Михаил Квадратов
Отравленным место в раю

© М. Квадратов, текст, 2024

© А. Григорьева, иллюстрации, 2024

© А. Маркина, обложка, 2024

© Формаслов, макет, 2024

* * *

Дикие свиньи прибежали на этот зов, и домашние свиньи подговорили диких пойти с ними разрывать огороды. Они пошли парами, дикая свинья с домашней, и напрасно пытались люди уберечь от них посадки – свиньи ломали все изгороди. Когда пришли свиньи, кое-кто из жителей селения спал у себя на огородах, и эти люди стали зажигать факелы, но и огонь не остановил свиней.

Сказки и мифы папуасов киваи

Часть 1
Стрихнин

Если слишком долго держать в руках раскалённую докрасна кочергу, в конце концов обожжёшься; если поглубже полоснуть по пальцу ножом, из пальца обычно идёт кровь; если разом осушить пузырёк с пометкой «Яд!», рано или поздно почти наверняка почувствуешь недомогание. Последнее правило Алиса помнила твёрдо.

Льюис Кэролл, «Алиса в стране чудес»

1

Мир прекрасен, он восхитителен даже в прицеле мёртвого снайпера. Под утро начинают петь птицы, те, которых не будет слышно днём. Тем более их голоса не различишь на улицах шумного пыльного городка. Да и само предутреннее пение обманчиво – может, это вовсе не трели пернатых, а ложная музыка, начинающая звучать в голове человека, всю ночь не смыкавшего веки. К тому же вряд ли услышишь пение уличных птиц, когда лежишь на чердаке пятиэтажки. Ведь кроме шуршания, скрипов и постукиваний, раздающихся среди рассыхающихся чердачных балок и перекрытий, в щелях и отверстиях давно не ремонтированной кровли подвывает и посвистывает ветерок с большой тёмной реки. Старый район, целиком состоящий из стандартных пятиэтажек, стоит на высоком берегу. Потоки воздуха от поверхности воды забираются наверх, во дворы. Первые пожелтевшие и уже упавшие листья вместе с мелкими бумажками неопределённого цвета и расплющенными сигаретными фильтрами закручиваются мелкими вихрями, вертятся на вытоптанных газонах.

Человек, лежащий на чердаке, – живой. И он не спит. Просто необходимо быть неподвижным, ведь среди общей разрухи кто-то должен делать своё дело. Иногда он поднимается и, пригнувшись, бесшумно шагает к слуховому окну.

В доме напротив весь первый этаж занимает роскошный новый банк, он такой один в приречном районе. Несколько лет назад с первого этажа убрали продуктовый магазин и аптеку: сами виноваты – вводили в соблазн, слишком удобно располагались два государственных, а значит, по тем временам ничейных помещения с общим входом. И вот уже это частный банк с мощной бронированной дверью и огромной светящейся вывеской. Во время перестройки старого здания новые хозяева прихватили и несколько квартир на втором этаже, выселили жильцов. Не на улицу, конечно. Подыскали комнаты в соседних домах, доплатили за квадратные метры, но желания граждан не спрашивали. Какой-то упрямец даже попал под беспощадные бейсбольные биты, остальные смирились. После экспроприации внутренние стены сломали, приспособили освободившиеся квартирные норы под светлые банковские офисы и служебные технические комнаты по последнему слову дизайна и техники. В подвале дома, где когда-то теснились клетушки с дровами, банками солёных огурцов и сломанными велосипедами, построили просторный бункер. Ночами тайком сварили там огромный стальной сейф для хранения денег, драгоценностей и всего остального, секретного и дорогостоящего. Теперь в банке круглосуточно дежурит вооружённая охрана, и неспящий сторож сидит около люка, ведущего в подвальную сейфовую комнату. Специально экипированные караульные каждые пятнадцать минут обходят дом. Наблюдатели рассматривают улицу в окна-бойницы. Внешние видеокамеры непрерывно снимают происходящее.

Человек одет в маскировочную куртку цвета пыли. Он выдвинулся на позицию ближе к рассвету, с вечера скрывался в углу, за старыми стропилами. У него винтовка с оптическим прицелом и глушителем. Его задача – скрытое выведение из строя важной персоны, обозначаемой во вводной как главная цель. В мозгу лежащего снайпера чётко отпечатан фотоснимок объекта: анфас по пояс, чему-то улыбается на пляже. На заднем плане видны пальмы.

Стрелок прибыл три дня назад. Откуда – кто знает? Велика страна. Может, с Сахалина, а может, из Воронежа. Так принято, так поступают при проведении подобных операций. Винтовку передали уже здесь. Плохонькая, кем-то когда-то пристрелянная – такую можно бросить. И коробка патронов. Зачем столько? Они явно перестарались. Кто такие «они» – к чему знать, просто обыденный механизм, так всё устроено. Никто из стрелков не получает «от них» заданий по месту жительства. Вот и сейчас снайпер работает в приволжском городке, а кто-то из местных коллег отправился в командировку в Сибирь. Вводную и оружие получит на месте. И так по кругу. Всё просто и чётко.

Если что-то пойдёт неправильно, он так и останется в протоколе неизвестным снайпером, живым или мёртвым. В местном милицейском архиве нет сведений о чужом стрелке, а чтобы получить дополнительную информацию, нужно писать в другие инстанции. И письма будут идти месяцами. Прежние связи между ведомствами разрушены, да и не до поиска преступников: в стране происходит грандиозный передел собственности, забот хватает всем.

У стрелка большой стаж боевой работы, когда-то его достижения помечали в личном деле и менее подробно – на последних страничках военного билета. Теперь билета нет. Но какие-то люди всё равно следят за трудовой биографией, выносят благодарности, выписывают хорошие премии, а в какой-то момент могут уволить, даже уничтожить вследствие профнепригодности или ещё почему-то. Им виднее. Может быть, и старое личное дело с гербовыми печатями в картонной папке с верёвочками-завязками лежит где-нибудь в ящике письменного стола из красного дерева. Сейчас можно купить всё, что угодно. А совсем недавно такие листки валялись на помойках военных частей и секретных учреждений. Часть архивов сгорела – так было приказано сделать. Последние распоряжения приходили устно, по телефону, в спешке, они не задокументированы, никто не брал на себя ответственности. Что-то из бумаг потом просто размокло под дождём и снегом или было растащено жадными грызунами для утепления подземных нор. Но люди, всегда думающие о своём завтрашнем дне, сохранили артефакты ныне не существующего государства. Это выгодно. Всё, что нужно, хранится в надёжных местах. Граждане, не беспокойтесь.

Опыт стрелка велик, но сегодня что-то идёт не так. Он, конечно, привык ко всякому: во время операции иногда мочишься под себя, вылёживаешь в яме по нескольку дней. Шевелиться нельзя – выдашь местоположение. Даже здесь, на чердаке, лучше передвигаться поменьше: два метра к слуховому окну и назад. Шаги по слежавшейся керамзитовой крошке громко отдаются в плиты перекрытий. Если жильцы, живущие на верхнем этаже под чердачным помещением, услышат, что над головами ходят, могут вызвать милицию. Хотя кто сейчас её вызывает… Себе дороже.

Да, и с какого-то момента он просто не может сдвинуться с места. Чтобы у человека, который в молодости карабкался по стенам и часами бежал по лесу, не было сил? Теперь его непрерывно рвёт, он стискивает зубы, но всё бесполезно. Прикусывает язык, щёку, но ничего не помогает. Наверное, что-то съел. Или подмешали? Вроде бы перед заданием выдерживал карантин на общение. Такая процедура совсем не в тягость, ведь люди не самые приятные собеседники – это он уяснил с детства.

Снайпер начинает восстанавливать ход событий, припоминает подробности. Нет, всё как всегда. Только вот картонку с патронами положили странную – затянутую в несколько слоёв плёнки. Когда разорвал целлофан, в свете крошечного фонарика заметил пятна на упаковочном картоне. Ещё почувствовал запах, скорее приятный, чем противный. Но это могло и почудиться. И ещё показалось, что патроны тёплые и липкие. И будто бы подушечки пальцев начали пульсировать.

Стрелок сопоставляет факты и понимает, что кто-то попытался сделать пули отравленными, на поверхность патронов нанесли химический состав, и это всё неаккуратно. Им когда-то показывали разрывные пули с особой нарезкой, при попадании раскрывающиеся, как шляпка грибка. Такое разнесёт полголовы. Инструктор с усмешкой сказал, что туда можно запихать отраву – вот тебе и поганка. Отравленный маслёнок. Или сделать в обычной пуле проточку и залить яду. Но от такой гадости давно отказались – это опасно для стрелка и не очень серьёзно, что-то из детского рассказа про раненного отравленной пулей дедушку Ленина. Или аборигенов из учебника географии с их плевательными трубками и ядом кураре.

Что за люди? Полная безответственность. Лень делать насечки или сверлить, и они просто вымазали пули. Времена всеобщей халявы. Но у него-то всё взаправду. Он из тех, кто расплачивается за других. Липкое попало на пальцы. Есть жизнь, и есть смерть. Мысли расплываются и двоятся. А как душа отделяется от тела? Что-то раньше про душу он не задумывался.

Да, похоже, его отравили, и это будет считаться несчастным случаем на производстве по причине халатности. Вот теперь-то помог бы красный шприц-тюбик из индивидуальной аптечки. О препарате против боевых отравляющих веществ снайпер подумал только сейчас. Когда-то в учебке они посмеивались над бесполезными аптечками. Но потом польза от чемоданчика с набором средств, необходимых для выживания в боевых условиях, стала очевидной. Кому-то это спасло жизнь. Или хотя бы выпить спирту. Спирт нейтрализует яд. Но откуда ему взяться? Последнее время стрелок ведёт здоровый образ жизни. Бегает по утрам, иногда и по вечерам, если не в командировке.

Вокруг происходит странное. А может, это просто неполадки в голове. Ведь человек-мишень должен подъехать ровно в девять. Но у стрелка ощущение, что он уже видел цель раньше. Тело директора банка размазано во времени и пространстве.

Кроме того, боковым зрением снайпер видит мышей: они подкрадываются. Когда стрелок бросает взгляд на грызунов, те мгновенно делают вид, что стоят на месте и что-то сосредоточенно едят. К тому же проклятые животные непрерывно увеличиваются в размерах, раздуваются. Снайпер даже знает их латинское название – Mus musculus (Linnaeus, 1758). Он запомнил словосочетание, потому что смешное. В школе хорошо учился и однажды победил на олимпиаде по зоологии. Хотел стать врачом, но не стал: получилось, что жизненный путь развернулся в противоположную сторону. Вот мыши уже выросли, подходят и сверху смотрят ему в глаза. Это совсем неприличная ситуация, так не бывает. Снайпер энергично отчитывает грызунов силой мысли. Животные с недовольным хриплым писком разворачиваются и удаляются. Да, не мешайте. Вас ещё тут не хватало. И вообще, почему мыши на чердаке? Мыши обязаны быть в подвале. Кому обязаны?

Как бы ни развивались события, задание должно быть выполнено. Неожиданно появилась прочная мысленная связь с мишенью. Кроме того, легко пеленгуются сигналы насторожившихся в стороне мышей, обострилось звериное чутьё. Это, видимо, происходит за счёт затухания жизненной силы: не ощущается нижняя часть тела, похоже на паралич; но стрелок полностью уверен в указательном пальце на спусковом крючке. Снайпер сосредоточен на двух последних фалангах. Остального тела будто бы уже и не существует. Есть! Мишень раскрывается, откуда-то снизу выныривает знакомая по контрольной фотографии голова. Правда, она немного размазана, подёргивается влево и вверх и переливается неожиданными цветами ближе к фиолетовой части спектра – человек не может быть так раскрашен. Снайпер производит выстрел.

Пуля летит бесконечно долго. И, похоже, снайперу уже не дождаться момента, когда кусок свинца уткнётся в препятствие. И вряд ли это будет лобная кость os frontale или одна из височных костей os temporale. Хотя сам стрелок ещё какое-то время живой: сердечная мышца порвалась, но колотится. Вокруг всё неверное, булькающее и глумливо-предательское. Угасающее сознание это фиксирует.

…и только свинцовая пуля летит точно по траектории, рассчитанной в 1753 году Леонардом Эйлером, академиком Петербургской, Берлинской, Туринской, Лиссабонской и Базельской академий наук.

2

Ожидание письма – состояние особенное. Письмо ждут с надеждой, с нетерпением, с тревогой, иногда с показным безразличием. Вот пользователь электронной системы связи набирает на клавиатуре последнее слово, ставит точку, пробегает глазами написанное, одобрительно кивает, иногда хмыкает и щёлкает по кнопке «Отправить». Письмо переходит в папку исходящих, переползает в отправленные, затем преодолевает тысячи километров и появляется в папке входящих сообщений у получателя, одновременно подавая сигнал в виде пульсирующего конвертика. Можно читать. Или же удалить, не читая.

На рубеже столетий электронные письма доходили быстро, как и сейчас, ведь скорость электронов всегда одинакова. Но не всё так просто. Иногда приходилось ждать часы, дни, месяцы. И кто знает, чем это обусловлено. То ли злополучными складками времени, то ли провалами в пространстве, то ли ещё чем.

В похожей ситуации в 2001 году оказался и Роман Муренин. Отправитель послал Муренину большое количество электронных писем. Где они? Сообщения приходили, но всего по несколько штук в неделю. И не узнать почему: отправителя, похоже, уже не было в живых.

На памяти Муренина имелся случай подобного рода. Его приятелю по аспирантуре Стасу Морлею пришло письмо, но через три месяца после отправки. Это стало любовной катастрофой. Многое не свершилось. Согласие прийти на свидание, полученное спустя три месяца после приглашения, к сожалению, недействительно. Хотя всего-то нужно было написать повторно, переспросить: «Что не отвечаешь-то?» Но люди – существа, в гордости доходящие до глупости, лишний раз не перезвонят и не напишут. А ещё любят обижаться. Некоторые поступки совершаются только для того, чтобы почувствовать сладость обиды; обида – явление гормональное, гормоны будоражат организм. Серотонин, мелатонин, норадреналин.

В любовных делах такое могло случиться и с Мурениным. Он довольно вял, никогда не проявлял активной жизненной позиции, что выражалось, например, в отсутствии интереса к охоте и рыбалке. Не любил набирать уточняющие письма, был фаталистом, ведь от жизненных сложностей можно просто-напросто абстрагироваться. Но Роману повезло: недавно познакомились с Олей, какое-то время переписывались в комментариях к постам, а затем благополучно встретились.

Интересно, сколько раз за три месяца электронное письмо может обогнуть Земной шар по гипотетическому кабелю, растянутому вдоль экватора? В школе Муренин любил факультативные бессмысленные задачи, однако потом интерес к ним потерял. Окончил инженерно-физический институт, неплохо разбирался в действиях с числами, а вот определять количество облётов вокруг планеты было лень. Да и какой в этом смысл? По большому счёту, смысла вообще в чём-либо мало: удобная жизненная позиция для фаталиста.

Пошёл третий месяц с начала неприятной и опасной истории. В один тёплый майский день Муренина чуть было не отравили на работе. А после этого ещё и сообщили, что он обязан получить комплект электронных писем: в них данные о координатах особенного чемоданчика, который нужно забрать и передать людям, назвавшим пароль (его тоже пришлют). Простая цепочка из шпионского фильма. Письма приходили, но нужной информации в них не оказывалось. Зато обнаруживались странные тексты.

3

На памяти Муренина письма существовали всегда. Когда-то их посылали в бумажных конвертах. После того как отправитель опускал конверт в щель синего ящика на стене почтового отделения, проходили недели. Рома застал это время.

В пионерском возрасте Муренина отправили в черноморский лагерь «Артек». Ему сильно повезло: в международную смену, что по тем временам – полная свобода, вожатые не шептали подопечным «не приближайся к иностранцам, от греха подальше, а то я сам когда-то чуть не напоролся». Общение с интуристами не приветствовалось, но на слёт в крымский пионерский лагерь из сотни стран приехали дети, состоящие в прогрессивных организациях. Подходить к ним считалось безопасным. Утром обменивались сувенирами и адресами для дальнейшей переписки. Вечером можно было приглашать иностранок на медленный танец.

В столовой их дружины сидели дети с островов, руководимых королевой и лидерами свободолюбивых партий. Один мальчик пытался выменять у Ромы пионерский значок с юным Володей Ульяновым. Выгодно – на акулий зуб, мелкий, но настоящий. Муренин устоял. Не положено.

Значок – священная символика, часть формы пионера.

После окончания смены в «Артеке» молодые люди начали дружески переписываться; из-за границы от новых знакомых приходили большие конверты с красивыми открытками. На карточках почти не встречалось кошек, зато были куклы, деревянные паровозы и улыбающиеся слоны, в зависимости от климата и обычаев страны. Правда, письма приходили вскрытые, их где-то проверяли: а вдруг внутри вредная брошюра, ведь поступление из-за границы! Конверт, который Рома послал знакомой английской девочке, вернулся через полгода, потрёпанный, вскрытый и заклеенный канцелярским клеем, со штемпелем, что адресата не существует. Правда, надпись была на английском языке. Действительно, письмо побывало за границей.

4

Вдетстве Муренин радовался, когда в почтовом ящике вместе с газетами оказывались письма, и в очередной раз становился филателистом. Цветные четырёхугольники нужно было отпаривать над кипящим чайником. Чаще всего марки рвались и их выбрасывали. Целые вставляли в небольшой кляссер. Бывало, приходили письма из армии – от родственников или знакомых. Эти – без марок. В восьмидесятом году Муренину писал сосед по двору, Толя Двукратов. Сначала из Кабула: как десантники полезли купаться в бассейн французского посольства и чуть не попали в штрафной батальон. Потом из Кандагара: как лучшему другу английская пуля попала в голову и мозги разлетелись по камням. И тут же обиженное письмо, что выгнали из комсомольского комитета военной части за неактивность. И опять – что у мятежников кремниевые английские ружья и немецкие шмайсеры времён прошлой войны. Когда сосед вернулся, он рассказывал истории пострашнее. Но и то, что проскакивало в письмах, в начале восьмидесятых не печатали центральные газеты.

Да и вообще, кто сказал, что советские войска находятся в какой-то южной стране? «Голос Америки»? И ещё Двукратов советовал неожиданно по-взрослому: «Учись хорошо, а то выгонят из института, попадёшь сюда. А своему другу я такого пожелать не могу. Радуюсь письмам, пиши чаще, чтение отвлекает».

Ко времени повествования неприятности и радости были уже другие. У Муренина в очередной раз сменилась работа не по специальности. А товарищ по дворовым играм в девяностые занимал активную жизненную позицию, бандитствовал, но выжил, стал депутатом, человеком состоятельным и со старыми друзьями не общался.

Муренин же теперь, возвратившись с новой работы домой, с порога нервно шагал к компьютеру: срочно посмотреть, не появились ли письма. Системный блок какое-то время не реагировал на нажатие пусковой кнопки, замирал, затем начинал трещать и подвывать, с трудом сбрасывал дневную дрёму, но всё-таки загружался. Плоский чёрный модем, похожий на среднего размера книгу на устойчивых кривых ножках с большими вентиляционными отверстиями, тарахтел сухим звуком жука-точильщика. По передней панели бегали хищные зелёные огоньки. Муренин шёл ставить тарелку первого в микроволновку. Суп раз в неделю в большой эмалированной кастрюле варила и оставляла в холодильнике тётка, второго блюда не было.

К моменту, когда еда нагревалась и даже оказывалась съедена, компьютер наконец был готов к работе. В появляющейся на небольшом тусклом дисплее табличке сообщалось, что времени для работы в интернете осталось мало. Значит, завтра нужно покупать специальную пластиковую карту, стирать монетой защитный слой, разбирать мелкие серебристые цифры на сером поле, внимательно переносить их в специальное окошечко и таким образом продлевать время соединения с сетью.

Пару раз он возвращался домой, а света в квартире не было. Приходилось зажигать хозяйственные свечи и выжидать. Казалось, нужное письмо пришло именно сегодня, а возможности прочитать нет. Становилось тревожно. В такие дни и суп приходилось разогревать на газовой плите.

Кроме того, как назло, часто переставал работать телефон. Компьютерный модем тогда встраивали в телефонную линию, а провода всё время где-то рвались. То рыли ямы, и экскаватор зацепил подземный кабель, то уронили столб, который поддерживал провода, идущие поверху, то сгорела местная АТС. Муренин даже начал подозревать, что всё это делается для того, чтобы не дошли письма.

Сегодня электричество и телефонная связь были в порядке. Письмо действительно пришло. Опять токсикологические данные. Никакой информации о чемоданчике и пароле.

«Церберин. Содержится в косточках плодов вечнозелёного кустарника казуарьей сливы Cerbera floribunda (K.Schumacher, 1889). Церберин – чрезвычайно ядовитый гликозид, блокирующий проведение электрических импульсов в организме. Название происходит от клички адского пса Цербера. Противоядия нет. Церберин замедляет биение сердечной мышцы с постепенной её остановкой. Смерть наступает через 4 часа. После этого определить причину остановки сердца практически невозможно».

И сколько ещё придётся читать такое? Названия меняются, но всё про яды. Получить бы нужное письмо и сделать, как просят! А вдруг не удастся передать агентам чемоданчик, и тогда неизвестно, что с Мурениным произойдёт?.. Времена беспощадные, человеческая жизнь ценится условно. С другой стороны, не бежать же в глушь, к родственникам?! Здесь квартира, знакомые. Хотя некоторые из его друзей исчезли, причём уехали целыми и невредимыми. Навалились долги, неподъёмные проценты по кредитам, бандиты и милиционеры. Кто-то звонил издалека выяснить, как дела, как Москва, как погода и вообще от тоски и скуки. Хоть живы. Отсиживаются в какой-нибудь Бразилии или на далёких островах без названия, а кто-то вообще в глухом посёлке Шатурторф.

В письмах, видимо, были отрывки литературного обзора к диссертации на соискание степени доктора химических, биологических, медицинских или даже военных наук. Похоже, куски взяты из одного текста, который покрошили на абзацы. Так делают при рассылках спама, чтобы замаскировать рекламу, например, отрывками романа «Война и мир», и тогда почтовый фильтр не срабатывает. У кого поднимется рука на Наташу Ростову?

«Синие ягоды Cerbera floribunda любят поедать новогвинейские нелетающие птицы казуары. Им это не причиняет вреда, так как ядовитое семечко проскакивает через птицу наружу. Незадачливые мореплаватели, сошедшие на берег Новой Гвинеи, увидев, что птица поедает плоды с удовольствием и без вреда, последовали её примеру, разгрызли плоды вместе с мягкими семечками и скончались в муках. Одно время чудесных птиц использовали для извлечения косточек при производстве яда, но потом обходились и без них. Учёные разработали специальные технологии».

Вот, хоть кому-то удалось выжить в страшных рассказах про яды. Казуары. Птицы такие в зоопарке уродливые, с жопой на голове. Муренин их помнит, хотя всё это из прошлой жизни.

5

Ребёнком Рома с интересом читал книги и смотрел телепередачи про далёкие экзотические острова. На них обитают всякие непонятные существа, растут разные странные растения и живут необычные люди. Да и не только Муренин – почти каждый советский подросток любил такое. И, скорее всего, не только советский. Это, наверное, было свойственно любому ребёнку в прошлом веке. Может, и сейчас. Хотя нынче дети больше любят приключения в космосе и в несуществующих пространствах, а в тропики можно в любое время слетать с родителями, эка невидаль!

Элизиум, Острова блаженных, или в другом варианте Блаженные острова, – место, где античная мифология предполагала рай, там жили боги и люди, получившие бессмертие в дар от богов. Где же ещё быть раю, как не на далёких-далёких тёплых островах, куда не доплыть простому смертному? В тех местах всегда весна, нет болезней, страданий и смерти. Не то что в Тартаре, в аду, расположенном в глубоком провале, в тёмной ледяной бездне, удалённой от поверхности земли на такое же огромное расстояние, как небо.

В незапамятные времена места на поверхности земли хватало всем; в центре жили разные народы, где-то там, в океане, далеко на островах, располагались боги и находился рай. Развивалось кораблестроение. Люди стали заходить в моря всё дальше и дальше. Человек вот-вот должен был достичь волшебных островов и получить блаженство просто за то, что ему удалось далеко забраться. Блаженство как приз в соревновании.

В эпоху Великих географических открытий, которые длились почти два века, но для удобства названные временем Христофора Колумба, люди ждали: ещё немного, и Элизиум отыщется. Но вот все острова найдены, а рая нигде не оказалось. Тогда в утешение разочаровавшимся объявили, что на самом деле все географические открытия сделаны ради прогресса, из-за поиска драгоценностей и заморских ресурсов. И причём тогда здесь рай?

Когда стало очевидно, что Блаженных островов нет, рай переселили на небо. А это уже не так интересно. До неба точно не дотянешься. Пришлось ждать очередного скачка достижений науки и техники, чтобы заглянуть и туда. Но и на небе ничего не оказалось, кроме холода и мокрых облаков.

А потом человек прорвался в космос. Простецам говорили: люди летали в космос и никого там не видели. Значит, никакого Бога нет в принципе. И Элизиума тоже. Даже первый космонавт Юрий Гагарин рассказывал, что во время полёта никого не заметил.

А если ещё дальше? Ну-у тоже непонятно: бесконечно далеко – это всё равно, что нигде.

А если рай в тебе самом? Вот это уже интереснее.

С адом всегда проще. Ад под землёй. Так глубоко человеку не забраться, никак не проверить. Ну и хорошо, пусть остаётся в подземелье: он там с начала времён. Человек не очень любит подвалы.

А найденные острова оказались полезны для народов, живущих в центре мира. Много чего оттуда было экспортировано: отобранное золото, рабы и вот, например, разные виды съедобных растений, которые потом стали культивировать в Старом Свете. Большинство, конечно, не прижилось, всё-таки климат другой, но и список полезных растений, акклиматизированных и выращиваемых на новых для них территориях, немаленький:

помидоры

фасоль

кукуруза

подсолнечник

ананасы

какао

табак

тыква

кабачок

арахис

Муренин помнил: названия этих заморских растений заучивали на уроках географии. Их выращивали в СССР и в дружественных странах. Но были и другие островные плоды, названия которых запоминать не заставляли, потому что в советских овощных магазинах такие не продавались, вот и наименования вроде как не существовали. Эти плоды завезли в торговую сеть позже, в перестройку, после чего они появились и в школьной программе.

А ещё пришельцы из Нового Света:

морская свинка

ондатра

нутрия

По всей видимости, во времена Колумба привезли и новые качественные яды. Хотя в Старом Свете отравы хватало. И применяли её повсеместно.

6

Под утро Евгении Петровне Барсуковой с четвёртого этажа, из квартиры над входом в банк, спится плохо. Возраст, болезни, мысли разные донимают, воспоминания. Петровна часто отбрасывает тяжёлое ватное одеяло, приподнимается на локте и подолгу смотрит в сторону окна. Занавески не задёрнуты: с ними душно. Форточка открыта, на улице насвистывают утренние птицы, почти как в детстве. Но скоро они улетят, а куда улетят – в соседний лес или в дальние страны, на тропические острова – кто их, птиц перелётных, знает? Светает, но день уже достаточно укоротился: почти осень. И вот, когда она бросает взгляд на окно, что-то происходит: стекло со звоном рассыпается, с подоконника летит горшок с кактусом, разламываясь на лету, колючий обрубок вертится в воздухе и падает на пол. Одновременно что-то щёлкает в стену около кровати, на уровне пояса стоящего человека. Она зажмуривает глаза; пока ещё не страшно, но страшно становится уже через секунду.

Стреляют, это она поняла: по телевизору такое всё время показывают.

Первым делом Петровне становится обидно за кактус. Когда-то в горшке на глубине четырёх сантиметров от поверхности засохшей земли хранился столбик золотых николаевских червонцев в резиновом советском напальчнике. Монеты достались не по наследству – их как-то принёс муж, долго хвалился, обещал, что скоро заживут как люди. Потом мужа увели, и он больше никогда здесь не появлялся. Залётная пуля могла попасть в золотой столбик, но точно не попала, ведь царские червонцы давно проданы, деньги проедены, хотя были предназначены на приличные похороны.

Петровна пытается закричать, но горло перехватило. Потом наконец кричит. Из соседней комнаты слышится неразборчивая брань. Через минуту оттуда, пошатываясь, выходит её сын, лет сорока, а может, и больше, босиком и в длинных трусах.

– Чего орёшь, старая дура? – говорит он, зевая. Похоже, он ещё не совсем проснулся.

– А-а-а! – кричит Петровна, пока хватает воздуха, потом, захлёбываясь, набирает воздуха ещё и кричит опять: – А-а-а!

– Ого, да по нам тут стреляют. – Мужчина видит разбитое стекло, упавший цветочный горшок и отчего-то ухмыляется. – Главное, свет не включать, а то вторую сейчас всадят!

– А-а-а! – кричит Петровна и тут же переходит на шёпот: – Валера, зови милицию!

– Да какую ещё милицию?! Это по мне же стрельнули! Хуже будет, если вызвать. Потом отмазывайся. Затаскают. – Валера, похоже, даже доволен: будет, что рассказать приятелям.

– Да кому ты нужен, алкаш? – шепчет сквозь слёзы Петровна. Сын задумывается. Ну как кому нужен? Действительно, вроде и никому.

– В милицию, в милицию, – задыхается Петровна.

– Да ладно, мать, ты совсем освинела, – говорит сын почти ласково. – Давай спать уже. Утром разберёмся. Я кому надо позвоню.

Валера уходит в свою комнату, а то ведь мать заставит подметать осколки и землю. А потом начнутся обычные разговоры, что нужно вставить стекло, а откуда взять на это денег? Да и лень вставлять, потом как-нибудь, а пока ещё тепло, обойдётся.

Петровна сползает с кровати, ноги не попадают в тапки, она этого не замечает, да тапки и не нужны. По стеночке ползёт в коридор к телефонному аппарату, но осколки огибает аккуратно: уже почти светло, и их хорошо заметно. В коридоре останавливается на коленях, телефон с наборным диском стоит на низкой тумбочке. Снимает трубку, дрожащей рукой не сразу набирает номер ноль-два.

– Дежурный, слушаю. – На той стороне провода ответили тоже не сразу, голос сонный и недовольный.

– Милиция! Нас тут убивают. – Голос Петровны дрожит.

– Муж бьёт, что ли? – усмехаются на том конце провода. – Опять напился.

– Да нет у меня мужа! Давно уж нет! Нас тут обстреливают! Барсукова я!

– Ладно, проспись. Нажралась. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

– Стекло вылетело!

– Да это пацаны балуют, – почти ласково отвечает дежурный и бросает трубку.

Петровна тяжело поднимается и стоит в коридоре около входной двери, прислушивается к происходящему в подъезде, на лестничной клетке, у соседей, ещё долго хрипит, пытается грозить кулаком, но рука поднимается плохо.

– А может, и так всё, – говорит она. Идёт в комнату. Она без тапок, обходит осколки, разбитый горшок, комья земли и вырванный кактус, ложится в кровать, с головой укрывается одеялом.

Барсукова ещё долго не может заснуть, и вставать страшно. Ну ладно, вроде все живы. О чём-то думать нет сил. Через несколько часов она открывает глаза: заснуть так и не удалось. Из милиции никто не идёт. Петровна вспоминает, что дежурный и не спросил адрес – кто же может прийти? Сына дома уже нет. Выскользнул потихоньку. Наверное, на работе. Хотя непонятно, работает он или нет…

Евгения Петровна спускает ноги с кровати, в этот раз попадает в тапки, обходит осколки и куски цветочного горшка, в коридоре снова собирается набрать ноль-два, приподнимает трубку, но потом горько вздыхает и кладет её на место.

Ещё она думает: хорошо, что кошка не дожила, умерла от старости. Вот бы сейчас испугалась и сидела в дальнем уголке под кроватью. Не вытащишь – там всё заставлено тяжёлыми ящиками со старыми вещами мужа. Выкинуть жалко, хотя никогда не понадобятся, это понятно. А вдруг пригодятся?

7

Через три дня в отделение милиции приречного района начали названивать жильцы из дома напротив банка. Обратились бы двое или трое – можно просто послать подальше. А так уже человек пять пожаловались, что у них в подъезде странный запах и, похоже, источник его находится на чердаке. Явно пахло оттуда, сверху. Участковый советовал жильцам посмотреть самим, что же им так неприятно пахнет, а у него нет времени на такую ерунду. Но забраться никто из граждан не решался. Они кричали в трубку, что так пахнет только трупяк и что приезжайте скорее. И что пожалуемся в газету. Это они, конечно, загнули. В газете уже давно никто не работает с такими случаями, никто не проводит журналистских расследований. Кому это надо? Только размещают объявления о массаже в сауне и рекламируют приём ценных металлов и натуральных волос длиннее двадцати сантиметров. И ещё рекомендуют самый выгодный ломбард. Пускай жители жалуются в газету. Ну-ну…

В конце девяностых отношение к милиции стало несколько другим, чем, скажем, в начале годов восьмидесятых. Меньше чем за двадцать лет поменялось многое. В обществе теперь считалось, что милиционеры – персонажи нехорошие, а бандиты и коммерсанты – романтичны и положительны. Опять же, учёные и особенно инженеры – жалкие, ничтожные людишки, герои анекдотов из популярной передачи «Клуб весёлых и находчивых». Отношение к милиции отражалось в названиях энергичных книжек, выпущенных в карманном формате на газетной бумаге, например, «Менты-зомби-7». В противоположность этому была богато напечатана тяжёлая энциклопедия «Вселенная по понятиям» с цветными иллюстрациями и схемами иерархий. Однако назревали и обратные перемены, и уже начали выходить сериалы, где милиционеры – герои положительные. Но пока ещё не всегда и не везде.

Грузный участковый прибыл к объекту в конце рабочего дня, хотя отделение находилось в одном из соседних домов.

К приходу милиционера жители собрались на площадке последнего этажа, однако многие не выдерживали запаха и стали спускаться ниже. Выглядывали наверх, в пролёт, пытались определить, что происходит у входа на чердак. Практически все ругались, дети исподтишка свистели и плевались, старухи неразборчиво кричали и стучали вилками по перилам. Милиционер отводил взгляд и лениво отругивался, но полезть на чердак ему всё-таки пришлось. Оказалось, что беглым осмотром лаза не обойтись. Действительно, в подъезде пахло, и пахло нехорошо. Это ощущалось уже на первых этажах, на последнем практически выбивало слёзы из глаз.

Участковый долго решался, но, подгоняемый неуважительными криками, с трудом начал подниматься по приваренной к стене металлической лестнице. Протиснулся в чердачный люк, кряхтел, долго включал фонарик, потом опасливо двинулся вглубь. Он сразу увидел что-то неладное в рассеянном свете, пробивающемся из слухового окна. Для верности милиционер направил туда ещё и слабый луч фонарика. Первым делом увидел винтовку в сборе с глушителем. Снайпер, конечно. Последнее время такое совсем не редкость. Если бы не этот шум, можно было бы винтовку конфисковать, а потом и толкнуть кому надо. Хотя, судя по виду, вроде и не очень кондиционная, так себе. А на оружие спрос всегда есть. На любое. Ещё он подумал, что винтовка как-то странно нацелена. Хотя кто его знает, куда целились? Вроде никого во дворе не застрелили в эти дни. И, конечно, он не связывал винтовку с ночным звонком сумасшедшей старухи. Вообще, спросонья тогда сразу же забыл всё это. Да и кто ведёт учёт звонков? Не записывать же их! Но очень скоро мысли его сбил ужасающий запах. По нему и вычислил тело в углу, в десяти метрах от винтовки. Тело, раздувшееся до странных размеров, можно сказать, принявшее форму шара. Часть одежды лопнула, сквозь прорехи виднелась синяя кожа. Головой умерший уткнулся в угол. Из-за поперечной балки лица не было видно. Ясно, что человек перед смертью сюда заполз. Или даже сначала распух, а потом прикатился. Но так не бывает.

И, конечно, этот запах. Запах. В первую очередь зловоние от разлагающейся плоти. Но был и другой обертон – сладковатый, фруктовый, притягивающий, который почему-то хотелось вдыхать. Участковый переборол морок, низко подпрыгнул на месте, развернулся и бросился на свет, к выходу. С разбегу протиснулся в люк. Зацепившись и оторвав пуговицу с гербом, которая достигла цементного пола первой, он начал сползать по лестнице, промахиваясь ногами по металлическим перекладинам. Служебные ботинки скользили. Ну вот, сюда, вниз, на площадку. Здесь не так воняет. Здесь даже можно различить и другой запах. Пахнет кошками. У старушки на пятом этаже их целое семейство. Надо будет посетить её, пугнуть. И первый раз в жизни участковому был приятен запах кошачьей мочи.

И ещё он впервые в жизни нарушил служебную дисциплину: несколько дней не выходил на работу – болел.

8

Галлюцинации бывают зрительные, слуховые, тактильные и так далее. Каждый орган чувств человека при определённых неблагоприятных условиях даёт сбой и начинает снабжать хозяина ложной информацией. И самое главное, человеку ничего не остаётся, как верить организму. По крайней мере, поначалу – ведь в детстве почти нет повода не доверять органам чувств. Это уже потом окружающие любезно подскажут об ошибках поведения и даже предложат подлечиться. Взрослым быть ответственно.

Иванову почему-то казалось, что он лежит в ящике и его уже давно куда-то везут. На это указывало всё: запах досок, тряска; иногда будто бы из-за деревянных стенок глухо доносились голоса. Хотя нельзя сказать, что он испытывал неудобства: в предполагаемом ящике было постелено что-то мягкое, внутрь поступал относительно свежий воздух. Видимо, здесь предусмотрена вентиляция. Иванов понимал, что, по крайней мере, задохнуться ему не грозит. Иногда Иванов предполагал, что всё это ему кажется. Но время от времени он скатывался в другие ощущения, более глубокие: может быть, происходящее с ним было сном во время галлюцинации. Или приснившейся галлюцинацией. И вообще, он во всём этом запутался. Хотя вряд ли Иванов на самом деле задумывался. Единственное, что он ощущал без сомнения, когда приходил в сознание, были слабость и озноб.

К тому же не было уверенности, что его фамилия – Иванов, но никакая другая на память не приходила. И должен ли он иметь фамилию?

Бывало, Иванов видел себя как будто со стороны, что не помогало прояснить ситуацию, да он уже давно и не пытался это сделать. На него снизошла умиротворённость. К тому же кто-то находился рядом. Это успокаивало. Иногда казалось, что это рыжий котёнок, хотя и невидимый. Котёнок спокойный: он или спал, или начинал мурлыкать и тогда тыкал мокрым носом и царапал маленькими острыми когтями живот Иванова. Но больно не было. Иванову вообще не было больно. Он просто большей частью не ощущал себя физически.

Однажды, неожиданно выскочив из очередной галлюцинации, но всё-таки пребывая во сне, Иванов вспомнил, что совсем недавно его настойчиво спрашивали о каких-то цифрах. И даже не о каких-то, а о тех, которые он обязан помнить до конца жизни. К нему применили методы профессионального допроса: уж в этом он знал толк; но не узнавал место проведения мероприятия, хотя люди, осуществляющие специальную процедуру, были до боли знакомые. Но сейчас не вспоминались их имена и фамилии. Да и Иванов: неужели правда Иванов? И ещё он забыл своё звание. Это совсем стыдно.

Иногда в мозгу появлялась какая-то «глиняная шуба». Причём возникали не слова, скажем, напечатанные или написанные от руки, – он видел шубу. Не вылепленную и сфотографированную, а нарисованную и многократно копированную в стиле «их разыскивает», к тому же в светящейся резной раме. Откуда это?

Он не был любителем абстрактных полотен, заумных инсталляций и интуитивных нагнетаний. Просто, наверное, что-то повредило голову. О таких случаях он знал по работе.

Подобное бывает вследствие проникновения в глубокие слои мозга посторонних веществ. Глубокие не физически. Череп ломок, а мозг состоит из жирных тканей и легко повреждается любым твёрдым предметом, которым может размахивать всякий идиот. Нет, глубоко – в смысле иерархии мозговых структур.

От «глиняной шубы» его по-настоящему тошнило, но набросанные в деревянном ящике толстым слоем памперсы выручали. Спасали, как и от неудобств, связанных с выведением других веществ из организма. Но для этого нужно что-то пить.

Похоже, Иванова поили. Время от времени ящик открывали, и тогда в промежутках между котёнком и цифрами в ярком свете появлялись люди. Он смутно видел их сквозь приоткрытые веки. Последние два раза они оказались смуглыми и курчавыми, бородатыми, хотя сначала были светлобородыми и белоглазыми. Всё двигалось во времени и пространстве. Всё как обычно, но не совсем.

9

В какой-то момент тряска прекратилась, и показалось, что потолок стал выше. Появились новые звуки и новые запахи, хотя старые, раздражающие, не исчезли. Исчез рыжий котёнок. Так Иванов его и не погладил. Но, похоже, где-то рядом находились люди. И это не сопровождалось ярким светом, как раньше.

Звуки были другие: будто курлыкали какие-то птицы, будто эти птицы только что поели, успокоились и теперь готовятся ко сну. Иванов почему-то знал: они неопасны. Но вот заскользило по коже – явно человеческие руки, твёрдые пальцы начали ощупывать и разминать. Это что-то новое. Иванов приоткрыл глаз – вот опять, бородатые, да ещё и темнокожие. Хотя, может, показалось из-за сумрака.

Но раньше хоть не трогали.

– Э-э-э, я не по этой части. Ну-ка, руки убрали, – грозно прокричал Иванов. Но, скорее всего, просто подумал. Сил для того, чтобы издавать звуки, не было.

«Это ж надо так упиться», – почему-то пришла следующая мысль. Ведь мысли могут приходить самые разные, в том числе и чужие. Размышление о выпивке, видимо, прибилось от кого-то другого. Или из прошлого: заблудилось в извилинах, вынырнуло и тут же исчезло. Вернулись обычные для последних дней воспоминания о ящике, тряске и потерявшемся теперь уже рыжем котёнке.

– Нет, я давал присягу. – Откуда-то выплыло тяжёлое размышление о долге. Перед мысленным взором появилась напечатанная на серой бумаге краткая инструкция о правилах работы законспирированного агента с грифом в правом верхнем углу. Хотя практикующим разведчиком как таковым он не был, но разных предметов в их специальном учебном заведении давали немало, часто в виде обязательного факультатива. Но мысли опять начали рваться, как далёкие облака на ветру. И вообще не очень понятно, его ли это мысли, если даже не получается вспомнить фамилию. Ну ладно, Иванов, Иванов. И кто тогда вместо него? И опять: где это? Непонятно с самого начала. Котёнок.

Он закатил глаза и мягко погрузился в беспамятство.

Через какое-то время Иванов очнулся и первым делом начал маскировать факт пробуждения. Обычно в тюремной больнице за находящимся в беспамятстве, но могущим очнуться в любое мгновение важным пациентом оставляют круглосуточное наблюдение. Однако сейчас рядом с Ивановым никого не было. Никто не сидел и поодаль, чтобы увидеть, как он откроет глаза, чётко зафиксировать этот момент и надлежащим образом им воспользоваться. Например, без промедления продолжить допрос, не дать больному прийти в себя, помешать сосредоточиться на сочинении ложных ответов. Похоже, сейчас он безразличен окружающим. Это радовало. Хотя какие-то люди находились совсем рядом. Иванов начал прислушиваться и опять отрубился.

Чуть позже совсем близко раздались гогот и гоготание, разбудившие его. Сразу же послышался звук шагов. Так ходят босиком по пыльной дороге. Несколько человек направлялись к нему. Теперь он разглядел: люди были как на фотографии из школьного учебника: три полуголых экваториальных человека, но в руках не было ни копий, ни луков. И они явно пришли его покормить. Тарелка в руках одного из них была из нержавейки, как у туриста. Правда, не было ложки. Что поделаешь, здесь, видимо, не держат ложек для гостей или пленников. А кто он – пока не очень понятно. Да, похоже, его кормят уже не первый раз, хотя он этого не помнит, но просто сам удивился ловкости, с которой начал втягивать в себя тёплую кашицу, прихватывая её из тарелки левой рукой. Правая действовала плохо. Одновременно с этим возвращались воспоминания – а вкусовые воспоминания всегда довольно прочные – это что-то похожее на курицу или рыбу. Но не совсем. По крайней мере, что-то полезное. Надо поправляться, теперь стало понятно: он сильно болен.

В мозгу всплыли какие-то сведения из специальных разделов медицины – это им тоже преподавали. И вот он наконец вспомнил фамилию и даже номера нескольких своих паспортов. Нет, не Иванов. Иванов – рабочая. И припомнил сентенцию: мы должны уметь выжить назло любому врагу. Хотя кто здесь враг? Может быть, вокруг друзья. Но вряд ли: начали проявляться смутные воспоминания о последних месяцах. Какие уж там друзья…

10

Пока Иванов лежал в ящике и галлюцинировал, появлялись его женщины. Наверное, беспокоились о здоровье. Но не привиделось ни одной эротической сцены. Видимо, таково последействие сыворотки правды, которую к нему применили. Хотя яды и модификаторы сознания чаще всего возбуждают нервную систему. Им показывали учебный фильм: пациент, получивший дозу модификатора, выделывал такое…

Чаще всего к Иванову приходила жена. Куда на службе без супруги? Человек должен быть заякорен семьёй: надо его удерживать, если вдруг возникает экстремальная ситуация. Жена, когда появлялась, была строга, заявляла, что у неё закончились деньги. Всё из-за денег. А он здесь не из-за них, что ли? Ему вкалывали сыворотку правды и выспрашивали номера счетов. Точно, вспомнил, теперь всё встало на свои места.

И ещё он почему-то без одежды. Это уже потом Иванов понял, что здесь нельзя по-другому. В таком климате тряпки сгниют, и человек вместе с ними, тем более никто тебя не переоденет, если ты лежачий больной, – просто не во что. Местные обтирали и обкладывали его пучками сухой пахучей травы. От этого становилось легче, даже прохладно, тело будто парило в воздухе. А потом приходило очередное забытье.

Ещё через какое-то время удалось осмотреться. Потом он начал двигаться ползком и недалеко. Иванов понял, что лежит в просторной армейской палатке, внутри которой натянута противомоскитная сетка. А сама палатка разбита в огромном деревянном доме, населённом смуглыми голыми людьми мужского пола. Но таких, как Иванов, учили ничему не удивляться и выживать в любых условиях.

Лёжа в сознании, а такие периоды становились всё продолжительнее, он пытался анализировать запахи, ведь по ним можно многое понять. Некоторые не определялись, хотя основными были привычные: запах дыма, запах листьев, даже, скорее всего, запах гниющих листьев. И, как ему показалось, запах моря. Или, может, не моря, но влажность была невыносима. Так что хорошо, что нет одежды.

А ещё оказалось, что ему каждый день делают уколы. Утром приходит местный и уверенно втыкает иголку в бедро. Вот почему, когда он начал приходить в себя, появилась тянущая боль в бедре. Кроме того, сильно чесалось. Иванов проследил за темнокожим санитаром и в стороне нашёл полиэтиленовый пакет с затёртым рисунком – никаких надписей не было. Там лежали одноразовые инъекторы, их было ещё недели на две, если вкалывать раз в день. Видимо, и раньше в пути получался тот же шприц в сутки. Конечно, могли какое-то количество инъекций пропустить. Или случайно вколоть несколько доз в один день. Но это, похоже, не очень критично. Просто надо было иногда колоть. На шприцах тоже отсутствовали какие-либо наклейки. И что в них?.. Наверное, будь там надписи, похитили бы для продажи. А может, раствор украден в начальной точке пути и внутри вода. Но, скорее всего, тогда уж физраствор. От водопроводной воды оставались бы синяки. Скорее всего, лекарство не разворовали – кому-то было выгодно, чтобы Иванов добрался до места назначения живой. Не умер до сих пор – значит, уколы помогали. Именно поэтому иногда в ярком свете мелькали какие-то люди. Они проводили медицинские процедуры.

Через несколько дней стало лучше, а самое главное, нужно было выйти на улицу. Ему первый раз стало стыдно перед хозяевами. Памперсы, привезённые с ним в комплекте, уже не помогали. Пучки травы не справлялись с запахами.

Когда он наконец выполз из дома на улицу, оказалось, что никакой улицы как таковой нет. Не было даже опушки: дом стоял посреди леса на небольших деревянных сваях, на непрочной почве, которая булькала и чавкала под ногами, а невдалеке, за зарослями, угадывалась открытая вода. Он увидел женщин: они не были обременены лишней одеждой, как и все здесь. На них только самое важное. Женщины держались отдельно. Вокруг них веселились дети. Пятнистые свиньи приветливо хрюкали Иванову и пытались с ним играть.

Уже потом ему принесли и помогли надеть специальный чехольчик. Впоследствии оказалось – здесь все мужчины носят такие. Чем длиннее и ярче, тем более уважаемый человек. Иванову достался чехольчик маленький и тусклый. «На подростка, – подумал он, – если вообще не детский. И краски для меня пожалели». Иванов даже обиделся. Но ненадолго. Сначала он не мог справиться с аксессуаром: тот сваливался, приходилось придерживать рукой. Один раз плюнул, пошёл без него, однако хозяева дали понять, что так неприлично, без чехла нельзя. Чехольчик называют котека, его носят в направленном вверх положении, подвешенным за верёвочку, но у некоторых он уверенно держится и без верёвочки – это зависит от строения организма. Изготавливают такой фаллокрипт из кабачка лагенарии, он же тыква горлянка, он же огурец индийский, он же калебаса, он же Lagenaria siceraria (Molina) Standl. Однако такие ботанические данные в этой главе избыточны.

Но самое главное – когда Иванов пробирался к выходу из большого деревянного мужского дома в первый раз, он натолкнулся на военную палатку. Точно такую же, как и у него. И в ней явно кто-то жил.

11

Муренин ещё раз прочитал заметку про яд церберин уже не так внимательно, отвлекаясь, вспоминая, как несколько лет назад был почётным кормителем птиц казуаров. Тогда за меценатство ему даже выдали специальную грамоту от Московского зоопарка – с синей печатью и двумя размашистыми подписями.

Если уж на то пошло, Муренин никогда не был сторонником содержания животных в неволе, хотя его основная работа оказалась с этим связана: лабораторные мыши, на которых приходилось ставить эксперименты, всегда жили в клетках. Он понимал, что, если, как того требуют зоозащитники, освободить животных, те долго не проживут. И погибнут, если даже выпустить их не в пригородном лесопарке, а вернуть в места, где жили предки. Ведь от родных зарослей и болот мало что осталось.

Роман представил себе казуара – нелепого шерстяного страуса с шишкой на голове, и настроение немного улучшилось. Механизм этого, в общем-то, понятен: человеку становится веселее при виде ещё менее гармоничного существа, чем он сам. Воспоминаниями о нелепой птице Муренину удалось слегка отвлечься от раздумий о проклятых письмах Сергеича. Скорее всего, уже неживого.

Бывшего начальника он не любил, но и плохого Сергею Сергеевичу Фарникову никогда не желал, предпочёл бы, чтобы с ним в нынешней заварухе ничего не случилось. Кто знает, может, он и бежал куда-нибудь в джунгли, вырвался от мучителей в последний момент, в тайном кабинете пластического хирурга изменил форму лица, уплыл за моря в маленьком уютном отсеке танкера, перевозящего пшеницу… Кстати, деньги на венки для Сергеича не собирали, так что рано хоронить.

Хотя кто будет эти деньги собирать? Профсоюза нет, теперь каждый сам за себя, дни рождения и поминки по месту работы не проводят. Да и не работает уже Муренин в Бюро по сертификации продуктов питания. Оно закрылось, и про бывшего начальника узнать не у кого. Даже если появятся новости, если он вдруг пришлёт письмо из Аргентины или позвонит по спутниковому телефону с необитаемого острова, про это никто Роману не расскажет.

12

Над письменным столом висел карандашный портрет Оли, его новой знакомой. Рисовать Роман не умел, хотя мечтал научиться, как и многие разносторонние натуры. Всякий художник сделает более-менее похожий набросок, а у Муренина и этого не получалось. Он умел срисовывать по клеточкам, но фотографии Оли, чтобы перевести изображение, у Муренина пока не было. Так что узнать её по рисунку при всём желании оказывалось невозможно. Но он-то знал, что на рисунке Оля.

Какая разница, в каком стиле нарисовано и похоже ли на оригинал, когда и так знаешь, кто изображён?

Это может быть вообще чистый лист в рамке. Ведь большую часть жизни мы фантазируем. Придумываем себе достоверность.

По рисунку нельзя было определить, блондинка Оля или брюнетка. И глаз у неё на самом деле было как у всех – два, а не как на картинке. А цвет колебался между голубым и серым; его иногда называют стальным, подразумевая холодность и злобность. Существуют такие определения, происходящие от названий химических элементов.

Этими словами подчёркивается, что хороший человек и металл – явления противоположные.

Опять же, свинцовые тучи, железные нервы. Ну и что, что глаза стального цвета, если они красивые?! Красивее стальных только зелёные.

Кроме того, бюст у неё, в сравнении с изображённым на рисунке, лишь намечался. Хотя то, что на абстрактной картинке можно было принять за грудь, вряд ли ею являлось. Скорее всего, это траектории движения электронов в атоме или орбиты спутников вокруг планеты с ещё не придуманным названием. Наверное, предполагалось, что девушка почему-то окружена враждебными стихиями, от которых Муренин её защитит.

На самом деле Муренину нравилось, когда грудь вот такая, небольшая. Правда, в советских книгах по сексологии, которые он в детстве и подростковом возрасте находил у тётки в шкафу между глажеными простынями, когда рылся в поисках конфет, а потом и мелких денег, и прочитывал целиком, краснея, прислушиваясь к шагам на лестнице и звуку ключа во входной двери; так вот, в этих книгах говорилось, что любовь мужчин к женской небольшой груди происходит от скрытой испорченности. Он внимательно вглядывался в себя, но порочности не замечал.

Над столом висело несколько карандашных портретов, срисованных с картин и фотографий. Кроме того, несколько портретируемых, наиболее ему близких и симпатичных, были изображены в свободной форме, не абстрактной – её он не очень понимал – а именно смутной. Сам он, конечно, знал, кто где изображен. А вот редкие гости, рассматривавшие картинки перед совместной выпивкой, или родственники, появляющиеся после долгого отсутствия, узнать персонажей не могли. Даже самих себя. На портретах в свободном стиле, например, были его мать и писатель Ремизов. Муренин никому не признавался, кто это. Мать приезжала раз в год и каждый раз подозрительно всматривалась в рисунки над письменным столом сына. Случайный же гость, если бросал на картинки взгляд, опасливо его отводил.

13

Муренин поднялся из-за компьютера и, потягиваясь, подошёл к книжному шкафу – самодельному монстру из труб и досок, правда, покрытых хорошим мебельным лаком. Шкаф высотой до самого потолка, шириной от стены до стены вмещал по три ряда книг на каждой полке и стоял здесь ещё со времён молодости бабушки с дедушкой.

На полке повыше размещался только один ряд книг, их было видно в глубине. Остальное пространство занимали музыкальные пластинки – от древних шеллачных до дисков фирмы «Мелодия». Кроме того, там лежали более поздние звуковые носители. Стопки укрыты суровой старинной коричневой бумагой с небольшим слоем пыли. Большинство пластинок уже не на чем слушать. В доме нет ни граммофона, ни проигрывателя, но рука не поднимается их выкинуть – всё-таки история и воспоминания.

На полке, расположенной ниже, как раз на такой высоте, чтобы было удобно доставать и разглядывать, лежат разные бумаги, некоторые – в картонных папках. Всё свалено случайным образом, но Муренин знает, что и где искать.

Хотя довольно часто находит в куче что-то новое для себя, разные древние артефакты или вообще листки, исписанные незнакомыми людьми. Такое иногда случается: бумажку кто-то забыл, уронил, проходя мимо, принесло ветром в окно или просто подбросили шутки ради, а то и с недобрыми намерениями – в качестве компромата. Периодически, раз в несколько лет, Роман перебирал листки и ненужные выкидывал. Но эту страничку в косую клетку он точно не выбросит. Не так уж и много листков, не вызывающих неприятных воспоминаний. Здесь Мурениным были выписаны некоторые естественнонаучные факты. Почерк ещё разборчивый. Это сейчас, когда тексты набираются на клавиатуре, записи от руки стали совсем не читаемы.

У казуара уродливый рог на голове.

Птица казуар не умеет летать.

Казуар в джунглях живёт двадцать лет, в зоопарке – сорок лет.

Казуар не любит других казуаров.

Казуар достигает двух метров высоты и шестьдесят килограммов веса.

Казуар бьёт врага с разбега сразу двумя мощными лапами.

Острый коготь казуара протыкает жертву (коготь двенадцать сантиметров длиной).

Каждый год в мире несколько человек гибнет от ударов казуаров.

Казуар-самец убивает соперника в схватке за самку.

Казуары-самцы часто спасаются бегством от самок, которые всегда крупнее.

Во время спаривания казуары издают страстное кудахтанье.

Во время кудахтанья казуары становятся неосторожны, подпускают охотников, которые их убивают.

Брачное кудахтанье казуаров папуасы имитируют, подманивают и убивают птиц.

Папуасы любят мясо казуаров (выше ценится только мясо свиней).

Казуары активны на рассвете и лунными ночами.

Казуары любят фрукты и мышей.

Casuarius casuarius (Linnaeus, 1758).

– Ну вот, скоро и я стану старше казуаров, выросших в неволе, – пробормотал Муренин, дважды перечитав пожелтевшую бумажку. – А ведь были и мы помоложе.

14

Нелетающих птиц – казуаров – несколько лет назад, в 1995 году, привезли в Московский зоопарк. В неволе они размножаются плохо, вряд ли родились в клетке, наверное, были где-то отловлены. Популяция казуаров осталась на острове Папуа – Новая Гвинея; когда-то в изобилии жили и в Австралии, но там их теперь почти нет, что обусловлено перенаселённостью территории, прогрессом и всем остальным, не способствующим выживанию диких животных в естественной среде обитания.

Так уж получилось, что судьба Романа переплелась с этими странными птицами. Изучая повадки казуаров, Муренин пролистал некоторое количество справочников по орнитологии. В то время у научных сотрудников ещё существовал так называемый библиотечный день, который действительно можно было провести в библиотеке. Никто не требовал подтверждения, что в этот день ты листал журналы, а не пил пиво или не стоял в очереди за дефицитными товарами. Кроме того, дома в старых энциклопедиях Муренин нашёл несколько коротких ознакомительных статей. О казуарах не так-то мало и написано. Например, Книга рекордов Гиннеса объявляет их самыми опасными птицами для содержания в зоопарках, основываясь на частоте и тяжести увечий, причинённых персоналу. Правда, дальнейшие изыскания Муренина показали, что эти мрачные птицы опасны только с виду, а против человека они бойцы никакие. Люди сильнее: они вытеснили смешных недостраусов из родных мест и практически уничтожили. Счёт слишком неравный.

Опять же, местные жители до сих пор употребляют в пищу мясо казуаров: система, биогеоценоз и вообще такова история развития человечества. Ещё совсем недавно эти племена были, что называется, людьми каменного века с луками, стрелами и кремниевыми топорами. Им сложно объяснить, почему охота и поедание диких животных – зло. Но вряд ли они отличаются по устройству от людей, живущих на других территориях. Просто так получилось: жили не там, где жить прилично, и попали в зависимость к более вёртким пришельцам. Так сложились обстоятельства, и теперь над туземцами смеются болваны, считающие их ниже себя. Вот и Муренин попал в переплёт со своей наукой, которая теперь никому не нужна. А бывшие троечники презирают нищих отличников.

Да что люди? Даже дикие свиньи мешают казуарам жить, и происходит это тысячелетиями. Свиньи топчут и жрут огромные казуарьи яйца, гадят в гнёздах, пугают птенцов до смерти. И это при том, что казуары – третьи по размеру птицы в природе. И могут проткнуть своим двенадцатисантиметровым когтем с разбегу кого угодно. Просто дикие свиньи Sus scrofa (Linnaeus, 1758) умеют ловко уворачиваться, и их намного больше.

15

День, радикально изменивший жизни сотрудников лаборатории по выдаче сертификатов на продукты питания, начинался обычно. Утро не предвещало ничего особенного. Львовна появилась часа через два после начала рабочего дня, ближе к обеду. Выражение её лица было сложным. Муренин это заметил, ещё когда начальница проходила мимо его стола, но не придал значения. Вообще, люди с утра не всегда похожи на себя дневных. А тем более вечерних. Довольно долго Инга Львовна возилась в кабинете. Вышла в белом рабочем халате. Такое бывало редко, только когда нужно было имитировать для очередной комиссии проведение химических анализов на неработающих спектрометрах.

– Ну что, – сказала Инга Львовна, – не забыл ещё, как работать с лабораторными животными? Надо на мышах прогнать один препарат.

– Что это вдруг? – Муренин оторвался от книги. – Новый спектакль какой-то? Так далеко наша деятельность ещё не заходила.

– Если бы спектакль! Вроде что-то посерьёзнее. Сергеич распорядился, – ответила Инга Львовна.

– Ничего себе, – Муренин заулыбался и потянулся на стуле.

– Да, вот так. Не забыл, как вводить препарат? Подготовь рабочее место, инструменты, сходи в виварий. Нам мышей привезли, узнай, как там. Срочно заказали животных по высокой цене. Уколы будешь делать прямо здесь, под вытяжкой. Хорошо, что её не вынесли на помойку, даже вроде подключена. Раствор привезли готовый. Уколешь и рассадишь мышей с препаратом по чистым клеткам, я потом их по временным точкам раскидаю.

– Ого, так это надо халат рабочий искать, перчатки резиновые. А шприцы-то есть какие-нибудь? Хотя я в шкафу на верхней полке видел коробки с одноразовыми, не знаю, правда, что там внутри.

– Так, только введи препарат. И никаких лишних вопросов, я сама пока не разобралась. Если по правилам, нужно кого-нибудь нанять, из практикующих. Да и не здесь, конечно, а в настоящей лаборатории. Это против всех правил безопасности. Раньше-то мышей запрещали приносить в комнаты, работали в виварии, сам помнишь. И непонятно, исправна ли вытяжка. Это Сергеич халтурку взял – какие-то аллергены. Ладно, без разницы. Скажем так: дружественная группа по разработке линейки антигистаминов попросила нас провести простой контрольный эксперимент. Органы на образцы брать не будем, чистый опыт на выживаемость. Но умереть мыши не должны – это точно. Сергеич говорит, что простая формальность, мы даже и эффекта никакого не заметим. Какие-то пищевые красители, мышам ничего не будет.

Инга Львовна вытянула сигарету из пачки.

– Ну, поднеси мне зажигалку. Ведь раньше небось воспитанный был, за дамами ухаживал. – Руки у неё немного подрагивали.

– Извините, исправлюсь, – сказал Муренин. – Сейчас подожгу.

– За опыты заплатят сверх, не беспокойся. – Инга Львовна глубоко затянулась. – Даже, может, и хорошо заплатят.

Она помолчала, сигарету не докурила, загасила о пачку бумаги. Это что-то новое: руководительница была аккуратисткой.

– И вытяжки нужно включить. Кажется мне, не всё просто. Но это так, утренние мысли вслух. Паранойя старческая.

– Ага, старушка, – Муренин усмехнулся и попытался поймать Львовну за халат, но та сделала шаг в сторону.

– Дурак.

Хотя отошла с неохотой, вот если бы не вся эта неожиданная и непонятная суета…

Муренин поплёлся шарить по древним шкафам. Где-то попадались старые белые халаты, да и перчатки тоже. Халаты рабочие, затёртые, но чистые, а не те бутафорские, в которых они появлялись перед клиентами и подписывали бумаги. Их нынешняя униформа медицинские халаты только напоминала, была из дорогого материала, с логотипом, вышитым на груди золотыми шёлковыми нитками, с красным переливающимся крестом на рукаве.

Заказывали в модной мастерской – там у Инги Львовны подруга-дизайнер. А вот опыты лучше делать в старом, ведь халат может испачкаться. Их для этого и выпускали когда-то на фабриках пошива медицинской одежды. Муренин нашёл в углу шкафа несколько халатов. Надел сначала один, тот оказался мал. Начал натягивать второй – подошёл. Перчатки тоже нашлись. Скорее всего, срок годности вышел, но вряд ли им что-то сделалось.

Вытяжки – специальные шкафы, закрытые откидывающимися колпаками из непробиваемого стекла (вдруг внутри что-то взорвётся?), к ним подведены воздуховоды с фильтрами для работы с опасными химическими веществами. Вытяжки, похоже, не включали лет семь. Эбонитовые чёрные ручки провернулись с трудом. Красные кнопки со стёршимися надписями «Вкл.» сработали надёжно: стало видно, как засасывается пыль, шевелятся бумажки и откуда-то выползшие окурки, воздух уходит в специальную трубу.

Интересно, куда потом идёт этот воздух? Фильтры, конечно, остались, задержат любую гадость. А воздух? В тайную переговорную? В комнату отдыха с баром из дорогого дерева? Всё перепланировано… В бывших лабораторных комнатах сделали приличный ремонт. Что из оборудования мешало – выдернули из стен, отпилили куски труб, задрапировали недешёвыми материалами. А вообще какая разница, что и куда сейчас поступает? Указание дано – надо выполнять.

Когда-то на дипломной работе их заставляли учить инструкцию по введению мышам раствора. Сначала, конечно, надеть медицинские перчатки. Введение препарата внутрибрюшинное, перед инъекцией пациент фиксируется настолько крепко, что у него не возникает даже мысли о сопротивлении. (Интересно, а какие ещё могут быть мысли у мыши-пациента в этот момент?) Схватить объект за шиворот большим и указательным, остальными пальцами той же руки придерживать. Игла инъекционная состоит из трубки и канюли. И зачем в памяти осталась какая-то канюля?

Клетки с мышами и чистые пустые клетки за несколько заходов принёс бородатый техник из вивария. «Интересно, чем он занимается в остальное время, ведь такие эксперименты явно нечасты?» – подумал Муренин.

Чтобы отловить мышь из мышиного стада, клетку ставят на боковую стенку, при этом дверца оказывается сверху – в таком положении удобно запустить внутрь руку и схватить грызуна. Остальные мыши не разбегутся. Получается, что они сидят в колодце, будто в долговой яме, откуда пленников забирают поодиночке и уже за лабораторным столом решают их судьбу.

Львовна разложила на фильтровальной бумаге несколько шприцев с набранным готовым раствором, чтобы Муренину было сподручнее колоть. Эксперимент обычно планируется так, что сначала вводят препарат первым пяти мышам и закрывают их в клетке. Потом, через десять минут, обрабатывают вторую пятёрку. И так далее.

Но всё получилось по-другому. После укола первая мышь дёрнулась, начались судороги, она перестала дышать. То же произошло со второй и третьей.

– Слушай, Львовна, да это же полная жопа, они все дохнут. Я не успеваю даже в клетку посадить. Какие тебе тут временные точки?..

– Так, всё. Заканчивай. Антракт. – На лице у Инги Львовны появились испуг и растерянность.

– А мы за ними не отправимся? Что-то тут не ладно, – зашипел Муренин.

– Помолчи, не наше дело.

Инга Львовна засуетилась, начала по одной выдёргивать из пачки сигареты и тут же сминать их. Похоже, она не знала, как быть.

– Давай домой. Только сначала молока попей, в нашем холодильнике должно стоять, против отравления. Хотя откуда здесь молоко? Спирта надо. Сейчас быстро разведу.

Она потянула Муренина за рукав халата.

– Эй, ты, смотри, не отключайся. – Это было предпоследнее, что Муренин услышал от Инги Львовны.

– На, выпей и вали, – вроде бы ещё добавила она. – Если сможешь…

Спирт он выпил. Насколько разбавленный, в этой ситуации было всё равно. Бывает, что помогает и кто-то выживает.

16

Самым элегантным кошмаром был сон, в котором Муренин уверенным оборотнем бежал в сумерках по широкой, ровной осенней аллее, как положено, на четырёх ногах, легко и быстро; он был вепрем, сильным и смелым животным, время от времени хрюкал; скорее всего, от этого звука Роман и проснулся. Проснуться было жаль, ощущения от обёрнутости в другое существо оставались приятными. Обычно просыпаешься и радуешься, что кошмар закончился, ведь страх, даже приснившийся, вреден для здоровья. Но в этот раз Муренин проснулся и сразу выпал в жестокое нездоровье. Во сне он чувствовал себя значительно лучше.

Кроме того, Роман начал припоминать, что превращение в кабана было не единственным, трансформаций в разных животных за бесконечную ночь произошло немало. В каких – уже не вспомнить, ведь часто память не может вместить всего и предлагает только последнее.

Теперь Муренин ощущал себя человеком, то есть, похоже, обернулся в самого себя. Было светло. То ли утро, то ли день. Он лежал на кровати, наполовину разобранной, в своей комнате, в одежде, в которой ходил на работу; рядом валялся скомканный медицинский халат. Муренин сразу узнал его. В этом халате он делал инъекции лабораторным мышам. Как добрался домой – не помнил. Как ехал от станции метро «Ленинский проспект» до метро «Перово», как шёл к станции, а потом от метро, как попал в подъезд и поднимался по лестнице, как отпирал дверь в квартиру – всё это стёрлось из памяти.

«Да. – Его пробил холодный пот. – Дверь, дверь закрыть надо. И где ключи?»

Кроме того, Муренин обнаружил, что правая рука затянута медицинской перчаткой; во время опыта на нём были обе – так положено по инструкции. После всего безумия он правой рукой стянул перчатку с левой, а левой с правой уже не смог, не левша же. Пока лежал, рука в перчатке вспотела. Силиконовая поверхность не пропускает воздух, ощущение такое, будто кисть попала в желудок какого-то мерзкого существа и теперь там переваривается, и это только начало: со временем мерзкий гад затянет человека внутрь целиком. Муренин попытался разорвать полупрозрачный материал, но перчатка только тянулась, оказалась крепкой – именно такой она и должна быть. Наконец сползла. Муренин отшвырнул мокрый комок, но сил на бросок не оказалось, и расстояние получилось небольшим. Скорее всего, перчатка упала на пол, по крайней мере, её не было видно на покрывале.

После борьбы с куском силикона он обессилел и потерял сознание, какое-то время вообще ничего не чувствовал. Потом очнулся, похоже, довольно быстро, потому что было примерно так же светло. В этот раз он приподнялся на локте, усилием воли сдвинулся с места, сполз на пол. Подняться не получалось. Отдышался, привстал. По стенке на полусогнутых ногах двинулся в коридор; всё болело, ломило, голова кружилась.

Входная дверь оказалась закрыта, ключи торчали внутри в замочной скважине. Это хорошо. Муренин постоял, понимание приходило медленно, отставало от зрения. Действительность осознавалась с некоторыми задержками. Подёргал за ручку – входная дверь заперта; случайно задел ключи – они зазвенели. Как хорошо, что ключи с внутренней стороны, а могли бы остаться снаружи. Или он мог потерять их по дороге и теперь лежал бы на лестничной клетке под дверью.

Уф. Теперь нужно вернуться к кровати, не упасть. Хотя почему бы и не полежать здесь, в прихожей, на полу? Дома же. И светло. В туалет бы, но нет сил. Но надо. Он мягко завалился на спину. Главное, не ударился затылком. Смотреть вверх не было сил, зажмурил глаза, потому что потолок с переменной скоростью вращался против часовой стрелки. Муренин опять отключился.

На самом деле, похоже, сознание его не угасало, скорее всего, переходило из одной формы в другую, переключались какие-то фазы. Он стал уменьшаться, это было что-то новое, необычное, но полностью не исчез; на каком-то этапе перестал терять объём тела и превратился в мышь; ощущать себя мышью оказалось приятно и даже радостно. Какая разница, в какое животное ты обернулся? Из предыдущего сна помнил, что оборотнем быть весело. Он встряхнулся и быстро побежал, маленькие мышиные лапки работали уверенно, ими было приятно управлять. Забежал под шкаф – там оказалось отверстие, ведшее в нору, про неё он раньше ничего не знал. В норе тепло, она расширялась. Надо было зачем-то бежать вперёд. Становилось всё светлее. Неожиданно он понял, что это свет тревожный – таким мигают лампочки, сопровождающие звук сирен. А ещё он осознал: это горит красным шишка на голове гигантского казуара, страшной и опасной птицы. Ещё эта шишка жужжала и искрилась, как старинная электрическая лампа. И вращалась, как стробоскоп на крыше милицейской машины.

– Сейчас схватит и сожрёт, – констатировал Муренин.

Он видел раньше, как казуары поедают мышей – ловко, бесстрастно. Глаза их в это время становились пустыми. Серотонин – гормон удовольствия – замораживает взгляд.

Но теперь он знал, что надо делать. Роман опять начал раздуваться, казуар стал ему не страшен: он и сам был гигантом, превосходящим размером мерзкого полустрауса. Такой кусок в глотку проклятой птице не полезет. Но сколько же можно так увеличиваться? Ничто не мешает, свобода, раздувайся сколько хочешь! Опять стало легко и приятно. Подул ветер, подхватил Муренина и понёс к чёрному горизонту.

17

В зоосадах к казуарам относятся не очень серьёзно. Технической документации, призывающей к бдительности, не верят, ведь это всего лишь птицы, а не тигры и не крокодилы.

Московский зоопарк всегда был любимым местом публики. Москвичи и гости столицы часами стояли в очередях в билетные кассы. Тем же, у кого не было возможности сюда попасть, зверей в клетках показывали в добрых детских фильмах и мультиках. Ближе к годам перестройки зоопарк начал приходить в запустение, помещения и оборудование подгнивали, подламывались даже решётки у загонов хищников, что могло привести к опасным происшествиям. Со временем перестало хватать корма. Несколько раз дирекция через журналы и газеты обращалась за помощью к энтузиастам. Со всей страны стали приходить продуктовые посылки от юных натуралистов: присылали и полезные семена, и сухие плоды, и съедобные корни. Кто-то жертвовал деньги, хотя время наступило тяжёлое, многие и сами голодали, да и деньги быстро обесценивались.

В середине девяностых Муренин как-то встретил в овощном магазине Стаса Морлея. Когда-то они ходили на семинары по английскому языку и философии, вместе учились в аспирантуре. Теперь Стас работал менеджером в магазине. Жил неплохо, состоял при деле. Муренин же едва сводил концы с концами, оставался научным сотрудником, зарплату давали редко и небольшую. Стас обрадовался встрече, заинтересованно спросил, нет ли у Муренина лабораторных мышей в виварии, как в те времена, когда они ещё занимались наукой и ставили эксперименты на животных. И это вопрос не праздный. Потому что зверям в зоопарке нужно помогать с питанием. И что он, успешный менеджер овощного магазина, носит фрукты двум привезённым недавно казуарам, и что для правильного рациона очень нужны живые мыши. Что казуары – это вообще фантастика, Муренин такого точно не видел и даже не знает, что это – ну, скажи правду! Заодно и всё остальное посмотри, ведь давно небось не был, а тут и вход для меценатов бесплатный. Муренин сначала хмыкал и уклонялся от ответа, но потом, когда Морлей достал из-под прилавка несколько бутылочек пива, пообещал помочь с грызунами. И через несколько дней они вдвоём привезли корм – подгнившие бананы, яблоки и живых белых мышей. Птицы к тому времени были закреплены за Станиславом Морлеем, о чём свидетельствовала запись шариковой ручкой на табличке с названием животных на русском и латыни. Простым карандашом дописали и Романа Муренина.

Муренин до сих пор помнит: перед клеткой Стас всё время прислушивался. Он где-то вычитал, что трахающиеся казуары кудахчут, как курицы, но те молчали. Самцы и самки казуара выглядят примерно одинаково, просто самки крупнее. Видимо, при заключении сделки коммерческую службу зоопарка ввели в заблуждение, продали якобы пару, непрерывно высиживающую птенцов, что коммерчески выгодно. Скорее всего, на момент закупки из Московского зоопарка уволили специалистов, которые могли бы определить пол необычных птиц. Ещё Стас рассказывал, что яйца у казуаров высиживают самцы, они же потом и кормят птенцов.

Тогда, в 1995 году, зоопарк переживал тяжёлые времена, хотя помещения и вольеры начали ремонтировать. Кроме того, уже завозили животных со всего света. Решили, что, если дело поставить нужным образом, на этом можно будет неплохо зарабатывать. Не прямо сейчас, а спустя некоторое время, когда в новой России всё будет прекрасно и счастливо.

За два года до этого войска обстреливали Дом правительства, находящийся рядом с зоопарком. Крыши многоэтажек вокруг облюбовали снайперы, и неизвестно, сколько животных было подстрелено просто так, из баловства. Ведь до сих пор непонятно, сколько убито зевак, глазеющих на обстрел Белого дома танками, да и просто граждан, оказавшихся в ненужном месте в ненужное время. Что уж тут говорить о животных…

Лет через пять после недолгого меценатства, уже в новом тысячелетии, Муренина занесло в зоопарк. Так, случайно. Казуарихи вроде были живы. Никто не кудахтал. Но, по крайней мере, осталась табличка с надписью, что они здесь. Птицы к нему не вышли. Стояла осень, шёл дождь. Муренин не привёз еды и не представлял для птиц никакого интереса. Их со Стасом имён на табличке не осталось. Да и самого Морлея уже не было в живых.

Вообще, Московский зоопарк расположен не в самом счастливом месте. Во время Отечественной войны туда попало несколько бомб и были убиты животные, которых не сумели эвакуировать на восток, в Свердловск. Погибали и работники зоопарка, ухаживающие за ними под обстрелами. Крупных упрямых животных невозможно спрятать в бомбоубежище. Часть была отправлена в эвакуацию в Сталинград, но этих питомцев ждала ещё более печальная участь.

В 1905 году в районе Красной Пресни, где расположен Московский зоопарк, шли бои между рабочими, рвущимися к светлому будущему, и царскими войсками. Снарядами был пробит огромный аквариум, совсем недавно построенный, погибли все водные животные. Кроме того, сгорело несколько деревянных павильонов, пострадали звери наземные. После переворота 1917 года и начавшегося голода зоопарк был обречён на истребление, но часть зверей спасли самоотверженные сотрудники. Вскоре зоологический парк национализировали, на него начали выделять большие средства. Согласно идеологической политике тех лет, зоопарк считали важнейшим из зрелищ, полезным пролетариату наравне с цирком и кино.

В лектории зоопарка когда-то выступал вождь пролетариата – товарищ Ульянов-Ленин. С ходу подтвердить эту информацию сейчас не удастся. В советские времена на всех помещениях, где выступал вождь, были вывешены каменные таблички с указанием даты выступления, состава аудитории и темы доклада. К настоящему времени таблички сбиты. Убрали и многочисленные памятники Ленину, причём первыми исчезли статуи металлические: их сдали в пункты приёма металлолома. Гипсовые изваяния были не так интересны, поэтому их убирали постепенно, в соответствии с бумагами, поступающими сверху, а чаще всего в связи с необходимостью занять площадку под торговые ларьки или автомобильные стоянки.

18

Однажды в библиотечный день, в то время, когда Муренин ещё числился научным сотрудником, он листал журнал из раздела новых поступлений и случайно наткнулся на статью про исследование методом ядерного магнитного резонанса прочности ножей из костей человека и костей птицы, напоминавшей на иллюстрации гигантского страуса; образцы изделий были отобраны для экспериментов в Папуа-Новой Гвинее. В дело шла человеческая бедренная кость os femoris. Муренин переводил статью со словарём, на всякий случай заглянул и в латинский. Разглядывал, перечитывал, не мог оторваться, недоумевая, как это так, как такое могут исследовать, да ещё и печатать в научных журналах?..

Через несколько лет он припомнил ту статью случайно, в связи с кормлением казуаров в зоопарке. Теперь исследование такого рода уже не казалось ему странным и неприятным. В статье сделаны вполне практичные выводы: кинжалы из человеческих костей более устойчивы к изгибу и поэтому более прочны, чем кинжалы из костей казуара. Что такого? Качество на первом месте! Из когтей казуаров папуасы делают наконечники копий, из костей лап – ножи, из костей крыльев – иглы. Tibiotarsus, tarsometatarsus, femur, phalanges. Кости предков и скелеты врагов тоже шли в дело.

Мясо убитого казуара съедается, его ритуально делят между всеми жителями деревни. Казуары и дикие свиньи – единственная крупная дичь на острове Папуа-Новая Гвинея.

А ещё птиц казуаров нужно отличать от кугуаров из семейства кошачьих. Кошачьих на острове Папуа-Новая Гвинея нет.

19

Возбуждённые люди кучками бродили по проезжей части, смотрели под ноги, что-то выискивая, и негромко переговаривались:

– Демонстрация пошла другим путём.

– Коммунисты раздавили грузовиками омоновцев.

– Зачинщики скрылись Нескучным садом.

– Не простим.

– Это всё проклятый Анпилов.

Первомайские праздники в 1993 году считались выходными днями. Но была суббота. Какой толк, когда выходные совпадают с праздниками и не компенсируются? В тот день Муренину зачем-то потребовалось пойти на работу, хотя денег уже не платили, а тут работа в праздники, которые одновременно ещё и выходные. Но, видимо, было очень нужно, иначе никуда не пошёл бы. В метро «Ленинский проспект» ближний выход, тот, что к магазину «Тысяча мелочей», закрыли, пришлось идти через дальний.

Погода стояла солнечная. На проспекте виднелись машины в странных положениях. Светофоры работали, но как-то впустую: оказалось, что проезжую часть перейти можно в любом месте.

Муренин неожиданно увидел следы побоища. Кровь, потерянные ботинки, растоптанные очки, валяющиеся аксессуары омоновцев. Из разговоров стало ясно, что это следы битвы милиции с участниками демонстрации. Равномерно по всей площади валялись кирпичи и куски дорожного покрытия, которые демонстранты, видимо, принесли с собой. Стояли помятые грузовики, вероятно, ими перегораживали путь колонне. Говорили, кто-то из участников демонстрации завёл КамАЗ и направил его в шеренгу милиции.

На слишком горячем для майского дня асфальте Муренин заметил маленький значок с улыбающимся Лениным – репродукцию одного из тех плакатов, которые Роман часто видел на стенах домов в детстве, а потом и в юности, но тогда их висело уже меньше. Муренин обычно подбирал всякие такие штуки на улице, кроме того, значки ему покупали взрослые и дарили приятели: с детства у него проявилась непонятная страсть к коллекционированию бесполезных вещей. Но этот значок был раздавлен, краска содралась, и на тыльной стороне отсутствовала булавка для крепления к одежде. Некондиция, такие в коллекцию не идут. Пришлось выбросить – к чему он?

Муренин кое-что припомнил и начал анализировать на ходу. Всё ясно. В прошлом году он прочитал рассказ писателя Сорокина про бой в метро «Ленинский проспект», горящие машины, развороченную площадь и гигантский монумент космонавту Юрию Гагарину, поваленный поперёк проспекта.

В первомайский день памятник космонавту не уронили. Правда, к тому времени во многих местах повалили другие монументы. Памятники вождей пролетариата и их лучших товарищей пошли на переплавку или были раздроблены на гравий для засыпки ям на дорогах.

«Д-а-а, – думал Муренин, – велика сила искусства – вот и притянули буквами события. Надо же – бой на „Ленинском проспекте“. Вот это фантазия у прозаика Сорокина…»

Потом Роман иногда вспоминал об этих двух связанных событиях как о доказательстве силы искусства и рассказывал некоторым знакомым про удивительное явление синхроничности.

Хотя вскоре вообще что-либо перестало удивлять. Через несколько месяцев после коммунистической демонстрации уже вовсю применяли отряды снайперов и танковые подразделения в центре столицы. Но население тогда больше заботилось о прокорме, военных действий не замечало, а если и думало о них, то как о спектакле, который разыгрывается где-то на стороне и к обычным людям никакого отношения не имеет.

Согласно статистическим данным, в конце восьмидесятых годов младшие научные сотрудники и молодые инженеры были главными читателями странной литературы. Поэтому Муренин не мог не прочитать рассказ Сорокина о битве на «Ленинском проспекте». В девяностых чтение перестало быть модным занятием, ранее входившим в обязательный набор фрондирующего гражданина. Не до того – зарабатывали на еду.

В начале двухтысячных деньги появились, они оставались даже на книги. Неожиданно бывшие читатели стали писать сами, проявился постболевой шок от событий предшествующего исторического отрезка, произошла протечка коллективного бессознательного в треснувшее индивидуальное. Тексты теперь записывали на компьютеры. Однако основное время шло на энергичное обсуждение в социальных сетях. До написания книг дело часто не доходило. Комментарии со временем сгорали.

Или где-то скопились и лежат, но сейчас никому не придёт в голову их читать.

20

И-и-и… Писатели… Чтоб тварь Божья ожила, радугой засветилась, чистым словом забеременела, это ж надо, чтобы вон кто гармонию в ней зачал, искрой осеменил. Да… только трахает он частенько в форме крайне извращённой… Ох, больно… Погляди, Алёша, на них и посмотри на себя – к чему всё это тебе? – слышался в комнате старческий голос. Он дребезжал и подрагивал, но широко раскатывался и явно был хорошо поставлен.

Муренин здесь в первый раз, дорогу от метро нашёл по карте. Дом добротный, сталинский, что называется, фасадный. Раньше в таком жили какие-нибудь начальники. Дверь открыла его новая знакомая Оля и теперь стояла, укоризненно покачивая головой, но улыбаясь. Она прислушивалась к тому, что происходило в комнате, и, похоже, ей это нравилось. Хотя было видно, что Оле немного неловко перед гостем – неизвестно, как он на такое отреагирует. В этой компании он знал только её да ещё хозяина квартиры Алексея. Но встречать гостя хозяин не вышел. А там неизвестно, кто ещё был в гостях, может, и знакомые. В подобных местах можно встретить кого угодно: приятелей, друзей, коллег. В квартире происходила встреча писателей, а на таких мероприятиях бывает всякое.

– Проходи, проходи, не стесняйся. У нас тут очередной концерт. Родственники Алексея солируют. Лучше бы сегодня мне не появляться. Ну хоть ты пришёл нормальный, а то сплошное сумасшествие.

Муренин растерянно улыбался. Вообще-то он не считал себя таким уж нормальным и этим гордился. Ну ладно, пускай нормальный. Оля невысокая, подстриженная под подростка, узкая, но плотная. Видно, что занималась танцами или чем-то ещё. Может быть, дзюдо. Муренин косился на неё украдкой.

– Вот, тапки надевай, этого добра здесь сколько угодно, как в больнице. Или в сумасшедшем доме. Хотя не знаю, как там, в дурке. Гостей всегда много, – сказала Оля тоном хозяйки. Выдвинула ногой из кучи сначала один, а потом другой оранжевый шлёпанец.

Гул в комнате нарастал. Видимо, какая-то часть представления подходила к завершению, новый гость всё пропустил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.