись парой – тройкой керосинок, но мы решили, что не стоит делать слишком яркое освещение. На всякий случай.

В полумраке я увидел силуэты, поднявшихся со своих мест людей. Машинально пересчитал.

Четверо, кроме нас с Кузьмой! Стоп! Что-то много! Я, Кузьма, Злата, Рубин, Яшка – всего должно быть пятеро. Кто шестой? Я вынул из кармана фонарик, включил, полоснув его лучом по лицам. Так, ясно. Митька зажмурился и виновато опустил голову.

– Ты что тут делаешь? – строго спросил я. – Ты же мамку свою в Свободное собирался увезти и сам ноги хотел уносить?

– Померла мамка, – шмыгнул носом Митька. – Я тогда пришел, а она прилегла на лавке в сенях, думал спит. А она и не дышит.

– Ох, Митька, – я притянул пацана к себе и погладил по растрепанным волосам. – Так сам бы уходил. Опять ведь попадешься, могу в следующий раз и не вытащить.

– Все под богом ходим, – глухо проговорил он. – Два раза поди не повесят, а один как-нибудь перетерплю.

– Саша, наверное, это я виновата… – вдруг сказала Злата.

Так, час от часу не легче! Надеюсь, Злата не признается сейчас, что влюбилась оголтело и бесповоротно настолько, что рассказала нашему разлюбезному поручику про деятельность нашей маленькой компании.

– Я тебя слушаю, Злата!

– Это я Митяя попросила рассказать Серебрякову про Лазаря.

У меня даже горло перехватило.

– Что?! – просипел я.

Яшка сунул мне в руку фляжку. Я отвинтил крышечку, отхлебнул, не почувствовав вкуса содержимого.

– Выслушай меня, пожалуйста! – продолжала Злата. – Дормидонт Палыч…

– Кто-кто? – переспросил я, поперхнувшись коньяком, который и оказался во фляжке.

– Серебряков, – пояснила Злата. – Он человек, который много знает и умеет… Куда больше, чем говорит… Я это сразу поняла. Потому и согласилась к нему переехать… А еще он очень жадный… И я подумала, что он может оказаться нам полезен, но к нему не так-то просто подступиться… Вот я и решила, что ты, Саша, сможешь его обработать как нужно, если он сам к тебе сунется…

– Ну допустим, – проворчал я, возвращая фляжку Яшке, хотя мне не мешало бы еще пару раз приложиться к горлышку. – А причем здесь Митяй?

– Я уговорила Митю рассказать Дормидонту Палычу, что есть возможность разбогатеть, если войти в дело с людьми, которые грабят немецкие склады… Но я не думала, что все так получится. Ну, что Митька вот прямо настолько жестко прихватят. Думала, что он все выложит, а тебе я успею заранее сообщить. Но так все быстро закрутилось, что…

– Да уж, дорогая боевая подруга, – криво усмехнулся я. – Устроила ты нам тут концерт для цыганочки с выходом!

– А что цыгане-то сразу? – встрепенулся Рубин. – Я вообще тут не при делах, дядя Саша!

– Не обижайся, Рубин, просто к слову пришлось, – сказал я. – Еще какие-нибудь сюрпризы, шарады и тайные признания будут? Давайте, вываливайте сразу, что уж.

Все молча покачали головами. Я сверлил глазами Злату, но та упрямо не опускала голову. Выдержала мой взгляд, разве что щеки чуть-чуть порозовели.

– Я была уверена, что ты все равно сможешь эту ситуацию нам на пользу повернуть, – сказала она. – И что поручика приручишь так, что он с руки у тебя есть будет и добавки просить. Но так ведь и получилось!

– Эх, Злата, поставил бы я тебя в угол на тазик с горохом, да розги прописал за самодеятельность! – хмыкнул я. – Льстишь ведь безбожно совсем! Ладно, проехали. Все хорошо, что хорошо кончается. Но в дальнейшем – все серьезные акции согласовывать со мною. Боец Митька… Черт, как тебя кличут полным именем?

– Дмитрий.

– Ну так вот, боец Дмитрий, встать в строй.

Митька вытянул руки по швам, хотя никакого строя не было. Злата всхлипнула, то ли – от радости, то ли – от раскаяния. Кузьма уселся на табурет, положив автомат на колени. А Яшка пристроился с другой стороны стола, вынул наган из-за пазухи и принялся его разбирать, раскладывая детали на газетенке «Псковский вестник». Я понимал, что при этом вся команда меня внимательно слушает.

– А теперь полное внимание! – сказал я. – У нас новое, чрезвычайно важное задание. Нужно вытащить из застенок Аненербе одного человека и папку с документами. И то, и другое будет не так-то просто сделать. Поэтому нам понадобятся все наши силы и возможности. Во-первых, нам нужно установить местонахождение и человека и документов. Во-вторых, вытащить их. В-третьих, переправить в отряд. Есть еще и в-четвертых, и даже – в-главных, но вас оно не касается. Вам и по трем остальным пунктам работы хватит. Теперь – раздаю индивидуальные задания.

Когда я закончил раздачу этих смертельно опасных слонов, с бойцов моих уже слетела всякая расслабленность. Теперь мне надо было переговорить с некоторыми из них с глазу на глаз. Яшку и Рубина я отпустил сразу. Им мне сказать было нечего, кроме того, что я уже сообщил насчет задания. Осталось трое. Злату я попросил подождать меня наверху. Бойца Дмитрия – в тоннеле, который ведет дальше в сеть подземных переходов. Когда они ушли, я остался с Кузьмой наедине. Тот придвинулся ко мне поближе, словно я собирался шептать ему на ухо.

– Слушай, Михалыч, – сказал я. – Для тебя у меня будет особое задание. Ты ведь сможешь управлять мотовозом?

– Дело нехитрое, – хмыкнул он, – не сложнее, чем этим немчурским кюбелем…

– Надо будет подтянуть состав с лесом по узкоколейке, поближе к зоне ответственности отряда Слободского.

– Сделаю.

– Правда, лес этот надо еще погрузить, но это моя забота. Так что будь готов.

– Да я как то пионер – всегда готов!

– Тогда жди от меня известий. Ты где остановился?

– У вдовы мастера с кожевенного завода угол снимаю. Она в Пролетарском городке живет. Дом три. Спросить Мисюркину.

– Ладно. Найду. А теперь позови-ка сюда Митяя.

Он кивнул. Взял автомат и спустился в тоннель. Вскоре показался боец Дмитрий. И пока он приближался, меня вдруг накрыло видением, что-то вроде сна наяву.

«– В нашей студии ветеран Великой Отечественной войны, заслуженный учитель РСФСР, кавалер орденов Славы и Знак Почета, Дмитрий Сергеевич Полынников.

Здравствуйте!

– Здравствуйте, Марьяна!

– Дмитрий Сергеевич, во время нашей предварительной встречи вы рассказывали, что в псковском подполье времен немецкой оккупации, вашим другом и наставником был некий дядя Саша. Вы еще утверждали, что он был личностью довольно загадочной, даже – таинственной. Не могли бы вы более подробно рассказать о нем…»

– Твоя фамилия Полынников? – спросил я, возвращаясь к реальности. Хотя что тут считать реальностью, еще вопрос. – А батю Сергеем звали?

– Да, дядя Саша! – откликнулся пацан. – А откуда вы знаете?

– От верблюда, – усмехнулся я. – Так вот, Дмитрий Сергеевич Полынников, в следующий раз сразу беги ко мне и докладывай, если тебе предложат вести за моей спинойкакую-нибудь игру, понял, заслуженный учитель РСФСР?

– Кто заслуженный учитель? – переспросил он.

– А, не обращай внимания… Ты здесь живешь?

– Здесь. Куда мне идти!

– Верно. Некуда. Поэтому будешь передвигаться по городу только по ночам. Будешь нашим ночным связным.

– Я понял, дядя Саша. Всё понял.

– Вот и прекрасно. Знаешь, где я сейчас живу?

– Да.

– Жду тебя сегодня, в час по полуночи. К парадному не приближайся. Заходи через черный вход. Дверь будет открыта.

– Буду ровно в час ночи!

– Жду!

Я поднялся с табурета и направился к выходу из подземелья. Злата ждала меня во дворе дома, где раньше обитали Шнырь и компания. Она сидела на ящике из-под тушенки и выглядела такой несчастной в своем драповом пальтишке и скособоченной шляпке, что у меня пропало всяческое желание делать выговор. Я помог ей встать, и мы пошли. Со стороны мы выглядели как обыкновенные прихвостни оккупантов, потому что не казались полуголодными да и одеты были приличнее большинства горожан. Редкие прохожие провожали нас косыми взглядами, что особенно ранило мою спутницу.

– Как Фимка? – спросил я, после долгого молчания.

– Спасибо! – откликнулась Злата. – Повеселел. Все время рисует. Дормидонт Палыч хорошо к нему относится. Да и со мною добр.

– Ты бы хотела с ним уехать?

Она удивленно на меня посмотрела.

– Куда?

– Лучше всего – в Америку.

– Как же можно покинуть Родину, когда война…

– Война рано или поздно закончится. И тебе нужно будет как-то устраивать свою судьбу. А главным образом – сына. Ты прости, Злата, за прямоту, но ты боец, а не кисейная барышня… После освобождения Пскова вы с Фимой хлебнете лиха… Придется долго доказывать, что ты участвовала в подпольной борьбе. Ведь наши подвиги никем не фиксируются. Так что отъезд за границу – это наилучший выход.

– Странно это слышать от советского человека, – пробормотала Злата.

– Я, прежде всего, человек опытный, поживший на этом свете и всякого повидавший, – вздохнул я. – Ты должна понимать, что пока суд да дело, Фимку могут отправить в детский дом, а тебя – под следствие. Женщин с освобожденных территорий, замешанных в интимных связях с врагом, в лучшем случае отправляют в Сибирь, в ссылку. Вместе с детьми.

Бедняжку аж передернуло, она беспомощно пробормотала:

– Ну должна же быть какая-то справедливость?..

– Забудь о справедливости. Твоя забота – жизнь и здоровье сына. После того, как выполним задание, я помогу вам с Фимкой и твоему Помидору уехать из Пскова. А там Серебряков пусть сам кумекает, как вам за океан перебраться.

Злата всхлипнула и кивнула. Я махнул рукой «лихачу». Тот притормозил клячу. Я помог спутнице подняться в раздолбанный экипаж, сунул извозчику плату. Проводив повозку взглядом, поспешил к городской управе, радуясь, что заранее забил стрелку с Юханом именно в этом месте, еще не зная, что мне понадобится посетить сегодня господина бургомистра. В компании громилы чухонца мои аргументы будут весомее. Юхана я увидел издалека. Он торчал посреди площади, словно пожарная каланча. К нему пыталась пристать какая-то дамочка, судя по аляповатому наряду, ищущая заработка вне офицерского борделя.

– Юхан! – окликнул я чухонца.

Он отмахнулся от проститутки, обернулся, пожирая меня оловянными глазами.

– Я зтесь, хозяин!

Вот это молодец. Быстро перестроился. Понял, что поручик оказался слабаком.

– Идем в управу, – сказал я ему. – Будешь на подхвате.

Он кивнул. И мы поднялись на крыльцо. Охраняющий вход в здание городской управы полицай мазнул сонным взглядом по Юхану и, видать, узнал в нем соотечественника, потому и не стал спрашивать документов. Охраннику, который ковырялся в носу, в вестибюле, я сказал:

– Князь Горчаков к господину бургомистру!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.