Нетопия

01. Суши.Net

Шаланды, полные кефали, В Одессу Костя привозил, И все биндюжники вставали, Когда в пивную он входил. Синеет море за бульваром, Каштан над городом цветёт. Наш Константин берет гитару И тихим голосом поёт…

Богословский Н. В.

Ветер и свист напоминали, что шторм ещё в разгаре. Плавбаза «Восток» переваливалась, как утка на сносях. Старпом Якорев ставил прогноз, что через минуту-другую начнётся белый шквал, а капитан Сотников оцепенело смотрел в лицо бушующей стихии и пришлёпывал губами в беззвучном монологе.

– Что вы сказали? – встрепенулся Якорев.

– Рыба. Трюмы набиты, а палуба чиста. Вовремя успели погрузиться.

Из-за смещения центра тяжести судно с большим количеством груза на палубе находится под угрозой опрокидывания. Когда корабль наклоняется, его центр плавучести перемещается.

– Не забывайте дышать, Якорев. Говорят, дышать полезно.

– Кэп, вы не сделаете объявление городу?

– Зачем мне старпом, если всё приходится делать самому?! Разбуди священника и возвращайся. Это его работа – успокаивать и наставлять на встречу с Господом.

– А как городу поможет вера?

– Вера – рыбиум для народа. Пока они с довольной рожей будут ждать благословления, мы будем пытаться выжить.

– Но, отец Сергий… – Якорев нахмурился. Он и в спокойные времена не решался тревожить Сергия.

Странно: бывший матрос ни с того ни с сего подался в священники… Капитану не нравилось подобное переобувание.

– Якорев, проверь трюмы! Если сифонит, откачать воду! Брешь заварить! Блаженного Сергия вниз – пусть занимается насосами.

– Но… он же святой отец… – мямлил Якорев. – Дела мирские его больше не касаются. Он так и заявил.

– Если все прикинутся святошами, кто будет спасать плавбазу?! Наш Сергий – вахтенный матрос Сергей! А святой отец – это хобби. Смекаешь, Якорев? Пусть успокоит народ и бегом, слышишь, за шкварник Сергия – осматривать трюмы.

– Есть, капитан.

Через минуту Якорев ретировался, мотаясь в тамбуре. Было узко и сыро, как в ноздре. Это единственный путь попасть в город, не выползая на палубу.

– Мишаня? Ты что здесь делаешь? – опешил Якорев.

– Я … Я. Такой шторм я ещё не видел.

– Запрещено выходить! Запрещено!

– Было открыто.

– Вон отсюда! – Якорев не хотел слушать испуганные блеянья. – Спускайся в город – нужно найти святошу.

– Я его и ищу. В городе его нет.

– Ты не слышал? Разворот на сто восемьдесят градусов и искать! Будем надеяться, святошу не смыло.

***

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum. Adveniat regnum Tuum. Fiat…

– Хм, открыто… – протянул Якорев. – Почему дверь в город открыта, Мишаня? – придушенно добавил он.

– Я … не … знаю.

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra sicut et nos… – отец Сергий невозмутимо читал молитву и размахивал кадилом.

– С него течёт в три потопа. – Мишаня разглядывал мокрого Сергия. – Он снова выполз на палубу!

– Это я вижу!

Мишаня заглянул в окно иллюминатора: море неугомонно извивалось.

– Шторм не утихает.

Отец Сергий смотрел совершенно не по-божески. В его глазах застряла невысказанная мысль. Секунда – и она пропала.

– Что вы здесь делаете?! – Глаза Сергия вспыхнули. Он озирался, будто его случайно выплеснуло морем.

– Тот же вопрос, отец Сергий. У вас божественная амнезия? Никому нельзя выходить в шторм! – рычал Якорев.

– Спускайтесь в город, святой отец. Люди ждут. Они напуганы, – говорил Мишаня.

– Да… Прочтите, что-нибудь из… Что вы сейчас читали? – вяло произнёс Якорев. – А потом в трюм – искать течи.

– «Отче наш» он читал, – шепнул Мишаня.

– Отче… ваш, прочитайте, там, внизу, – подхватывал Якорев.

Эта просьба подействовала на отца Сергия, как опиум. Его глазки осоловело блуждали, вдохновенно изучая лица Якорева и Мишани.

– Судно? – вымолвил священник в растерянности.

– Я ничего не вижу, – буркнул Якорев, пялясь в иллюминатор.

Отец Сергей, потрясённый до глубины души несправедливостью, Мишаней или неведомыми истинами, востро посмотрел на Якорева.

– Когда Господь хочет наказать, он отбирает разум, – отстранённо сказал Сергий, а затем вдохновенно запел: Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum. Adveniat regnum Tuum. Fiat… – дымок остывающего кадила закручивался в слова молитвы вместе с твёрдым голосом отца Сергия.

– Кажется, он имел в виду нашу плавбазу.

– Он же не может не помнить, что он на плавбазе. Он же родился здесь! – психовал Якорев.

– Да, но… ты же видел его взгляд.

– Он всегда такой. Но сегодня Сергий превзошёл себя. Следи за ним. Не хочу найти отца Сергия в машинном отсеке, отпевающего пьяного механика. Сергия в трюмы через полчаса.

– Он только начнёт распеваться…

– Приведи! Вода пребывает. Не нужно ускорять встречу с Господом.

***

– Это здесь… так, малый грузовой отсек, гальюн… ещё гальюн. Сын мой, разве это не седьмой круг Ада?

– Серге… отец Сергий, мы на плавбазе «Восток».

– Это я понимаю. Я ведь умею читать.

– А как вы научились, отец?

– Благословенье божье. Проснулся и смог. Дышать ведь нас не учили. Навык дыхания дарован Господом, как и чтение. Из-за греховной сути нашей чтение было отнято Господом.

– Но моя мама…

– Грешница, как и все мы. Сын мой, нельзя пародировать дар, а она пыталась… и поплатилась… – отец Сергий перекрестился. – Входим в город.

– Подождите.

– Сын, мой. – Сергий вознёс три перста, но в последний момент передумал крестить Мишаню. – Приходи на причастие, а сейчас город ждёт.

***

Когда была жива мама, Мишаня был Мишей. Отец Сергий напомнил сегодня о ней. Дело было даже не в случайности: он легко её вспомнил, будто недавно разговаривал. Она умерла шесть лет назад. Сергий часто забывал о более близких вещах, а вот мама засела Сергию в места, куда Бог ещё не добрался.

Мама часто повторяла Мишане, что мальчик должен быть развит. И это не про образование. Когда она со своей сестрой на двоих пачкали одну и ту же пелёнку, все зрели в гигиене лишь предписание для грузчиков, а образование ставили на зеро: дитя не пропадёт, пока требуются рабочие руки. И если ты физически сверкал безупречностью, а гормоны не затушили мозг, к образованию шли бодрее, чем в гальюн, чтоб, если опростоволоситься, так по-быстрому, и пойти наконец-то фасовать рыбу или же пузом затолкать какого-нибудь мужичка на венчание к Сергию. Тому всё равно – отпевать, женить или крестить: в его глазах всегда играла незамутнённость, становилось страшновато от его благословений и обрядов. «Однажды человечество освободится от рыбы, тогда и пригодится чтение», – верила мама и муштровала Мишаню читать до мозолей.

Буквы буквами, а Мишаня любил наглядные примеры и облазал всё судно, притащив однажды разбитый смартфон, наушники и зажигалки. Всё это перекочевало в каюту горожанину по кличке «Бубон», тестировалось на предмет полезности, а затем массово выкидывалось за борт.

«Все эти пережитки – исключительно бастарды минувшей катастрофы – мы не обязаны кормить нашими глазами и умами. Но мы упорно смотрим и разгадываем то, что нас чуть не погубило», – горланил Бубон и скидывал по предмету за борт.

Смартфоны и наушники принято порицать, поскольку развлечение – не наше, а утопшей суши. Сложилось мнение, что моряки рождаются из морской пены; никто не в курсе, откуда в море выбрасывает столько людей, но регулярно кого-то подбирают.

Беспечные годы мамы кончились, когда совет островитян вытурил её на плоту с островной платформы в открытое море. Её подобрал «Восток». Она задушила в себе чёрное и белое, и жизнь засверкала рыбой, но с другим сценарием – с вечным пребыванием на плавбазе, и мама ушла жить к Гоге в каюту. Гога был завпроизводства и держал за жабры всё судно. Мишаня помнил, что тонны рыбы, расфасованные по двадцать пять килограммов, никогда не влияли их быт. Всегда было тяжко. Мама сказала, что твоё должно остаться твоим и всучила Мишане полую банку сайры…

На Мишанину маму говорили – «приспособленка», но Мишаня считал, что это искусство переживать в крайних формах крайности. И хоть за эту школу не дают аттестат, Мишаня закончил с отличием своё взросление. Время шло год за три, а крутить мозгами приходилось рано из-за рыбы, которая стала, и хлебом, и солью.

«Главное – не брезговать», – впитал Мишаня мамин наказ. Порой ему казалось, что он сидел в обнимку со вскрытым сюрстрёммингом. Нет, он сидел с мамой, проетой рыбой насквозь, пожёвывая варёную ламинарию с тощим кубиком китового жира, купленным у жителей зажиточной островной платформы за вонь.

«Никто из ныне живущих не видел суши…» – навеяло Мишане.

Когда-то люди смотрели на море воодушевлённо и несли деньги турагентствам, чтоб сполоснуть в солёной воде ножки. Это считалось отдыхом.

Трудно установить, почему суша ушла. Наверное, дело в критической вариативности войн и эпидемий. Поколение прапрадедов проснулось на судах и напрочь забыло, что ложились спать в тёплую постель в уютных квартирках. Они не нашли объяснений, передав крылатую неопределённость, что суша пропала, но не, «как и почему». Сейчас не видели Полярной звезды, а лишь бессмысленно рассыпанный горох, по которому все пути вели к воде.

Поколение Мишани и чуть старше рождено с синдромом повышенной забывчивости, а у некоторых, как у отца Сергия, эпизодическое обнуление. Навигационные приборы тоже ослепли, улавливая гибридный шум неясного происхождения.

Словно опасные стимуляторы, ответный гибридный шум вводил человечество в морскую безнадёгу и плаксивое хлюпанье по поводу суши. Если у взрослых пропали все надежды, то мальчишки высматривали в биноклях какие-нибудь берега, а в ответ простирался вспененный след катер-бота, от которого зависел крепкий гражданский дух.

Часть фрахта шла на поддержание вылазок катер-бота, окуная город в рыбную кому. На грузовые платформы, где катер-бот перестаивал, сгружали рыбу для островитян. Среди моряков ходили слухи, что сами же моряки полюбили зрелища с катер-ботом. Это воодушевляло Гогу занижать тоннажи рыбы и меньше отстёгивать на фрахт, чтобы выжил город.

Неугомонный катер-бот был символом выбора: якобы люди сами отреклись от суши, чтоб прогрессировать, и не поняли, кем стали, а половина почивших не поняли, как умерли. Они спустили шлюпки и поплыли на съедение рыбам.

Появление катер-бота вводило в катарсис моряков: срабатывал архетип – и один в море воин. Но вся борьба сводилась, чтоб рыбы было вдоволь, и не ломался опреснитель.

Сергий почти выбрал законные полчаса проповедей. «Пора…» – Мишаня не имел возможности глубоко анализировать променад катер-бота с раздирающим звуком. Казалось, что-то распухает в мозгу, незримое, и становится приятно. И это блаженство тоже пугало.

Мишане хотелось верить, что Сергий из божественных соображений упомянул маму.

Она верила, что к концу жизни повидает сушу. Когда Гога уходил на вахту, мама доставала консервную банку и говорила, что это колесо. Они играли в сушу и представляли себя стабилизированными существами: хоть и прожили в вечной болтанке, знали, как выглядят следы колеса на воображаемом песке. Мама читала безо всякого божественного провидения обрывки, нацарапанные шариковыми ручками. Умерла мама от умственного перегруза, выцарапав из-под койки рассохшийся противогаз времён сухопутного регресса, и мировоззренье её сменилось: сошла с ума, побежала на палубу, крича: – Я… Я! – и спрыгнула в море, ударившись о борт головой.

Водолазы маму не нашли, а противогаз искали два дня: выловили, очистили и положили в непроектную каюту напротив душевой.

Морские историки считали, что материковая суша – гиблое место, и выбор у сухопутных был невелик – носить противогаз, чтоб не сжечь лёгкие. Мишаня никогда не знал, откуда такие познания: наверное, от незнания. Он свыкся, что мама изгнала саму себя по неизвестному патриотическому мотиву во имя нового мира. Из старого мира выросла новая валюта – рыбль. Один рыбль – сто грамм белой рыбы или десять грамм красной.

В глазах Мишани рябило, а в голове – цветомузыка от мыслей. Разум Мишани покрыт рассеянностью, и это немного спасало Мишаню от кульбитов жизни.

2. Город-питомник

Любое действующее судно представляло из себя густой город-кают. Жители полностью соответствовали званию горожан: голосовали, воровали и имели какие-то права. Город-кают живёт по закону, где все от мала до велика работают. Миша родился после того, как город стал отражением коммунистического строя, и оказался с вольно интерпретируемой фамилией – Мишаня Беспамятный.

Город кишел людьми, которые мало понимали, что реальность склеена из живой стены согласных тесниться, а за бортом – нереальность, которую тоже можно расчистить для житья: незаселённые площадки-платформы и опустошённые нефтяные вышки, но они требовали реставрации, а это отнимает рыбли.

Не осталось приветственных обжитых островов-платформ. Вколоченные в воду маленькие королевства пшеницы и злаков хорошо знакомы с желудочной историей и дожидались помора рыбы, чтобы, как ни странно, требовать больше рыблей. Искусственные острова представляли собой унитарные государства, а мир в их представлении – рыбная колония.

Каютные горожане называли островитян «down-people». Островитян недолюбливали за игру на хлебе насущном и несправедливую пропорцию – тонна рыбы за триста кило муки. Именно это отражало, насколько островитяне и каютные живут в разных измерениях. Пора понять рыбным колониям, что нужно развивать ракушечное хозяйство и наплавное фермерство. Рефлексия с мукой лишила сначала экзотичности подобной идеи, а затем опустила до смехотворности.

Одна часть плавбазы освещалась керосиновыми лампами, другая треть – полезная в технологическом понимании запитывалась от дизель-генератора. На жирующей трети рассматривались селекционные модели спирулины, подводных злаков. Консилиумы ихтиологов и агрономов походили на конформистский клуб толстяков – для голодающего люда это было равносильно смерти – вещали, что скоро станет невыносимо съедобно, так сладко… но ещё быстрее наступили селёдочные войны с островитянами. Это обернулось вхождением на диету двухсот грамм филе в день.

Мишаня так и остался Беспамятным, чтоб когда-нибудь разгадать самого себя. Он мог без труда стать «Каспийскими» или «Азовским», но не хотел ложиться под унифицированное паспортное клеймо, а хотел родовой неприкосновенности и настоящести. Сдерживало и существование в единой идеологической плоскости, чтоб не выделяться и не смущать ближнего, коих из-за тесноты на плавбазе на каждом шагу, плюс некоторые – фантомные граждане засели в форме дежавю. Мишаня знал, это маршалы прошлого – достойные. Но вот где он их видел среди воды и пеликанов? На островитян непохожи – не та порода. Оставалось загадкой, страшной, с характерной атрибутикой исторического человека – смартфоном и беспроводными наушниками.

Пока отец Сергий визжал в рупор проповеди, Миша забурился к себе в каюту и рухнул на койку. Пятиминутное забытьё – и снова проклятый смартфон…

– Хвала, Господу. – Сергий заглянул в каюту.

– Насосы, – бухтел Мишаня.

– Что тебя тревожит, сын мой?

– Смартфон… – выдохнул Мишаня и хотел попросить Сергия позвать врача.

– Это испытание. – Сергий прихлёбывал опреснённую воду из плошки, а слова о Господе, о наказании и борьбе лезли, как непрошибаемые сорняки. – Господь милостив и подстелил судно нам под ноги. Это наш остров, на нём и жить. Он нас огородил от того, кем мы были: видимо, ничего хорошего не было…

Мишаня почти забыл о насосах, и пока не забыл, кинул Сергию краткое: «Пойдём», – без уточнения, куда.

Вся культура базировалась на неопределённости, которую старалась заполнить новыми законами. А люди как ели рыбу, так и ели, чтоб говорить о разнообразии и прогрессе.

Очистка воды требовала минимальных химических знаний, но всё как-то само-собой получалось. Мишаня понимал, что впрыски «само-собой» не могут быть отголоском безусловного рефлекса. Он часто думал, что неплохо смотрелся бы в капитанской рубке. Однажды Сотников выгнал его из рубки, хотя сам же пригласил. У Мишани перегорело желание капитанить после того, как чуть не потерял зубы. Сотников разозлился и не понял, зачем Мишаня прилез, потому что не помнил, зачем пригласил в рубку. Но позже амнезия отпустила Сотникова, и он ещё раз пригласил Мишаню.

Капитанство передавалось через наставничество. Нужно было приходить, наблюдать за горизонтом и агрессивными бакланами. Сотников даже извинился – нашло что-то.

Амнезия не раз поражала жителей плавбазы, причём эта беда стала цикличной. Бывало, что каждый следующий день перезагружался, как солнышко в окошке. Узаконенным символом приветствия на борту стал крутящийся палец у виска.

«Как мне с ним воевать? Ей-богу, как кролик, тоскующий по морковке, – Мишаня посматривал на Сергия. – Я ему говорил про насосы? Что ж… дубль-два».

– Пошли, проверим насосы. Бог никуда не уйдёт, а мы можем утонуть… насосы. Сергий? Насосы!

Но дубля два не случилось: Сергий, похожий на более осмысленное животное, а не на кролика, и не думал чапать к насосам.

«Сейчас бы Сотникова сюда», – подумал Мишаня.

Сотников отчего-то всегда знал, где его с нетерпением ждут. Он явился после пятых дублей.

«Опять…» – Мишаня считал, что его мысли передаются через остаточный интернет по старым подводным кабелям с выходом на вышки островных платформ, а затем через пси-излучатель в мозг Сотникову.

– Кажется, мы договаривались, Миша… кажется… если, кажется, то не лечится… Ты чего не в трюме? – бросил Сотников Сергию.

Мишаня знал, что скажет Сотникову, и день, и два назад насчёт прилёта в рожу по зубам, но сейчас – полный мрак. Сотников никак не мог уйти, не поняв обиду ничтожного человека.

Хоть Сотников и молчал, он приговорил Мишаню к отлучению от наставничества за ещё один прогул. Мишаня не оценил спуска Сотникова и заявил, что нашёл своё призвание в палубных матросах.

– Вот так новость! М-да…– упорхнул Сотников.

Сергий встал в проходе, и никак нельзя было на него не смотреть.

– Что, если я схожу к доктору?

– Он не поможет. Это душа больна. Был бы шишак, доктор приложил бы холодненькое. Да ты и сам можешь. Смартфоны, айфоны… можно, конечно, к доктору сходить.

– Сначала насосы. – Мишаня слез с койки.

Сергий щипал редкую бороду.

– К доктору на обратном пути, а сейчас – в трюм, – сказал Мишаня.

3. Пробуждение

– Не пойму, откуда сифонит. – Искал Якорев.

– Мил человек. – Сергий метнул глазами без определённой траектории. Мишаня понял, что у Сергия снова помутнение. – Течи нет, – вздохнул Сергий, как большая корова.

– Да, но пол мокрый.

– Ну, так… – Сергий посмотрел на Мишаню, как на придаточный орган к трюму.

– Матрос Сергей, это ваше задание: найти, где сифонит, – напомнил Якорев.

– Безбожники. – Сергий разглядывал углы. – Ящики с рыбой… полные.

– Подвинуть – не судьба? – рявкнул Якорев. – Давай сам.

Мишаня сиганул за Якоревым. Момент был выбран не случайно, чтоб оставить Сергия вспоминать свой матросский долг. «Процесс пойдёт эффективней в одиночестве», – считал Якорев.

Мишаня не участвовал в договорённостях Якорева и Сотникова вернуть Сергия в рабочий строй. Ему было не до Сергия. Якорев – вот за кем чуть ли не охотился Мишаня.

Диодные ленты томно освещали отпотевшие стены. Пластик местами осыпался. Судно неминуемо пожирала старость: наверху ещё держали внешний вид, а здесь – всё оставлено на самоуправление ржавчине. Человеческие руки если что и делали здесь, так это нычки.

У Мишани был план, далеко идущий за пределы плавбазы. Он верил, что не за горами день, когда ещё кто-то догадается. Он хотел быть первым, но в одиночку провернуть такое… Мишаня сник, как только подумал о поиске единомышленников.

Из трюма в трюм Мишаня плёлся за Якоревым и чуть не выронил свои внутренности: Якорев неистово вопил.

– Ты нормальный?!

– Теперь ты знаешь, насколько крепки твои кишки, – ржал Якорев. – Ты хотел мне что-то сказать? Сергий наконец-то вспомнил, что его руки созданы не только, чтобы кадилом махать.

– А я…

Якорев не стриг бороду, словно отгораживался проволочным забором от собеседника. Он соединил в своей душе наглость, рыбу и минимальные нормы хлеба, которые благодаря Якореву входили уже не просто в пайки, а в идеологию достойной жизни. А ещё он никогда не забывал о себе: сейчас неизвестно откуда он выдернул подмороженную горбушу, мерно срезывал пластиками рыбу и клал в рот.

Мишаня созерцал Якорева, безмятежно постигающего сыроядение и бубнящего о традиционном питании. Столь непритязательным был не только Якорев – всё поколение моряков, основавшее плавучий город и передавшее в будущее устные страшилки о так и неисчезнувшей рыбе.

– Что молчишь? – Якорев вышвырнул хребет горбуши и с той же лёгкостью мог вышвырнуть Мишаню, когда дожуёт.

– Есть разговор. Рыбы всё меньше и меньше. Это нам повезло выхватить большой улов…

Якорев с ужасом посмотрел на выброшенный хребет.

– Хочешь сказать, я… – Якорев мерцал глазами.

– Что ты! Съел и съел. Вот где эти горбуши сидят! – Мишаня на свой страх и риск приблизился к Якореву. – Сейчас пошло новое движение, пока что точечно. Наш кок посадил рядок салата и лука. А некоторые тайно пытаются выращивать редиску… Скоро будет такой масштаб! Каждый захочет откушать лучка и салатика – будут драки и спекуляции рыблями. Есть рабочий способ ввести альтернативную валюту рыблю – агрокоин. Найдём дырявую баржу, забьём землёй и сделаем наплавную теплицу. Начнём выращивать непритязательное: бахчу всякую. Народ пересядет на овощи без бунта.

– Дырявую баржу найти несложно. Но у нас с островитянами договорённости о поставках.

– Это позорные уступки, Коля! Они нас легально обворовывают. Надо развивать свою валюту. Такой профит ни одни рыбли не дадут: зашёл на баржу матросом, а через полгода стал агрокоиновым латифундистом.

– В общем – понятно. Но почему никто не взялся за это дело? Одной баржи мало… и ещё: где брать грунт?

– Мы же в море, Коля, а не в лесу.

Якорев посмотрел вдаль и сказал:

– В лесу погуще будет.

– У нас в распоряжении целая плавбаза, Коля! Толкни инициативу Сотникову… За двести рыблей мы арендуем землесос и выкупим поломанную баржу. Баржу отбуксируем на мелководье, землесос туда же… Грунт… не надо объяснять, как лопатами раскидывать? А в это время мы будем разрабатывать сейсмоустойчивые многоярусные платформы для агроферм…

– А семена ты где возьмёшь?

– Купим кабачки у островитян типа на еду, а оставим на семена. Можно пошкулять по городу – ту же редиску, шпинат. А лучше напрячь какой-нибудь НИС…

– Стоп, стоп. А что в конце?

– Если всё получится, засевается вторая, третья, пятая баржа. Землесос в идеале выкупается, агрофермы на платформах активно забиваются землёй. И мы счастливо забываем об островитянах, а сами становимся уважаемыми латифундистами. Экономика выходит на новый виток: полноценный бартер и стабильный курс конвертации рыблей в агрокоины.

– А какова цена ошибки? – хмурился Якорев.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда на барже вырастит один стебелёк, агроплатформы, допустим, не рассчитали и смыло штормом. Рыблей мало, потому что моряки копались в грунте, а кушать хочется.

– Останется землесос, – намекнул Мишаня.

– Всего лишь арендованный.

– Что за нервы? На еду себе наловим, и снова на баржу.

– Мы не можем отклоняться от плана! Рыбли должны всегда добываться, чтоб поддерживать уровень рыбфляции одинаковым.

– Если агрофермы взлетят, рыбли не понадобятся! Найдём инвесторов. Всякие НИС всегда озабочены, как выжить. Если ничего не получится, то НИС всех распустят. Тогда мы ничего не должны, а если получится – плотно сядем на процент. Но это слишком примитивно. Можно договориться с беднейшими островными платформами. У них через раз выходит выращивать кукурузу, а кооперация многократно повысит шансы. У них опыт, у нас руки. Соглашусь, если моряк роется в земле, последствия непредсказуемы. Но одну-то баржу, пришвартованную к платформе, могут обрабатывать беднейшие наши братья, а мы – учиться азам и планомерно включаться в дело. И все в равных паях будем добывать агрокоины. Что может не получиться?

– Кто будет договариваться? – спокойнейшим голосом таранил Якорев.

– Нам пригодились бы дипломатические инъекции Сотникова.

Якорев заговорщически посмотрел и елейно пропел:

– Нужен первоначальный взнос для любого начинания, а только потом дипломатия.

– Зачем взнос?

– Да просто так, Миш. Это залог лояльности. А иначе…

– Что?

– Сотников не шелохнётся. А островные, наоборот, изведутся. Ты у них хлеб отбираешь и будущие прибыли. А им печёт, ух, как печёт тебя сломать, потому что ты оказался умнее. И дипломатические нюни не помогут. А островные также общаются с другими островными по пси-короткой связи, скооперируются и утопят наши баржи. А мы? Будем всепрощающе кивать?

– Пусть сначала свои дырявые корыта починят.

– А они смогут, Миш. И починят, лишь бы у тебя ничего не получилось. Сотников не пойдёт на конфликт с островными, если не будет уверен в более надёжной силе. А её нет, Миш.

– Это мы, Коля. Мы – сила! Только мы не в нашем полуголодном состоянии, а через полгода, когда будет картошка, лук и прочие наземные вкусности.

– Ты говоришь об успехе, когда ни росточка не посажено, агрокоин живёт только в твоём воспалённом мозгу, а Сотников непременно безмозглый и согласный. При таком раскладе всё идеально сложится. Сотников расшаркается, островные потрут ручки, беднейшие побегут на баржи наперегонки махать мотыгами и, честно, заметь, самый невозможный пункт – честно добывать агрокоины. Математически всё правильно, но не в человеческом мире. Тебе первому прилетит в лоб на этапе сбора рыблей для взноса. Как только ты озвучишь, сколько надо, можешь прыгать за борт, пока не избили.

– Много?

– В три раза больше, чем мы выгружаем за месяц.

– Это ж… непосильные объёмы.

– Поэтому все сидят на попе ровно и молча жуют горбушу. – Якорев внимательно посмотрел.

– Если преодолеть эти поборы, через год или два такие сложности будут казаться смешными.

– Что непонятно в выражении «не осилить»?

– Ты говоришь о прямых методах, а нужно действовать хитростью.

За несколько секунд глаза Якорева метнулись раз десять.

– Часть рыблей можно передать сразу, а другую часть – после договорённостей о неприкосновенности барж и агроплатформ. Лучше всего размещать подобное в нейтральных водах. Жизнь островитян тоже зависит от рыблей. Они глубоко не заходят на дырявых корытах. Хитрость заключается в форс-мажоре: нужно правильно обыграть, будто мы пострадали от стихийного бедствия или невыносимой поломки. Дон островитян слушает, а Сотников говорит, говорит… суть разговора – не как таковой, а по принципу цыганского гипноза: увести внимание и внушить реальность форс-мажора, где единственный способ спасти судно – скинуть балласт с палубы.

Якорев недоверчиво посмотрел.

– Скинуть рыбу с палубы, – повторил Мишаня.

– … мы скинем рыбу, которой не было. От перестановки пустоты к сумме не прибавится. Нам нечем будет откупаться, – заметил Якорев.

– Да, но мы выиграем время. Месяца за три рассчитаемся. Нужно, чтобы дон островитян остался наедине с Сотниковым без сошек.

– Чьих сошек? Наших или их?

– Ничьих сошек! В присутствии Сотникова у многих начинается помутнение.

– Да… это было бы кстати. Если дона свалит амнезия…

– Мы, скажем, что передавали рыбли, а их дон подтвердит.

– Не нравится мне, что от случайного помутнения зависит весь план. Это хуже, чем гадание по волнам, хуже, чем… – критиковал Якорев.

– Хуже, хуже. Амнезия имеет свою орбиту: вдаривает каждые три недели. Иногда две. Но есть предвестники! После массовых жалоб на мигрени через шесть дней запускается амнезия!

– Хотелось бы поточнее. Но в целом оно так, – нахмурился Якорев. – Мигрени тоже разные: после лютых амнезия полная, а слабенькие мигрени – и амнезия дохленькая.

– Будем надеяться на полную. Ну?

– Может сработать… Хорошо, твои агрокоины выросли, а хранить негде.

– А вот здесь мы подходим к следующему этапу. Если агроплатформы устоят, построим наплавные поселения. Мы сами сделаем себе сушу, надёжней прежней. Может, когда-нибудь мы найдём настоящие острова или шельф, но это, скорее, относится к категории «нибудь». Коля?

– Ничего не говори. Я устал.

– Мигрень?

– Вроде… Мишаня, что было после выращивания и хранения?

– Э-э… Теперь ты на себе почувствовал, что план с помутнением работает! Ты ведь не помнишь, что я говорил последние секунд семь?

– Очень смутно. Про шельф какой-то.

– И про наплавные поселения.

Глаза Якорева округлились.

– Понял. До поселений ещё дожить надо, через… годика четыре.

– А как ты вообще до такого додумался? – Якорев почёсывал затылок.

– Не знаю… Я устал глотать чешую, устал от всего. Как тебе идея с агрокоинами?

– Порожняк какой-то.

4. Сырая Академия

Вахтенный матрос Сергей перестал существовать как матрос и окончательно сменил житейскую конфессию на отца Сергия. Но Мишаню привлекали более понятные процессы: он стал студентом «Академии Технологии», на удивление Якореву и самому себе.

Академия была выбрана неслучайно, ведь Мишаня ничего не знал об инженерной стороне задумки с искусственным грунтом для наплавных агроферм.

Теперь у Мишани не кошмары, а весёлые ночники: «Где бы раздобыть землесосы бесплатно?» Для отца Сергия попахивает богохульством, а для Якорева – дополнительным хвостом сырой горбуши.

«Чего не хватало?» – протянул Якорев, бодяжа уксусную эссенцию для экстренного сашими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.