Никки Сент
Принц Фейри/The fae princes

Примечание к части Всем девушкам, которые знают, что такое безмолвный крик.

«Питер был не совсем таким, как другие мальчики. Но в конце концов он испугался. Ужас пробежал по нему, как дрожь по морю. Но на море одна дрожь следует за другой, пока их не станет сотни…» – Дж.М. БАРРИ

ПРОЛОГ

Мама

Мать босиком, ребенок визжит у нее на руках.

Он беспокойный мальчик, ему трудно угодить.

К тому же озорной. Это она знает, не зная его долго. Ему всего две недели, но этого достаточно.

Она знала, что с ним будут проблемы, в тот момент, когда родила его.

Из всех ее детей его рождение было самым тяжелым, роды были интенсивными, болезненными и затяжными.

Теперь прохладный песок пляжа скрипит у нее под ногами, когда она пробирается к кромке воды. Ночь холодная, но теплая, звезды яркие, и она поворачивает лицо ко Вселенной и улыбается им всем.

Затем плачет ребенок.

У него еще нет голоса, только жалобы, и ему нравится высказывать их вслух.

Обратите на меня внимание, говорят его крики. Потому что я самый важный.

Озорной и высокомерный.

Если она оставит его и даст ему место среди других своих детей, он уничтожит их всех.

Она знает это так же хорошо, как и его натуру, и больше ничего нельзя сделать ни для него, ни для них.

Либо он, либо они.

Это единственный выход.

И все же у нее болит в груди.

Отказаться от одного ребенка, чтобы спасти других. Может быть, однажды он научится не быть таким непостоянным, но она не может позволить ему учиться этому вместе с ней.

Используя гигантский свернутый лист, который она сорвала с лесной листвы,

она кладет его на поверхность воды, создавая импровизированный плот. Она слышала, что воды лагуны могут быть целебными, и, возможно, они смогут излечить его от проблем.

Это самое малое, что она может сделать. Единственный шанс, который она может ему дать.

Она кладет малыша на землю. Лист опускается, вокруг него струится вода, и он плачет громче, дрожа.

– Мне жаль, – говорит она ему, а затем толкает его, и вода уносит его прочь.

Глава 1

Питер Пен

Когда я спал в своей гробнице, иногда я просыпался в полной, безмолвной темноте и задавался вопросом, все ли я еще в мире сна. Возможно, так оно и есть, но вместо тьмы был золотой свет.

Единственный разумный ответ.

Динь-Динь мертва. Убита мной.

Не может быть, чтобы она стояла на моем балконе и произносила мое имя.

Привет, Питер Пэн.

Вечность пролетает в одно мгновение.

Крылья Динь-Динь Белл трепещут у нее за спиной. Ей столько же лет, сколько было, когда я убил ее, бессмертная и нестареющая, красивее, чем имеет право быть любой труп.

На ней то же платье, что было на ней в ту ночь, когда я сказал ей невыразимые слова. Платье, сшитое в виде листьев-скелетов, с квадратным вырезом на груди и зазубринами на коленях. Волшебная пыльца кружится вокруг нее и покрывает перила балкона, заставляя их блестеть в сером свете.

– Динь.

Я давно не произносил ее имени, и слоги звучат как проклятие на моих губах.

– Динь-Динь.

Она улыбается мне, и у меня перехватывает дыхание.

– Так приятно тебя видеть, – говорит она.

– Откуда ты здесь?

Ее руки поднимают складку платья, и она изгибает свое тело в скромный Sобразный изгиб. Она хлопает ресницами, глядя на меня.

– Ты скучал по мне, Питер?

У меня скручивает желудок.

Я не могу этого сделать.

Она не может быть здесь.

Дарлинг не должна ее видеть, и близнецы не должны знать, что она жива, а Вейн… Ну, я знаю, что сказал бы Вейн.

Избавься от нее.

– Откуда ты, Динь? – спрашиваю я снова.

Я должен знать, какая магия привела ее сюда, если это остров снова наказывает меня.

Если это Тилли издевается надо мной. Может быть, Рок? Обладает ли Рок такой способностью обманывать?

Паника поднимается огнем в моем горле.

Я должен избавиться от нее.

– Остров вернул меня, – отвечает она и делает шаг ко мне. Я отступаю, и она надувает губы.

Было время, когда я бы уступил Динь. Я давал ей все, чего она хотела. Она была единственным другом, который у меня был, и я боялся, что у меня его не будет.

– Я думаю, я, должно быть, подарок для тебя, моих сыновей и двора, – говорит она.

Она взмахивает крыльями, и волшебная пыльца подхватывается вихрем ветра, кружась вокруг меня.

– Немного света для твоей тьмы.

Холодный пот выступает у меня на шее.

Шепот духов в лагуне возвращается ко мне.

Погруженная во тьму, боящаяся света.

Но это? Это, должно быть, какая-то гребаная шутка.

Динь могла казаться сияющей светом, но она всегда воплощала тьму. Я думаю, именно поэтому мы так хорошо ладили. Мы увидели друг в друге то, что редко видели в других.

Готовность выполнять грязную работу. И иногда мы делали грязную работу просто потому, что это было весело.

Какой урок духи пытаются преподать мне сейчас?

Через сколько обручей я должен перепрыгнуть?

Когда это закончится?

Избавься от нее.

Я уже слышу Вэйна у себя в затылке. Средство достижения цели. Что бы это ни было, это может привести только к новым неприятностям, а я устал от неприятностей. Я хочу хоть раз побыть в тишине. Я хочу дышать. Я хочу наслаждаться своей тенью. Я хочу, чтобы Дарлинг была в моих объятиях. Я хочу…

Я хочу обрести покой.

Эта мысль застает меня врасплох. Это так неожиданно, что что-то обжигает мои носовые пазухи, что-то, должно быть, слезы.

Я хочу лежать неподвижно и больше не волноваться.

Тень вернулась ко мне. Мне действительно обязательно играть в ту же игру?

Нет. Я, блять, этого делать не буду.

Еще одно темное деяние во имя мира будет стоить того, и духи узнают, что я больше не танцую для них, какой бы идиотской шуткой это ни было.

Я делаю вдох, а затем произношу слова, которые поклялась никогда не произносить:

– Я не верю в фей, – говорю я.

Слова практически обжигают мне язык, больше, чем в первый раз, когда я произносил их и наблюдал, как Динь умирает прямо у меня на глазах.

Только… на этот раз она улыбается мне, откидывает голову назад и смеется.

Глава 2

Рок

Сми находит меня в баре, я наливаю себе порцию лучшего капитанского рома. Когда темный напиток наполняет бокал, воздух наполняется ароматом пряностей и дыма.

– Ты проснулся, – говорит она.

– И, судя по голосу, ты определенно рада меня видеть. – Я встречаюсь с ее взглядом в отражении в зеркале над баром. По моему лицу все еще размазана засохшая кровь, покрывающая мою изодранную рубашку. Капитан не потрудился выдать мне свежий комплект одежды.

У меня есть твердое предположение относительно того, почему он позволил мне валяться в грязи, которую я сам же и устроил.

– Ты сказала ему, не так ли? – Говорю я Сми. – И он уехал в Эверленд.

Одно из преимуществ того, что зверь поглощает сам себя, заключается в том, что после этого моя интуиция особенно хороша, мои чувства особенно обострены. И сейчас я не чувствую капитана. Когда я ищу его в своей сфере осознания, там нет ничего, кроме пустоты.

Сми не отвечает, поэтому я подначиваю ее еще немного.

– Он ушел и не взял тебя с собой? – Я цокаю.

Она скрещивает руки на груди. Солнечный свет льется через окна из освинцованного стекла над ее плечом, заливая ее резким золотистым светом. Я не знаю, который час – в доме Крюка нет часов, а я, кажется, потерял свои карманные часы. Но я бы предположил, что сейчас чуть больше девяти утра. Когда я в последний раз питался?

Как долго я отсутствовал? Для кого-то из моего вида обычное застолье может привести к потере сознания на несколько дней. Но это было не обычное застолье, а я не типичный мужчина.

– Да, я сказала Джесу, – говорит Сми. – Он пошел за ней, а я решила остаться.

Мы оба знаем, что в этой истории есть нечто большее, но мне на самом деле наплевать, какие мелкие ссоры происходят между ними. Мне просто нужно знать, как это влияет на меня. И есть только одна часть этого заявления, которая имеет какое-либо отношение к моему будущему.

Он пошел за ней.

Венди Дарлинг.

Если он найдет ее первым, я сдеру плоть с его костей.

Я ставлю стакан обратно и допиваю ром. Обжигающий запах алкоголя помогает сдержать вспышку гнева. Капитан ушел, и теперь мне нужен план. Нет смысла терять свой чертов рассудок, как маленькому тупице.

– Как давно это было? – Я спрашиваю Сми.

Она выпячивает бедра, все еще скрестив руки.

– Скажи мне, что бы ты с ним сделал, если бы он нашел ее первой?

– Действительно ли имеет значение, скажу я тебе правду или совру? Я не знаю, поверишь ли ты.

– Я узнаю.

– Хорошо, – Я наливаю еще рюмку и поворачиваюсь к ней лицом. – Правда в том, что я пока не уверен. Обстоятельства меняют ответ. Но я, вероятно, зарежу его просто ради забавы.

Выражение лица Сми не меняется в течение нескольких долгих секунд. Мне нравится способность этой женщины ничего не выдавать. Я никогда не использовал слово «каменная» для описания женщины, но Сми могла бы стать мраморной статуей, если бы приложила к этому чуть больше усилий.

Немного погодя она подходит, забирает стакан у меня из рук и ставит его на стойку, хотя я едва пригубил.

– Ты хочешь знать, что я о тебе думаю? – спрашивает она.

– Не особо.

– Я думаю, что тебя очень мало заботит большинство вещей.

Я смотрю на нее сверху вниз, пытаясь оценить ее точку зрения. Я чувствую жалость, а жалость мне не нравится.

– Я думаю, тебя это мало волнует, – продолжает она, – потому что ты думаешь, что это обеспечивает твою безопасность. Если тебя волнует очень мало, тебе очень мало что терять.

Между моими лопатками образуется узел, заставляя меня снова поежиться.

– Но знаешь что? – говорит Сми. – Забота о столь малом означает, что когда ты действительно заботишься, потеря этого обходится гораздо дороже.

Узел затягивается все туже, пока я не чувствую его в своей груди. Инстинкт пытается заставить меня танцевать вне пределов ее досягаемости, но я не покажу слабости такому пирату, как Сми.

– Так что продолжай, – говорит она. – Угрожай жизнью Джесу – единственному человеку, который чуть не убил единственное, что тебе действительно дорого.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. В доме тихо, и мы молчим, но наше молчание говорит о многом.

– Ты мне нравишься, Сми, – говорю ей. – Но ты снова угрожаешь моему брату, и это будет в последний раз. Я не художник, но я эксперт по насилию, и я нарисую гребаный шедевр твоей кровью, – Я улыбаюсь и беру стакан, опрокидывая напиток в рот, все это время не сводя с нее пристального взгляда.

Когда я возвращаю стакан на стойку, он громко звенит. Сми моргает правым глазом, но это единственное, что она может сказать.

– Сделай одолжение нам обоим и не вмешивай в это Вейна.

– Сделай одолжение нам обоим и не закалывай Джес.

– Я не знаю, почему тебя это волнует. Он бросил тебя.

– Я не знаю, почему тебя волнует милая девушка, которую ты не видел годы, годы, годы.

Узел в моей груди затягивается, вытесняя мое сердце.

– Потому что я собственнический придурок, – говорю я ей. – Мне даже не обязательно должна нравиться вещь. Или девушка, в зависимости от обстоятельств. Что мое, то мое, и раз это мое, оно не может принадлежать комуто еще.

– Это почти грустно, эта история, которую ты рассказываешь себе, – говорит она. – И мне жаль Венди Дарлинг за это.

Набегают темные тучи, закрывая солнце. Воздух становится холодным. Странная вещь для Неверленда.

Сми бросает взгляд на изменение погоды, а затем быстро возвращается ко мне.

– Тебе пора уходить, Крокодил. Развлекайся в своем стремлении уничтожать все, к чему прикасаешься. Когда ты закончишь, я подозреваю, что от тебя не останется ничего, кроме груды костей и пепла. Надеюсь, оно того стоит. – Она кивает головой в сторону двери, давая понять, что я ухожу.

– Ты знаешь, где она? – Я говорю ровным голосом, ничего не выдавая.

– Значит, ты тоже можешь уничтожить ее?

Я делаю глубокий вдох, раздувая ноздри.

– Хочешь, расскажу по порядку? Хочешь знать, куда я засуну свой член, как заставлю ее выкрикивать мое имя? Разрушать что-то может быть приятно, Сми. Я обещаю тебе это.

– Ты безнадежен, – говорит она.

– Разве не все мы живем на этой богом забытой цепи островов? – Возможно, я сейчас немного пьян. Иногда после того, как я наедаюсь, мои внутренности работают не совсем так, как раньше. Алкоголь может ударить мне прямо в голову. Обычно я не так пессимистичен.

Сми вздыхает.

– Я давным-давно потеряла след Венди Дарлинг. У Джеса информации не больше, чем у тебя. – Она возвращается к двери и открывает ее. На деревянной раме корка грязи, дверная ручка начисто стерта с позолоты. Почему капитан позволил этому случиться, если он так чертовски придирчив к внешнему виду?

Потому что он никогда не входил в эту дверь и не выходил из нее, я понимаю. Эта дверь была для пиратов, дегенератов. Хорошо сыграно, Сми.

Но если я что-то и знаю, так это как быть тем, кем кто-то хочет меня видеть, достаточно долго, чтобы ослабить бдительность.

А потом я их ем.

– Прощай, Сми.

Ее прощание – это резкое хлопанье дверью у меня перед носом.

Я начинаю спускаться по тропинке.

Время для плана Б.

Глава 3

Уинни

Я просыпаюсь замерзшая. С тех пор, как прибыла в Неверленд, это было теплое тропическое место. Никогда не было так холодно.

Я чувствую тепло парней вокруг меня. Вейн, его крепкая фигура у меня за спиной, его рука крепко обхватывает меня за талию. Баш передо мной, мои ноги переплелись с его.

Кас на другом конце кровати, его рука обхватила мою лодыжку.

И все же… мурашки по коже.

Я открываю глаза навстречу раннему утреннему свету, первым лучам солнца, льющимся через открытые окна моей спальни.

Только свет разбавленный, скорее серый, чем оранжевый.

И… это падающий снег?

Я приподнимаюсь на локте. Вейн стонет позади меня. Баш тянется ко мне.

– Слишком рано, Дарлинг, – бормочет он. – Возвращайся в постель.

– В Неверленде когда-нибудь идет снег? – Спрашиваю я.

Густые хлопья кружатся на свету, и когда ветер меняется, они проникают в комнату через открытое окно, тая в крошечных лужицах на полу.

Темные брови Баша хмурятся.

– Никогда.

– Ну, идет снег. Прямо сейчас.

Его глаза распахиваются. Он хмурится еще сильнее, когда смотрит на меня, сон исчезает из его взгляда.

Затем он резко выпрямляется и проверяет окно.

– Какого хрена?

– Что происходит? – Спрашивает Кас, его голос приглушен ото сна.

У меня в груди нарастает давление. Мне требуется секунда, чтобы распознать это старое чувство страха. Я выросла, полная им. Это преследовало меня, как призрак, растекаясь по пустым стенам, прячась в темных углах. Паника охватывает меня прежде, чем я успеваю проанализировать, откуда все это берется, почему это здесь.

Я снова ребенок, прячущийся от страшилищ, напуганная тем, что принесет будущее, в ужасе от безумия.

Мое дыхание учащается.

Вейн садится позади меня, прижимаясь ко мне теплом своей груди.

– С тобой все в порядке, Уин. – Его голос темен и тяжел у моего уха, и мой желудок переворачивается.

Теперь, когда мы с Вейном разделяем Тень смерти Неверленда, от него не спрячешься. Он знает все, что я чувствую. Все, чего я боюсь.

Я не знаю, почему от этого знания у меня на глазах выступают слезы.

Разве я всегда не жаждала любви? Нуждалась в защите и заботе?

Так почему же я чувствую себя такой чертовски уязвимой? Его глубокое знание моих слабостей раздражает, как свежая шерсть.

– Что-то не так, – говорю я ему.

Кас встает с кровати и направляется к ряду окон. Его дыхание застывает в воздухе.

Страх растет.

– Где Питер Пэн? – Спрашиваю я.

Мы оглядываем комнату, наконец замечая его отсутствие. Он убежал в свой склеп? Мы слишком много значим для него? Я слишком много значу для него?

Соскакивая с края кровати, я встречаюсь с Касом у окна. Его волосы распущены, рассыпаются по плечам, и ветер подхватывает их, развевая вокруг нас, как занавес из темного шелка. Они щекочут мое обнаженное плечо.

Снаружи Неверленд покрыт тонким снежным покровом, а за домом серый пляж, волны разбиваются о берег.

Страх обвивает мои ребра, как змея.

Я поднимаю взгляд на Каса.

– Ты когда-нибудь видел Неверленд таким?

Его прищуренные глаза устремлены на горизонт, брови нахмурены.

– Никогда, – признается он.

– Что это значит?

И затем я слышу это, отдаленный звук боя. И там, в лесу, вспышка золотого света.

Я знаю, что это Пэн.

На мне только майка и трусики, поэтому я натягиваю первую попавшуюся одежду – обрезанные шорты. Баш уже за дверью, и я следую за ним через чердак, балкон и вниз по лестнице.

Вдалеке кричат чайки, и волны с ревом набегают на пляж.

Страх сжимает мою грудь.

Что-то не так.

Что-то не так.

Этот страх не мой.

Я осознаю это сейчас, когда пересекаю задний двор, снег кусает мои босые ступни, пальцы немеют.

Страх – это страх Питера Пэна, и каким-то образом я чувствую, как он проникает сквозь корни Неверленда.

Что-то очень, очень не так.

И когда мы с Башем приходим на поляну в лесу, мы обнаруживаем, что Питер Пэн не один.

– Срань господня, – выдыхает Баш.

Там женщина с блестящим черным лезвием у горла Питера Пэна. Она прижимает его к толстому стволу дуба. Из раны на его коже сочится кровь и стекает по обнаженной груди.

– Кто это? – Спрашиваю я Баша. – Чего ты хочешь? – Спрашиваю ее.

А потом она поворачивается ко мне, и ее пухлые губы растягиваются в широкой улыбке.

И я сразу это понимаю, потому что я видела ее в видении, в том, где она убила моего предка, изначальную Дарлинг.

– Динь-Динь.

Она отступает от Пэна и легким движением запястья нож исчезает.

– Какая радость познакомиться с тобой, Уинни, дорогая.

Ее крылья трепещут, поднимая ее с лесной подстилки. Она парит всего в нескольких футах над землей, а вокруг нее кружится золотая пыльца, прогоняя мрачную серость утра.

– Этого не может быть на самом деле, – говорит Баш.

– Мой замечательный мальчик. – Динь-Динь подлетает к нему.

Он отшатывается.

– Не подходи ко мне.

Она выпячивает тонкую нижнюю губу.

– Разве так можно приветствовать свою мать после стольких лет?

– Ни за что на свете. – Баш выпрямляет спину. – Это гребаная шутка. Тилли это делает? – Он осматривает близлежащий лес. – Хватит, сестренка. Это не смешно!

Динь-Динь возвращается на землю, и ее крылья замирают. Она делает шаг к Башу, но я останавливаю ее.

– Ты слышала его, – говорю я ей.

Она на несколько дюймов выше меня, но у меня половина Тени Неверленда, и я ни за что не отступлю.

– Девчонка Дарлинг, – Она протягивает руки, демонстрируя свою невинность. – Я просто скучаю по своему сыну. Может ли мать не обнять его, проведя полвека в темноте? – Она бросает многозначительный взгляд на Питера Пэна, и его челюсть сжимается.

На тропе раздаются шаги, и секундой позже к нам присоединяются Вейн и Кас.

– Что за… – начинает Кас.

– Я знаю, – обрывает его Баш.

Они начинают разговаривать на своем языке фейри, между нами беспорядочно звенят колокольчики.

– Я уверяю, что я настоящая, – отвечает Динь. – Из плоти и крови. – Она протягивает руку. – Продолжайте. Я научила вас обоих распознавать иллюзию. Проверьте меня на прочность.

Кас обходит меня, и у меня внутри все переворачивается.

Мне это не нравится.

Кас тянется к ней и кладет большую ладонь ей на щеку. Она прижимается к нему, и мой гнев берет верх над страхом.

Я уже знаю, что она разыгрывает его, пытаясь притвориться, что полна материнской любви.

Кас отдергивает руку, как будто обжегся.

– Видишь? – Крылья Динь сияют ярче в сером свете.

Кас потирает пальцы, как будто не может до конца в это поверить, как будто ищет подвох.

– Как это возможно? – Спрашивает Баш.

– Неверленд всегда был местом волшебства и невозможного, не так ли, Питер Пэн? – Динь поворачивается к нему, где он все еще стоит, прислонившись к дубу, по его груди течет кровь. Он выглядит ошеломленным. Больше, чем мне хотелось бы признать.

– Ты был первым воплощением волшебства и невозможности, – продолжает она. – Не так ли, Питер Пэн? Все то время, что я провела там, внизу, с духами лагуны, ты слышал много любопытных вещей о мифах и мужчинах, и о мужчинах, которые думают, что они мифы.

Пэн застывает.

– Хватит. – Вэйн выходит на поляну. – Чего ты хочешь? Скажи это, а потом свали.

Динь наклоняет голову, чтобы посмотреть на Вэйна, и моя внутренняя собственническая стерва чуть не валит деревья.

– Я знаю тебя, – говорит она. – Темный. Духи лагуны любили тебя. – Она тянется к нему, как будто хочет провести пальцем по его груди, но он перехватывает ее руку, прежде чем она успевает коснуться.

– Осторожно, – предупреждает он.

– Или что? – спрашивает она.

– Или я отправлю тебя обратно на дно лагуны. Вопросов не задаю.

– Ты мог бы попробовать. – Она отворачивается, крылья открываются и закрываются, затем открываются снова. – Питер Пэн уже произнес невыразимые слова. – Она прищелкивает языком. – Я не хочу драться, – добавляет она. – Я пришла, чтобы загладить свою вину. Передать приглашение. – Ее голос повышается, когда она разводит руки. – Приходите во дворец фейри на пир и празднование моего воскрешения. Мы все можем быть друзьями.

– Мы не гребаные идиоты, – говорит Баш.

– Конечно, нет. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты вернулся домой, где тебе самое место.

Кас стоит рядом со своим близнецом.

– Дворец фейри больше не наш дом.

– Я могу это изменить. – Динь начинает спускаться по ближайшей тропинке. – Я попросила твою сестру отменить твое изгнание и вернуть тебе крылья. Это меньшее, что мы можем сделать, чтобы показать нашу добрую волю. – Она останавливается посреди дорожки и смотрит на нас через плечо. – Давайте объединим Неверленд и прекратим боевые действия. Это все, чего я сейчас хочу. Возвращайтесь домой, мои дорогие сыновья. Дворец готов принять вас с распростертыми объятиями.

Крылья сверкают в сумрачном снежном свете дня, она взлетает и исчезает за следующим поворотом в облаке волшебной пыли.

Глава 4

Баш

Мои глаза горят, когда я смотрю, как она уходит, мой близнец так же неподвижно стоит рядом со мной.

Кажется, мы не можем отвести взгляд.

Это реально? Спрашивает Кас.

Если это не так, то это лучшая иллюзия, которую я когда-либо видел.

Неужели наша дорогая сестра опустилась бы так низко? Чтобы обмануть нас миражом нашей собственной матери?

Мое сердце колотится, руки дрожат. Я не могу игнорировать давящую тяжесть в груди, побуждающую меня что-то сделать. Но что? Что, черт возьми, нам с этим делать?

Если она настоящая, то как? Как она вернулась?

Я не знаю, злюсь ли я, или грущу, или испытываю горечь, или благоговение, или, может быть, все это вместе. Может быть, мои эмоции похожи на тарелку бабушкиного супа, на все овощи, оставшиеся после сбора урожая. Нарезала кубиками, сделала пюре, перемешивала, перемешивала и перемешивала.

Нэна ненавидела нашу маму. Тогда я думала, что соперничество матерей и бабушек – это нормально. В конце концов, предполагалось, что они оба любили моего отца, и соперничество за привязанность и внимание короля не было для меня чем-то странным.

Но теперь я понимаю, что Нэна ненавидела Динь, потому что она была бессердечной сукой.

Нэна ненавидела Динь-Динь, потому что Динь-Динь не любила моего отца. Она использовала его.

Она всегда была такой? Иногда я задаюсь вопросом, какой была моя мать до того, как потеряла Питера Пэна и сошла с ума.

А теперь…

Когда золотое сияние Динь-Динь исчезает вдали, я, наконец, поворачиваюсь и проверяю Пэна.

Его взгляд прикован к той же неподвижной точке, но его внимание гораздо дальше.

Внутренняя боль запечатлелась в тонких морщинках вокруг его глаз.

Мама, возможно, ненавидела большинство людей и, возможно, дарила любовь, как камни дают кровь, но всегда был один человек, благодаря которому казалось, что у нее есть сердце.

Маленькая часть меня всегда завидовала ему из-за этого. Что у него было такого, чего не было у нас, ее собственной плоти и крови? Кас, Тилли и я были просто пешками в ее играх. Перемести нас сюда. Перемести нас туда.

Но Питер Пэн… Если мы были фигурами в ее игре, он был призом.

И что она чувствует к нему теперь, когда жива? После того, как он убил ее?

Это плохо.

Это очень плохо.

Что, черт возьми, сделала лагуна и почему, черт возьми, она это сделала?

Сначала Балдер, а теперь Динь-Динь.

Я поднимаюсь обратно по лестнице и вхожу в дом, пересекая чердак. Я останавливаюсь у бара и протягиваю руку, хватая бутылку ближайшего виски. Это яблочный купаж из мира смертных с зеленой этикеткой и золотой крышечкой. Это не самое лучшее, но сойдет. Я опрокидываю пустой стакан, наливаю на два пальца ликера и опрокидываю его обратно.

Сначала сладость обволакивает мой язык, затем огнем обжигает горло. Когда ликер оседает у меня в желудке, некоторые эмоции рассеиваются, и я, наконец, могу разобраться в них.

Гнев преобладает.

Кас подходит ко мне сзади.

– Налей мне еще.

Я подчиняюсь и протягиваю ему. Он быстро осушает его и с шипением выдыхает, проводя тыльной стороной ладони по губам.

– Что это, черт возьми, такое?

Уинни и Вейн входят следом за нами, затем Питер Пэн.

Он выглядит так, будто увидел привидение. Живое, дышащее привидение.

Все вот-вот изменится.

Блять, все.

– Это явно ловушка, – говорит Вейн и машет мне пальцами, чтобы я налил ему тоже выпить. Я ставлю в ряд несколько бокалов на барной стойке и наливаю в них изрядную порцию ликера.

– Конечно, это ловушка, – отвечаю я и протягиваю ему стакан. Он отпивает половину обратно. Его волосы в беспорядке, несколько темных прядей свисают на лоб и перед глазами. Несмотря на то, что он потерял Темную Тень Даркленда и теперь у него есть Темная тень Неверленда, на его глазу все еще виден старый шрам от тени Даркленда, три глубоких пореза над правым глазом, глаз полностью черный.

Возможно, у него все еще есть шрамы, но он изменился. Я просто пока не уверен, как именно. Или что это значит для нас.

Теперь он делится с Дарлинг чем-то, чего не знают остальные, и я не могу сказать, дошло ли это до его сознания. В любом случае, он всегда был высокомерным придурком.

Может, я и не замечу, если он станет еще более высокомерным придурком.

Дарлинг стоит в углу комнаты, скрестив руки на груди. Она еще почти ничего не сказала. Что, черт возьми, тут можно сказать? Моя мать убила своего предка только потому, что любила Питера Пэна.

Дарлинг любит Питера Пэна.

Я люблю Дарлинг, и мой брат тоже.

Динь-Динь должна уйти. Она, должно быть, уже что-то замышляет. Она, наверное, во дворце.

– Черт, – выпаливаю я. – Тилли.

Темный взгляд Каса пронзает меня, его глаза прищурены, руки скрещены, как у Дарлинг. Они больше всего похожи, если бы мне пришлось мерить нас всех меркой. Добрый, мягкий и свободный с одной стороны. Жестокий, подлый и порочный с другой.

Мой близнец может быть жестоким, но он предпочитает быть нежным, если ему это сходит с рук.

Наша дорогая мать скрутит Тилли, говорю я Касу на нашем языке фейри.

Мы очень долго боролись против нашей сестры, королевы фейри, но это кое-что говорит о моих истинных чувствах, когда первое, о чем я могу подумать, – это спасти ее от нашей собственной матери.

Наша младшая сестра не ровня Динь-Динь. Она никогда такой не была.

Но пошла бы наша сестра добровольно или нам пришлось бы вытаскивать ее из дворца, брыкающуюся и кричащую?

Это для твоего же блага, сказали бы мы ей. Поверит ли она нам в конце концов? Мы убили отца за то же самое, и посмотри, к чему это привело.

Динь сказала, что попросила Тилли отменить наше изгнание и вернуть нам крылья.

Добрая воля. Ха. Больше похоже на чушь собачью.

Мы с Касом оба хотим вернуть наши крылья.

Больше всего на свете.

Больше, чем Дарлинг?

Я знаю, о чем ты думаешь, говорит Кас.

Нет, ты не хочешь, я спорю.

Я вообще знаю, о чем я думаю?

Искушение – проклятая штука.

Кас и я – единственные два человека в этой комнате, у которых нет тени и крыльев. Мы прикованы к земле, хотя все, чего мы хотим, это летать, черт возьми.

– Говорите громче, принцы, – говорит Вейн и опустошает свой бокал. Когда он отставляет его в сторону, его подбитый глаз блестит. – Сейчас не время для секретов.

Кас вздыхает и прислоняется к барной стойке.

– Мы хотим вернуть наши крылья.

– Она лжет. – Пэн проходит дальше в комнату. – Я всегда мог читать Динь. Легче, чем большинство. И она лжет. Она не просила у твоей сестры твои крылышки. На самом деле, я готов поспорить, что она даже не советовалась с Тилли о том, чтобы вернуть тебя.

– Они продолжают размахивать этой морковкой перед нами, – говорит мой близнец. – Меня это уже чертовски достало».

– Я знаю. – Пэн проводит рукой по волосам и начинает расхаживать по чердаку. Его шаги медленные, но обдуманные.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю его.

Повернувшись к нам спиной, он говорит:

– Я никогда не спрашивал тебя – где твои крылья? Как бы ты их вернул?

Мы с Касом переглядываемся. Нэна привила нам глубокое убеждение, что ктолибо за пределами фейри не имеет права знать наши обычаи. Но Питер Пэн – такой же Неверленд, как и мы, и, в любом случае, нас изгнали, так что я не уверен, что правила все еще действуют.

– Вообще говоря, – начинаю я, – если летающий фейри теряет свои крылья в наказание за проступок, крылья сжигаются. Но королевская линия освобождена от этого наказания, поэтому крылья хранятся в хранилище в волшебном сосуде. Мы не знаем, какой сосуд выбрала наша сестра.

Отодвигаясь от стойки, Кас продолжает.

– Вернуть их нам – это просто подарить нам сосуд. Именно дарение этого сосуда разблокирует связующую магию на нем, тем самым восстановив наши крылья.

– Когда ты в последний раз был в этом хранилище? – Спрашивает Пэн через плечо.

– Годы и годы, – отвечаю я.

– Насколько сложно было бы найти сосуд? – Он поворачивается к нам, как только добирается до Дерева Никогда. Попугаи этим утром притихли, но жукипикси то появляются, то исчезают, наполняя затененные ветви мягким золотистым светом.

– Хранилище огромно, – отвечаю я.

– И заполнено, – добавляет Кас.

– Но это не было бы невозможно, – говорю я. – Мы бы поняли это, когда почувствовали.

– Что ты предлагаешь? – Вейн встречает Пэна посреди чердака. – Проникнуть во дворец фейри, в их хранилище и украсть их крылья? Крылья, которые хранятся в каком-то неизвестном магическом сосуде, в то время как весь двор фейри находится над нами, возглавляемый мелкой королевой фейри и ее воскресшей злой матерью?

Пэн некоторое время смотрит на Вейна, а затем сует сигарету в рот и крутит колесико зажигалки, пламя разгорается. Он подносит огонь к сигарете и затягивается, затем захлопывает зажигалку. От долгой затяжки, которую он делает, уголек между ними ярко разгорается, пока они продолжают смотреть друг на друга сверху вниз.

После долгого выдоха дыма Пэн говорит:

– Да.

Вейн отворачивается.

– Ради всего святого.

– Даже если мы вернем себе крылья, – говорит Кас, – нам все равно придется иметь дело с нашей матерью и Тилли.

Пэн делает еще одну затяжку, и пепел отлетает от его сигареты, кружась, падает на деревянный пол. Кажется, я не могу его сейчас понять. Не то чтобы его всегда было легко читать. Я просто хочу, чтобы он хоть раз что-нибудь выдал.

– Я обещал тебе, что помогу тебе вернуть их, – говорит он. – И я должен сдержать это обещание. Динь будет знать, что это единственное, что будет мотивировать тебя, и хотя я знаю, что ты выбрал свою сторону, и эта сторона – я, я также знаю, что бы я сделал, если бы столкнулся с таким же искушением. – Ты намекаешь, что мы предпочли бы тебе нашу немертвую мать и наши крылья? – Спрашивает Кас.

– Ты намекаешь, что откажешься от своих крылышек? – Парирует Пан.

Кас хмурится и отводит взгляд.

Конечно, все гораздо сложнее, но, если разобраться, есть один неоспоримый факт: мы действительно хотим наши гребаные крылышки.

Мы хотим летать. Мы хотим снова почувствовать себя единым целым.

Пэн, Вейн и Дарлинг все могут подняться в небо, а то, что мы с Касом застряли на земле, нарушило равновесие в нашей группе.

Мы не говорили об этом вслух, никто из нас. Но это существует между нами, как трещина, рассекающая землю, четкая линия, которая отделяет нас от них.

Групповая динамика иная, власть меняется. И что это значит для нас? Я чертовски уверен, что никогда не ожидал, что у Дарлинг будет тень. Не то чтобы я мог держать на нее зла. Она не стремилась заполучить это. Она жертва обстоятельств.

Но это все равно не меняет фактов.

На лестнице раздаются шаги. Шаги не человека, а волка. Когти Балдера громко стучат по дереву, когда он направляется к нам.

Идеальное время.

Когда он достигает чердака, он не обращает ни на кого из нас внимания. Вместо этого он направляется прямо к Дарлинг, обходит ее один раз, прежде чем сесть на корточки рядом с ней, макушка его головы на уровне ее талии.

Я подхожу к нему.

– Что ты знаешь о лагуне, которая вернула нашу мать из мертвых?

Балдер смотрит на меня снизу вверх, его янтарные глаза сияют. Дарлинг зарывается пальцами в его шерсть, почесывая его, и он тонет в ее прикосновении.

– Теперь ты молчишь, да?

Его глаза закрываются.

– Мы не собираемся получать ответы от собаки. – Вейн опускается в одно из кожаных кресел и ставит ботинки на низкий столик. – Но, чтобы нам всем было ясно, я думаю, что это хреновая глупая идея, и если близнецы хотят летать, я рад помочь. Я сброшу тебя с края Маронерс-Рок. Тогда ты действительно полетишь.

– Не будь говнюком, – говорю я ему.

Он садится прямо.

– Что говорит этот смертный, Уин? О дураках.

Она присаживается на корточки рядом с Бальдером, и он толкает ее носом под подбородок.

– Обмани меня один раз, позор тебе. Обмани меня дважды, позор мне.

– Это то самое. Сколько раз твоя сестра дурачила тебя?.

Я пересекаю комнату и скидываю его ботинки со стола, чтобы сесть на край.

Упершись локтями в колени, я наклоняюсь к нему. Он хмуро смотрит на меня.

– Послушай, Темный. Что бы я предпочел: обосраться, привязать Дарлинг к своей кровати и трахать ее, пока она не закричит, или иметь дело с моей матерью-нежитью и коварной сестрой? Очевидно, я хочу первое. От второго у меня болит голова. Но когда-то давно у тебя тоже была сестра.

Он наклоняет голову, линия его челюсти твердеет, глаза сужаются.

– Осторожно, принц.

– Но ты совершал сомнительные поступки, чтобы отомстить за нее.

– Да, отомстил, – повторяет он. – Она была уже мертва.

– А если бы ее не было? Если бы она была жива, что бы ты сделал, чтобы спасти ее? – Мой голос срывается, и хотя я думал, что перестал испытывать какие-либо чувства к Тилли, мое тело выдает правду. Слезы жгут мне носовые пазухи. – Ты бы спас ее, даже если бы это было от нее самой?

– Моя сестра никогда не пыталась убить меня, – указывает он.

– Если бы она прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как ты превращаешься в мудака, она могла бы это сделать.

Он бросается на меня. Мы переваливаемся через край стола и падаем на пол. Он на мне, воздух становится темнее, кружится вокруг него. Он отводит руку назад и опускает кулак, но я опережаю его на секунду и создаю иллюзию, которая превращает меня в Дарлинг. Этого достаточно, чтобы сбить его с толку на долю секунды, заставить подтянуться. Достаточно долго, чтобы я успел обхватить его ногой и отбросить назад. Я вскарабкиваюсь на него сверху и заношу кулак ему в челюсть.

– Прекратите! – Кричит Дарлинг.

– Плохой удар, – говорит Вейн и ловит мой второй удар. Его хватка сразу же становится сокрушительной, и боль пронзает мою руку.

– Как будто ты когда-либо играл честно, – отвечаю я и сжимаю кулак левой рукой. Он тоже это улавливает, поэтому я ударяюсь лбом ему в лицо. Кровь хлещет у него из носа.

От силы мои зубы клацают, а медный привкус покрывает мой собственный язык. – Пэн! – кричит Дарлинг. – Сделай что-нибудь!

– Позволь им подраться, Дарлинг, – говорит Кас. – Они иногда так делают.

– Это не значит, что все в порядке.

Зажав мои кулаки в своей хватке, Вейн перекатывает нас и одерживает верх. Он наносит удар в мою челюсть, который отзывается эхом прямо у меня по позвоночнику.

Он разворачивается для следующего удара, когда гибкая фигура налетает на него, отталкивая его от меня.

Я сажусь прямо, когда темнота заполняет чердак, скрывая серое небо и светящихся жуков-пикси.

– Остановись, – говорит Дарлинг, и ее голос звучит жутким эхом. Она сидит верхом на Вейне, его спина прижата к полу. – Или я уберу пол вместе с вами обоими.

Вейн свирепо смотрит на нее, но я не могу удержаться от смеха.

Дарлинг поворачивает свои черные глаза в мою сторону, ярость запечатлелась в промежутке между ее бровями.

– Прости, Дарлинг. – Я поднимаю руки, чтобы показать свою невиновность. – Я не сомневаюсь в тебе. Но видеть, как такая слабая девушка, как ты, расправляется с Темным – это практически комедийный скетч.

Дарлинг слезает с Вейна, и тот встает на ноги. Кровь все еще течет у него из носа, и он вытирает ее костяшками пальцев. Это оставляет пятно у него под нижней губой.

– Это именно то, чего хотела бы Динь-Динь, не так ли? – Глаза Дарлинг из черных становятся ярко-зелеными. – Мы ссоримся друг с другом, а близнецы отдаляются от нас. – Ее внимание переключается на меня, и уголки ее рта опускаются от настоящей боли.

Дарлинг волнуется? Вот черт. Я не знаю, почему она сомневается во мне.

Я подхожу к ней, во рту все еще ощущается яркий привкус крови, и заключаю ее в объятия. Ее легко проглотить. Она вдвое меньше меня, почти девочка.

– Я тебя не брошу.

Она тает во мне и обнимает меня за талию.

– Это твоя мать. – Ее голос едва слышен, приглушенный моей кожей. – И твоя сестра. Они или эти засранцы. Как ты можешь выбирать?

– Может, мне и не придется.

Дарлинг отстраняется, но ее руки все еще обнимают меня. Ей приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Пэн не хотел выбирать, – напоминает она мне. – И посмотри, к чему это его привело.

Поверх головы Дарлинг я нахожу Питера Пэна. Сейчас он у окна, смотрит на мрачное небо Неверленда.

Никто лучше Питера Пэна не знает, какой хитрой может быть моя мать.

Он волнуется?

У меня отчетливое ощущение, что он волнуется.

Глава 5

Питер Пэн

Я не могу заставить слова Динь перестать отдаваться эхом в моей голове.

Все то время, что я провела там, внизу, с духами лагуны, ты слышал много любопытных вещей о мифах и мужчинах, и о мужчинах, которые думают, что они мифы.

Мужчины, которые думают, что они мифы.

Это было нацелено на меня. Я знаю, что так и было. На что она намекала? Что я не тот, за кого себя выдаю?

Снег все еще падает из густых темных облаков за окном лофта, и в воздухе чувствуется несомненный холод.

Я думал, что устранил эту проблему.

Предполагалось, что возвращение тени исправит все, включая Неверленд. Но остров снова кажется далеким. Тише, чем мне бы хотелось.

Почему, блять, идет снег?

Почему остров вернул Динь?

Есть и другие слова, которые снова и снова шепчутся в глубине моего сознания:

Король Неверленда.

Король Неверленда.

Получивший свет, пойманный в ловушку тьмы.

Ты слышишь нас сейчас, Король Неверленда?

Я думал, что духи в лагуне предупреждали меня о моей склонности к насилию и жестокости. Что я не мог продолжать оставаться бесчувственным и безразличным.

Дарлинг была моим светом. По крайней мере, я так думал.

Так почему, блять, в Неверленде тьма?

Почему мне кажется, что он где-то далеко?

Позади меня Дарлинг зовет меня по имени, но я едва слышу ее из-за шума в ушах.

Мужчины, которые думают, что они мифы.

– Питер?

Я вырываюсь из задумчивости.

– Не называй меня так.

Дарлинг хмурится, глядя на меня снизу вверх.

– А как тебя называть?

Я отворачиваюсь к окну и наблюдаю, как вихрь снежинок подхватывает восходящий поток.

– Динь зовет меня Питером.

Возможно, я пробыл на земле Неверленда дольше, чем Динь-Динь, но каким-то образом ее возвращение превратило меня в мальчика. Я неопытен и уязвим.

От прикосновения руки Дарлинг к моему предплечью у меня по спине пробегает холодок. Не из-за холода, а из-за резкого контраста ее тепла.

– Тогда просто выпей.

Я снова сглатываю. У меня пересохло во рту. Мне нужно выпить.

Что пыталась сказать мне лагуна? Предупреждали ли меня духи о том, что это произойдет? Пропустил ли я подсказки, потому что был слишком чертовски высокомерен, чтобы слушать?

Возвращение Динь ощущается как еще один удар предупреждающего колокола.

– Мы собираемся разобраться с этим, – говорит Дарлинг. – Если мы будем держаться вместе и…

Близнецы снова спорят с Вейном, пытаясь решить, что делать, как подойти к этой новой проблеме. Каждый день что-то новое.

Когда мы отдохнем?

– Мы не поедем во дворец, – говорит Вейн.

– Да, мы такие, – Я поворачиваюсь к ним. Хватка Дарлинг ослабевает, и мне сразу становится холоднее из-за этого.

– О чем, черт возьми, ты думаешь? – Спрашивает Вейн.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, в нем читается беспокойство. Но это уже не только из-за меня. Он беспокоится о Дарлинг. Беспокоится, что я сошел с ума, и что я собираюсь подвергнуть опасности и ее тоже. Возможно, он прав. Может быть, я не знаю, какого хрена я делаю.

Но я также знаю, что ничего не могу поделать.

В прошлый раз я ничего не сделал, а Динь убила первую из рода Дарлинга.

Мы все сейчас здесь, потому что я ничего не сделал.

– Мы идем во дворец, – говорю я ему, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я не потерплю возражений. – Если мы не пойдем, мы будем выглядеть слабаками. И я знаю Динь лучше, чем кто-либо из вас. Если мы проигнорируем ее, это только вдохновит ее на жестокость.

– Поход во дворец подвергает нас всех риску. – Вейн указывает на Дарлинг. – Она – наша слабость, и эта чертова фея это знает. Она будет использовать ее против нас. Это может быть не прямолинейно. Это может быть даже не очевидно. Но так или иначе, она разделит нас, и мы все рискуем потерять Дарлинг. И если эта фея поднимет руку на Уинни, я клянусь гребаным богом…

– Я знаю. – Я обрываю его, потому что знаю, к чему это ведет, и я не хочу думать об этом. Мысли об этом душат воздух в моих легких, сжимают мое сердце, пока оно не угрожает взорваться.

Вейн прав – Дарлинг – наша слабость, и Динь знает это.

Но она не собирается причинять ей вред прямо у нас на глазах. Динь-Динь играет в тени. Она враг, который получает нездоровое удовлетворение, заставляя нас гадать, где и когда порежет нож.

В чем же веселье, если мы видим, что оно приближается?

– Мы идем во дворец, – говорю я и направляюсь в холл. – Мы принимаем приглашение, чтобы подавить агрессию Динь-Динь. Мы притворимся, что загладили вину, потому что, по крайней мере, это позволит нам легко получить крылья близнецов. И если мы не добьемся их легким путем, у нас будет больше возможностей добиться их трудным путем.

В начале коридора я останавливаюсь и поворачиваюсь к ним. Близнецы сидят в баре и пьют. Вейн в нескольких шагах, ближе к Дарлинг, чем кто-либо другой.

Я завидую ему.

Завидую им всем. У Каса есть Баш. У Вейна есть Дарлинг.

Очень, очень давно у меня была Динь-Динь.

В такие моменты воспоминания всплывают на поверхность. Большинство моих воспоминаний исчезло или похоронено. Я не хотел вспоминать первую Дарлинг, а мысли о Динь вызывали только чувство вины и сожаления.

Я вдруг слышу ее смех и вижу, как она пробирается по мелководью лагуны, ее крылья светятся за спиной.

– Можно я буду твоей феей, Питер? – спросила она.

– Ты знаешь, что не можешь быть моей феей, Динь, потому что я король, а ты обычная фея.

– Ты глупый болван. – Тогда она рассмеялась и пнула брызги воды в мою сторону.

Когда нахлынут воспоминания, за ними всегда следует горе.

Динь-Динь была моей лучшей подругой, сколько я себя помню.

И если бы моя лучшая подруга могла отвернуться от меня…

– Мы идем во дворец, – говорю я им. – Будьте готовы незадолго до захода солнца.

И затем я оставляю их обсуждать, какой я, без сомнения, глупый болван.

Глава 6

Рок

Несмотря на все свои недостатки, Неверленд – это место, где много волшебства и волшебных вещей, а волшебные вещи могут помочь зверю найти пропавшую любимую девочку.

Поэтому я начинаю вычеркивать некоторые вещи из списка.

Питер Пэн, возможно, знает, как найти Венди.

Королева фейри, возможно, знает еще лучше. В конце концов, она пригласила меня на этот остров, пообещав поделиться секретами, и, хоть она рассказала мне один, их было больше.

Беда в том, что я не знаю, как она справилась после битвы с Питером Пэном, его Потерянными мальчиками и его пугающей любимой девочкой.

Может быть, королева фейри мертва. Может быть, секреты были утеряны.

Но если у зверя есть контрольный список, ему нужно следовать, и, о, смотрите, королева фейри следующая в списке.

Я решаю заехать в город, прежде чем отправиться на территорию фейри. Дом капитана стоит на вершине холма, так что он может любоваться своей территорией сверху. С этой точки обзора видно, что погода в Неверленде сегодня отвратительная. Тем не менее, в городе по-прежнему оживленно. Людям есть что продать и нужно испечь, независимо от того, идет снег или нет.

Я иду на запах свежеобжаренного арахиса к городской площади у залива. В центре площади разбит небольшой парк с фонтаном. Фонтан представляет собой каменную статую капитана во всем его великолепии, устремленного взглядом к горизонту.

За все эти годы я обнаружил общую черту у мужчин, которые возводят статуи по своему подобию: хрупкость.

Ирония судьбы, действительно.

По всей площади расставлены переносные тележки, на которых продают хлеб, украшения и волшебное вино. Воздух наполнен криками, смехом и какими-то предположениями. Огромное количество глаз устремлено в темное небо.

Я сразу замечаю тележку с арахисом и направляюсь к ней. Рядом с ней стоит сутулый старик. В дальнем конце стоит поднос, уставленный бумажными стаканчиками со свежеобжаренным арахисом.

– Старик, ты привел в восторг старика, – Я хватаю стаканчик.

Продавец арахиса оглядывает меня с ног до головы.

– Вы не старый.

Я разламываю скорлупу большим и указательным пальцами.

– Ты мне льстишь. – Я кладу внутренности в рот, зажимаю их между коренными зубами и практически достигаю оргазма прямо здесь, на городской площади. – Чертов ебаный ад. Ты знаешь, как поджаривать орехи.

Он прищуривает взгляд из-под широких полей кепки газетчика. Она перепачкана арахисовым маслом и грязью. На нем джинсовая рубашка, что довольно странно, учитывая, что джинсовая ткань существует только в мире смертных. Конечно, всякие безделушки и шлюхи стекаются на острова из многих стран, и я полагаю, что джинсовая рубашка имеет не меньшие шансы, чем развратная шлюха.

Хотя я предпочитаю шлюху джинсовой одежде. Я с удовольствием засовываю свой член во влажную, теплую дырочку. Не то чтобы в жесткие штаны.

Я вскрываю еще одну скорлупку.

– Ты случайно не знаешь, где я могу найти Венди Дарлинг?

– Кто? – Старик переступает с ноги на ногу, его стоптанные ботинки шаркают по булыжной мостовой.

– Венди, Дарлинг, – говорю я громче.

Он качает головой.

– Жаль.

Снегопад усиливается, покрывая булыжники мостовой.

– Ну и погодка, а? – Я разбиваю еще одну скорлупу, и осколки падают на снег у моих ног.

– В Неверленде никогда не бывает снега, – сообщает он.

– Как ты думаешь, в чем причина?

Старик снова переступает с ноги на ногу, и тележка стонет, когда он опирается на нее, используя как опору.

– Мой дед говорил, что плохая погода – это когда бог пытается нам что-то сказать.

– И что, по-твоему, он пытается нам сказать?

– Что мы в полной заднице.

Я смеюсь и глажу старика по голове.

– Ты просто прелесть.

– Ты собираешься заплатить за это? – Он указывает на пакет с арахисом в моей руке.

– Ты собираешься заставить меня?

Его правая рука начинает дрожать. Он быстро прячет ее за спину. Он не смог бы заставить меня, даже если бы захотел.

Я роюсь в кармане, достаю монету и бросаю ему. Он, может, и старый, но ловит ее легко, хотя это движение едва не выводит его из равновесия. Он протягивает ладонь, чтобы рассмотреть монету. Это в два раза больше, чем то, что он нарисовал белой краской на своей тележке с арахисом. Прямо рядом с арахисом Поттера. И еще:

«Лучшие орехи в Неверленде».

Не спорю.

– Тебя это устраивает? – Спрашиваю я его.

– Это просто замечательно.

Сгущаются тучи, скрывая свет с городской площади. Я поворачиваю обратно к дороге.

– Надеюсь, бог сохранит тебя, старик. Было бы жаль потерять эти вкусные орешки.

Стражники у ворот дворца фейри пропустили меня без каких-либо проблем. На самом деле, они выглядят довольно подавленными.

Полагаю, это не так уж неожиданно, учитывая, насколько они неумелы в своей работе.

Но когда я вхожу во дворец через южные ворота, я лучше понимаю, почему они не справляются со своими обязанностями.

Во дворце царит хаос.

Не тот хаос, который вы можете увидеть, как торнадо или отрубленная голова. Более спокойный вид. Как гудящая энергия толпы, собравшейся вокруг бомбы и ожидающей, когда она взорвется.

Никто не кричит, но у меня складывается отчетливое впечатление, что все безмолвно кричат.

Все еще держа в руке чашку с орехами, я направляюсь в тронный зал, проходя мимо групп фейри. Большинство из них одеты по-королевски – в пальто, расшитые золотой нитью, или в платья, расшитые драгоценными камнями.

Что само по себе тоже не является чем-то необычным. Я провел много времени при королевских дворах, и некоторые из них всегда были одеты сногсшибательно. Ремальди никогда никуда не ходили, выглядя менее чем неприлично богатыми.

В последний раз, когда я был во дворце фейри, там было больше сдержанности, как будто они привыкли одеваться повседневно и надевали все самое лучшее только тогда, когда им нужно было произвести впечатление или отпраздновать.

И если они не были заинтересованы в том, чтобы произвести впечатление на приезжий островной двор, то во что же они одеты сейчас?

Я останавливаю проходящую мимо фею с крыльями цвета жемчуга и в темноизумрудном платье, расшитом нитками в тон.

– Где ваша королева? – спрашиваю я ее.

Девушка куда-то спешит, и первое, что отражается на ее лице, – это раздражение. А потом она замечает мою окровавленную и изодранную в клочья рубашку и стискивает зубы в глубокой гримасе.

И тут ее взгляд останавливается на моем лице.

В хороший день мое лицо может открывать двери и ноги.

Испуганный вздох вырывается из горла девушки, и ноги пытаются унести ее прочь.

Я хватаю ее за запястье и притягиваю к себе, и испуганный вздох превращается в громкий выдох.

– Не так быстро, маленькая фейри.

Я не знаю, сколько ей на самом деле лет. У фейри загадочный возраст, такой же, как у меня. Ей может быть семнадцать или половина восьмисот.

Но, судя по тому, как дрожит ее тело в моих объятиях, я склоняюсь к первому. Она достаточно взрослая, чтобы слышать обо мне, и достаточно юная, чтобы бояться меня.

– Где ваша королева? – Я повторяю.

– Я полагаю, она в тронном зале, милорд.

Милорд. Боже милостивый. Как старомодно. Формально я барон Уинтерленда, потому что ел врагов короля, и он подарил мне этот титул. Но эта маленькая фэйри этого не знает.

– Крокодил – это хорошо, – говорю я ей, а затем наклоняюсь и понижаю голос. – Или зверь.

Мимо пробегают несколько слуг с корзинами фруктов в руках. Я смотрю мимо девушки, чтобы увидеть, что происходит в большом зале. Все заняты. Почти никто не сплетничает, а это настоящая валюта любого двора.

– Вы готовитесь к торжеству? – Я спрашиваю.

Девушка кивает, и ее крылья быстро трепещут у нее за спиной.

– Сегодня вечером. Да, мой… я имею в виду… Крокодил, сэр.

Я ослабляю хватку.

– Тогда продолжайте. Возможно, мы увидимся вечером, – Я показываю ей зубы, и она, взвизгнув, убегает прочь.

Празднование объясняет более изысканную одежду, но что, черт возьми, они празднуют?

В большом зале ничего не изменилось. Гобелены те же – на нескольких изображены боги фейри в разных вариантах. Сражения, пиры и разгулы. Ковер, устилающий зал, такой же, как и во время моего визита к Ремальди.

Что-то не так.

Я иду по ярко-красному ковру несколько шагов по коридору, пока не оказываюсь перед закрытыми двойными дверями тронного зала. Здесь нет охранников, охраняющих королеву.

Ручка слишком большая и тяжелая. Бронза, как я догадываюсь. В моей руке она холодная. Когда я нажимаю на рычаг, механизмы внутри громко лязгают, а затем дверь скрипит, когда я толкаю ее внутрь.

Я обнаруживаю, что тронный зал пуст, за исключением королевы.

– Я сказала, оставь меня! – Ее голос эхом разносится по похожему на пещеру пространству. Комната, возможно, и находится под землей, но это гигантский купол с потолком из переплетенных виноградных лоз и светящихся фонарей.

Стоя ко мне спиной, она, должно быть, думает, что я какой-то простой слуга или стражник.

Я закрываю за собой двери и делаю шаг.

Королева разворачивается, ее крылья бьются за спиной, ноги в тапочках отрываются от каменного пола.

– Я сказала… – Ее крик снова заполняет пространство, слова возвращаются эхом, когда она резко обрывает себя.

Крылья замедляются, ноги возвращаются на пол.

– Крокодил.

– Нам нужно поговорить.

– Не сейчас, – Она отворачивается от меня и идет к бару. Там уже стоит откупоренная бутылка вина «фейри», а рядом – бокал с какой-то жидкостью внутри.

Феи любят свое вино, но их королева никогда его не пробует.

Она наполняет бокал наполовину и опрокидывает его.

Я спускаюсь по ступенькам.

– Для королевы, собирающейся устроить праздник, ты, кажется, не в лучшем настроении.

Она фыркает, снова наполняя бокал.

Атмосфера в зале напряженная, и на секунду я позволяю эмоциям пробудить во мне старые воспоминания о том времени, когда у меня была сестра, когда я был старшим братом, который должен был защищать ее.

Королева прислоняется к барной стойке, упираясь локтями в столешницу. Я обхожу комнату. Здесь не происходило никаких серьезных сражений. Столы стоят вертикально, стулья задвинуты под них. Гобелены здесь тоже целы, железные канделябры на стене на месте, внутри них мерцает магия.

Так что же случилось, что королева фейри превратилась в клубок нервов и страданий?

И тут я понимаю, что кое-что не так.

Трона больше нет.

Я поднимаюсь на возвышение, чтобы осмотреть помещение. Обнаружение иллюзий – дело не из легких, но, только что наевшись, я уверен, что смог бы заметить одну из них, если бы очень-очень внимательно присмотрелся.

Но здесь нет ничего, что привлекло бы мое внимание.

Просто пустое место там, где раньше был трон.

Трон, на котором была печать Создателей мифов. Известно, что тайное общество использовало темную магию, чтобы помочь людям занять трон и/или удержаться на нем.

– Тилли, – говорю я. – Пожалуйста, скажи мне, что ты не…

Боковая дверь в тронный зал с лязгом открывается, и входит Динь-Динь.

Так, так, так.

Она улыбается мне, словно ожидала застать меня здесь. Без сомнения, она подслушивает за дверью.

Динь-Динь пересекает комнату и обнимает меня, принося с собой запах темной магии, ветивера и волшебной пыли.

– Крокодил. Зверь. Человек со многими именами, – Она отстраняется и складывает руки перед собой. – Я помню, как однажды встретила тебя в Даркленде. Ты помнишь? Тогда тебя знали под твоим настоящим именем. О, что это было? – Она хмурится, размышляя.

– Назови мое истинное имя, и я проглочу тебя целиком.

Она заливается смехом.

– О, Крокодил, ты такой забавный, – Она успокаивается и позволяет своим крыльям оторвать ее от пола, так что мы с ней одного роста.

Я смотрю через ее плечо на королеву фейри, которая съеживается.

– Глупая девчонка, – говорю я. – Что ты наделала?

– Она сделала то, что нужно было сделать, – Динь-Динь пролетает слева от меня, загораживая Тилли. – Моя дочь не могла править без руководства кого-то более сильного, чем она. Поэтому она и лагуна воскресили меня. Остров всегда дает то, в чем мы нуждаемся, – Она широко улыбается, и все ее тело светится, как фонарь. – И теперь я здесь, чтобы помочь ей исправить ее ошибки.

Это красноречивые слова, которые человек использует, когда говорит резкие вещи.

Мне не нужно смотреть на Тилли, чтобы понять, что у нее идет кровь, даже если на ней нет видимой раны.

И вот теперь я слышу настоящий беззвучный крик.

– И как ты планируешь это сделать? – Я спрашиваю.

– Объединив Неверленд, конечно, – Она позволяет крыльям уносить ее прочь, хотя находится всего в футе над землей. Несомненно, крылья – это демонстрация силы. Я не умею летать. Пока что.

– Прости, ты сказала «Объединим Неверленд»? – Я спускаюсь с возвышения.

Динь-Динь, наконец, расправляет крылья и опускает ноги на каменный пол. Она рядом с дочерью, но не со своей дочерью, и Тилли с трудом сглатывает, ее взгляд устремлен вдаль.

– Моим сыновьям всегда было предназначено править, – говорит Динь-Динь. – Это было их право по рождению. Я верну их домой и сделаю истинными правителями фейри и Неверленда, и у Питера Пэна не будет иного выбора, кроме как последовать за ними.

Там есть что распаковать.

Охренительно много всего.

Я достаю сигареты и зажимаю одну изо рта, зажигая огонек зажигалки.

– Во дворце не курят, – говорит Динь.

– Попробуй меня остановить, – говорю я ей и прикуриваю, делая глубокий вдох.

Я в эпицентре ужасной бури, а я не захватил с собой дождевик.

Когда зажигалка захлопывается, Тилли вздрагивает, и у меня щемит сердце.

– Ваша дочь – королева, – подчеркиваю я. – Если вы планируете сделать своих сыновей королями, что с ней будет?

Динь протягивает руку, чтобы убрать волосы с лица дочери, и Тилли вздрагивает.

– Я уверена, мы сможем найти для нее какое-нибудь занятие.

Глава 7

Кас

Нэна коллекционировала интересные вещи и людей. Когда я был маленьким, она познакомилась в Дарлингтонском порту с молодым человеком по имени Лафайет, которого сразу же взяла под свое крыло и поселила во дворце.

Волею судьбы или волеизъявления он оказался на Семи островах, покинув царство смертных на одном из многих кораблей, сбившихся с курса. Неверленд был его третьим островом, и он сказал Нэне, что до сих пор он был его любимым.

Предположительно, он был одним из протеже Джорджа Вашингтона и, как и Вашингтон, считал себя стоиком. Одной из его любимых фраз была «amor fati», или любовь к своей судьбе.

Его корабль сбился с курса, он покинул свой мир и оказался в другом, и все же он воспринял это как грандиозное приключение.

Любовь к своей судьбе.

Иногда я думаю об этих словах.

Для этого нужно всего одно решение. В какой-то момент это может показаться незначительным или несущественным. Но это одно незначительное решение может изменить ход всего.

Что было бы с нашими жизнями, если бы Пэн не убил мою мать? Или что, если бы мы не убили нашего отца, чтобы защитить нашу сестру и наше право на трон по праву рождения?

Что, если бы я не лег спать прошлой ночью на левую сторону, а вместо этого спал в гамаке? Увидел бы я сначала маму, а не Пэна?

Что, если бы наша сестра не прогнала нас?

Я не могу любить свою судьбу, когда меня переполняют сожаления и «а что, если».

Нэна любила повторять, что ты должен отпустить все, чтобы достичь того, к чему стремишься. Я знаю, это было похоже на принцип стоиков. Он был полон мудрости, чтобы сделать хаос в мире управляемым.

Но я не могу, Нэна.

Я не могу отпустить тебя, если хочу защитить Дарлинг и своего брата, и, черт возьми, даже Пэна и Вэйна.

Но почему-то посещение дома моего детства с намерением проникнуть в хранилище и украсть мои крылья кажется мне предательством. Что это еще одно доказательство того, что наша сестра была права, изгнав нас.

Что мне нельзя доверять.

Можно ли это исправить? Этот разрыв между нами? Могу ли я вернуть свою младшую сестру?

Я бы хотел, чтобы Нэна была здесь и направляла меня. Иногда она говорила нам, чтобы мы вытащили головы из задниц и просто делали то, что нужно. Но иногда она усаживала нас и заставляла заплетать косички из сладкой травы, а сама рассказывала старые истории или мифы о богах. Башу понравилась история о Голубой Сойке, боге-обманщике, и Астерии, богине падающих звезд. Я любил их всех, потому что мне нравилось слушать, как Нэна рассказывает о них.

Прямо сейчас мне не помешала бы ее мудрая мудрость. Но я бы удовлетворился ее присутствием, даже если бы она молчала.

Чтобы поразвлечься, я скажу, что собираюсь на могилу Нэны.

Он хмурится, глядя на меня. Мы давно там не были, но он кивает и говорит, что я тоже пойду.

– Мы собираемся прогуляться, чтобы проветриться, – говорю я Уинни и Вейну.

– Не подходите слишком близко к территории фейри, – предупреждает Вейн. Как будто мы можем сейчас столкнуться с Динь-Динь.

От одной мысли о том, что наша мать воскреснет из мертвых, у меня по спине пробегает холодная дрожь.

Мы с братом молча выходим из домика на дереве и направляемся через лес по нашим любимым тропинкам, которые мы обычно оставляем для бега. Мы идем ровным шагом, но не торопимся. В конце концов, мы идем навестить мертвую женщину, и она будет ждать.

Когда мы покидаем территорию Пэна, чувство опасности усиливается, и мое сердце учащенно бьется под ребрами. Нэна похоронена на кладбище, предназначенном только для королевской семьи, так что нет причин беспокоиться о том, что я могу с кем-то столкнуться.

Почему-то я все еще на взводе.

Когда мы подходим к границе между лесом и лугом, мы с Башем останавливаемся.

Снег падает ленивыми хлопьями, покрывая луг белым покрывалом. Мы с Башем одеты не для холода, только в футболки и штаны, которые надели перед отъездом, но холод еще не коснулся меня.

Думаю, я слишком разгорячен гневом и разочарованием.

Уверен, алкоголь тоже помогает.

Я делаю шаг вперед, и снег тает под моими ногами, оставляя идеальный отпечаток того места, где я был.

Баш кладет руку мне на предплечье, останавливая меня.

Он наклоняет голову в сторону холмистой местности. Там есть несколько надгробий, на многих из них из грубого камня вырезаны символы и имена. Они рядами усеивают ландшафт, так что сначала я не замечаю фигуру в дальнем конце, где находится могила Нэны.

Я смотрю на своего близнеца.

У фигуры крылья цвета морского ушка.

Наша дорогая сестренка.

Осмелимся ли мы? Спрашиваю я своего близнеца.

Он оглядывает пейзаж. Я смотрю на горизонт. Из-за снега трудно разглядеть что-либо на расстоянии, но мир погружен в тишину, и я не слышу жужжания крыльев.

Баш кивает мне и делает шаг вперед вместе со мной.

Мы покидаем безопасное место в лесу и поднимаемся на холм. Здесь нет ограды. Никаких указателей, указывающих на места захоронения фейри. Только ряды надгробий в честь погибших.

Старейших членов королевской семьи хоронили ближе всего к лесу, где земля более ровная и участки гораздо легче определить.

Чем дальше мы уходим, тем моложе становится кладбище, и чем дальше мы уходим, тем отчетливее я слышу журчание Таинственной реки по ту сторону холмов. Мы с Башем провели много дней, плывя вниз по реке обратно во дворец фейри, приводя в порядок кожу, а наши лица обгорали на солнце. Фейри, работавший в лазарете, создал мазь для защиты от солнца, но мы с Башем никогда ею не пользовались. А Нэна колотила нас своей любимой деревянной ложкой, когда мы возвращались обожженными.

Налетает ветер, кружа снежинки вокруг нас, пока мы взбираемся на невысокий холм и наконец оказываемся на месте захоронения наших ближайших предков.

Тилли стоит к нам спиной, но я знаю, что она чувствует нас.

Она стоит перед могилой Нэны, безвольно опустив руки. На ней нет ее обычного королевского наряда. Никаких украшений, драгоценностей или короны.

Просто девушка с распущенными волосами, оплакивающая бабушку, которая давно умерла, в плаще, накинутом на шею, длинный шлейф которого развевается под порывами ветра.

С чего, черт возьми, начать, когда так много нужно сказать?

– Что ты сделала, Тил? – Спрашиваю я.

Ее плечи опускаются, и она поворачивается к нам. Видно, что она плакала. Ее щеки все еще мокрые, а глаза покраснели, но ей удалось сдержать слезы.

Вместо этого, они блестят в ее глазах.

Она делает глубокий вдох.

– Я сделала то, что нужно было сделать, – В ее голосе нет дрожи. Никаких сомнений или сопротивления. Но я знаю свою младшую сестру. Она также научилась стоицизму у Нэны, но Тилли всегда шла гораздо дальше и воплощала это слово в жизнь.

Если она не будет проявлять эмоций и будет носить свою решимость как броню, она станет сильнее. Никто не сможет причинить ей боль.

Какой же одинокой она, должно быть, себя чувствует.

Как это душераздирающе.

Баш и я сделали все, что, по нашему мнению, было необходимо, чтобы защитить Тилли, но, думаю, мы каким-то образом сделали ее еще более уязвимой.

Были и лучшие способы заботиться о ней. Мы были слишком ослеплены собственными интересами, чтобы ясно видеть.

– Как тебе удалось вернуть ее? – Баш отрывается от меня и огибает наше семейное кладбище.

Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в угол, чтобы лучше видеть луг внизу. На случай, если кто-нибудь решит устроить на нас засаду.

Тилли расправляет плечи и подбирает полы плаща, поправляя плотную ткань, чтобы она не спотыкалась о ее ноги. Умный ход, сестренка.

– Я сделала подношение лагуне, – признается она, высоко подняв подбородок.

Мы с Башем встречаемся взглядами через открытое пространство между нами. Нам не нужно разговаривать, чтобы знать, о чем думает другой.

Я не удивлен этой новостью. Все еще удивлен ее глупостью.

В конце концов, наш отец был уже на пороге смерти, когда мы убили его, потому что он отправился в лагуну в поисках мести.

– Что ты ей дала? – Спрашиваю я ее, рассматривая то, что вижу. Она отрезала руку? Нет. Палец? Что-то еще, чего я не вижу?

При мысли о том, что моя сестра пожертвовала чем-то важным ради воскрешения нашей злой матери, у меня скручивает желудок.

– Зачем ты просила об этом? – Обведите вокруг могилы Нэны бордюры. Тилли теребит свой плащ и отступает на шаг, пытаясь помешать ему зайти ей за спину.

Ее челюсть сжимается, когда она стискивает зубы.

– Чтобы найти способ победить Питера Пэна раз и навсегда.

Меня наконец пробирает холод, и я дрожу.

Я думаю, что у Питера Пэна теперь очень много слабостей. Дарлинг – его самая большая слабость. Затем Вейн. Может быть, даже Баш и я.

Эти слабости пробиваются сквозь его защиту.

Но я думаю, что моя мать – тоже одна из его слабостей. Но другого рода.

Она – клинок, который всегда ранит, когда ему нужно, чтобы кто-то другой истекал кровью.

Теперь лезвие нацелено на него, и я не знаю, знает ли он, как увернуться от его острого лезвия.

Какая-то часть меня всегда считала, что то, как он убил мою мать, было проявлением трусости, когда он произнес слова, которые никогда не следовало говорить фейри.

Он сделал это, потому что это был единственный способ, которым он мог порезать ее, не поранившись при этом сам.

Динь-Динь – это еще и слабость Питера Пэна, потому что я думаю, что в глубине души ее предательство – одна из его самых глубоких ран. Та, которая еще не зажила.

Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило его гребаное сердце.

Пэн притворяется, что у него нет сердца, но он любил мою мать, хотя, как мне кажется, любить ее было гораздо легче. Возможно, она была даже его первой любовью. Ту, которой он щедро одаривал после того, как выбрался из лагуны, мальчик без имени, без истории и без матери.

Каким-то образом Динь и Пэн пережили долгие годы любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другу была другой.

Тогда пути назад не было. И теперь пути назад нет.

Вопрос в том, какого хрена лагуна дала Тилли то, о чем она просила, если она так сильно любит Пана? Когда она буквально родила его? Это не имеет смысла.

Я думал, что когда он вернул себе свою тень, его отношения с островом были хорошими. Я думал, остров хочет, чтобы он вернулся на свой трон, чтобы тень была в его распоряжении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.