Сергей Юхнов
Сурок: лазутчик Александра Невского

Пролог

Обоз

Конец марта 1225 года.

Пограничье с Литвой.

Новгородские земли

Высокое солнце над холодным полем. Шепотом пороши отглажена, бела и слепа снежная ширь. От литовских пределов настырно торит завьюженный путь обоз. Из леса видно далеко – у самого окоема чернеют лошади и люди; исчезли – в овраг скатились. Вновь появились – по ложбине ближе к лесу подошли. Растянулись в тридцать саней. Густо из ноздрей тяжеловозов пар валит, над спинами клубится. Мужики в тугих шубах бредут. Рядом бегают мальчонки, под горку толкают сани, смеются. Голоса эхом расщепились, слов не разобрать…

– Что скажешь, дед, наш обоз или литовский?

– Кажись, наш, хозяин.

– Подождем. Если не новгородцы, пристраивать не будем.

Говорили двое, притаившись на краю лесного оврага. Дед стянул зубами рукавицу, потёр глаза.

– Ослаб я очами, хозяин. Не вижу, что за шапки на мальцах?

– Ишь, ослаб! Так и я не вижу… – заулыбался хозяин. Густая борода его, окунаясь в снег, взмокла, усы заледенели под носом. Светлые очи лукаво блеснули. – Снежку что ли поесть? Пить хотса… Належимся тут, а завтра горячка скрутит. Небось, и жажда оттого …

– Тогда не понятно – зачем лежим? Просто так что ли к обозу пристроиться не можем?.. – укорил дед.

– Не можем. – Твердо произнёс хозяин.

Дед не унимался:

– Даже, если Литва едет. Что проку с нас? Пристанем, как простые люди. То, что мы лазутчики, на лбу не написано. Не лихие, не ратные – христиане православные. Вместе веселее!

– Будь мы одни, так пристали бы, хоть к немцам. Дай Бог, по-немецки оба с тобой разумеем. С нами же все ученики наши, все богатство наше! Я их животы «на авось» не положу…

Позади скрипнул снег. Утопая по колено в сугробах, к ним пробирался из лесу мальчик. Дед обернулся и зашипел:

– Куда лезешь?! Лягай, тебе сказано!

Малой немедля упал и подполз ближе.

– Зачем явился? – строго спросил хозяин. – Сказано, в лесу ждать!

– Ребята заволновались, учитель. Уж больно вас долго нету… – заговорил запыхавшийся малец.

– Наш обоз, новгородский! – встрял дед. Хозяин взглянул в сторону ближних саней.

– И еще… – продолжил мальчик. – Ребята завидели стаю воронья над лесом.

– Где? – нахмурился хозяин. Дед поднял глаза к синеве.

– Отсюда не видать. Они там, – мальчик показал за спину, – с той стороны кружат, галдеж устроили. Мы и заволновались…

– Может обоз их всполошил? – заметил дед.

– Не похоже. – Задумался хозяин, оглядывая склоны оврага. – Ты вот что, – обратился он к мальцу, – ступай к ребятам, успокой их, и пусть сидят, не шелохнуться. Мы еще тут покумекаем. А если чего, бегом сюда…

– Ну? – спросил хозяин у деда. – Что скажешь?

– Мало ли чего привидится. – Отмахнулся тот. – Кто еще кроме нас тут может быть?

– А отчего воронье всполошилось?

– Кто их знает?! Лисица рыщет, может медведь весенний бродит. Леса-то дикие, нелюдимые…

Хозяин подозрительно продолжал оглядывать заросли по краям ложбины.

– Хорошее здесь место для засады… Вот что я думаю. Может, разбойники?

– Это верно. Тут и притаиться просто, и со склонов вдарить в самый раз…

– Вот то-то!.. Глянь, справа елка вздрогнула.

Напротив, в лесной чаще, еле уловимо закачались ветви.

– Кто-то там есть.

– Может кабан?

– Да нет, не кабан…

Кто-то зашевелился и замер в глубоком сугробе. Всего лишь мелькнул. Но они успели распознать в пне под лапником лицо и попятились за кусты. Человек их не заметил, его манил приближающийся обоз. Он пристально вглядывался, щурясь от ослепительной дали. Впалые щеки темнели грязной щетиной. Широкополый шлем низко сидел на голове, присыпанный для неприметности снегом.

Хозяин с тревогой прошептал:

– Не разбойник это, ландскнехт, похоже. Вишь, поля шлема широкие?

– Высматривает, злодей, добычу. – Старый перекрестился. – Господи, помилуй!

За спиной ландскнехта, разодрав тишину криками, вспорхнули из глубины леса птицы.

– Ползи к ребятам, будем уходить! А я помогу купцам и догоню вас… – сказал хозяин, подтащив к себе, завёрнутый в тряпицу лук; быстро развязал тесемки, размотал тетиву. Перевалившись на бок, одним рогом ореховой кибити1* упёрся в ступни ног, на другой – с силой навалился всем телом. Лук загудел, выгнулся, тетива напряглась, замерла. Он вставил в паз стрелу и посмотрел на обозников. Те, не замечая опасности, зевали, сонно глядели на суетных птиц над лесом. Хозяин поднялся на колени, прицелился. Замёрзшая на морозе жила, лениво вытягиваясь, захрустела. «Сейчас мы вас разбудим!» Он распрямил спину, замер… пальцы побелели, а белый пух оперения прилип к волосам бороды… тетива резко хлестанула.

От избытка скорости стрела перекосилась в воздухе, но, успокоившись, вошла в ровный полёт – запела, запела и стукнула в обледенелый полоз передних саней. Мужики спохватились, забегали, стали перекликаться. Задние побежали в голову обоза, посмотреть, а передние, сообразив, кинулись к оружию.

«Чо рты разинули?! Хватай дубины!…» – орали простужено. Опрокинули сани, перегородив дорогу. Товар не жалея, валили на снег. Наскоро распрягали, снимали оглобли. Упряжь оставалась висеть неубранная, вожжи расхлестались. Бабы охали, спешно передавали топоры. Мальчишки выволокли старый круглый щит, сколоченный из темных досок.

Ландскнехты засвистели, обрушили снежный край оврага, выскочив из леса, загикали и стали на задах скатываться по склону. Пять… десять… за тридцать!..

Обычно немцы нападали на обозы, переодевшись славянами. Но это была настоящая пехота меченосцев, как на улицах Ревеля: лица безбородые, бурды2* рыжие, носы длинные конопатые, гербы нагло выставлены на показ.

Хозяин призадумался: «Раз не сняли немецкий наряд, не ради наживы пришли. Может, побоялись что обозники увидят их следы? Тогда куда они направлялись? К Новгороду?.. – Он не спешил уходить, понимая: ландскнехты одни не воюют, где-то ожидают своего часа конные рыцари…

– Ворог в лесу! – сзади подполз дед, за его спиной, лежа на снегу, тяжело дышали пять учеников.

– Что с лошадьми? – строго спросил хозяин.

– Упустили…

– Вас заметили?

– Кажись нет, вовремя ушли… Но могут по следам найти…

– Не до этого им. Глянь, что твориться…

Дед с ребятами подползли к краю… Ландскнехты увязая в снегу, приближались к передним саням. Обозники ждали, ощетинившись пиками и оглоблями. Их попытались обойти сбоку, но склоны оказались слишком круты. Пехотинцы стали тыкать копьями, желая своротить санный заслон. Обозники отбиваясь, ломали наконечники, и вынудили врага выхватить мечи. Железо звонко, отскакивало от ледяных бревен. Немцы напирали щитами, настырно прорубались, их спихивали, валили на снег. Плащи замотались, порвались, обнажив ржавые кольчужные спины.

Хозяин с сожалением посмотрел на мальчиков и горестно подумал: «Совсем малы еще… Головы пшеничные, только двое чернявых пушок под носом имеют. Глазки, от простоты детской милыми и чудными кажутся, как у котят… доверяют нам с дедом безоглядно… Жалко их…». Черпанул снегу, умылся…

– Не хотел я вас, ребятки, подставлять, но нелегкая принесла беду… Ладно, разматывай оружие, может отобьемся! – и первый встал на колено. Мальцы начали собирать луки. Застучали древки, пели перетянутые жилы, будто скоморохи настраивали гусли перед праздником.

Первая стрела, сбив немца на снег, смешала вражий напор. Обозники воспряли духом, закричали лихо…

– Господи, помилуй мя! – выдохнул ушастый малец, самый юный из всех, и испуганно перекрестился. Руки его затряслись, тетива не хотела попадать в насечку стрелы.

– Спокойно… поуверенней… – дед помог ему. – Они тоже нас бояться!

– Я не боюсь! – ответил малой, чуть не плача. – Я впервые в человека стреляю!

Дед взглянул в серые глаза. Темные точки на серой радужке. Ресницы взмокли. Малый серьезный. Смертельный грех почуял.

– Отмолим… За Отчину Бог простит… – успокоил Дед.

– Знаю, а на душе неуютно… – ответил мальчик и отвернулся, пряча горе.

Дед прикусил губу: «Чего в нем хозяин нашел? Зачем взяли сироту? Сразу видно – не боярский отпрыск. Нежели отчаянно драться, думает, рассуждает… Не получится из него настоящего подлаза … Писцом или толмачом станет, это у него пойдет, толмачем особенно…»

Другие ребята сноровистые, уверенные, скинув шапки, раскраснелись на морозе, не говорили не слова, только успевали наклоняться за стрелами. Глаза деда радуются: «Молодец, ах, хорошо резанул! Ах, хорошо, как зайца на лету!» Мальчишки от его вскриков оборачиваются, улыбаются, стали соперничать, кто метче.

Но хозяин не разделял веселости, хмуро оглядывался и вдруг, опустив лук, сказал громко: «Вот они, долгожданные!» Ребята остановились и вытянули шеи, глядя на поворот оврага.

Как привидения средь бела дня, выехала колонна рыцарей крестоносцев. Их лошади с трудом торили дорогу в глубоких сугробах, накидки мели по снегу. Выворачивая нутро захрипела медная труба.

Купцы, увидав перед собой целую рать, бросили оборону и врассыпную припустились наутек.

– Так, ребята! – сказал хозяин и закинул на спину колчан. – Этих стрелы не возьмут. Не отставать, бегом с мужиками! Авось, в лесу не догонят. Биться с такой оравой – ратники нужны, а мы – разведка…

* * *

Овраг перешел в берёзняк, сугробы обмельчали. Лошади крестоносцев, хлюпая по проталинам и разметая тяжелый весенний снег, перешли на рысь, обогнав пеших. Рыцари, нагнув головы в шлемах, словно на турнире, гнали людей между деревьев, хладнокровно ударяя копьями. Сраженные падали, ползли стонали. Их добивали ландскнехты.

Одного купца пешцы, нагнав, стали вытряхивать из богатой шубы. Тот, сумасшедше, слепо выкатил очи, обледенелые волосы от ужаса торчали дыбом. Его обшаривали, наживую срывали перстни. Окутанный паром вражьего дыхания, купец слышал хруст своих пальцев, будто не чувствуя боли, шептал: «Оставьте, дайте помереть… Потом все возьмете, потом… Дайте помолиться». Глаза застывали …

Чаща березовая поредела, впереди показался край леса. Люди высыпали на простор и с радостью увидели впереди серый мартовский лед широкой реки. Крестоносцы своей тяжестью не должны сунуться на зыбкую гладь. Но надежды на спасение рухнули, когда первый мужик, ступив с берега, тотчас провалился по пояс в полынью. Люди обернулись назад: «Вдруг отстали?..»

Из-за берез, с копьём наперевес, показался крестоносец и прибавил ходу. Народ застонал от изнеможения: «Когда же уйдут-то, Боже ж ты мой?» И вдруг кто-то закричал: «Гляньте, вон у берега струг стоит!»

Как в сказке – заснеженный, скованный тонким льдом, недалече стоял, небольшой корабль. Люди, топоча, ринулись вдоль берега к нему. Из-за борта высунулся удивлённый мужик, протирая заспанные глаза: «Эй, народ, откудова?» «Давай лестницу, балда!» – заорали ему.

* * *

«Всё, что от любви и от радости – всё от Бога», – любил говаривать новгородский купец Иван Данилович. То же самое он сказал, когда к нему впервые пришла мысль построить корабль. «Шутка ли – корабль!» – говорил он своим работным и домашним, сидя за столом с мёдом. «Все на телегах вонючих товар волокут, а мы – на корабле боярами выплываем!» – при этих словах он разводил руками, показывая будущее обилие. Вот так незатейливо и убедил купец всех своих, да и себя самого, строить корабль.

Для этого, ещё в мае прошлого года, он уехал в глухие места, в сторону от хожих троп, и разбил становище на берегу реки.

Работали лихо. Иван Данилович зычно смеялся, слушая своё эхо, нюхал стружки, осыпал ими бороду, сам скоблил доски и всё приговаривал: «Вот братья Митяи, сопернички мои, сейчас головы чешут, куда, мол, Иван Данилыч запропастился? А я им – корабль, накось-выкуси! Вот торговля-то пойдёт – весь свет повидаем, к Ивану3*  молиться будем ходить!»

Но, когда корабль был почти готов, пришла весть из Новгорода об ухудшении торговых дел. Иван Данилович срочно отбыл, а сторожить-зимовать, в рядом вырытой землянке, оставил новгородского мазурника4*  Тимку, тот скрывался от «служивых людей». «Посижу. А может простят?» – говорил он Данилычу, когда оставался один. Хозяин махнул рукой и уехал, оглядываясь с тоской на своё детище…

* * *

«Господь с вами, люди добрые, куда …куда… Меня же Данилыч убьёт!» – причитал Тимка, глядя как народ, пихаясь, прет на корабль. Но, увидав крестоносцев, стал помогать неуклюжим. «Вот так… скорее, браточки, сейчас… давай, давай!»

Старуху, последнею перевалившую через борт, враги едва не попали из ручного арбалета. Рыцари, осадив коней у самого края берега, сыпали стрелами. Курки щелкали. Короткие железные оперенья жужжали в воздухе, рябили разноцветно над головами, наконечники отскакивали от ледяных бортов, лохматили дерево на краях досок. Послышались и более мощные, глухие удары… Это подтянулись настоящие самострельщики. Люди сидевший у самого борта стали вздрагивать, мальчишки и вовсе зажмурили глаза.

У пехотных стрелы грубые грязные, древки толстые, хвосты длинные лебяжьи. Били так, казалось, насквозь прошибут. Струг трясся до мачты. Наконец прекратили, поняв – твердь не раздробить. Дед, осмелев, выглянул и едва успел обратно присесть. Стрела сбила шапку, больно тронула по волосам, и ушла к другому берегу, прошелестев о ветки. Тогда он стал прислушаться. Враги меж собой ругались, словно лаяли – быстро, непонятно.

– Эй, «смертельный грех», ползи сюда! – зашептал дед ушастому мальцу. – Послушай, что они бормочут. Когда они меж собой тараторят, я не разумею слов.

Мальчик приткнулся к борту. Сморщил нос:

– Не слыхать мне!

– Тихо вы! – зашептал дед народу на палубе.

«Тихо, тихо!» – стали друг на друга шипеть люди. «Тихо вы, малой по-немецки разумеет!» «А, он чо, немец!» «Да не-е, наш кажись…» «А язык откудова знает?» «Умный!» «Да брось ты, наш – умный! Немец, немец – точно! Наши его выкормили – он и прижился». Потихоньку успокоились, и те, кто плакал. Донеслась чужая речь. Присевшая у борта бабка перекрестилась: «Неруси!»

Мальчик выковырял сучок и оглядел врагов через дырочку. На солнце перья рыцарских шлемов горели синевой, кармином. Штандарты громыхали тяжелыми полотнищами под теплым ветром. Под папонами лошадей не видать. Стоят враги словно ожившие шахматы из игры, за которой по вечерам сиживали они с учителем…

– Ну, как там?

– В лес пошли, за палками… – переводил мальчишка. – На приступ готовятся…

– Парус надо подымать! – задиристо встрял разодранный и беззубый мужичонка. Народ оживился, опять загомонили:

– Да как же его подымешь – самострельщики достанут?!..

Затихли. Мальчик-толмач перевел дальше:

– Ругаются, спорят. Один говорит, измором нас надо брать, другие… – его лицо побелело, он обернулся с испугом:

– Господи, поджигать решили!

* * *

Кони под крестоносцами фыркали и перетаптывались от долгого стояния. Рыцари сняли шлемы, обнажив крошечные вспотевшие головы; водили носами по сторонам, нюхали свежий ветер и поглядывали, загораживаясь кольчужными ладонями от солнца, на борт недоступного корабля. Многие спешились, поняв, дело затягивается; расхаживали, указывали пехоте, куда подтаскивать хворост из леса. Затрещали задымились костры.

Невесть откуда подтянулось более двух сотен немецкой рати. Вдали, на краю березовой рощи, подняли штандарт магистра. Вбивали колышки шатра. Спустились к воде, ногой проламывали лед, мыли руки, зачерпывали котелками для питья. Балаболили громко, предчувствуя веселую расправу. Двое расковыряли ото льда каменистый край, дошли до булыжников и стали навесом кидать их за борт. Если услышат стон, смеются – попали в цель.

– Ироды, а еще кресты нацепили, – сжав зубы перетягивали раны на корабле. Булыжники грохали по доскам. Люди жались к бортам, вздрагивали. Бабы завыли, но мужики шикнули:

– Умри, бабье племя, но врага слезами не радуй…

К дырке, что расковырял мальчик, подполз учитель.

– Ну-ка, дай посмотреть, – он приник и долго осматривал врага. Повернулся:

– Времени у нас немного. Займутся толстые бревна, начнут закидывать углями. Мужики, – он обратился к людям. – Кто хозяин струга, кто знает как парус крепить?

– Я! – Прошептал Тимка-вор и невольно пригнулся. Булыжник бубухнул по палубе и, отскочив, вылетел за борт.

– Сиди, я сам переберусь к тебе. – сказал учитель Тимке. Дед же оглядел своих ребят, выбрал мальчишку постарше:

– Надо унять лихоимца! Иди сюда.

Мальчик перебрался поближе.

– Погляди на басурман.

– Ну?

– Понял, где стоит тот, что камни кидает?

– Ну?

– За раз снять сможешь?..

Немцы развеселились. Нарочно подкинули в огонь ельника. Дым застилил струг. На корабле стало тяжело дышать. Камни кидали на палубу то с плеча, то через ноги, то через голову. Самострельщики отвлеклись, хохотали вместе с остальными. И за маревом не заметили, как из-за борта выскочил стрелок. Услыхали свист, и один из «шутников» охнул, завалившись со стрелой в горле.

Поднялся переполох. В ответ немцы спустили курки, но поздно. Рыцари стали кричать на ландскнехтов, отогнали их от берега, приказали взять щиты. Топали по кострам сбивая дым. А из-за борта опять высунулся человек. Пехотинцы не опоздали. Разом, как змеи, впились стрелы и утыкали тело, превратив в ежа.

– Быстро!!! Пошел! – шепнул учитель. Тимка-вор, с веревкой в зубах, раздевшись по пояс, ловко прыгнул на мачту и пополз наверх. Дед с ребятами опустил вниз пугало, истыканное стрелами.

– Во-о! Даже в голову попали! – удивился мальчик-толмач, осматривая притороченную к кафтану шапку.

Учитель смотрел то вверх, на Тимку, то на берег.

– Быстрее давай, накинь веревку – и хватит! Сейчас перезарядят уже…

Арбалетчики наступили ногами на самострелы, тянули их к низу, вставляли жилы, вкладывали стрелы. Рыцари, вынув мечи, бегали, визжали, торопили, видя как русский закрепляет оснастку…

Почти разом вылетели стрелы, но Тимка-вор, не слезая обхватил мачту, спрятавшись за нее. Худой, проворный, хитрый. Избили стрелы дерево, но в него не попали. Тимка снова за свое – накручивает веревки, продевает петли, много успел сделать… Сбил его одиночный выстрел каленой стрелы, выпущенный благородной рукой тевтонца. Арбалет вороненый охотничий, с медной оковкой и росписью по всему прикладу, случайно оказался заряженным и торчал в седельном кармане. Тевтон поднял его одной рукой, будто брезгуя неблагородным оружием. И спустил курок неспешно, будто нехотя…

Тимка, не ожидавший удара, обернулся, бледнея. Стрелы пехотные живым опереньем свистят, а эта кованка тихо подкралась, пронзила глубоко, под самое сердца. Успел увидеть он, как тевтон, снял черного бархата рукавицы, разминая запревшие молодые пальцы, и вновь стал натягивать жилу железной ручкой-трещоткой… Поплыло перед глазами у Тимки. Тяжесть в груди потянула вниз и он, распластавшись, но держась за веревку, полетел медленно, сонно, и мягко упал на руки люду…

Немцы удивились, не услышав стука тела, но особенно раздразнил поднятый наперекосяк парус. Приготовились опять стрелять и вновь попались на ту же выдумку, что и первый раз. Все стрелы ушли в чучело. И уж совсем не ожидали они увидеть худого бородатого мужика, снова сиганувшего на мачту.

– Он бессмертный, этот русский чёрт?! – стрелки удивлённо забормотали, спешно заряжая. Опять с первого раза ни одна стрела не попала в цель. Успевал уворачиваться «русский черт», еще и смеялся. Следующий залп, более точный, сбил его вниз. Он сорвался, но, как и Тимка, увлёк за собой верёвку.

Наспех закреплённый помятый парус стал подниматься на этот раз прямо. Русские дружно ухнули, подтягивая его, а рыцари бешено заорали: «Стреляйте! Стреляйте! Стреляйте навесом, чёрт вас возьми! Огня, дайте огня, быстрее!»

Парус дрогнул под потоком свежего ветра, затрепетал и вспучился, расправляя мерзлые залежалые складки. Ветер надул его пузырем, судно дернуло с места. От этого мачта накренилась, промёрзшие за зиму доски затрещали, но выдержали. Нос корабля, наткнувшись просмоленным брюхом на лёд, раскрошил его. Струг, ломая ледянку, вышел на середину реки и подхваченный стремниной, поплыл восвояси…

* * *

Окружив мертвого Тимку люди переговаривались, глядя на его спокойное светлое лицо. Многие знали его.

В Новгороде не один год гулял мазурник. Конокрадил, на торжище татил5*. Как-то в дом самого посадника залез и с дочкой миловался. Потом долго его ловили. Грешил страшно, но провидение улыбнулось ему.

– Искупил все разом, повезло! Душа вспорхнуть не успела, как в раю оказалась, – говорили люди.

Руки грязные, в кровавых занозах сложили на груди. Старуха сидела рядом и гладила Тимку по голове: «Спаситель ты наш, горемычный! Спи спокойно. В Царствии небесном хорошо. О нас, грешных, не забывай…».

Рядом всхлипывали ребята. Их учитель умирал у деда на руках. Дышал часто, глаз не закрывал, смотрел на ребят с жалостью:

Сынки мои, не плачьте.

Дед, роняя слезы, осторожно обкладывал рану на груди ледышками:

– На кого же ты нас, бросаешь?

– Ничего, дед. Без меня послужите. Бери малого и лазучьте…

– А остальные?

– Остальные – родовитые, сами найдут службу… – хозяин замолк, сглотнув с болью и почти шепотом сказал деду. – Пусть подойдет толмач…

Мальчик сел рядом и взял учителя за холодную руку. Хотел почувствовать, как прежде сильное пожатие, но пальцы оказались слабые податливые. Он обхватил их, пытаясь согреть. Учитель едва шевелил губами:

– В моем кармане лежит резная игрушка. По ней великий князь узнает тебя. Ты деда не бросай, лазучь с ним вместе, он много расскажет, чего я не успел вам поведать. Шахматы не забывай, они – уму подспорье… Божьим провидением теперь ты на немецкой стороне главный подлаз. Раньше я был, но теперь все… Молись за меня…

– Отец, не умирай! – закричал во весь голос мальчик.

– Он жив еще! Тихо! – сказал дед и положил ладонь на шею хозяину.

Тот словно очнулся стал слепо, щупать лицо мальчика, тронул лоб, губы:

– Исполни мою волю, сынок. Меня знали под именем Сурок. Назовись ты так же. И будет у нас с тобой, как у настоящего сына с отцом – одно имя… пусть тайное, но одно. Обещаешь?

– Да…

Рука учителя сползла вниз и он застыл, упокоившись. Дед дрожа закрыл ему очи.

– Умер, ребятишки, отец наш родной. Умер, защита наша, ясный сокол… Вот как все получилось нескладно. Животом он своим от смерти нас уберег… – дед замолчал, хотел еще сказать, но не смог, комом встали слова. Он осторожно подложил шапку под голову хозяина, поднялся, и, отойдя к борту, отвернулся, со слезами глядя на небесную даль. К нему подошел мальчик-толмач…

– Возьми. – Сказал дед, вложив ему что-то в ладонь.

– Сурок! – удивленно произнес мальчик, увидев, мелкую резную свистульку на бечевке. Шерсть у зверька вырезана бережно, тонко. Острый хвост закрутился под животиком, глаза хитро щурились. Мальчик хлюпнул носом и повесил его на шею, глубоко под исподнее, к нательному кресту.

– Осиротели… Неведомо как и быть-то теперь! Неведомо… – заплакал дед и прижал мальца к себе…

Часть первая

Ларец и письма

Глава первая

Затея новгородского купца

Апрель 1237 года.

Господин Великий Новгород

Хруст иглистого льда под валенками прохожих разбудил собак. Сторожевые псы, толком не разлепив глаза, встревоженные щелчками и скрипами запоров, простужено залаяли из конца в конец.

Утреннее небо свежело, голубело. В выси застрекотали галки. Свет зарницы, наискось пронизал огороды, щербатые заборы, засветился в щелях, тронул завешанные окна. В дрожащем воздухе поднялось алое солнце.

Иван Данилович, скрипнув калиткой, выбрел на прохладную улицу. Он остановился, цыкнул на пса, и, оборотившись к небу, стал благостно глядеть на бирюзовую ширь. Глубоко вдохнул морозца, словно желая напиться, – вдруг стушевался, махнул рукой и мрачный пошагал вдоль заборов.

К нему возвратилась вчерашняя злость: «Родственнички! Вот родственнички-то нашлись… Сродственнички! – повторял он, да распалившись, не удержался и сплюнул. – Сродственнички! Нет, с таким настроением в церковь не пойду, лучше сразу на пристань…», – и развернувшись, направился в сторону Волхова.

Вступив, на скрипучие мостовые доски, остановился. Поглядел в конец улицы, где стоял дом старых соперников его, братьев Митяев. Но, даже не видя его с этого места, он знал, крыша у них завалилась, скоро на забор наляжет. «Не соперники они теперь, Митяи-то, не соперники… Совсем обнищали, даже жалко их!» Данилыч не удержался и горделиво оглянулся на свой терем, который отгрохали ему артельные три года назад.

По одному петушку любой скажет, что богатый человек там живёт. В палатах янтарных – пряниками медовыми пахнет, пакля между брёвен чистая, золотистая. В окнах не слюда, а как у богатых немцев – стекла цветные… Да, что дом! Тремя стругами, не считая пяти лодок, владеет он. Когда они на стремнину выходят, пол Новгорода на пристани глазеет. Хозяин любит на старом корабле впереди плыть, а два струга поновее, как киты ленивые, сзади тянутся. Любуется народ, дивится.

Иван Данилович на носу станет и рукой о лебединую шею корабля опирается. Так на ветру, грудью вперёд и стоит. «В облака мой лебедь смотрит! – мечтательно повторяет. – В облака!»

Но главное богатство купца – это пять дочерей. И пришло время старшую выдавать замуж. Хотелось ему, коль богат стал, дочку пристроить, как полагается. И жена со свахой оттого долго возились, всё выбирали между домов на Прусской улице, с кем породниться. Когда же сговорились с новой родней, Иван Данилович сам сватов и родителей зятя у себя принял и долго переговоры вёл.

Собирались они, как люди, – зимой свадебку справить, но что-то в новой родне не приглянулось купцу. То ли, то, что они из Суздаля родом, а отец их княжий воевода, то ли ещё какая соринка запала. Время затянулось, пошли постные дни. Свадьбу пришлось отложить. Намедни же со свёкром припозднились они. И когда совсем говорить не о чем было, новый родственничек, размякнув от сбитня6*, выдал ему всё про себя и про душу свою грешную… Стал похваляться, как жену жизни учит и дураком7*  по спине охаживает, да и кулаком даёт частенько, так что искры из глаз летят. Иван Данилович слушал его, слушал и вдруг понял, что и его дочку-милочку щербатый сынок воеводский будет плёткой угощать. У него даже слёзы на глазах проступили, так жалко стало родимую. «Ведь не зря сомневался старый! – вспомнил Иван Данилович тот вечер. – Не нашенские они, как сердцем чуял…»

– Так ведь баба, Данилыч!? Ты чего!? – даже привстал свёкор от удивления, узнав причину расстройства тестя.

– Нет, дорогой мой! – отвечает ему Данилыч, – я в твои тиски дочку не дам. Опозорюсь пусть, но не дам твоему прыщавому мой цветочек топтать!

– Так ведь не бьёт, не любит! – удивился отец прыщавого.

– Это у вас, у сермяжных суздальцев, так принято, у нас в Великом Новгороде другие понятия…

Так и не порешили они за столом в ту ночь ни о чем путном. К утру свекор уехал домой за свахой, матерью, сыном и другими нужными людьми, вернувшись к обеду. Не хотел он отступаться, больно невеста богата. Сели они тогда друг против друга и стали в тишине молча хрустеть всем тем, что холопы Данилыча на стол успели натаскать.

Друг на друга старались не глядеть, со смурными лицами ели. Ведь, всего день назад сидели они тут и решали о приданом и о свадьбе. Казалось, всё яснее-ясного, но тесть опять артачится…

Подьячий тихонько проскользнув из передней, где мать и дочка сидели, – их отец не допустил до разбирательства, – нагнулся к уху Данилыча и тихонько прошептал: «Готова грамота». Напротив перестали жевать, услышали. Купец встал и, приняв из-под руки свиток, передал его свёкру.

– Вот погляди, мил человек, какую рядную запись ты должен подписать со своей стороны. И я подпишу её, со своей.

Свекор почтительно принял пергамент и, развернув, стал громко вдумчиво читать, искоса поглядывая, то на своих, то строго исподлобья на противную сторону. Дочитав до места, где его сынок «…обязуется не бить и ни чем не унизить жены своей, ибо лишится всего приданого и надела…», не выдержал, и вскочил:

– Не может мой сын тебе такого слова дать. Ишь чего придумал, торговая душа. Договор писать с ним!

Его люди закивали. А свекровь, приметил Иван Данилович, лицом побледнела и змеиными глазами вперилась в него. «Видно поутру муженёк со всыпал дурака ей…», – позлорадствовал про себя Данилыч.

– Отродясь мы никаких грамот не писали. Воюем всё жизнь в дружине. И сын наш у князя служить будет…

Пошла перебранка. Чуть до оскорблений не дошло.

– Может к немцам сходишь, Данилыч, и грамоту сию заверишь, или к жидам… Ты же их породы, тоже торгуешь…

На это Иван Данилович не утерпел, хотел уже силу показать, но вовремя опомнился и тихо сказал полушёпотом:

– Не хотите, как хотите. У нас сватов каждый день – толпы. Вон, в передней ночуют вповалку.

Сказал и молча сел на скамью, сложив руки на груди. Гости притихли, понимая: старого хитреца не проймёшь ничем. Вон он сидит и честными глазами зрит. Небось, так же и немцев обманывает: «Нет денег, братцы и не будет». А у самого полный кошель гривнами набит. Вот взял и грамотку сватьям сочинил, а её не пройдешь, не объедешь. «Хочешь – подпиши и женись, не хочешь… иди отседова». В тишине кашлянул свекор, все оглянулись. А он, на Данилыча лад, так же вкрадчиво и тихо произнёс:

– Ты уж извини, мил человек, но писать мы не приучены, тут уже сказали. Мы мечом с плеча рубить привыкли, а писать не могём, ты уж не обессудь…

И вставать начал медленно, показывая, что закончил разговор. В углу тихонько охнули от такого поворота. И тут заплакал кто-то навзрыд. Жених молодой не выдержал, на краю стола хныкал, лицом в руки уткнувшись. Ему всего пятнадцать было от роду, но уже крупный откормленный был, почти гридень8*. На широкой спине, под рубашкой, так мышцы и ходили от всхлипов, будто волны. К нему подошёл отец и, взяв могучей рукой за чуб, поднял лицом к народу. Чувствовалось, тяжела голова лохматая.

– Ты что сынуля? Как так? Плакать вздумал?– растерявшись, лаского заговорил отец.

– Уйди, батяня! – ревел детина. Лицо у него распухло, губы в слюнях, слезы по щекам размазались. – Уйди, батяня, я жениться хочу…

– Так мы тебе невесту другую справим… – засмеялся отец, оборачиваясь к народу. Вокруг засмеялись душевно.

– Да-а! – взвизгнул молодец, скорчив рот от рыданий – Я на этой хочу, на Мирошкина дочери!

Он показал на Ивана Данилыча, это его так звали – Мирошкин.

– А чо на ней-то? Ты же её даже не видал… – продолжал отец, и тут остальные, с их половины, ещё сильнее захихикали.

– Ну и что! – опять взвизгнул молодец, и тихо, заговорщицки, добавил. – Зато, батяня, Олежка с Рогатицы9* видал, говорит – краса… я уж об ней мечтаю…

Иван Данилыч ухмыльнулся про себя: «Может и ничего парень-то? Полюбит, и бить не будет, а на руках носить… Да делать нечего, раз затеял такое, надо до конца доводить…» И пока он так думал, свёкор успел пошептаться со своими и повернулся к нему:

– Ты, Данилыч, извиняй, но мне со своими поговорить надобно, посоветоваться. Нам тут можно одним остаться или в другой раз приехать?

Ничего не оставалось купцу, как со скамьи встать и вместе со своим народом выйти из комнаты, уступив тестю. Выходя, в дверях встретился подьячий, спросивший тихонько: «Подслушать, Иван Данилович, или как?» Купец отмахнулся, мол, пускай, дело известное, не мешай. Прошёл в светёлку, на женскую часть. Там ожидали жена и дочка.

Тогда-то и дал Иван Данилович слабину в своём купеческом характере. В светёлке он увидел жену и заплаканную дочку. «Подслушивали», – понял он. Дочь навзрыд, охрипши, ревела:

– Батюшка, уступи ты им, любый он мне, любый. Пускай бьёт, только люблю его… И мать вторит:

– Уступи, Ванечка, уступи…

– Да где же вы повидаться-то успели? – опешил Иван Данилович, как и его свёкор.

– В марте, на Новый год, на мосту. Его мне подружки показывали. И сейчас, в окошко, ещё раз посмотрела, когда они приехали. Любый он мне батюшка.

«Черти вас дери! – подумал купец. – Вот связался-то с любовными делами». И, решив уступить, уверенно вошёл в договорную горницу. Но родственнички огорошили его своим решением…

– Значит так… – начал отец жениха. Он поднял со стола грамоту и стал водить по ней пальцем, читая про себя. – Мы ещё раз прочитали записку и согласились принять её…

У Ивана Даниловича камень с души упал. «Ну слава Богу, не надо юлить и вывёртываться. И здесь меня чутьё не подвело», – уже было порадовался он…

– Толковую ты грамоту составил, Иван Данилович, сразу видно – купец настоящий, русский писал, все, как полагается… – продолжал свёкор. Иван Данилович нахмурился: «Куда ты гнёшь? Что-то непонятно становится…».

– Мы всё, как следует, прочитали и почти со всем согласны… но все же маленькое исправленице хотим внести… Совсем плевое, можно сказать… – свёкор оглянулся по сторонам, ища поддержки у своих, те согласно закивали.

– Всё принимаем в твоей грамоте, но, Иван Данилович, посуди сам – приданого-то маловато получается, для наших-то голубков, надо тебе подкинуть маненько. Не о себе, о детях наших давай подумаем…

– Это сколько же? – встрепенулся купец.

– Сто гривен, мы знаем, для тебя пустяк будет… – и старый дружинник пододвинул пергамент к глазам Ивана Даниловича, где было жирно исправлено двадцать пять на сто. Купец даже не взглянул вниз, а вперился в свёкра напротив. Тот, не мигая, простодушно глядел на него, и Иван Данилович понял: его перехитрили, и платить, хочешь, не хочешь, придется, но от бессилия, в сердцах, всё же добавил:

– Я вам что – Садко богатый гость!.. По миру пустите со свадьбами вашими…

* * *

«Вот сродственнички-то!» – продолжал повторять купец, пока шёл на пристань. «Где таких денег взять, чтобы торговым делам не повредить, – ума не приложу. Ладно, сам виноват, – богатством расхвастался, гордыня растолстела… а хитрые люди поймали в сеточку. Хошь не хошь – плати, а то позор пред всем миром… Родственнички!..», – думал он, минуя лавки, закрытые на замки и услышал как браняться за тыном, а ругались не по-новгородски, а по-владимирски. Иван Данилович подумал со злости: «Понаприехали, бисовы дети. Гости, тоже мне. Ворьё одно!» И тут смутно что-то начал припоминать а, когда припомнил, даже остановился: «Степка-немец! Вот куда надо идти!».

Тот вор среди воров, а среди немцев – самый первый вор. Он давно предлагал деяние одно совершить, но Иван Данилович не решался, боясь быть пойманным за нарушение артельных соглашений. Но нынче особый случай, видимо, придется…

Степка-немец, а по-настоящему – Стефан Амтлихштейн, был настоящим немцем, живущим в Новгороде у одинокой хозяйки, промышляя всякими темными единоличными сделками в обход Готского10* двора.

Степку-немеца считали корчемником11*. Сам-то он, конечно, не плавал, но связи на немецкой земле, как и в Новгороде имел. Тем и жил, что лихих купцов-ушкуйников12* с мейстерами13* ворами сводил. Хорошо про него рассказывали те, кто хоть раз попробовал. Говорили: «Степка-немец не подведёт, все, как сказал, так и сбудется…».

Пришлось во второй раз поворотиться Ивану Даниловичу за это утро и пойти от реки обратно, на ту улицу, где жил Степка-немец. Прошёл рядом с домом братьев Митяев. Крышу их заваленную осмотрел. Двор неубранный. Как валялась телега на прошлой неделе разбитая, так и лежит по сей день. Ворота вместо запора рогатиной приперты, а возле сидят рабочие мужики.

Давно уже у Митяев не было никаких работ, а мужики всё равно ждут. Вдруг у купцов дела ладно повернуться, для них и прикорм найдётся. Когда Данилыч, бывалочи, проходил мимо, один из них обязательно подскакивал: «Ну как, Данилыч, нет чего-нибудь для нас? А то у Митяев голодаем давно…» «Нет пока, ребята, – ответствовал Иван Данилович, будто со всеми разговаривая, а не с одним, называя его «ребята». – У меня целый гурт своих кормить надобно». – И шел дальше.

Конечно, для двоих или троих у него местечко найтись могло бы, но он понимал, так нельзя. Или всех работников бери или никого. Потом свои же, тому, кто оторвался, житья не дадут: ни в какую артель боле не примут, могут и побить.

– Эй, мужики, здорово. Чего мастерите? Голубятню опять! – приветствовал он сидевших. Один из них хотел по обычаю подскочить к нему со своим вопросом, но Данилыч, будучи не в духе, махнул рукой: «Сиди на месте, мил человек, пока нет работы». Сам же подумал: «Пооборвались митяевы работнички, жалко смотреть…».

Мужики всё равно повставали, сняли шапки. «Здорово, Данилыч!» – а купец стучал сапогами прочь по настилу. Мужики, кряхтя, расселись обратно по местам, да продолжили тачать длинные жерди, соря белыми стружками. Помолчали. Один не выдержал, глянув купцу вслед, сказал,:

– Утёр он всё-таки нос Митяям…

Остальные с пониманием закивали головами:

– Утёр, утёр. Точно, утёр…

– Под Богом ходит, а если бы не ходил, так не утёр бы.

– Это точно, – закивали опять.

– Ну, хватит балаболить, давай, Гришка, показывай, как это будет…

Самый худой, с большим носом и зелёными глазами, встал, отряхнул рваные порты, поплевал на руки и, взяв небольшой колышек, стал вбивать его молотком в отверстие на конце жерди.

– Ты не молчи, объясняй нам, непутёвым.

– Во-во объясняй непутёвым. Ты-то путёвый у нас…

Мужики засмеялись, захлопали Гришку по дохлой спине, а тот, не обращая внимания на насмешки, вытер нос и, почесав бородёнку, заговорил:

– Короче… Немец на коне…

– А Гришка на козе… – сострил кто-то. Мужики загикали, но потом осадили остряка. – «Ну, хватит, хватит…»

– Немец на коне… – продолжил невозмутимо Гришка, – это пудов этак пятьдесят будет со всеми заклепками и сбруей…

– Да более ещё…

– Ну, вот… Он когда наступает, то тараном так прёт, что не удержишь, расплющит любого…

– Это точно.

– Я чего говорю… Пусть себе разгоняется, а мы встанем перед ним как есть, он и обрадуется, мол, русские дураки. А у нас прямо под рукой, на земле, травой или снегом прикрытые лежат жерди заточенные. Рыцари близко, мы эти жерди сразу все скопом поднимаем и в землю вот этим рогом упираем, – он показал на колышек. – Немец – тяжелый, отвернуть не успеет, мы ему брюхо-то и пропорем, до зада лошадиного…

– Да ну, чепуха какая-то. Ты хоть видел, как немец наступает. Его никакими палками не остановишь. Думаешь, колышек вбил и немца победил… Да не удержишь ты его, не удержишь!

– А я говорю, что удержу!

– Ну, вот сам и встанешь впереди со своей оглоблей точёной, а мы посмотрим…

– Ну и встану…

– Вот и встанешь…

Их спор прервала молодая баба, вышедшая во двор одного из домов, и, перегнувшись через забор, с норовом заговорила:

– Чего шумите, мужички? Ой, Боже ты мой, насорили-то, так и занозу можно подхватить…

– А ты, вдовушка, не ходи босая.

– Если и буду ходить, то не для тебя, косоротый… Гриш, а Гриш, зайди дрова порубить.

– Иду, Дарья…

* * *

Степка-немец обычно вставал засветло и уезжал, но сегодня его голые пятки торчали с печки из-под медвежей шубы. Он простудился. Хозяйка суетилась, готовя горячие отвары для него. Чихая, Амтлихштейн под своим тулупом произносил: «О, майн Гот! Чих, о, майн Гот!»

Стефан в Новгороде жил скромно, хотя всем болтал, что в неметчине у него дом двухэтажный, семья с двенадцатью детьми и челяди за сотню. Ему верили считая, немцев народом прижимистым. Полушку сберегая, будут не только в бедном доме жить, но всякую бурду в пищу потреблять.

Степка-немец отсылал своим из Новгорода деньги, но сам почему-то к ним не ехал. Его как-то спросили об этом, а он, будучи подвыпивши, махнул рукой и сказал: «Там плохо, еда не хорош, мёда мало…» «А как же дети Степан, не скучаешь?» «Я не знай, может быть. Дети это очень серьёзно, дети это много денек надо. Я тут, чтобы мои дети хорошо кушать, я не скучаю, я хорошо работаю для них…»

Степка приподнялся под тулупом, собираясь вот-вот чихнуть. В дверь постучали, да, не дожидаясь ответа, ввалились с морозца в избу. Это пришёл Иван Данилович. Степка застыл, прислушиваясь к разговору, и, услыхав знакомый голос, высунул мокрую растрёпанную голову: «Иван Данилович, сколько лет, сколько сим, проходи, май сейчас выйдет!»

В полдень солнце разыгралось. За окном избёнки пошла барабанить капель. Хозяйка вышла и долго не возвращалась.

– … я тебе, Иван Данилович, пятый раз говорить, поверь мне, старому корчемнику, и трёх месяцев не пройдет, как зерно на вес золота станет в Великом… – уверял купца Амтлихштейн.

– Откуда ты это знаешь, скажи на милость, друг дорогой? Ну, откудова, скажи? Я во всё поверю, прямо сейчас на корабли и в Любек. Откудова? – не отступал Иван Данилович.

– Не могу сказать…

– Ну, вот тебе здрасьте! Как же я тебе могу деньги доверить, а, может быть, и жизнь, если ты мне не доверяешь?

После этих слов немец, отхлёбывая горячий отвар, призадумался. Но не выдержав, встал и, перешагнув через лавку, пошёл к своим сундукам у стены. Шуба, накинутая на плечи, волочилась по полу. Степка бубнил по-своему, чувствовалось, ругается.

– Хорошо, коль так. Но то, что я тебе скажу, ни одни уши не должны слышать…

– Знамо дело! – Иван Данилович обрадовался, уступке корчемника. Степка покопался в сундуках и вынул на свет берестяной клочок, скрученный в трубочку, осторожно подал его гостю. Развернув бересту, Иван Данилович увидел от края до края нацарапанные мелкие закорючки, похожие на узор.

– Чой-то? – пытался прочитать купец, отодвигая и приближая клочок к глазам. Несколько раз перевернул его и так и сяк, но тайна закорючек оставалась недоступной.

– Это тайнопись, на немецком, – объяснил полушёпотом немец.

– Ха! – громко вскрикнул Иван Данилович – Тайнопись! – со смехом повторил он. – Да ещё и на немецком! Ну, убедил, брат, убедил. Я побежал продавать дом со всеми слугами…

– Зря смеешься, Иван Данилович. А написано там: быть беде в этом году на Руси. Хан Бату идёт из-за Волги, с ним более трёхсот тысяч воинов, и не на кипчаков идут, а на вас, на русских. Эту грамотку мне один Волжский немец-корчемник переслал через ушкуйников.

Иван Данилович нахмурился:

– Это Орда что ли?

– Они самые, Иван Данилович. Собираются гулять по всей земле. Может и не один год. Так что зерно скоро на юге не достанешь, за морем покупать будем. Дай-то Бог, чтобы до Новгорода не дошли бродяги…

– Дай-то Бог… – перекрестился напуганный купец – А откудова знает твой корчемник, что они не на кипчаков14* идут, а на нас?

– То я сам не знаю. Думаю, от своего человека в Орде. Папа Римский лазутчиков имеет по всему свету.

– Да-а, дела… – почесал затылок, озадаченный купец и перешёл прямо к делу, поверив немцу на слово. – Так ты говоришь, когда туда поплывём, на Ладоге15* проверять наши не будут.

– Точно, Иван Данилович. Ты мешки сеном набей, для убедительности рассыпь зерен, пару мешков настоящих сверху положи. Поверят… – беспечно махнул Степка рукой. – А вот уже, когда назад пойдешь, надо будет схитрить. Скажешь не продал ничего, скажешь латиняне заупрямились, скажешь Папа Римский православных невзлюбил, и запретил торговать с Новгородом… А на самом деле ты не у немцев зерно купишь, а у жидов. Я тебе всё напишу, да… и ещё одна малость. Ты не поленись и из мешков немецких зерно пересыпь в свои. У служивых на Ладоге глаз наметанный, немецкие мешки с клеймами враз распознают. Из чистых мешков можно спокойно в Новгороде продавать, никого не боясь… Так у нас и получится корчемство, без всяких плат и дани. Чем больше ты кораблей с собой возмёшь, тем больше и заработаем…

– Знаем, не учи. Лучше возьми бересту и подробно весь путь мой распиши… Так ты, значит, четверть прибытка хочешь? Многовато… – посмотрел он строго на Амтлихштейна, а тот будто не слышал, уплетал блины, обмазывая прежде в миске с мёдом, и запивая отваром шиповника. Иван Данилович стал ждать, когда сказанное дойдет и совесть иноземная пробудится. Немного погодя, видимо поняв, что молчание затянулось, немец хмыкнул и радостно забалаболил:

– Какой же вкусный этот мёд! Кто его только придумал! А Данилыч? Как ты думаешь, кто придумал мёд, немцы или русские? – с наивным лицом спросил Стефан.

– Пчёлы, Степ, пчёлы придумали. Ты мне зубы не заговаривай, – нахмурился купец. – Скоморох нашёлся. Я тебя спрашиваю – четверть с прибытку не многовато ли будет для тебя, лежебоки?…

Долго Иван Данилович торговался со Стефаном Амтлихштейном. Уже и хозяйка вернулась, на стол им сызнова подала. Ещё раз удалилась и опять воротилась, а они сидят и сидят. Только после полудня ушел Иван Данилович, положив в карман берестяную записку.

Проходя мимо дома братьев Митяев, он остановился возле мужиков. Те на него смотрели с недоверием, боясь, что-либо сказать, но Иван Данилович томить не стал, спросил напрямую:

– Ушкуйники есть среди вас?

Купец знал, среди работников братьев Митяев сплошь одни разбойники. На том и погорели они в своё время. Проворовались помощнички, так что купцы своё дело потеряли. Но те, кто воровал, давно из этой артели на Волгу ушли. Остались, которым лихость надоела. На вопрос Данилыча они замотали головами: «Нет, что ты, среди нас разбойников нет, все люди честные…»

– Ну, тогда для вас у меня работы нет, – отрезал купец и пошёл восвояси. Мужики, как ошпаренные, вскочили:

– Да ты что, Данилыч, погодь, мы же не в этом смысле. Ушкуйники мы все, сплошь все ушкуйники!

Купец остановился и, усмехнувшись, ответил им на это:

– Ну, ребята, воры мне тем более не нужны! Своих полон дом. – И опять дальше потопал. Мужики снова за ним кинулись:

– Ты, Данилыч, скажи нам, непутёвым, кем быть, мы тем и будем, только возьми. Глянь на нас, изголодались. Неделю назад даже собаку съели…

Купец остановился и, оборотившись к ним, говорит:

– Живодёры, как не стыдно.

Мужики головы виновато повесили, оправдываясь:

– Нужда, Данилыч, нужда…

– Ну да, ладно, сколько вас всего-то?

– Семеро нас и Гришка, в том доме дрова рубит, сейчас позовем…

– Не надо… Завтра после заутрени, ко мне во двор на перепись. А этот Гришка ваш, я слыхал, грамотный?

– Грамотей, точно! Как к нам прибился, и не знаем. Говорит, скоморохом был, да служивые люди с монахами охоту отбили штукарить16*. Чудной он у нас…

Иван Данилович постоял, подумал и опять спросил:

– А голуби вон те, – он показал на голубятню, видневшуюся на крыше сарая. – Его, что ли?

– Его.

– Вы, мужики, вот что, приходите завтра. А с Гришкой этим я отдельно поговорю, грамотные мне нужны.

И пошёл дальше, всем видом показывая, что разговор окончен. Мужики радостно меж собой забалаболили, но Иван Данилович их не слышал. Он спешил на пристань, собирать людей для подготовки к отплытию…

Глава вторая

Гришка-скоморох

Бывший артельный работник братьев Митяев Гришка был человек битый, но весёлый. Может, поэтому и пригрела его у себя молодая вдовушка Дарья. «Полюбила придурка скомороха!» – бурчали с завистью артельные подельщики. Правда в этих словах была…

От старого скоморошьего занятия у Гришки осталось многое. Любил он людей смешить, может, и сам того не понимая. То шапку оденет как-нибудь наискосок – смотреть без смеха невозможно. То с мальчишками во дворе возится, возится – и построит какую-нибудь мельницу с крыльями, «для полёта». И сколько он не артельничал с мужиками, всё равно своим среди них не стал. А когда те собаку поймали и на берегу Волхова костёр развели, чтобы её съесть, он один за животинушку, вступился.

– Уйди, придурок! – говорят. Он вдруг расплакался, слыша, как скулит бедная. Стал гладить дворняжку по голове, причитать:

– Люди вы или не люди? Посмотрите, какие у неё глаза жалостливые! Отпустите! Ну, отпустите, мужички!

– Уйди, придурок. Съедим, тогда отпустим! – отвечали мужики, запихивая выгнувшегося от боли пса в мешок, держа его грубо за шкирку, будто кошку.

– Ох, ты, Божешь мой, беда-то какая, – причитал Гришка, семеня позади.

– Уйди! Сам есть не будешь, дай другим. Уйди!…

Гришка жалел божью тварь. Тем более, что приметил он этого пёсика ещё зимой. Сидел тот худенький, в поле, на февральском ветру, прямо на голом насте. Лапки грязные, глаза печальные. Гришка ещё подумал, у пёсика, как и у него самого, зубы на морозе ноют. Он кинул ему кусочек хлеба, но тот есть не стал, продолжая смотреть на доброго человека. И вот, теперь этого бедненького пёсика несут на съедение.

– Если сейчас не отстанешь, в глаз дадим! – рычали, огрызаясь на Гришку мужики, предвкушая закуску.

Вечером у вдовушки на печке Гришка вновь пустил слезу, вспоминая съеденного пёсика. Даже баба его вместе с ним всхлипнула.

– Они ведь, как и я, тоже – люди крещёные, а какие поступки совершают. Нет, как не ходил в храм, так, наверное, и не сподоблюсь никогда, – рассуждал он. – Как представлю, что рядом со мной эти молиться станут, а у них изо рта собачатиной пахнет. Нет, не могу…

– Так еретиком и помрёшь, не причастившись, – укоряла его вдовушка. – Бог-то тут причём, если они – грешники! – Она привстала с печи и, посмотрев в угол, где висели иконы, перекрестилась. – Прости, Господи…

– Да и к кому я там пойду со своим душевным сумневательством? – не унимался еретик. – Не-ет, я ещё не встретил такого батюшку, у которого причаститься можно…

Деревня из которой был Гришка родом стояла далеко от городов. Возле самой Литовской границы. Оттого крещение в ту пору до них не дошло. После очередного набега чуди произошел страшный пожар. Стало деревенским совсем невмоготу от горя. И ушли они всем скопом со скарбом и детишками подальше от пепелищ. Принялись по земле колесить и скоморошить для прокорма. С ними был и Гришка, тогда ещё совсем малой.

Исколесили они по Руси своим хором все дороги и земли. Научился он за это время всяким премудростям – и на гуслях играть, и в дудки-свирели дудеть, маски вырезать из дерева, свистульки лепить, штукарства премудрые показывать. Воробья на ладонь положит, в кулак сожмет, дунет, раскроет, а там – ничего. Вот народ дивится-то… Мог через голову кувырнуться и опять на ноги встать, мог изо рта огонь с дымом выпустить, люд со страху разбегался; мог верёвку так заплести, ни один хитрец не расплетёт, а он, чуть дёрнул – она и освободилась. А рассказов и басен знал всяких – немыслимо. Сколько песен с частушками – не счесть. Слово любое скажи, он с него начнёт и оборотец затейливый выдаст. В общем, чудачил по Руси вволю, но как-то в одном селении, на Масленицу, случилась беда…

В тот раз они, как бывало, верёвку между столбов натянули, и Гришка по ней ходил на радость народу. Но верёвка старая была и… лопнула, когда он на ней кувыркнулся. Отшиб себе Гришка всё нутро. На руках отнесли его в дом. Упал он не головой вроде, руки и ноги целы, а встанет – внутри вдруг что-то сильно заболит – стоять на ногах невмочь, кровь изо рта льётся. Друзья обождали немного, думая, может, придёт в себя, но, видя, дело серьёзное, оставили хворого, и укатили дальше. Наказали, побыстрее на ноги вставать и догонять их.

Но с каждым днём Гришка хирел на глазах. И есть уже не хотел, худой весь стал. В деревне люди говорили, отходит скоморох, и недели не проживёт. Округа эта была крещеная, староста поехал за священником в соседнее село, где стояла свежесрубленная церковь. Батюшка не заставил себя ждать, приехал в этот же день…

Гришка лежал при свете лучины, отвернувшись к стене, и стонал. Рядом сидела старушка. Она, не в силах видеть как страдает больной, причитала вполголоса:

– Батюшки, батюшки. Смилуйся, Господь… Может, водички студёной? – вновь не выдержав, наклонилась к Гришке.

– У-у-у! – простонал в ответ скоморох. – Уйди, не могу я… уйди… больно мне…

Старушка жалостливо вздохнула, и вскоре на радость ей послышался стук в дверь. Вошли люди. От их появления пламя лучины заколебалось, чей-то незнакомый голос прошептал: «Ну, как он?» «Плох, батюшка. Ой, плох», – ответила старуха. Гришка не поворачивался к ним, но к голосу прислушался. В затхлом воздухе повеяло свежим морозцем со сладким духом ладана. Хоть Гришка и не любил запах ладана, он ему казался тяжёлым, но на сей раз, будто боль стала тише от приятного дуновения, а может, любопытство взяло. И он нашёл силы повернуться лицом к пришедшему человеку. А батюшка уже выпроводил всех и остался один.

В темноте видно было одно лицо священника. Он склонился над Святой книгой, листал, искал нужное. Скомороху показалось, незнакомец забыл о нём, так увлеченно он вглядывался в буквы. Останавливался подолгу, читал, поглаживая чёрную бороду, суровые глаза добрели… И Гришке стало уютно рядом со спокойным, чинным человеком. Он забыл про боль в груди и начал дремать. Вдруг батюшка спросил:

– Крещен ли ты, сын мой?

Григорий не был крещёным, но батюшку это совсем не смутило, и он продолжал листать свою книгу. Гришка же заволновался, опасаясь, что сейчас будут приставать к нему с крещением. Боль, притихшая было, опять стала усиливаться. Но священник негромко промолвил:

– Ты полежи, сын мой, а я тебе почитаю. Может быть, легче станет… А если сможешь, то и засни…

Найдя нужное место, он бережно расправил могучей ладонью листы книги, и, отхлебнув из ковша, начал читать, будто рассказывать сказку. Вот так же, в детстве рассказывали Гришке на ночь сказку. Он слушал, и видения кружили под тёмным потолком вместе с дымом лучины…

«… Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы.

Перьями своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен;

Щит и ограждение – истина Его.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём,

Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…» 17*

Гришка поджал ноги и прикрыл глаза. Ему представилось, что он, совсем крохотный свернулся калачиком под тёплым крылом огромного голубя и белые перья ласково прижались к его лицу. А вокруг, в темноте, бушуют завывают колючие метели, а ему всё нипочём… и он заснул…

* * *

Священника звали отец Агафон. Был он греком, приехавшим ещё совсем молодым на Русь нести Слово Божье. Вначале ему было трудно среди чужих. Языка он толком не знал и в проповедях оттого часто попадал впросак.

Во многих глухих деревнях люди не любили черноризцев. Злые шутники, смекая, что человек не всё понимает по-русски, говорили иногда ласковым голосом, а на самом деле мололи всякие пакости. Отец Агафон улыбался, не зная, что его чистят последними словами, а за спиной, фигу держат. Но прошло время, и стал он говорить не хуже любого русского. А попав снова в деревню, где его когда-то срамили, повстречался со старым обидчиком. Тот, припомнив отца Агафона, решил опять пошутить…

Произошло это при многих жителях деревни, вечером, на посиделках. Шутник был самым бойким, – росточком мал, бородёнкой редок, но востёр. Жил бобылём и у баб вдовьих пользовался особым расположением. Никто из мужиков ему не перечил, потому что драчлив был бобыль.

Люди собрались послушать черноризца. Отец Агафон степенно достал Священное Писание, положил его перед собой, стал рассказывать о Иисусе Христе, о рае и аде, который ждет грешников. И так складно у него получалось в этот раз, что он и сам порадовался. Но в проповедь неожиданно встрял деревенский шутник. Вначале он задавал колкие вопросы. Потом распоясался, начал насмехаться над чёрной рясой отца Агафона, над заплатками, которые пестрели на его одеянии. «И где же Бог-то твой? Чего же Он тебе новую одёжу не выдаст…»

Забормотал непристойные вещи, памятуя, что отец Агафон слабо разумеет по-русски. Люди затихли, ожидая, чем закончится дело. Кто-то похихикивал. Но многие на этот раз жалели черноризца, молчавшего перед охальником. И так долго могло бы продолжаться, если бы мужичонка не приблизился к отцу Агафону и не сказал пакость против Иисуса Христа. Агафон встал во весь рост и схватил за шиворот бобыля. Черноризец был на голову выше и телом крупнее обидчика. Оглянулся по сторонам и убедившись, что все его слышат, сказал громко: «Ежели нехристь мне слово отвратное скажет – я прощу! Ежели Богу скажет, – и он поднял два пальца вверх, – Бог простит! Но, если нехристь скажет отвратное о Боге, – накажу». И отец Агафон размахнулся и ляпнул насмешника по уху. Бобыль отлетел и затих, отираясь. Ему говорили что-то, но он молча уполз с глаз долой, поняв, что во второй раз против громового удара не устоять.

В полной тишине отец Агафон сел на место. Деревенские мальчишки расселись подле него, как возле родного. Проповедник заулыбался, и заулыбались все вокруг. Теперь он не казался чужим. Теперь он в своей чёрной рясе, будто гора, высился вокруг своих деток, и даже свет от лучин, казалось, освещал только его одного.

Рано утром отец Агафон ушёл. Но всадник, посланный от старосты деревни, догнал его в лесу и передал просьбу от жителей остаться. Отец Агафон неожиданно для себя прослезился и, обняв посланца, согласился, сказав: «Я сеял, теперь пора растить…». Так и стал отец Агафон священником в деревне, где чуть не умер бедный Гришка-скоморох.

* * *

Гришка проспал почти до вечера другого дня. Ему настолько полегчало, что к вечерней трапезе он вышел сам. Люди даже ахнули от удивления, увидев его на пороге. Скоморох много не ел, помакал в молоко хлебушек, и всё. Зато часто спрашивал, приедет ли батюшка снова. И отец Агафон стал приезжать к Гришке почти каждый день, читать Святую книгу. А когда были прочитаны все Псалмы, Отец Агафон перешёл к Святому Писанию.

Прослышав об исцеляющих чтениях, к ним стал собираться народ со всех ближних деревень, и крещёный и некрещёный. В избу приходили и стар и млад. Хозяева дома стали роптать, и Гришку перевезли жить в крестильный дом при церкви. Там снова продолжились вечерние чтения, и вскоре в округе не было некрещёных людей. Вместе со всеми покрестился и Гришка. Он уже встал на ноги и работал при храме по хозяйству. Там, у отца Агафона, научился читать и писать. И не только по-русски, но и по-гречески и по-латыни. Даже собственноручно, с благословения, переписал на бересту весь Псалтырь…

Но прошло время, и душа скоморошья вновь затосковала по вольной жизни. Как-то, собравшись с вечера, он ушёл поутру искать свой балаган. Перекрестив на дорожку, отец Агафон сказал: «Много о Христе услышишь разного, и не только от люда простого, но и от попов. Всё равно люби их и прощай. Сам же молись и причащайся…» Но скоморох к этим словам не прислушался…

Помотался Гришка по свету, в поисках своих, изрядно. Нашёл в лесу только телегу их, давно поросшую травой, да разбитые гусли рядом в ручье. Что произошло там, он не знал. Поплакал, поплакал над горемычными друзьями, а сам пошёл блуждать в поисках пристанища. В деревню же ту, так воротиться и не довелось. Каждый год собирался, да всё как-то не получалось. И батюшку такого, как отец Агафон, он более не встретил. То священник лицом не нравился, то голосом, то поступками. «Нет в них святости, нет духа, не чувствую я… Вот если бы отец Агафон в той церкви служил, тогда бы я к нему ходил… Сподоблюсь как-нибудь и вернусь обратно. Там за всё время и отмолюсь, и причащусь. Может, и Новый Завет переписать возьмусь…», – говорил он часто своей любимой вдовушке. И утром, когда они сидели на лавочке на берегу Волхова, тоже сказал.

А на реке стояли струги Гришкиного хозяина. Скоморох, глядя на них, мечтательно произнёс: «Вот вернуться они, и я к отцу Агафону пойду…» Прелестная вдовушка уже перестала обращать внимания на эту присказку, а преспокойно хрустела орешками из мешочка, лежавшего на коленях.

От кораблей доносились крики мужиков, ставящих паруса. Скрипели снасти. Наконец, первое судно, самое малое, вышло на середину Волхова и, сразу подхваченное ветром, заскользило вперёд, будто невесомое. Два других тяжёлых струга двинулись на вёслах следом, от них доносилось басистое: «Ух!». Но и они вскоре лениво набирая ход, выплыли на стрежень.

Гришка дивясь открыл рот. Рядом останавливались новгородцы, с восторгом смотрели на белоснежные паруса первых в этом году кораблей.

«Это кто же такой смелый-то? Рановато ещё для судоходства…»

«Мирошкин, купец, со своей братвой в путь-дорожку двинул. Дочку замуж выдаёт, деньгу поехал зарабатывать…».

«Это куда же он, порозний-то?»

«А чёрт его знает. Ты сам его спроси, он и тебе не скажет…»

У Гришки от этого разговора блаженная улыбка исчезла с лица. Вдовушка, заметив перемену, лукаво спросила, стараясь поддеть:

– Гриш, а Гриш, чагой-то тебя, не взяли что ли?

Гришка заёрзал на скамье и, не удержавшись, ответил шёпотом, склонившись прямо к её уху:

– Я, Дарьюшка, теперь при Иване Даниловиче тайный поверенный.

Молодая хихикнула и опять спросила:

– Какую же тайну он тебе доверил?

– А вот такую… Нельзя мне говорить!

– Брешешь, как всегда, – махнула она пухлой ручкой и преспокойно продолжала щелкать орехи, глядя на реку. Но глаза её лукаво стреляли в его сторону. А Гришка терпел, терпел и, снова зашептал, уже со злостью:

– Я говорю тебе, что тайна это, нельзя мне говорить.

– Брешешь! – бросила она снова и стряхнула шелуху с подола юбки.

– У-у, баба! – взвыл Гришка и даже встал, а потом опять сел. – Ну, не можно мне тебе говорить. Я Данилычу слово дал…

– Ну и не говори, я тебе тоже теперь ничего говорить не буду! – и она повернулась к нему спиной. Гришка уже хотел всё рассказать, чтобы перед бабой похвастаться, но удержался, вспомнив, как Иван Данилович с ним беседу вёл. А произошло это вечером того же дня, когда купец к Степке-немцу заходил.

* * *

Уставший Иван Данилович шёл вечером с пристани домой. Но не прямым путём, а опять мимо Митяева дома. Он искал Гришку и, проходя вдоль забора, услышал плач, а вскоре увидел и вдовушку. Она стояла с крынкой воды и чуть не рыдая, обращаясь внутрь сарая:

– Гриш, а Гриш, ну не плачь, миленький, ну, не плачь…

– Не могу я, Дарьюшка, не могу… – заливался слезами Гришка. Иван Данилович перегнулся через забор и спросил:

– Чой-то с ним?

– Мишка, воевода Новгородский, морду набил, вот чего! – резко ответила вдовушка.

– За что же?

– А за то… – донёсся хриплый голос самого Гришки. – За то, чтобы я со своими выдумками к нему не лез. Я что хочу… – послышалось, как Гришка, пытается выбраться из дровяных залежей. – Я что, хочу для себя, что ли выгоду какую поиметь?! Или ещё, может, какую-нибудь корысть задумал?! – Он выкарабкался на воздух, показав распухшую рожу с синяками. – Я же ему свой способ показывал, как супротив рати конной устоять можно. Ты сам, Данилыч, глянь, каково придумано!

Скоморох встал на деревянный чурбак, на котором кололи дрова, стянул с крыши оглоблю, заточенную на одном конце. Купец смотрел на выдумку внимательно, иногда хмыкая во время Гришкиного объяснения, потом промолвил чинно:

– Ты зря поспешил, Григорий. Люди они такие – пока их не коснётся, о тебе и не вспомнят. С немцами сейчас у нас мир записан, вот и кажется им, что ты чудишь… Обожди немного! Не возникай со своими мыслями. А вот, когда немец пойдёт на Новгород, увидишь, они сами к тебе прибегут, от страха будут трястись, только спаси. Дорога ложка к обеду…

– Верно, Данилыч! – Гришка открыл рот, дивясь, отчего это ему самому в голову не приходило. Купец же для большей значимости поднял палец и ещё раз произнёс:

– Дорога ложка к обеду. Но я к тебе, Григорий Карпыч, вот зачем пришёл. Посоветоваться хочу…

Гришка обмяк и смотрел мудрому купцу в рот. Григорием Карпычем его никто никогда не величал, да он и сам забыл, как его по-отчеству. А Карпыч – это Гришке пришлось по нраву. Теперь он готов был как угодно услужить купцу… А тот взял по-дружески его под руку и вывел за забор. Чтобы ни вдовушка, ни какое другое ухо не услышало разговора.

Купец был хитрый и осторожный. Когда чего-либо затевал промашки не делал, с размахом вершил, с дальним прицелом. Вот и надумал он Григория к своей затее привлечь:

– …Плавание наше корчемное может плачевно закончится, – певуче начал он. – Варяжское море18* неспокойно: да и в наших землях, пока до Ладоги дойдём, всё что угодно может приключиться… Хорошо, если в полон возьмут и не убьют. Вот на этот случай я хочу твоих голубей с собой взять, чтобы каждую неделю их тебе присылать: мол, всё нормально, плывём. А если вдруг голубь не прилетит, так ты тревогу бей. В артель нашу иди, пусть выручают, выкупают. Я им, до поры до времени, говорить не хочу. Артельные, сам знаешь, поднимутся и будут вынюхивать, куда поехал, с кем торговал. А если узнают, что без их ведома, да ещё корчемничать пошёл, и вовсе выкупать не будут. Так что ты, Григорий, – рот на замок и голубей жди, вон они у тебя как песни поют… Может быть, они мне жизнь спасут. Во, как бывает!

Они остановились за забором и стали смотреть на большую клеть, водруженную на крышу сарая. Солнце сквозь прутья светило в глаза, грудастые птицы, курлыкая, важно расхаживали в его лучах. Гришка вздохнул и, понимая, что отказать не в силах, произнёс:

– Сизого дам… Вон того, с чёрным клювом, Черныш зовут – тоже дам. Ещё Пёстрого, Варяга, Полкана и Попугая…

– Надо восемь птиц, Григорий, два месяца плыть…– заметил купец.

– Ну, ладно, – Гришка вздохнул и с тоской добавил, – бери, коль так, самых лучших, – Попа пёстрокрылого и ещё Агафона…

Глава третья

Немецкий ангел

Прошло четыре недели с тех пор, как корабли Ивана Данилыча отплыли из Великого.

На морском просторе, средь холодной стихии душе его сиротливо стало, худо, одиноко. Вся надежда на паруса и струги, да еще на милость Божью. Тревожно дни проходили, тягостно, часто не спалось купцу. Бывало, вставал ночью, пробирался между спящими на нос корабля, ставил складень перед собой и молился, и шептал, и поклоны клал. А за спиной – сопение, храп, и Варяжское море шумело, баюкало…

После таких ночей он хмурился, с мореводцами19* до полудня не разговаривал. А в дождливое ненастье, в бурю начинал корить себя за стремную затею. Тогда не таился он, а, наперекор молниям, с остальными, голосил отчаянно Святителю Николаю20*…

Мольба его была услышана, провидение смилостивилось над ними – погода стала ясная. Запели тогда гребцы совсем не духовные, а буйные корчемные песни. Данилыч же продолжал тревожиться, каждый всплеск волны примечал. И как-то на закате углядел черные ушкуи вдали, похожие на разбойничьи… Так и не понял он, кто прошел стороной, но решил не испытывать милость небесную, запретил народу лиховать раньше времени. С тех пор «Святый Боже!..» – пели на просторе, «Святый крепки!..» – жарко становилось.

Нынче пришло время выпустить четвертого голубя из Гришкиной клетки. Данилыч с утра ждал появления немецкого берега.

С ночи на море стоял плотный туман. На рассвете из-за него не то что земли, но и стругов, плывущих рядом, не было видно. Куда ни глянь – всюду белое марево. Вода стояла, как в пруду. Слышалось, скрипят снасти ближнего судна. Люди, пробудившись, не спешили вылезать из под тулупов на утреннюю зябкость, а перешёптывались, лёжа на тюфяках. Один корабельный привстал, перегнулся через борт и стал умываться. «Эх! Студёная, как из колодца, жаль пить нельзя!» – заохал он, когда плеснул водицы на лицо и шею. «Чего кричишь!» – зашипели на него. «А, чо? Тута никого нет… Э-ге-ге!» – закричал он во всё горло. Из тумана отозвались свои. Мужики стали перекрикиваться, но Данилыч осадил их:

– Тихо вы, шальные!

Крикуны примолкли, стали прислушиваться. Вдали, едва слышно, пронзительной медью звенел колокол.

– Неметчина отзывается, Любек!

Прислушиваясь к звону божницы, купец различил и далёкий шелест прибоя. Люди заволновались, загомонили, начали выползать с тёплых лежаков, ставить вёсла. Иван Данилыч достал из клетки голубя, погладил его над розовым клювом, всматриваясь в белую пелену. От берега повеял ветер, через прогалы в тумане глянуло смурное небо.

«Р-р-р-аз!» – хором ухали гребущие, их сила подталкивала к берегу тяжёлый струг. Уключины дружно скрипели, а мужик, заводящий остальных, между гребками горланил: «Ничего, браточки, как берег увидим, квашенной капуски перекусим… И ещё р-р-р-аз!» Судно набрало ход. Впереди показались серые очертания скал. Стаи белых чаек носились над вершинами, дергали рыбу у самой воды. Ещё далеко, может быть целый час плыть.

– Вот и земля, – вздохнул купец и поднял руку вверх. «Суши!» – скомандовал заводила. Струги ощетинились мокрыми вёслами, продолжая ход. Иван Данилыч вынул голубка из-за пазухи, перекрестился и подбросил его к небу. Птица от долгого сидения в клетке растерянно затрепетала, стала падать, оказалась у самых волн, но, чиркнув перьями по глади, шумно забилась, с усилием стала подниматься ввысь, и, миновав вершины мачт, распласталась в воздухе, запарив над родными кораблями. А, пройдя прощальный круг, повернула в сторону видневшейся земли, прямо на звук колокола и вскоре затерялась среди береговых птиц. Иван Данилыч выдохнул с облегчением: «Четвертый ушел, слава Христу!»

* * *

В Новгороде, у себя дома, купец, впервые поглядев на чертежи Стёпки-немца, понял – ни в жизнь ему не выучить всего, что тут нарисовано. Где причалить за морем их кораблю, запомнить было просто. Извилистая линия берега так и стояла у него перед глазами. Но как найти тех купцов, что зерном в Любеке торгуют?

Стёпка предупреждал его: «Ты Иван Данилыч к немцам не ходи, а у жида зерно покупай. Иудею все равно с кем торговать, а латинянин может заупрямиться. Папу Римского послушает и о тебе церковным доложит, тогда беды не оберёшься… Вот тебе берестянка, по ней доберешься до мельницы жидовской. Отправляйся лучше ночью, чтобы тебя стража не задержала. Ведь ни языка, ни обычаев местных ты не знаешь…».

Иван Данилыч все плавание глядел на чертёж Любека, но так и не смог затвердить его как следует. Начертаны улочки Степкой убористо, крестики плюгавые и стрелочки на них крошечные. Тьма-тьмущая намельчено всего. Весь план будто не человек чертил, а тараканы облазили. Хотя и просил Амтлихштейн сжечь все берестёнки, которые он дал, но купец всё же самую важную сохранил. Этим утром он вновь достал на свет коричневый клочок, и стал изучать, пока не причалили.

«Ага, вот Собор ихний», – думал он, водя тонкой щепкой по пути своего будущего следования. Острие щепки минуло большой крест. «…Вот, посадник тут живёт любекский.… А это ещё что он тут накалякал?!» – досадовал Данилыч на непонятные закорючки. – А-а,– вспомнил он, – ратуша. По-немецки написал. Для себя что ли?!.. Ну, а вот этот домик бедовый, он обозначил точно для себя…». На рисунке был изображён корявый квадратик с треугольной крышей, а выше жирно выведено «таверна», и нарисован кувшин с пеной.

При свете дня линии на листочке были хорошо видны, но что делать в пути ночью? Иван Данилыч поднял голову и сощурил глаза, глядя на туманный немецкий берег, будто пытаясь разглядеть звонницу, ратушу и всё нарисованное. «Может взять с собой напильник с кремнием, да светоч, подсветить, если что?» И он, спрятав листок, с волнением стал смотреть вперёд. Что случится там, в темноте, неизвестно……

* * *

Ночью над Любеком распогодилось, небо рассветилось крупными звездами и вышла тяжелая Луна. Над крышами гудел промозглый весенний ветер, не проникая в узкие улицы. Внизу же, у самой земли, застыла дневная затхлость. Купец, прислонившись к кирпичной стене дома, и приподнимаясь на цыпочки, пытался вдохнуть холодной свежести. Он ждал, прислушиваясь к шуму возле той самой немецкой таверны.

Узкая улочка в два шага шириной едва могла пропустить всадника. Проскочить шумливый народ незамеченным не получалось. Купец нетерпеливо переминался с ноги на ногу, прислушивался к пьяным голосам. «Не пора ли вам расходиться, гости дорогие?! – с досадой думалось ему. – Вроде начинают утихать… нет, опять забубнили…».

Из уличной глубины, как из колодца, ясно виднелись звёзды. Купец, от нечего делать, стал любоваться ими. Это величественное зрелище разбудило сладкую тоску в его груди. Захотелось полететь, окунуться в просторную глубину, оказаться подальше от чёрных крыш и пьяных голосов, но, когда он распрямился, думая о полёте, полный кошель гривен, висевший на шее, напомнил о деле. Высоко, среди мрака, не зная суеты, беззвучно летела звезда, совсем крохотная. У купца заслезились глаза, так старательно он пытался разглядеть её. «Господи, – сраженный спокойствием небесной дали, прошептал он, – Господи, какая красота…». Опомнившись, он перекрестился. Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то тайному своим грешным умом.

Среди пьяного гомона послышалась бабья ругань. Иван Данилыч порадовался: «Значит скоро разойдутся…». И, правда, удаляясь, голоса стихали, но один, басовито напевая песню, шёл и в его сторону. Купец сильнее вжался в стену спиной, скрываясь в тени. Донёсся звон – это идущий уронил что-то на землю, выругался, и вновь запел. Он совсем близко подошёл к месту, где хоронился купец. Искорка же в небе, продолжая свой путь по небосводу, улетела за крыши. Купец напоследок попытался ухватить её краем глаза, но тёмный очерт чужака неожиданно загородил проход.

– Ты зачем тут стоишь? – воскликнул немец и выхватил меч. Данилыч не понял басурманских слов, но оружие явно выдавало его намерения. – Я знаю, меня ждёшь, вор!

Иван Данилыч ринулся вперед, отпихнул противника в сторону, и побежал вниз по улице. Пьяный запоздало рубанул воздух, и грозно ругаясь, потопал следом.

«По башке, что ли его вдарить? И в канаву…», – мелькнуло у Ивана Данилыча с отчаяния, но кошелёк со всеми артельными деньгами, удержал от драки. Враг не отставал, а казалось трезвел, с каждым поворотом прибавляя ходу.

Купец, не в силах больше бежать, повернул за угол, задыхаясь, притаился и вытянул нож из голенища. «Вот нехристь! До смертоубийства доведёт!» – чуть не плача шепнул он себе под нос… И услышал, как злодей грохнулся о землю, не дойдя трёх шагов до него. Кто-то дал ему подножку и крепко врезал, оглушив. Не решаясь выглянуть, купец затаил дыхание, ему стало жутко: «Кто там ещё?» А неизвестный человек стоял рядом, за углом, так же тяжело дыша, но, сдерживаясь, чтобы лучше прислушаться к звукам вокруг. Потом он неспешно отволок оглушенное тело с дороги, отряхнул ладони, и опять остановился. На нём странно позвякивала одежда. Иван Данилыч понял – незнакомец одет в байдан21*. «Тоже ратный», – безысходно заключил он. Ещё был слышен скрип кожи сапог. «Значит с достатком, не босоногий тать22*…»

Голос незнакомца прервал его догадки: «Выходи, чего прячешься? Готовый он, к утру, дай Бог, очнётся…» Позвали на чистом русском языке. Данилыч от этого ещё сильнее испугался: «Антютка! Оборотень!.. А может и вправду русский! Русского ещё тут не хватало… Может кто из артели?» И осторожно, боясь получить удар в лоб, выглянул из-за угла.

«Крестоносец!» – испугался Данилыч и отпрянул обратно. У стены, во всей своей вражьей красе, рослый, на полголовы выше простолюдина, стоял немецкий рыцарь, и не нищий вояка-ландскнехт, а, чувствовалось – породистый, ухоженный, с гладким лицом и стриженными волосами. На его белом плаще чернел бархатный крест.

– Ты кто? – с опаской спросил Иван Данилыч, снова осторожно выглянув.

– Не видишь что ли, рыцарь тевтонский, – ответил тот усмехаясь.

– А чо по-русски говоришь?

– Нравится… Ты к Зиновию идёшь?

– Да!?

– Пойдём провожу, поговорить надо…

* * *

Данилыч доверился странному провожатому. Они шли быстрыми шагами по тёмным улицам Любека, резво заворачивая в узкие переулки, где крестоносцу порой приходилось протискиваться боком. Иван Данилыч старался не отставать, хотя не успел ещё перевести дух после погони.

Изъяснялся незнакомец, как низовский23* житель, для новгородского слуха резко и непривычно. Но после немецкой брани возле таверны, эти простые русские слова «Пойдём, провожу» заворожили старого купца, и он плёлся за рыцарем, как телёнок за мамкой. Даже его рыцарское облачение теперь казалось иным: «Да и наряд на нём сидит не так, как на обычном немце, вроде и не грозно «по-латински», а по-ангельски как-то. Весь белый и крест Божий впереди, хотя и ненашенский. Чистый ангел!..».

«Ангел» заговорил первый:

– Я ваши корабли ещё с утра приметил в устье залива. Там все корчемники останавливаются… Как слухи об ордынцах дошли, думаю – скоро наши из Новгорода за хлебом потянутся. С тех пор и жду…

– Давно?

– Почитай пятый день по берегу брожу. Долго чухаетесь. Или о Бату не известно простому люду? Князья-то ничего не говорят, народ не собирают?

– Никто ни сном, ни духом….

– А ты откуда узнал об ордынцах? – незнакомец остановился и повернулся, давая купцу перевести дух. Последние слова тот сказал еле-еле справляясь с дыханием. Пока Данилыч соображал, пытаясь ответить на вопрос, чтобы и не наврать, и не сказать всей правды. С хитрой улыбкой рыцарь опередил его:

– Небось, этот ваш,… как его,… Стёпка-немец тебе разболтал. Да?

Купец молчал, продолжая натужно дышать, без особой надобности. Крестоносец его вновь предупредил, продолжая с издёвкой:

– Стефан Амтлихштейн… корчемник…, хитёр латинец…… – и добавил. – Что отдышался? Пошли.

Иван Данилыч сухо сглотнул, и они зашагали дальше. В душе у него зародилась неприязнь: «Все-то он знает! Все-то он ведает!.. И куда он меня заманил? Может это орденский лазутчик, нарочно подставленный. Утром меня выследил, а теперь в темницу прямиком доставит……» Купец стал исподлобья смотреть на белую спину своего спасителя и припоминать в какой карман он переложил нож, но тут незнакомец внезапно остановился на полдороге:

– Ты, вот что, торговый человек, ответь мне. Ты за углом с ножом, поди, прятался? Покажи, какой он у тебя….

Иван Данилыч остановился и, сомневаясь, неуверенно, вытащил нож, как бы показывая его, но одновременно, крепко прижимая к ноге на всякий случай, чтобы не выбили.

Нож был вороненый, короткий, заточенный с одной стороны. Им купец ровнял бороду, брил щеки, не доверяя грубым ножницам. В свое время он его купил у знакомого скорняка, видя как тот разом сечёт кожу в палец толщиной. Крестоносец презрительно взглянул на него и сказал:

– Ну, и оружье у тебя! Ты что ни разу рыцаря не видел? – и он распахнул свой белый плащ, показывая, что на нём с ног до головы кольчуга и железная чешуя на груди. – Ты что, поцарапать его собирался? – язвительно спросил он. – Вот на, возьми. На другой раз может сгодится.

И протянул что-то. Иван Данилыч, боязливо сторонясь, принял вещицу и стал разглядывать её, косясь на спутника.

– Ты посмотри, как следует, вынь из чехла….

Купец осторожно потянул за рукоятку, вылезло длинное трёхгранное лезвие.

– Это не твой кургузый резачок, это стилет сарацинский, дамасской ковки, в стену воткнешь – повиснуть можно, не сломается.…

– Да как же им рыцаря свалить? – удивлённо произнёс Иван Данилыч, полностью оголив зеркальное стальное жало. – Это шило какое-то, а не оружие….

– Это вещь хитрая, тайная, воровская. Пролезет, куда хочешь – и под щиток и под забрало, уметь надо.… А уж если бить собрался, так надо бить с размаху, что есть силы. И не под углом, а ровно, чтобы разом пробить все – и кольчуги и щитки доспешные. Если придётся, то меть в бок, или в горло… туда, где они пластин не крепят……

От таких разбойных поучений у Ивана Данилыча потеплело внутри. «Свой… точно свой! Немец так не будет наущать на своих…». Но всё-таки узнать, что тут делает новый знакомый, ему хотелось. Если рыцарей он называет – «они», то кто тогда – «он».… «Наверное, наймит, деньгу зарабатывает, занесла судьба нелёгкая…», – решил купец, но спросить не решался, уж больно хорош подарок, несподручно как-то сразу обижать подозрениями, и мельница впереди показалась вовремя.

«Захочет, потом сам скажет», – решил Данилыч, поняв, что их путь заканчивается.

Мельница Зиновия стояла в темной зелени за горбатым каменным мостом. Окна светились, будто ожидая его. Стёпка подробно описал это место, хоть и подошли они с другой стороны, не как в берестянке указано. Новый знакомый, пообещав подождать, отпустил Данилыча закончить дело, заметив вслед:

– Ты не бойся, этот жид не обманет.… Он тут долго жить собирается, даже синагогу построить в городе мечтает.

– А, что немцы?

– Бургомистр с крестоносцами не разрешают, выгнать грозятся, пока же мздой тяготят.…

– Наши бы тоже не дали, – одобрительно сказал Иван Данилыч и потопал к дверям. Подойдя ближе, он услышал стрекочущие голоса на чужом языке, грянул хохот… купец переступил порог. «Душно…» – подумал он, снимая шапку и щурясь от света……

* * *

– Как дела торговые? – спросил тевтонец, когда Данилыч, взмокнув от духоты, вышел обратно на улицу. Крепок был иудей, сметлив, но купеческий опыт его выручил, даже уличные приключения не помешали. Переступив порог мельницы, дела торговые тут же привели в чувство. И первое что он сказал, поперек иудейского хохота, было: «Ну что, жиды дорогие, кто из вас по-руськи разумеет, подь сюды……» Те замолчали, поняв, что не простой человек зашел к ним на огонёк…

* * *

– Всё, сделано, – ответствовал с легким сердцем Данилыч своему знакомому, и довольно поглаживал остаток в калите. Все получилось дешевле, чем он со Степкой задумал. – Завтра поутру они на подводах привезут хлеб на корабли. Погрузимся и к обеду, даст Бог, отчалим. Задерживаться не будем.…

Он говорил вроде бы простодушно, но сам внимательно разглядывал тевтонца. «Пора этого нового знакомца как следует разъяснить!».

– Дело у меня к тебе очень важное. Пойдем, поговорим к морю, там нас не услышат, – сказал крестоносец серьёзно.

– Пойдём, друг сердешный, пойдём… – спокойно ответствовал купец, понимая, что он обязан рыцарю своим спасением и дорогим подарком.

Пройдя через мост и миновав городские стены, они, стараясь не шуметь, углубились в рыбачий посад. Собаки почуяли их и загавкали во дворах.

Иван Данилыч заметил вполголоса, глянув с любопытством на крестоносца: «Прямо, как дома…». Тот промолчал. Море, серой исполинской стеной, ,стоящее за спуском, напоминало о том, где они. Тропа, извиваясь, уходила вниз к берегу. Ветер доносил соленый дух воды. «Как там мои, не шумят ли, огонь не жгут ли на кораблях?…» – подумалось Ивану Данилычу, он невольно повернул голову. Но за береговыми скалами не было видно потаённой бухты. Тевтонец снял плащ, перебросил его через плечо и остался в одном байдане:

– Тут меня могут узнать, а без плаща и внимания не обратят….

Они спустились вниз и побрели по гальке, выбирая место, где бы сесть. Данилыч, наконец, решился и с ретивостью в голосе спросил:

– Может скажешь, кто ты такой!? – он остановился, выпятил живот, не моргая стал глядеть на спутника. Так он часто делал во время торговых переговоров. Но на крестоносца это не возымело действия; он, пройдя мимо, спокойно указал на корягу, где можно было отдохнуть. Купец нетерпеливо последовал за ним.

С этого места хорошо было видно небо. С севера тянулись тучи, грозя застелить всю звёздную ширь. Их края освещались Луной, а за передними белесыми клоками шла тёмная штормовая громадина, нависшая над всем северным окоёмом. Холодные волны плескались, предвкушая бурю. Незнакомец начал рассказ:

– Ты знаешь, купец, а я узнал твой корабль. Старый он совсем у тебя стал. Почернел. А ведь я помню его еще душистым от свежего дерева……

– Может тут в Любеке? Я бывал здесь три года назад, правда, на берег не сходил… – недоверчиво пробурчал купец.

– Нет, под Новгородом в лесу, в первый год как ты его построил. Может, помнишь, мы тогда по реке в город прибыли и твоего сторожа убитым привезли…

* * *

Он хорошо запомнил этот случай, тем более весь Новгород с тех времен его корабль стал называть «Ангелом». До сих пор на «ангельских» бортовых досках остались следы от арбалетных стрел. Более десяти лет прошло, а там, в дереве, навсегда засели их наконечники. Чёрные древки починяя обломили, но самих железных заноз не тронули. Не стал Данилыч память о чудесном спасении совсем убирать. Была ещё одна отметина – это кровь, но её сразу замыли и потом плотники рубанками стесали бурые пятна. На палубе и сейчас можно было различить в двух местах пологие выемки…

Ещё и причалить не успел корабль в ту мартовскую весну, а уже весь город знал, что немцы перебили обоз купеческий, и те, кто спасся, сейчас подплывают к пристани. Полгорода вышло к ним на встречу, и одеться-то толком не все успели. Бабы рыдали, голосили, видя, как мало осталось в живых на плывущем струге. Данилыч из дома выскочил, вместе к причалу прибежал, молодой ещё был, прыткий. Седины и в помине не было, не то что сейчас. А те, кто приплыл, кинулись к нему, говорят: «Миленький, корабль твой сам Бог послал!»…

Ещё памятно было, как вынесли на руках непутёвого Тимку и еще боярина, которого никто не знал из новгородцев. Мертвый Тимка лежал на себя непохожий. В жизни-то хмурый был и дерзкий, а покойный стал лицом светлый и счастливый. Говорили -геройской смертью погиб. Иван Данилыч заплакал вместе с остальными, глядя, как мальчонки осторожно клали на телегу своего боярина, как упала шапка из-под его тяжелой головы и они, ничуть не смущаясь, зарыдали в голос. Получается, что его корабль им всем жизнь спас. «С любовью я его строил и о Боге часто вспоминал…» – потом говорил Иван Данилыч. А тогда в толпе грешная горделивая мысль не покидала его: «Это мой корабль помог, это я его построил!»…

– Эх, – сказал купец, – было дело……

* * *

Крестоносец оказался княжим лазутчиком с тайным именем «Сурок». И прежде чем отдать свое послание Данилычу, он раскрыл его и показал, что там написано. Каково же было удивление купца, когда он увидел латинские буквы.

– Так надёжней будет, на случай если ты в полон попадёшь. Это будто бы послание гостю заморскому, в Новгород. Мол, ты от его семьи весточку везёшь и ничего не знаешь. Рыцари прочтут и отпустят тебя. Ты же отдай эту грамоту старому деду, который живёт на берегу Чудского озера, и только ему. А если он уже помер… – Сурок горестно задумался… – А если он помер, так самому Ярославу. На словах скажешь, что в Любеке Сурок передал. Там толмачи переведут и поймут тайный смысл…

– Провидение нас с тобой второй раз сводит, неспроста это, неспроста, – сказал на прощание Иван Данилыч. – А я бы тебе ни за что не поверил, если бы ты мне не рассказал про корабль, больно уж немецкий у тебя вид. А как звать то тебя по настоящему?

– Сурок… – ответил тот и в его серых глазах купец прочёл горькое сожаление, что не может он ему назвать своего настоящего имени. Что он – русский человек, своему же русскому, на чужой земле до конца открыться не в мочь. Что больно ему от этого, и даже показать нельзя, как сильно. Попрощавшись, Сурок повернулся спиной к Иван Данилычу, собираясь побыстрее уйти, но потом вернулся, обнял молча, прижав к сердцу, и пошёл по гальке прочь быстрыми шагами.

* * *

«Вот свидеться с кем довелось. Странный человек. Я и не знал, что такие люди на свете живут,.. стилет подарил…» – думал Данилыч на палубе своего корабля.

Уходя от немецких берегов «Ангел» сильно качался на волнах, и купец, расставив пошире ноги, крепко взялся за поручень. Он не мог оторвать глаз от земли. Ему показалось, – вдали на береговой скале что-то высится, не то валун острый, не то человек. Может быть, Сурок проводить его пришёл? Данилыч стал вглядываться, но мелкий дождик, брызжа на ресницы, мешал получше разглядеть что же там… И вдруг этот валун стронулся с места……

Теперь Данилыч явственно увидел, что там кто-то шагает, удаляясь от берега. «Он!… Это он, Сурок!..» – обрадовался купец, но с грустью еще раз подумал: «Какой странный человек…»

И его сердце защемило от тоски…

Глава четвертая

Странный человек

«Немцы на судах вдоль берега ходят, а у купца мореводцы этим заветам не следуют», – подумал Сурок. Море под скалой лениво набирало штормовую силу. Он протер лицо от измороси. – «Небось бродяг-корчемников нанял. Сам-то не похож на лихого…». – Молния вздрогнула в небе. Лазутчик осенил русские корабли и перекрестился сам. – «Господи, побыстрее бы вы, родные, очутились в Новгороде!»…

Десять лет назад Дед, единственный человек на свете, знавший о Сурке все, вот так же отправлял его самого в опасное плавание. И, наверное, беспокоился не меньше, а может быть и больше, чем он сейчас.

Тогда, совсем еще молодой Сурок, рассказал о своем замысле отправиться на восток, для участия в Крестовом походе, который готовили Папа Римский с Фридрихом24*.

Поначалу Дед не хотел отпускать его.

– Не пущу… не пущу тебя! – со слезами умолял он и упав на колени, обхватил, пытаясь удержать. Но Сурок строптиво вырвался из объятий. Дед же продолжал жалостливо причитать:

– Христом Богом прошу! Не ходи, нельзя… убьют же ведь. Шестнадцать годков всего. Кто же вместо хозяина лазучить будет?! Все сынки боярские разлетелись кто куда, один ты послужить в силах!

К тому времени они остались вдвоем. Все, кого обучал погибший хозяин, уехали по домам. Лишь Сурок был сирота, без отчего угла. И они с Дедом решили продолжить службу.

На благословение к князю Ярославу, старик поехал один. Никто, ни боярин, ни князь не должен видеть подлаза в лицо. Только по тайным знакам узнавать… Мало ли что? Князья приходят и уходят, а Русь-матушка остается…

Ярослав, услыхав об утрате, которую они понесли, благословил деда с печалью в сердце: «Служите, как сможете. О вас, в нашей тайной избе будет сказано. Сурок так Сурок. Для лазутчика хорошее прозвище … Эх, жаль не доучил мальчиков наш подлаз главный! Эх, жаль, что начинаете все сызнова……»

Стали они думать с какого конца за дело взяться. Но где там! Где те люди с которыми общался хозяин? Где те тайные письма и гонцы, что приезжали и уезжали? Никого нет, исчезли все, будто и не было. К одному мужику в Дерпт поехали, без тайных примет стали разговаривать, а тот поглядел, словно чужой, и к бургомистру в острог их чуть не сдал, едва ноги унесли. Тайники в деревьях оказались сломанные, промокшие, грязью и листвой набитые… Словно во сне прошлая служба привиделась. Что делать? C кем посоветоваться? Только Русь за спиной, да Литва с неметчиной впереди. Как хочешь, так и лазучь.

Дед всегда был при хозяине, потому и растерялся по первой. Хотел уже все бросить, но мальчишка пересилил его. Стал уговаривать, спорить. Уж и не вспомнить каким вечером родился замысел как службу исполнить….

– Ты Дед, ничего не понимаешь, – возражал Сурок, – к псам-рыцарям так просто не подберёшься! Тут долго надо пристраиваться. А в крестовом походе можно имя знатное прямо с земли поднять… Неразбериха на войне, сам знаешь какая. Пристану оруженосцем, а там глядишь, и в рыцари посвятят… Ты пойми – они все друг друга знают. Все – «фон Бароны и де Графья».

– А ты среди простого люда, неспешно, как названый отец твой. Ведь он всё ведал и без баронов… Зачем голову-то подставлять под стрелы сарацинские, на Руси что ли мало напастей?

– Посмотри, какое время наступило, Дед. Все по-другому, не как в ваши годины. Когда отец начинал лазучить, о немцах люд простой не знал ничего толком, а о войне и не помышляли. Пойми, сейчас не просто надо знать – «куда поехали и сколько», нужно их главную задумку ведать, а может и помешать вовремя, чтобы войны и вовсе не было….

– …не пущу, не пущу, милый!

* * *

Но всё напрасно, ничего с упрямцем не поделаешь. Спорили до хрипоты, ругались, да и собрались в путь-дорожку через всю Европу. А съезжались тогда крестоносцы на юг старого римского полуострова, во фряжий25* город Бриндизу.

На летней жаре среди воинов Христовых начались болезни, там-то Деда и хватил удар. Да так сильно, что рот скривило, и левая рука совсем перестала слушаться. Молодой Сурок, не отступая, нашёл булгарских купцов, которые за деньги пообещали вывезти болезного на Русь, ближе к Чудскому озеру. А сам уплыл в Палестину….

Припомнив с болью в душе свое собственное равнодушие, Сурок напоследок взглянул в сторону купеческих кораблей, стряхнул воду с накидки и устало побрел прочь, к рыбацкому посаду……

В те далекие годы жизнь стремительно несла его на своих крыльях, не давая уразуметь ни опасности, ни сострадания. Он не печалился разлуке с Дедом. Напротив, радовался, когда корабль отчалил, а сварливый провожатый остался в обозе на берегу. Он не знал, что тяжко больной старик нашёл в себе силы поднять трясущуюся голову и смотрел, и смотрел на сотни кораблей, уходящих к далёким палестинским берегам, думая только о нем.

– Какой же я был бессердечный!..

… Заскрипели снасти генуэзских кораблей, поползли вверх паруса с крестами посередине. Рыцари на палубах в молитве преклонили колено, а, поднявшись, дружно запели «Аллилуйю». Сурок, держась за корабельную снасть, встал на борт ногами и замахал рукой толпам на берегу. С ним рядом ликовал его новый знакомый, такой же, как и он, мальчишка, по имени Конрад фон Киппе. Правда, был он немного выше ростом и покрепче в плечах, но на берегу люди их часто путали друг с другом. Немецкий мальчик сбежал из дома на Святую войну, когда его тётка, старая баронесса, умерла. Киппе тоже влез на борт, и они стояли, обнявшись, как братья, подпевая словам рыцарской песни: «Прощайте, прощайте, Бог с нами, Аллилуйя! Прощайте, может и навсегда, но Бог будет с нами, Аллилуйя!» Белые голуби, отпущенные с берега, проносились над мачтами, ветер трепал сухие мальчишеские волосы, выгоревшие на жарком солнце….

«Какой же я был глупый!» – вновь подумалось Сурку, когда загрохотало над городом Любеком, и, вместо измороси, по черепицам хмурых домов забарабанил густой дождь. Лазутчик завернул в корчму, чтобы отогреться и поесть.

– Господин Конрад фон Киппе! – окликнули Сурка, он обернулся……

* * *

Не обманули булгарские купцы, довезли деда до рыбацкой деревни, на берег Чудского озера. Там то дед и стал ждать своего названного внука.

За зиму он отлежался, к весне уже неспешно ходил. Пострел26* прошёл, только левая рука немного ослабла, да седина, прежде редкая, одолела голову. Рыбаки пробовали брать его на озеро, но по хворой слабости это оказалось для него тяжело, и он стал плести с мальчишками сети и рассказывать о внуке, уехавшим в дальние края.

По утрам он выходил на дорогу. Для него люди там поставили чурбак, и он сидел на нем часами, иногда засыпая. По возвращении его спрашивали: «Не приехал?» Он отвечал: «Сегодня, наверное, уже не будет». Потом и спрашивать перестали, жалостливо глядя вслед. В их представлении внук был просто мечтой полоумного старика.

Прошло три года. И вот как-то, летним утром, присев, он услышал лошадиную поступь, от которой внезапно забилось сердце. С озера стелил густой туман, и пути ещё не было видно. Почему-то именно от этого, сегодняшнего цокота, неожиданная радость, нарастая в душе, до слез сжала Деду горло. Он привстал, потёр слеповатые глаза и прошептал: «Это ты?». Опиравшиеся на костыль руки задрожали.

Из тумана появился бледное очертание всадника с непокрытой головой. На стременах угадывался лук и подвязанное копьё. Сильные руки уверенно понукали лошадь. Дед залюбовался статным ратником и невольно поднял раскрытую ладонь вверх, привлекая внимание. Губы его шептали: «А я уж помирать собрался, внучок… Не спеши родной, я тут стою, тебя жду, я тут…».

* * *

В корчме шумел народ. Сурок, положив накидку на разогретые камни, сидел спиной к огромному камину и ел луковицу с хлебом, запивая горячим вином.

– Крестоносцы мясо не едят, – заискивая, хозяин корчмы поставил на стол горшок горячей полбы27*. Сурок ел молча и продолжал думать о Деде и русском купце, плывущему по бурному морю с его письмом. Это было уже третье письмо Великому князю. Первые два, скорее всего не дошли. Сурок вздохнул и, глотнув вина, куском хлеба стал собирать остатки каши в горшке. За грязной пузырней «окна» продолжали шлепать капли. «Неужели дед умер, неужели более он не пришлёт своего гонца?»

Почти полгода не было весточки с озера. Произойди такое два лета назад, Сурок не волновался бы, но сейчас, когда подвернулся случай, которого он ждал всю свою жизнь на неметчине, важные вести и передать-то не с кем. Да и посоветоваться не мешало…

Вернувшись из Палестины, он сразу же поехал к Деду. Тот обнимал его, плакал словно малый ребёнок; потом долго слушал его рассказы о приключениях, о маврах, о сарацинах и Иерусалиме. Первые дни он ходил за Сурком по пятам, боясь отпустить его; смотрел, не отрываясь, внимал каждому слову, а по лицу текли слёзы. Знатоки объяснили, что после удара так всегда бывает – плачут старики как малые дети.

Но после встречи с внуком старик неожиданно приободрился, перестал хромать, и не раз выходил с рыбаками на озеро, показывая невиданную прыть для преклонных лет. Каждое утро он брал колун28*, и крутил им во дворе, играл, будто пушинкой, на удивление местным силачам. Он остался тем же Дедом, который был рядом с самого детства. И мало-помалу вновь обоих завертела лазучья судьба…

* * *

Хотелось сперва отписать ему, как договорено тайнописью. Потом, глядишь, подвернется случай приехать и все порассказать самолично. Дед обычно садился возле окошка, брал горсть семечек, лузгал, вдаль глядеть и слушал. После давал советы. Вместе соображали, к князю ехать или еще куда. Решать-то приходилось в конце-концов, все равно Сурку. Но старик иной раз так скажет, так повернет, махнув при этом рукой, мол чепуха, не бери в голову, и у нас это бывало, что на душе станет легче. Или вдруг задумается и вспомнит: «Подобная кутерьма, аж двадцать пять годин назад случилась с одним подлазом, в Ревеле случай был, к самому бургомистру подлизался хитрец…» И расскажет. Вроде ничего толком и не посоветует, а тревога утихает, все ясно становится… «Дед!» – Сурок оглянулся в корчме по сторонам и, увидев, что его никто не подслушивает, произнёс вслух по-русски: «Дед». Сильное слово. К нему душа тянется… «Нет, он так просто не сгинет, даст о себе знать, живой или мертвый…»….

* * *

Перемена в судьбе Сурка произошла более полугода назад. Разразилась в начале зимы на западе война. Многие братья по Ордену, с немого благословения магистра, скинули с себя одежды с крестами и ринулись наниматься простыми рыцарями в войско Фридриха. Сурок жил тогда, как и остальные воины-монахи, в нужде, донашивая последние палестинские одежды, и решил попытать счастья вместе с другими. Но в драку старался не лезть, а пытался угадать к чему идёт дело.

Фридрих воевал тогда с ломбардцами29* и крепко воевал. Много рыцарей из Франции и Альбиона было в его войске и много наёмников из числа крестоносцев. Ломбардцы сдавали один город за другим. Лазутчик же не решался примкнуть к кому-либо, выжидая.

Он выбрал постоялый двор недалеко от главных сражений, и стал слушать рассказы о стычках, которые приносили ратные, что останавливались иногда целыми отрядами.

Так он жил четыре месяца и даже пополнил свой кошелёк за счет проезжих. Сурок играл с ними в шахматы. В первые дни ему приходилось самому спускаться вниз из комнаты и выносить доску с фигурками, неспешно расставляя их у всех на виду. Обязательно находились один, другой, желающие сразиться с ним. Вскоре слава о непобедимом игроке распространилась по округе. Люди стали сюда наезжать уже нарочно для игры. Хозяин постоялого двора был обрадован – к нему начали наведываться знатные вельможи. И вот тогда-то, и произошёл случай, перевернувший его лазучью судьбу……

К вечеру, обычно, собиралось больше всего народу. Корчма гудела от сословий – ландскнехтов, рыцарей, их кичливых оруженосцев и просто наемников, да разбойников. Для лошадей в хозяйском стойле не хватало места. Навесы все оказались заняты. Путники вынуждены были тащить своих скакунов прямо внутрь корчмы. На них ругались, честили, на чем свет стоит, но, сжалившись над животными, пропускали. На улице бил колючий снег с дождём.

В самой середине большой залы стоял стол, где играл Сурок. Кругом толпились зеваки, игроки теснились, налезая друг на друга. Нередко над столом нависала голова лошади, которую хозяин держал под уздцы или даже сидел на ней верхом. Какой-нибудь игрок, на миг, оторвавшись от доски, не выдержит, завопит от отчаяния: «Да уберите лошадь, чёрт побери!» А ему в ответ: «Какой лошадью, королевой надо ходить!»

От долгого общения с разноязычным людом Сурок научился понимать разные языки: и нормандский30*, и альбионский31*, и, конечно, фряжий. Хотя сама игра не требовала многословия. Сурок делал ходы быстро, резко, порой добавляя, увлекшись игрой: «Я так…».

В тот вечер партия шла особенно остро, захватила всех присутствующих, и в самый разгар вдруг кто-то крикнул: «Инквизитор приехал, инквизитор!» Среди людей пополз шепот, начался переполох. Одни фыркали и говорили, что им всё равно и «пусть эта морда думает о них, что угодно», другие старались побыстрее разойтись. Крестоносцам было запрещено играть в шахматы. Тем более многие сняли с себя орденские плащи и служили Фридриху, который воевал сейчас против ломбардцев, поддерживаемых Папой Римским. Самих тевтонов приехало на войну немного, они слыли истыми монахами, но братьев-меченосцев среди наёмников лазутчик узнавал.

На этом постоялом дворе порой собирались люди, с утра воевавшие друг против друга. Были и такие, которые воевали на обе стороны, пытаясь получать и ломбардское, и имперское жалование. Одного такого прохвоста выловили из под носа у самого Фридриха, и повесили высоко на дубу, всем наёмникам в назидание. Но и при дворе самого императора творилась не меньшая путаница. Фридрих был первым крестоносцем в империи, но в то же время Папа Римский отлучил его от церкви и воевал с ним руками ломбардцев. «Что это за война? За что жизни кладут? Ни отчины, ни веры, ни заступников князей…» – рассуждал Сурок, глядя на обе со стороны. Он денно и нощно пытался разобраться, к кому же примкнуть, но так ничего не придумал.

«Инквизитор приехал!» – полушёпотом повторяли вокруг. Сурок поднял усталый взгляд от шахматной доски. Бросилась в глаза темнота за дверями и белый снег, залетавший на освещённый изнутри порог. Уже стояла ночь. Он с полудня не отрывался от игры. На стенах трещали факелы. Жарили две огромные печи по углам, люди спали вповалку или в полудреме допивали остатки вина. Он заметил – грозное известие подвигло многих скрыться с глаз долой, народ помаленьку расходился. Остались самые решительные или самые пьяные. Сурок же сильно устал за день. И если бы ему сказали, что сам чёрт зайдёт сюда, он не повёл бы и бровью. «Ну что же, инквизитор, так инквизитор», – думалось ему. – О моих шахматных подвигах знают многие… Это не хуже любого другого». Но всё-таки искоса поглядывал на вход.

Со Святой инквизицией он не встречался ни разу, хотя был наслышан о ней, и даже присутствовал при сожжении ведьмы в Кёльне. Ему было скорее любопытно, чем страшно. С этими таинственными людьми он давно хотел познакомиться поближе, но не представлялся случай.…

В двери, не поднимая ни на кого глаз, прошмыгнули четыре сгорбленных человека. Будто крысы, они стали быстро осматриваться, обнюхивать залу, просочились между людьми, двое почти бесшумно поднялись по лестнице и скрылись наверху. Оставшиеся скороговоркой стали шептаться с хозяином. Один вернулся к дверям, пройдя совсем близко с шахматистами. Рослый рыцарь из Нормандии, стоявший у края стола со скрещенными на груди руками, слегка подвинулся, пропуская инквизиторского служаку, и отвернувшись, так, что бы тот не видел, но видели другие, сморщил брезгливо лицо и тихо произнёс полубасом-полушёпотом, высоко подняв густые брови: «Господа, от него пахнет пудрой, бр-р-р!» Народ захихикал, а игроки вернулись к шахматам. Горячность сражения вновь захватила их…

Инквизитор не появлялся, многие забыли о его приезде. Но, сделав очередной ход, Сурок почуял что-то сзади. Он был уверен, что в дверь никто не проходил. Значит, гость прошёл через хозяйский двор. Лазутчик обернулся и увидел чёрного человека с жёлтым старческим лицом. Зеваки так же обернулись и расступились. Чёрный человек вполголоса поблагодарил и шагнул вперёд, вставая за спиной у Сурка.

Инквизитор был в чёрном, как зажиточный горожанин или богатый итальянский нотариус. Многие ломбардские купцы носили подобную одежду. А генуэзцы, которыми была полна вся Европа, иначе и не одевались, предпочитая чёрный другим цветам. Но лицо, скрываясь в тени темно-фиолетовой шляпы, выдавало не любовь к деньгам или торговле. Из глубоких глазниц прямо на Сурка глядели одни зрачки. Без блеска и белков, с чёрной мглой внутри. Сурку стало жутко. Показалось, что инквизитор проникал взглядом в самые тайные закоулки души и теперь ему известно, кто такой Сурок и откуда. Подлаз почувствовал себя мышью под взглядом кошки.

Инквизитор улыбнулся, вкрадчиво спросив: «Вы позволите посмотреть, как идёт игра?» Гробовая тишина наступила в корчме. Сурок, не моргая, как завороженный, глядел в чёрные глаза. «Ворон!» – вспыхнуло у него в голове, – «Глаза, как у ворона! Ворону долго смотреть в глаза нельзя, украдет душу..»

Оцепенение не проходило. Веселый нормандец, так же остолбенел, а соперник по шахматам вовсе опустил голову. Сурок прокашлялся и просипел в ответ: «Конечно, да… Жаль партия заканчивается, вы пропустили самое интересное…» «Ничего, не беспокойтесь», – сухо улыбнулся пришелец.

Сурок обернулся к шахматам, оглядел доску, пытаясь припомнить расположение фигур. Его затылок холодило до невозможности. «Чей ход? – обратился он к противнику. «Не помню», – промямлил тот. Они оба попытались припомнить, склонившись над доской. Вдруг Сурок почувствовал, как рука легла ему на плечо. Он оглянулся и увидел жёлтую сморщенную кожу и перстень с треугольным чёрным камнем. Рука была так близко к его лица, что Сурок уловил её запах. «Тлен. Он пахнет как покойник!» – промелькнуло в его голове. Над ним послышался шёпот черного человека: «Не волнуйтесь, молодой человек, играйте. О вас идёт слава дальше этого постоялого двора». Но второй игрок не выдержал: «Конрад, я сдаюсь. Возьмите деньги». Он резко встал, с дрожью в руках отсчитал монеты и удалился почти бегом, споткнувшись о лавку. Сурок спокойно сгрёб деньги и громко произнёс: «Кто хочет продолжить? Ставка пять гульденов». Никто не отзывался. Люди боялись играть в присутствии инквизитора. Сурок, подождав немного, хотел уже собрать доску, но, черный человек обошёл стол и, не садясь за него, встал напротив Сурка. «Я хочу сыграть с вами, господин фон Киппе». «Прошу», – ответил Сурок, склонив в почтении голову, и привычными движениями стал расставлять пешки.

Инквизитор внимательно ждал, властно сложив руки на животе. Когда фигуры были расставлены, он передвинул свою белую пешку через клетку от короля вперёд: «Вот мой первый ход…». Сурок ответил тем же, привычно шагнув своей пешкой навстречу, и с задором посмотрел в глаза противнику. Он почувствовал в себе силу, даже может большую, чем когда-либо. Инквизитор не отвел взгляд, а произнёс, не посмотрев на доску: «Прекрасный ход, молодой человек, я вам предлагаю продолжить партию не здесь, в конюшне, а в другом месте…»

* * *

Минула ратная зима.

Прибытие Мастера, так Сурок стал называть черного человека, было неслучайным. Молодой лазутчик допустил оплошность, о которой давным-давно предостерегал учитель. Нельзя быть заметным! Он нарушил эту заповедь, став известным в округе, где в то время собирались многие нарочитые32* люди. Эта ошибка могла привести к смерти.

Холод объял его, когда прозвучали слова о «другом месте». Ему показалось, что это «место» – подвал инквизиции. Но Мастер любезно пригласил его в свой дом, здесь в Любеке…

Про таких людей, ему не рассказывали ни учитель, ни Дед. Инквизиция была силой, неведомой им. Сурок же всей душой чувствовал – перед ним человек, ради сближения с которым, он, ещё совсем зелёный, бросился сломя голову в Палестину. Может быть, и удар с Дедом произошёл не зря. Этот человек, возможно, и есть – та брань, для которой готовил его Бог. Для которой так долго его пестовали. Этот человек имеет влияние в Европе и знает все ее тайны, этот человек и есть тот самый, настоящий его враг…

Глава пятая

Шкаф мастера

Заскучали купцы в торговом граде Любеке за зиму. Чуть потеплело, растопило снег, распахнули ворота. Со всего свету прут гости через распутицу, плывут по воде, идут неделями из глухоманей. На торжище: купить – не купить, продать, обхитрить, своровать! До ночи гомон стоит на дорогах. Тянут с собой бочки, кули, гусей в корзинах…. В узких улочках налезают друг на друга, плюхают по лужам, телеги скрипят, колеса ломают. Не уступают! Назад не сдадут! Ругань стоит на всех наречиях. Врата к вечеру еле-еле затискивают на бревно. Пришлые не успокаиваются барабанят в створки. Ночуют на дороге.

Утром звон колокола поднимает стрижей чертить водовороты в промозглом небе. Весна пришла. Рыжие ручьи, пронизавши иглистый лед, несут по узким переулкам вонь с гнилых рыночных свалок; вымывают из-под настилов кровь, плевки, мертвечину. Торжище вновь набирает силу, гудит всем светом. Вновь взвешивают, хитрят, едят и спят прямо на мокрых кирпичах…

Сурок, в середине дня, верхом, едва-едва, через толпу, через толкотню, миновал сумрачные главные ворота. Тоскуя вспомнил золотые дни юности. Еще покойный учитель привозил их с остальными ребятами сюда в Любек.

Город был тихим, мирным. Грезился сказочным, великанским, с коренастыми башнями, цветистыми хоругвями крестоносцев. Небо чистое синее. Трубачи блестят медью на зубчатых стенах. Все было не так как сейчас. Не промозгло, не холодно…

Сурок в детстве мечтал стать розмыслом33*. Рисовал немецкие дома не бересту. Но понимал, что придется стать лазутчиком. Язык немецкий учил основательно, вытравливал русский говор. Другие мальчишки зубрили нехотя, над серьезностью Сурка подтрунивали. Им-то, что? Дома угодья боярские ждут. Своих дел много, не до военной хитрости. Дед говорил: «А ты учи, учи. Не поддавайся неслухам. У них родовитость, у тебя ум…»

Тогда учитель придумал игру, которая всех забавляла. На спор пытались обмануть жителей, прикидываясь местной ребятней. За первую попытку чуть не получили палкой от старого кузнеца. Убежали со смехом. Потом научились и слова подбирать, и говорить легко, бегло. Любеческая ребятня с рынка думала, что белобрысые мальчики на соседней улице живут. Весело было, добро… но кое-что, на неметчине трогало русское сердце, даже боярские сынки приумолкали, когда учитель рассказывал одну историю…

* * *

В давние времена, на месте града Любека, обласканная с двух сторон рукавами разветвившейся реки, приютилась славянская деревня. Жители ее – гостей привечали, обиды долго не держали, пришельцев не прогоняли…

На капище для всех богов места хватит!..

Но чужаки приходили не только с чистыми помыслами. Иные оглядывали земли с хитрой улыбкой. Места вокруг богатые, плодородные, да и народ – доверчивый. Приходили, селились, множились… Стала деревушка расти, и год от года наполняться латинами…

Как-то приехал в гости немецкий герцог. Осмотрелся, прикинул выгоду. Хорошо граду здесь стоять! Хоть и простоваты славяне, но выбирали земли толково: с двух сторон вода, подобраться врагам неудобно. Оценил смекалку, похвалил старейшин и заложил церковь, своевольство объяснив так: «Мол, вы капище имеете? Нам же, христианам, запрещено равняться с вашими деревяшками. Люди вы или не люди? Всякому человеку надо давать молиться…» Подарков преподнес, вина выпили не один бочонок. Так жалостью, добротой показной успокоил сердца славянские…

А как достроили церковь, так и хлынули сюда народы с разных сторон: и норманны, и варяги, и готландцы, и прочие римляне-латины. С хозяевами перестали считаться. Раз церковь латинская стоит, значит, немецкая земля. Стали обживаться по-своему… Капище снесли, чтобы глаз не оскорбляло. И не было года, чтобы не вспыхивал, как бы случайно, дом старожила. «Кто поджигатель?» – растерянно спрашивали друг друга славяне. Немцы сочувствовали, сокрушались… а дома снова полыхали… Задумался люд коренной, стал потихоньку креститься и жениться на немках. И пожары стали редкостью. Вскоре славян, по обычаям и вере, в округе почти не осталось. Одни срубы напоминали о прошлом…

Вот на них-то, Дед, по наущению хозяина, и в назидание, часто водил смотреть мальчиков… И не один раз водил…

* * *

Прежде чем отыскать дом мастера Флоренцио, Сурок пошел именно туда, в старый город. Сохранились или нет избушки? Живы ли люди, говорящие на славянском наречии? Не уничтожила ли их совсем чужеземная волна?

Лазутчик бродил среди каменных домов, сдавивших улицу глухими стенами.

Там, где они десять лет назад ходили, окрепли чужеродные дома. Приметил лишь в диком саду замшелую крышу с дырой. Какой-то немец приспособил языческое жилище под сарай. Дом-бедняга усох, скособочился. Ржавая подкова, прибитая на счастье, едва держалась. Только что и осталось от целого поселения! Даже не верилось, глядя на расщепленного петушка, что некогда у раскрытого оконца сидела вечерами шумная славянская семья…

А вдоль по улице новые хозяева нагромоздили бесчисленно – конюшни, лавки, часовни… и снова стены, стены с окнами в два этажа и выше. От опилок и белой стружки грязь под ногами загустела, превратившись в укатанную дорогу, пахнущую навозом. Кругом весело звенели по наковальням молоты, рубили и тесали брёвна, пилили доски. Новые хозяева застраивали землю ставшую уже давно немецкой…

Сурок в сердцах махнул рукой и опечаленный пошел искать пристанище инквизитора.

* * *

Дом мастера Флоренцио, окруженный высоким забором, двухэтажный коренастый, как гриб-боровик, размещался на главной улице города среди садов и стрельчатых строений зажиточных немцев; под сенью вековых дубов он равнодушно бдил из-за забрала решеток редкими пыльными окнами. Воронье вилось над тяжелой крышей, устраивая гнезда на высоких деревьях. «Острог! Жилище призрака! – глядя на зловещее пристанище мастера подумал Сурок. – Войти-то можно, но как оттуда выйти, не попав в подвал?» И он не пошел в гости в первый день….

Не пошел и на второй, и на третий день… больше недели он бродил поздними вечерами, хоронясь в тени ближайших закоулков, издали наблюдая за окнами… Вечерами они просыпались и светились уютом. Днем мельтешили слуги. Калитка то и дело хлопала от хождений. Иногда приезжали гости и никогда не задерживались, отбывая в этот же день. Гонцы – понял Сурок…

В городе размещались два монастыря. Один из них был доминиканский. «Если мастер – инквизитор, то с ними у него должны быть отношения…» – решил он и принялся поочередно выслеживать выходящих из дома и обители.

К Пасхе все братья монастыря вышли на уборку хозяйства, лазутчик хорошо разглядел их. Мальчишки с улицы свистели монахам, смеялись, зло подшучивали. Доминиканцы, не обращая внимания, грязные унылые, с острыми локтями, торчащими из-под истрепанных одежд, рубили дрова, ровняли дорожки своего скромного угодья. В торговом Любеке горожане не уважали их. Сурок услышал историю о том, как в цеховом поселке даже избили двоих, оставив на теле горемык явные следы столярных киянок. И ничего!.. Никто и глазом не моргнул из церковных. Бургомистр во время праздничного судилища только погрозил с помоста толстым пальцем в сторону артельных: «Ух, шалуны, погодите! Я все знаю!» Работные, сплёвывая семечки, весело переглянулись, сообразив, на что намекает глава…

Пути нищих доминиканцев и слуг мастера пересекались редко, всегда случайно. Друг друга они не знали. Сурка охватило уныние. «Тогда кто же ты, старый Флоренцио, если не доминиканский инквизитор?» – думал он, глядя на сутулого и скучного посыльного Флоренцио, очередной раз скрипнувшего садовой калиткой и похромавшего к рынку. «Нет, всё впустую», – отчаивался он, снова, взирая на серый монастырь…

По городу текли ручьи, громко стучала капель. Под весенний перезвон ночами, без опаски быть услышанным, он лазил во внутренний двор, подкрадываясь ближе к стенам. Однажды его чуть не настиг сторожевой пес. Пришлось скормить ему целый пуд мяса…

И лазучье упорство мало-помалу принесло плоды…

Сурок не видел той замшелости, появляющейся на камнях старых построек. Дом мастера был выстроен всего лет пять назад, и возведен сразу – от каменных подвалов до просторного чердака.

Такие хоромы купцы строили, начиная с бревенчатой лачуги, поколениями. После смерти хозяина, его сын, скапливая деньги по крупицам, долгое время перестраивал старую халупу на более основательный лад, – подкапывал каменную основу, укреплял стены. Проходили десятилетия, и появлялось каменное крыло, может не при его жизни… и только внуку счастливилось венчать крышу черепицей.

Камень, кладка, приемы строительного мастерства, что у дома Флоренцио, что у монастыря были схожими. Вот она, связь-то где!.

Еще Сурок узнал, раньше на месте дома стояла старая славянская кузница, об этом заговорили как-то в корчме. «…И коня подковать можно, и замок справить, и любую железку мастера помогут выгнуть как надо. Теперь же приходиться тащиться аж к цеховикам, где цену дерут безбожно…» – сетовали старожилы.

Оказывается, старый бородатый кузнец, чья мастерская стояла там до недавних времен, слыл друидом. Папские люди разгромили его жилище вместе со всеми кузнечными премудростями. А самого бородача увезли, как говорили, на следствие… На месте же кузницы вскоре появились угрюмые пришлые каменщики, и отгрохали дорогой дом в одно лето. Так и не поняли люди, кому же он, в конце концов, принадлежал. То ли инквизиции, то ли ломбарцам, которые заложили землю у бургомистра, то ли просто очень богатому герцогу. Люди, поселившиеся тут, ни с кем не дружили, соседей не признавали, а якшались только друг с другом…

«Все так, все так!» – думал Сурок. Рассказы походили на виденное им. И как бы невзначай он спрашивал у местных о «купце Флоренцио» или о «некоем нотариусе Флоренцио»… Но ни кто и слыхом не слыхивал о таковом…

Прошло две недели. Сурок стал беспокоиться, тянуть дальше нельзя, надо идти в гости к Флоренцио или трусливо уезжать. Но, понимая, что случай сойтись с влиятельным человеком может более не представиться, однажды утром, собрался с духом, перед выходом перекрестился, да направился в сторону таинственного дома, положившись на волю Божью…

* * *

Вопреки ожиданиям и самым смелым предположениям, Сурка встретили в доме мастера, как долгожданного гостя. Флоренцио оказался заядлым игроком в шахматы … или хотел таковым казаться. После ужина и разговоров они сели за доску. И стали так делать каждый вечер, когда Сурок наведывался в гости. Мастер же приглашал его часто, чуть ли не ежедневно.

Дров в доме Флоренцио не жалели. Топили дубом, прогревая камин в комнате до красного накала внешних решеток. Сурок, обычно, со свежего весеннего воздуха первые минуты задыхался от жары. Флоренцио выходил в халате и домашней тафье, с бараньей пуговицей наверху. Стучал деревянными каблуками, кашлял, кутаясь в накинутое поверх плеч толстое шерстяное одеяло. За ним следовал слуга с подушками и овечьим покрывалом.

Мастер готовился чинно, обкладывая себя со всех сторон и, ставя возле доски чернильницу с пергаментом; долго молился, направив свой взор на крест над камином. Только потом начинал свои полуночные сидения, затягивая партию чуть ли не до утра.

За игрой он волновался как ребенок, постукивал тем самым перстнем, с треугольным черным камнем, успев расцарапать выемку в столе. В перерывах, спасаясь от весенней сырости, пил нагретое вино с шумным прихлебыванием, держа чарку трясущимися руками. Не стесняясь, ставил ноги в таз с горячей водой, добавлял молотые горчичные зёрна.

Взгляд его теперь не приводил Сурка в замешательство. Пугающие мысли о подвале и пытках отступили. Напротив, Флоренцио являл собою чахнущего человек, но это не успокаивало Сурка. За весельем, горячностью сражений лазутчик не терял бдительности. Глаза его глядели мило и преданно, а мысли крутились вокруг одного: «Кто же ты, старая лиса?»

Флоренцио придавал огромное значение умению играть в шахматы и, почувствовав достойного противника, вёл запись побед и поражений, словно купец в книге доходов и расходов. Сурок смекнул, выигрывать всё время нельзя, и старался уступать, сохраняя счёт побед за стариком. «Ещё подумает, что я слишком умен, и не доверится, испугавшись, что обведу вокруг пальца».

– Ну вот, молодой человек, сегодня я опять впереди! – кряхтел радостно Флоренцио и, не без гордости, ставил крестик, обязательно поучая. – Говорю молодым, не спешите, не спешите! А они летят, сломя голову, стариков не слушают…

Слуга покорно стоял рядом. Мастер заканчивал писать. Чернильницу уносили из комнаты – это означало окончание встречи. Сурок вставал, раскланявшись уходил…

Иногда у него закрадывалось сомнение, что его противник решил просто «поиграть на старости лет в любимую игру», но по пути продолжал присматриваться к дому изнутри, подчиняясь совету старшего «не спешить».

Слуги у старика были сплошь фряги, черноглазые низкорослые и молчаливые. Он говорил с ними отрывисто и, совершенно непонятно. Наверное, они общались на одном из местных наречий римского края. Чувствовалась железная выучка. Мастер хочет встать – тут же появляется человек и берёт его за сухие руки, помогая приподняться. Мастер морщится – вода в тазу, где покоятся его распаренные ступни, остывает – слуга опять тут как тут – бежит, держа тряпками в облаке пара, котелок с кипятком.

* * *

В главной комнате, где они проводили вечера, стоял огромный, под потолок, дубовый шкаф. Покоясь в тени, он не привлекал внимания. Но как-то неожиданно прибыл гонец и вынудил мастера прямо за доской принять письмо. Кряхтя, Флоренцио, удалился для чтения к свету камина. В глубине комнаты послышался звон ключей, скрипнула дверь. Волей-неволей Сурок увидел внутренности исполинского шкафа. Огромное множество ячеек и ящиков, с крохотными замочными скважинами, предстало его изумленному взору. На некоторых стояли надписи по латыни, а на других, просто крупные буквы. Сурок различил «W» и подпись «Albion». Вдруг, на одной дверце, он прочёл «Russy». «Господи, ведь это Русь!» – мелькнуло у него в голове. От любопытства он привстал и вытянул шею. Скамья предательски скрипнула и мастер, копаясь в пергаментах, подозрительно сверкнул краем глаза и захлопнул дверь шкафа. Для Сурка не было сомнений – там, вместе с другими тайнами, находятся и свитки, об его отчине.

Он чувствовал Русь, как что-то живое, а здесь, на бурой доске, стояло ее чёрное выжженное имя, будто на крышке склепа.

С тех пор Сурок денно и нощно думал об этом «склепе».

«Вот и дождался, дождался…» – думал он радостно. И первое, что пришло ему на ум дерзкое предприятие: темной ночью влезть в дом, да выкрасть сразу все письма и списки, находящиеся в шкафу. «Дело того стоит. Зато сразу все узнаем!» – убеждал он самого себя. Особенно подогревало горячность то, что он не отослал Деду за последние полгода ни одного письма! Пришло время действовать! Наконец-то!..

Но одно происшествие, охладило пыл…

Как-то в один из вечеров Флоренцио вышел из комнаты. По деревянному стуку башмаков было понятно – он проследовал на второй этаж. Сурок взглянул на шкаф, с готовностью ринуться и сломать дверной замочек. «Немного времени у меня есть… я успею… Может быть такого случая больше не представится…» Он уже было подался назад… Затылок коснулся ковра, висевшего на стене. И вдруг услышал за спиной, за лохматым мягким ковром, прямо возле своего уха, глубокий вдох зевающего человека. Лазутчик застыл в неудобном положении над пешками. Страшные догадки пронеслись в голове: «За мной наблюдают!.. Он все знает!.. Я пропал!»

Он пытался вспомнить, не делал ли он каких-нибудь действий раньше, в отсутствии мастера? Не заметил ли тот его любопытства? Что можно увидеть, рассматривая комнату через глазок? Хорошо, что сейчас не видно его лица!

Сковывающий страх не отпускал. «Что это я перепугался? – стал успокаивать он себя. – Я же ещё ничего не сделал, я только играл в шахматы …» Он поглядел за угол камина. Не спрятался ли еще и там кто-нибудь?

* * *

Флоренцио не тратил время, посылая соглядатая вслед за своим гостем. И как только Сурок обнаруживал его присутствие, тот мгновенно исчезал. «Следят, – спокойно заключал лазутчик. – Пускай следят. Мне нечего бояться». Он был уверен, соглядатай доложит мастеру: «Живет, как бездельник»…

В самом деле, первое время в городе заняться было нечем. Шатаясь без толку, Сурок успел начертить подробный рисунок города со всеми домами, колодцами, крепостью и мелями. Указал места возможных построек мельниц, о которых мечтали немцы за вином в корчме. Но вскоре «безделье» прекратилось. Пришлось сменить место жительства, переселившись из корчмы к одному местному торговцу. Этого потребовала служба в Тевтонском Ордене.

Уж, слишком долго он отсутствовал. И Гроссмейстер прислал с письмом в Любек своего оруженосца. В послании он укорял Сурка за небрежное отношение к монашескому долгу, но особенно не неволил, поскольку Орден пока не вел больших войн. Пожурив для порядка, он попросил приглядеть за купцом, обеспечивающим Орден Тевтонов съестными припасами. Сурок, отыскав этого человека, переселился к нему…

Лазутчик подозревал мастера в причастности к этой проверке, но был рад, что его пребывание в Любеке теперь не расценивалось в Ордене, как отсутствие. В доме торговца его кормили; а мастер как-то раз дал ему увесистый кошель, со словами: «За хорошую игру». Сурок на эти деньги мог припеваючи жить целый год.

За оазговором Флоренцио спросил вскользь о церкви, где крестили фон Киппе. Несколько раз переспрашивал имя матери в девичестве. Особенно любил слушать, рассказ Сурка о дяде фон Кипе.

Настоящий мальчик Киппе видел того всего-то два раза, но Сурок, с присущей ему выдумкой, из этого сочинил целых две истории – о встречи ребенка с «великим воителем». Дядя Киппе – был крестоносец, с горделивым именем Готфрид.

Становилось понятно – у мастера в отношении него есть какое-то намерение и чтобы узнать его надо терпеливо дождаться окончания проверок. Но, чувствуя перед собой сильного и скрупулезного противника лазутчик, все-таки волновался. Он был уверен – мастер непременно отправит гонца в крестильную церковь родового гнезда баронов Киппе, обязательно постарается встретиться с родственниками…

После Палестины Сурок также ездил в эту местность готовясь к тому, что придется прикидываться, рассказывать байки о том как ему, якобы, повредили голову оттого он многого не помнит… Но провидение отвело от обмана…

Пока длился Крестовый походе в Германии свирепствовал голод. Деревня, где ещё кто-то мог рассказать про баронов, полностью обезлюдела. Родовой дом зачах без хозяина. Слуги ушли. Крыша провалилась. На стенах виднелись черные опалины старого пожара.

Сурок, проехав по округе, не спешиваясь, повернул коня прочь от пустынного места. Перед глазами стоял смеющийся золотоволосый мальчик, махал рукой удаляющемуся солнечному берегу… У Сурка навернулись слезы: «Эх, друг Конрад, ничего не осталось от того, о чём ты мне рассказывал… Ничего… – с горечью подумал он. – Знать бы, как всё закончится… Знать бы, что то имя, которое я собирался поднять с земли, как говорил Деду, будет твоим. Эх, знать бы!..»

Глава шестая

Гибель настоящего Конрада фон Киппе

В ту тревожную ночь, ночь смерти Конрада фон Киппе, крестоносцы располагались на ночлег на пути от Акры к Иерусалиму. Темно-синее палестинское небо с капелью звезд растянулось от края до края. Но не было покоя в душах Христовых воинов. На каждой стоянке надо было окапывать подступы к лагерю и выставлять конские копылы34*. Чем ближе к святому городу, тем чаще стали встречаться разбойничьи шайки сарацинов. Не подчиняясь никому, они нападали неожиданно, в открытый бой не лезли, а, поживившись тем, что успеют ухватить, скрывались на своих быстрых скакунах.

Их не преследовали. Да и не было искусных наездников в рядах крестоносцев. Братья-рыцари отдавали предпочтение тяжелым рысакам, для успешного тарана копейным строем. Мусульмане же налетали молниеносно, со свистом и густой стрельбой из арбалетов. Их лошади были приручены, словно собаки, жилисты и резвы.

Налеты продолжались и ночами, зачастую не ради наживы, а чтобы поднять переполох и досадить неверным. Копылы же на время прекратили конные налеты… Тогда сарацины спешились…

Сурок и Конрад, утомленные дневной жарой, лежали вместе под одним покрывалом. Сурку не спалось. Он приподнялся, стараясь не разбудить друга, и смотрел через приоткрытый полог на яркую даль, любуясь рождением зарницы. Небо светлело, теряя сочность. Чувствуя утро, затих сверчок, стрекотавший возле верблюдов. Мальчика стало клонить ко сну. Но ветер неожиданно ворвался в палатку, громко заколыхались фалды, почувствовался запах золы потухших костров, лицо освежилось прохладой. Сурок открыл глаза… и увидел сарацин.

Они были уже в лагере и шли цепью, с арбалетами наперевес. Подожженные стрелы торчали, словно длинные церковные свечи. В утреннем мареве магометане казались призраками.

Для простой шайки сарацин их было много, и шли они явно не для грабежа. Ужасная тишина заворожила Сурка… Из соседней палатки завопили: «Сарацины! Сарацины! Вставай, братья! К оружию!» Крик повторился. Закричал и Сурок, почувствовав, как вздрогнул во сне от неожиданности Конрад.

Братья-рыцари, толком не проснувшись, с мечами наголо, босые, выскакивали наружу. Слышались щелчки арбалетных жил, палатки вспыхивали от пламени. Воспользовавшись сумятицей, враги успели перезарядить самострелы, и теперь били в упор…

Ближе к середине становища, куда не дошел пожар, ландскнехты успели выстроиться в боевой порядок, загородиться щитами, и стали осыпать сарацин из луков, часто попадая по своим. Сурок, вместе с Конрадом и несколькими братьями, оказался под перекрестным обстрелом.

Но врагов стрелы ландскнехтов не остановили и в сумерках засверкали ятаганы. Часть крестоносцев схватилась с ними в рукопашной, и оказалась спиной к стрелам ландскнехтов. И тогда Конрад закричал: «Не стреляйте, не стреляйте, вы попадаете по своим!» Сурок, подхватив в песке щит убитого, стал его прикрывать… и не успел понять, как все произошло.

Хлесткий свист стрелы у самого уха, и оперенье злобно секануло по мочке. Сурок дернул головой, уворачиваясь и потерял равновесие от внезапных ударов в щит. Ударов мощных, больно отозвавшихся в руке. Одна стрела оцарапала запястье, пробив плетенку у самого умбона35*. Сурок упал и увидел Конрада, тот сидел на корточках, держась за шею.

– Конрад, ты ранен? – задыхаясь, крикнул Сурок.

– Да… в шею… – едва проговорил юноша от боли.

Сурок подполз к нему и, прикрываясь полуразбитым щитом, тронул за плечо:

– Покажи?

Конрад слабо простонал и склонился на бок. Сурок подхватил его и осторожно отнял руку друга от раны. Из-под грязной ладони брызнула кровь. Сурок вздрогнул. Киппе бледнел на глазах.

– Я сейчас перевяжу!

Сурок огляделся, с надеждой позвать кого-нибудь. Вокруг шла хладнокровная сеча, звон стоял как в кузнице. Он потянул за плечи тело Киппе, но тот, отяжелел, испустив дух…

Сарацины теснили братьев рыцарей и, вот-вот кто-нибудь из них мог обратить внимание на живого мальчика на земле. Сурок пополз, стал перебираться через убитых к спасительному строю высоких щитов с крестами.

– Я свой… свой! – кричал он, приближаясь к ним, и вдруг понял, отчего они не услышали призывов Киппе. В этом месте стоял отряд франкских крестоносцев. Раздавалось раскатистое гортанное «р», и непривычные команды бригадиров пехоты. Сурок с боязнью остановился перед выставленными пиками, но щиты расступились и его пропустили внутрь порядка. Несколько немцев все же пробилось сюда, слышался и знакомый язык.

В дрожащие руки Сурка монахи-лекари сунули веревки. Он стал помогать перетягивать кровоточащие раны. «Сильнее, сильнее!» – скрипели зубами крестоносцы, зажимая свои конечности, с жадностью смотря на разгорающуюся битву. Даже увечные они рвались вперед. Пальцы Сурка скользили, слипались. Наконец послышалась команда: «Щиты сомкнуть!». И повторилась по-немецки, по-фряжски и, как эхо, еще на языках многих народов. Ландскнехты встали с колен. «Вперед.. Копейщиков к щитам… Арбалетчиков на облучок…»

Махина обученного войска крестоносцев развернулась в боевой порядок и двинулась. За ней пошли все, и лекари и лучники и ландскнехты, оставив раненых. Передняя линия стала вытеснять сарацин. Войны гремели по щитам: «Хоп-хоп, хоп-хоп!». Копейщики, подняв над головой древки, разили сверху всех, кто пытался приблизиться к строю. Копья были тяжелые, длинные, с крючьями и колючками у острия. По лицам воинов стекал пот, но они, не уставая, повторяли одни и те же движения, делая работу, сравнимую с тяжелым трудом лесорубов. Ближний копейщик поразил сарацина ниже нагрудных щитков. Достав живую плоть, обучено провернул копье, вспоров шипами брюшину. На шипы навертелось месиво из живота. Копейщик, не дрогнув лицом, рванул на себя древко и стряхнул с наконечника лишнее. Строй переступил через поверженного, пошел дальше. Сурок поймал взгляд изувеченного сарацина, сжимающего рукой разорванный живот. Он смотрел так злобно, будто хотел собрать в горсть оставшиеся кишки и бросить их в глаза мальчику. Через мгновение сарацину раскроили череп. Веки его заморгали, а глаза, словно желая разглядеть рану на затылке, удивленно закатились вверх…

Как легкий ветерок, над грохотом и криками, едва послышалось предупреждение бригадира: «Стрелы!» Наступила тишь. Ландскнехты замерли, подняв щиты. За их спинами рыцари подняли над головой оружие. Время остановилось. Монахи мелко крестились, вжав голову в плечи. В тишину, словно летний град ворвался барабанный стук стрел. Рядом сшибло с ног человека. Кому-то вбило жало в голову, кому-то в плечо, а где-то, дзынькнув, смерть впилась в землю. Сурка не задело. И снова махина двинулась вперед, и снова воины Папы Римского повторяли «хоп-хоп», подминая под себя десятки кровавых тел…

В тот же день хоронили погибших. Остался в памяти вид запеленованной головы Киппе и мокрый песок, упавший на нее. Вначале брошенный с одной лопаты… потом больше, гуще… Закидали не полностью, чего-то ждали, остался виден один подбородок и связанные крестом на груди руки. Наконец и их засыпали… Сверху положили другого мертвеца, и снова стали сыпать землю… Боялись болезней. Хоронили скопом, в глубокую могилу. Не церемонились…

Сурка на краю ямы покачивало от слабости. Конрад фон Киппе – друг, совсем еще мальчишка, смельчак, искал приключения, хотел стать рыцарем. И уж если ему суждено было погибнуть – то, непременно героем… И вот как бесславно всё закончилось… Глаза Сурка наполнились слезами, подбородок задрожал. Он метнулся от похорон прочь, через толпу, расталкивая воинов. Он бежал, пока лагерь не остался позади, и, упав на песок, затрясся от рыданий…

Уже стемнело, крестоносцы разожгли костры. За спиной слышались голоса, впереди выли шакалы, почуяв свежую кровь…Обессиленный, Сурок не мог более плакать. Он сел, обхватив руками колени и смотрел вдаль.

– Конрад, я же собирался тебе все рассказать. И про Русь, и про лазутчиков, а ты погиб… Я же не хотел… – дрожа голосом, он поднял взгляд к небу. Ветер, такой же легкий, как утром злосчастного дня, коснулся лица, остудил воспаленные глаза, успокоил. Сурок мучился оттого, что знал – ему придется взять имя убитого друга, нельзя упускать такой случай. И он сделает это обязательно. Иначе все напрасно, иначе напрасно погиб учитель, напрасно заболел Дед…

«А что Киппе?» – успокаивал себя Сурок. Вернувшись из похода, он надел бы плащ крестоносца, как и его дядя Готфрид, и бросился искать приключений. Может быть на Руси они и встретились бы, да только врагами. И нет в том вины Сурка, что стрела сарацинская, чиркнув его, сразила Киппе. Значит, так тому и быть. Значит на то – воля Божья. Сурок потрогал засохшую царапину на мочке, и ему стало страшно.

Как жестока жизнь. Мальчик, чье имя он возьмет, сотлеет в Палестине. Если шакалы разроют яму, так и вовсе объедят его до остова. И как бы ни геройствовал он среди рыцарей, какие бы подвиги ни совершал под чужим именем, тень мертвеца никогда не уйдет у него из-за спины. Придется жить и пожинать плоды, дарованные смертью…

Не в силах более переживать, Сурок забылся под вой шакалов. И утром, с серым лицом, побрел в лагерь. Как-будто в насмешку, охранник у первой же палатки зевая, спросил:

– Мальчик, ты откуда? Как тебя как зовут?

Сурок устало заглянул тому в хмельные глаза и охрипшим голосом произнес:

– Мое имя – Конрад фон Киппе. – холодно добавив, по примеру погибшего друга. – Зачем тебе, смерд?..

– Простите, господин фон Киппе. Простите… – ответствовал, смущаясь, ратник и поклонился.

Глава восьмая

Подвальный

В подвале у мастера жил неизвестный. Его тень по ночам маячила за стеклом мутного земляного оконца. Эхо из отдушины доносило шаги, кашель, странное бормотание, чувствовался непонятный едкий запах. Лазутчик напряженно вслушивался и всматривался, но из всех загадок тайна этого обитателя дома Флоренцио открылась последней…

Летним днем Сурок, переодевшийся горожанином, скрывался в ближней подворотне, жевал соломинку и наблюдал за воротами мастера. Из боковой калитки вышел человек с клюкой и торбой через плечо. «Куда ходок направился?» – встрепенулся Сурок и осторожно пошёл следом.

Внешность ходока озадачивала – не монах, не пилигрим –, одет в затрапезную накидку, прожженную до дыр, слегка подволакивает ногу, но передвигается стремительно, на спине заметен горб. Сурок с шага переходил на бег, стараясь не упустить из вида его желтоватую макушку с редкими, но длинными, спадающими на плечи, волосами.

Задворками, прыгая через заборы, они вышли к городским воротам, поднялись на подъемный мост и спустились береговым откосом к стенам с наружной стороны. Горбун остановился у воды, задумчиво огляделся по сторонам и, достав из торбы какие-то палочки, с детским увлечением стал копошиться в грязном иле.

Лазутчик гадал, то ли тот сумасшедший или все же выполняет особое, наихитрейшее задание мастера.

Горбун брал камни, ракушки, мыл их в воде, осматривал и клал в торбу, иногда отшвыривал. Задумчивое ковыряние затянулось. Сурок перешел на противоположный берег. Устав, переминаться с ноги на ногу, присел за кустами. Солнце клонилось к закату.

От моста послышались громкие голоса, по тропинке к реке спустились два подвыпивших ландскнехта. Один размахивая мечом, показывал приятелю затейливые приёмы и при этом, хлестал прибрежную осоку, явно выискивая повод применить ратные навыки. Полоса грязи у воды была узка, драчуны не могли пройти мимо и остановились возле горбуна…

Только после громкого окрика и пинка тот попытался посторониться, прижав мешок со своими сокровищами к груди. Но пьяницам этого уже было мало. Они вырвали суму и забросили ее в реку. Лазутчику стало жалко мирного убогого человека.

Горбун внимательно посмотрел на место падения, как бы запоминая его, и что-то сказал. Забияки рассмеялись и ближний из них толкнул его ногой в грудь. Бедняга упал, но резво подхватил костыль и загородился от удара сбоку. Этот удар был сделан мечом плашмя, просто для того, чтобы унизительно шлепнуть. Но даже издали Сурок услышал громкий звон. Костыль, окрашенный под ореховую палку, оказался железным.

Не отрази горбун так умело нападение – отделался бы парой-тройкой тычков. Теперь же крестоносцы нацелились на более серьёзное наказание. Один, с оружием наперевес, зашел по щиколотку в воду, подбираясь со спины; другой полез напрямки, скалясь и обнажая гнилые зубы…

Горбун стал отчаянно отбиваться, приноравливаясь к противникам; поняв с кем имеет дело, ловко поддел самого резвого за ногу, опрокинув в воду. Пока упавший барахтался, он ударил другого так, что тот воткнулся лицом в ил по уши. Первый с рычанием выскочил из воды, казалось, огромный непобедимый, как сказочный исполин; поднял брызги, и вновь мгновенно получил в лоб. До Сурка долетел весёлый звук последнего удара.

Разделавшись со злодеями, горбун подвернул длинные полы своей накидки, на тонких ногах осторожно вошёл по колено в реку. Рядом плавал, мокрой спиной вверх, поверженный злодей. Он отчалил его в сторону. Туша ландскнехта медленно поплыла вниз по течению. Горбун стал шуровать по дну костылём, зацепившись за что-то, потянул на себя. На свет высунулась слепая зеленая коряга. Ловец поскользнулся и свалился в воду.

«Зря халат подворачивал…» – заметил Сурок, глядя, как герой сплюнул изо рта грязь. Сток городских нечистот как раз находился поодаль.

Наконец торба была найдена. Заодно горбун вытащил за шкирку полуутонувшего забияку, перевернул его, нажал на ребра несколько раз, пока тот не закашлял. Более, не утруждая себя заботами, он похромал обратно в город. А Сурок с удовольствием проводил его до самых ворот дома Флоренцио…

Лазутчик долго потешался над случившимся, но смех смехом, а кто такой этот подвальный – раскусить не смог. Что он делал у мастера? Чем занимался? И если слуги у Флоренцио дерутся так же как он, то, слава Богу, что замысел о ночном воровстве остался невоплощенным. «Слава Богу…» – Сурок перекрестился. До сих пор милость Божия не обходила его стороной. Долго ли еще Ангел Хранитель будет с ним? Вся жизнь – одна надежда на небеса, и в большом и в малом…

Не знал он того, что на следующий день сам Флоренцио познакомит его с этим горбуном. И тем более не мог ведать: время проверок закончилось. Мастер доверился ему и вскорости предложит ехать с тайным письмом к самому Папе Римскому. Пока же мысли его были о Деде. Доплыл ли купец до берегов Руси? Нашел ли ту деревню или нет? Жив ли дед? Жив ли родной?..

Глава девятая

Дед

Середина лета. Сушь. Утром, чуть солнце глянуло огненным оком, тронуло туманную окрестность, поплыла от лопухов да крапивы сонная духота. Жар повис над землей. Тишина – ни души кругом. Птицы молчат.

Иван Данилович с Гришкой направили лошадей по лесной тропе и ослабив вожжи, дремали в сёдлах. Лошадь купца шла первой, порой вставала, тянулась к листьям. Данилыч просыпался, ворчал: «Что застыла, тропы не видишь? Ну, пошла!» Та, тряханув мордой, лениво топала дальше. Случалось, купец цеплялся головой за ветки. Вздрогнув, нагибался, не прерывая сладкий сон.

Гришка тоже клевал носом без просыпу. Внезапно под ним дёрнулась лошадь. Голова его сильно мотнулась. Показалось, будто шея сломалась. Он с ужасом ощупал затылок, покрутил головой. Сон как рукой сняло…

Гришка привстал в стременах, глянул вперёд. В лесу было спокойно. Лошади никого не чуяли, осторожно переступая спутанные корни. «Чего рвёшься!?» – недовольно сказал скоморох и снова прикрыл глаза. Но шея побаливала, и он громко заговорил с купцом:

А вдруг, в той деревне, которую мы ищем, уже татары засели. Тогда мы зря стараемся, небось всех перебили…

Данилыч вздрогнул, хмуро протёр глаза. Гришкины разговоры надоели. Брякнет чушь и замолчит… Ждёт, на спор вызывает. А ведь говорит – одну пустословицу…

Данилыч хотел закрыть глаза, но едкий вопрос о татарах разбередил-таки:

Ты, Гришенька, нарочно спрашиваешь, чтобы позлить или, впрямь, дурак?

Гришка заулыбался, поняв, что Иван Данилович попался на его крючок и простоватым голосом ответил:

Я и не знаю… А, может, они уже тут. Долго ли? Сегодня там, а завтра глядь – и Новгород сожгли!

Тьфу ты, козёл безрогий, типун тебе на язык… До нас ещё доехать надо! – закричал на весь лес купец и, вдарив в бока лошади, припустил вперёд. Гришка не отставал, хотел ещё что-то спросить, но Данилыч, выехав из леса, натянул вожжи, развернулся и произнес:

Ты мне, Гришка, это прекрати! Получишь оплеуху, и будет тебе мой ответ!

Ладно, Иван Данилыч, – ровным голосом произнёс скоморох и, объехав купца, затрусил дальше, лукаво косясь на хозяина. Купец же стал объяснять, в чем Гришка не прав, не желая обиды на резкие слова:

Ты пойми, на Нижней земле только их разъезды видели, а сила главная с ханом на латин прёт. До нас, может, и не дойдёт черёд, немец им башку свернёт…

Может и не свернёт, силища-то, говорят, несметная у них…

Не свернёт, так мы свернём. У нас мужиков хватит. Соберёмся все скопом, навалимся, мокрого места не оставим…

А если не соберёмся?…

Если… если… заладил… откупимся тогда. У Новгорода денег хватит…

А у Рязани хватит?

Иван Данилович задумался…

Они выехали из леса. Впереди открылась солнечная даль с густыми перелесками. Дорога, уезженная телегами, огибала рощу, пряталась в зарослях между огородами и входила большаком, словно желтая река, в небольшую рыбацкую деревню, чьи крыши виднелись темными стогами вдали. За ней, в прогалах деревьев, сверкали воды Чудского озера,

– Ну, вот и ещё деревенька, – сказал купец, дивясь на простор. Прохладный ветер подул с озера, кони сами тронулись, почуяв воду.

Уже пятую деревню объезжали они с Гришкой, но никак не могли найти того деда, о котором рассказал Сурок. Купец, грешным делом, хотел отступить, но послание, лежащее за пазухой, с печатью, по-немецки писаное, будоражило совесть.

Спустившись с пригорка, они остановили лошадей на развилке троп. Иван Данилыч спешился и присел на чурбак, стоящий, будто нарочно для отдыха путников. Спешился и Гришка.

Давай посмотрим, как этого деда кличут, – Данилыч достал из-за отворота шапки памятку-берестянку. Зная, какое Гришка трепло, он не рассказывал подробно кого они ищут. А Гришка, казалось, будто и вовсе не любопытствовал. Стоял возле лошади, оперевшись на седло, и глядел в сторону деревни. Его привлекла крыша у дальней избы…

Ты глянь, хозяин, в крыше дыра, – сказал он, указывая в сторону деревни. Данилыч посмотрел туда же.

Ну и что? – раздосадовано, сказал купец, не отметив ничего примечательного.

А, то! – ответил Гришка. – Если бы одна дыра была, тогда может и починяют сейчас хозяева крышу, а тут еще наверху петуха нет, погляди…

Данилыч опять сощурился и, вправду, не увидел петушка.

Может, и его решили заменить?

Нет, Иван Данилович, так не бывает. Того и гляди, нечистый налетит… не-е, так не бывает.

Так ты что сказать-то хочешь? – заинтересовался купец.

А то, что в этом доме сейчас колдун умирает. Дыру делают, чтобы чёрт, который в нём сидит, наружу мог вылететь. А петуха срубают, чтобы не мешал нечистому.

Данилыч ещё раз поглядел вперёд:

Может, и твоя правда, пошли.

Они взяли лошадей под уздцы и двинулись в деревню. По пути им никто не встретился, они вышли к колодцу. Лоснящиеся просиженные лавки одиноко грелись под солнцем. Даже мальчишек не видать. Иван Данилович по-хозяйски нагнул колодезного журавля, набирая воды для коней. Гришка же не отрывал глаз от таинственной крыши. Из-за забора вышла старуха в чёрном и направилась к ним.

Ведьма, небось, – перекрестился Гришка и, делая вид, будто поправляет сёдла, опасливо зашел за лошадей. Иван Данилович оставил ведро и направился навстречу к старухе. Поклонившись в пояс, заговорил:

Доброго здравия, бабанька. А мы тут проездом, решили коней напоить.

Здравствуйте, люди добрые, – поклонилась и старуха. Гришка выглянул из-за седла. Старуха стала спрашивать:

Куда путь держите, может, кого-то ищите?

«Точно ведьма, – подумал про себя Гришка, – во как! Всё знает про нас…» Данилыча же, похоже, это ничуть не смутило и он, как бы невзначай, стал выведывать:

Да вроде никого мы не ищем. Так просто, по делам в Новгород спешим. А сюда завернули по старой памяти… Когда-то тут, а может и не тут, жил один человек, знакомый мой. Думаю, дай заеду, может, жив ещё?

Кто такой, может, я знаю, сынок? – ответила старуха ласково. Иван Данилович почесал затылок, припоминая имя деда, и чуть было, к своему стыду, опять не полез за памяткой, но все-таки назвал бабке. Не успел он промолвить имя, как та заголосила:

Вот вороньё, чуют друг друга! Одному, Слава Богу, пришёл конец. Так они все сюда слетаются, нечисть поганая, ведуны проклятущие… – и пошла, чуть ли не побежала от них прочь. Иван Данилович опешил, закричал ей вслед:

Да куда же ты, милая. Мы ведь и не знаем его совсем. Где живёт-то он?

Там! – бросила старуха, резко остановившись, и показала длинным пальцем на дом, с дырой в крыше, – нехристя своего ищите!

И громко плюнула в их сторону – «Тьфу!»…

Гришка разинул рот от восторга.

– Во как бывает!

Даже он, скоморошья душа, удивился. А Данилыч от неожиданности вспотел. Утер шапкой лицо, малость руки затряслись. Стал без особой надобности подтягивать седельные ремни.

Чего делать-то будем? – спросил Гришка.

Ничего! Сиди тут у колодца с лошадьми, а я пойду к дому, гляну, что там творится… И смотри, с местными особо не разговаривай. Неровён час, побьют. Деревня-то, видать, крещёная. Сиди и помалкивай, вроде не к нему приехали. Понял?

Чего ж не понять-то! Никому ни слова!.. – ответил Гришка, глядя светлыми очами вдаль…

Возле небольшого сруба c дырявой крышей собралось много народу. Дверь избы настежь открыта, но ни туда, ни обратно не ходили. Люди стояли вокруг плетня тихо, перешёптывались, поглядывая на темный вход. Мужики сердито, а бабы боязливо, прижимая к себе детей.

Иван Данилович снял шапку. Стал кивать встречным, люди холодно склонялись в ответ, отводя глаза. Сразу пройти за калитку купец не решился и встал возле плетня, для уверенности взявшись рукой за жердь. Подождал пока люди потеряют к нему всякое любопытство, попривык, огляделся. Рядом стояла широкая молодая баба с чумазым дитём. Иван Данилович решился спросить вполголоса:

– А где же покойный-то?

Баба, не поворачиваясь, слюнявила тряпицу и тёрла щеки своей дочки:

– Если бы был покойный, так хорошо бы было, а то не отойдёт ни как, черти мешают…

Ребенок покосился на Данилыча и заплакал. Мать сильно ткнула тряпкой. Иван Данилович почесал затылок, думая, о чём спросить-то ещё, и добавил:

Отчего же за священником не пошлют?

Баба удивлённо взглянула на него:

Так его отчитали давным-давно, с неделю будет… три ночи дьяк шептал. А он опять ожил, тогда и поняли, что колдун. Священник ехать не хочет. Наши уже и кол заготовили анчутке…

Так он что, в избе лежит?

Лежит, лежит, куда он денется… Люди туда бояться заходить. Одна бабка Пека воды ему приносила вчерась, так убежала оттудова. Со страху чуть не померла.

Иван Данилович понял, пора заходить в избу, но боязно было среди народа проходить, да и робость взяла перед тем, что там. «Окажется колдун, схватит за руку, и все нечистые ко мне в душу перейдут…» Он мелко перекрестился, незаметно поплевал через левое плечо и, решительно обогнув плетень, взялся за калитку… Со стороны избы донёсся мерный стук. Народ охнул и откатился от ограды на несколько шагов: «Опять стучит, к себе просит!»

Иван Данилович тоже струхнул, но потом стал прислушиваться и решил, что это ставень стучит от сквозняка. «…или нет?» – сомневался купец, оглядывая избу. Баба с дитятей приметила его сомнения и, сторонясь, зло процедила сквозь зубы:

– Ну, что заробел? Входи! Ты ведь к нему приехал. Я чужих вижу… Иди, иди рыжебородый…

Люди зашептали: «Ещё один приехал, ремесло перенять… Ну, этот-то войдёт, не испугается. Вишь, как глазищами рыскает…»

Иван Данилович не знал куда девать глаза. Держа шапку в руке, повернулся и, поклонившись в пояс, сказал, сам не понимая зачем: «Простите, Христа ради, люди добрые, если что не так». Народ замолчал, он нахлобучил шапку поглубже и уверенно шагнул во двор дома. Нарочито застучав каблуками по ступеням крыльца, прошёл в тёмную избу.

В сенях его встретила плюгавая бабуля, ростом ниже плеча. Сивый платочек окаймлял её милое лицо, морщинистыми губами она зашептала:

Я тебя провожу, батюшка, но сама внутря не пойду. Боюсь я его, окаянного. Слышь? – она поманила к себе Ивана Даниловича. Тот, пригнувшись, подставил ухо. – Мужики его хоронить несут, уже и закапывать начали, а он как завоет под крышкой. Все врассыпную… Потом уже достали, опять принесли и оставили в доме, уже неделю лежит… Боятся. Говорят дед-то с нечистью знается!..

Иван Данилович закивал, мол, знает всё, а бабка посмотрела ему в глаза, ласково погладила по груди и, блеснув слезой, плаксиво запричитала:

– Не ходил бы ты, батюшка, к нему. Вижу, глаза у тебя добрые. Не ходи, а то нежитем станешь!

Дрожь прошла по телу Ивана Данилыча. Он с тоской посмотрел на дверь, где лежал умирающий:

«Ну, Сурок, ввязал ты меня в историю. Знал бы, в жизни не согласился». – А сам сжал крошечную ладонь старушки и прошептал: «Не бойся бабушка. Я только посмотрю и выйду сразу же…»

Пригибая голову, он осторожно прошёл в занавешенную тёмную горницу. Чувствовался запах покойника. Пока к темноте не привыкли глаза, решил постоять на пороге, всматриваясь. Что-то черное и угловатое высилось в середине. Купец с опаской протянул руку и нащупал деревянный угол. Боязливо отдёрнулся, сообразив что это гроб, стоящий во мраке комнаты на столе. Холодный пот прошиб Иван Данилыча, в горле перехватило. «Господи, спаси и сохрани!» Гроб был измазан в могильной земле, по бокам засохли комья. Рука со страху не поднималась перекреститься. Купец начертил мысленно перед собой крест, будто иконописец широкой кистью. От сердца отлегло…

Под белым похоронным покрывалом лежал дед, положив руки, не как покойный, на груди, а по бокам тела. Его седая борода распушилась, волосы с головы задрались на бок узкой домовины. Казалось, это не голова человека, а коледальная личина, лобастая и безглазая. «Ей-ей, колдун», – подумалось купцу. Неожиданно в глазницах блеснуло, дед открыл глаза.

От тяжелой тишины у Иван Данилыча звенело в ушах. Решившись, он, скрипя сапогами, подошёл ближе и наклонился над умирающим. Дед слепо глядел вверх. Вдруг задвигались губы, беззвучно бездыханно, словно старец жевал мякиш. «Вода, вода…» – едва различалось. Оглянувшись, купец обнаружил рядом миску с водой. Взяв её, поднёс к старику не зная, как напоить того. Дед неожиданно согнул руку в локте и, подняв её, опустил пальцы в воду. Казалось, рука повисла на краю, но, смочив полумёртвые, жёлтые пальцы, он положил их себе на губы. Иван Данилович, наконец, сообразил и, достав из кармана платок, пропитал его влагой и стал промакивать губы умирающему. Тот схватил его своей движимой рукой за рубаху и не отпускал. Когда Данилыч попытался разжать на груди костлявые пальцы, дед произнёс едва слышно:

– Ты от него?

– Да, – понял о ком речь купец. Старец облегченно выдохнул и ослабил хватку. Иван Данилович смущенно поправил помятую рубаху, а дед показал неуклюжей рукой куда-то в угол:

– Там… подкопай маненько…

Иван Данилыч, отступив на шаг, присел, ощупывая земляной утоптанный пол, но ничего не обнаружил:

– Прямо в земле что ли?..

– Да… копай…

Купец достал стилет и принялся с силой тыкать в землю, остриё тут же наткнулось на твёрдое. Он разрыхлил ножом землю и разгрёб в стороны. В углу был зарыт кожаный мешок. Данилыч вытащил его, отряхнул и, встав с колен, положил на стол. В мешке лежал запертый железный ларец. Дед, услыхав, как Данилыч громыхнул им, начал ощупывать на себе ворот. На бечёвке, рядом с нательником висел крохотный ключ. Данилыч срезал его и хотел открыть замок, но дед остановил его:

– Потом посмотришь. Подойди ближе, говорить тяжело, скоро отойду я… Как мой внучёк?

– Да ничего, жив-здоров…

– Где свиделись-то?

– В Любеке…

– Ты его не бросай. У него никого на свете, кроме меня. А я помираю… Вишь, как сталось-то. Думал, ещё поживу. Не успел, дурак, себе замену найти… не успел… Ты не бросай его!.. – у деда пресекся голос, и он опять уцепил Данилыча за рубашку.

– Нагнись-ка, дай в глаза тебе посмотрю…

* * *

Вокруг Гришки в это время собрались деревенские послушать, что он вещает. А Гришка трепался, не остановишь:

– Я и думаю, чагой-то крыша у избы с дырой и петуха нет. А мой хозяин насупился и молчит. Я его спросил, он как коня стеганёт со злости, и припустил во всю прыть. Так мы и прибыли к вам в деревню… – ему дали хлебнуть воды из колодезного ведра. – Я сам-то, человек простой, у нового хозяина с месяц служу, а до этого воеводою был, да покалечился в битве с литвой…

– Один, сметливый, спросил язвительно:

– Что-то не больно ты на воеводу похож…

Гришка, не обращая внимания на смех, принял серьёзный вид и, не оборачиваясь на обидчика, сказал:

– Это я сейчас не похож… подсох малость, раны все соки вытянули. А до этого и пузо у меня было, и борода до пояса. Булава – с твою голову, никто её поднять не мог! А я, как рукавицы надену, да на коня! Как крикну ребятушкам: «За Русь! Не жалей живота!..» Все за мною скопом… В полон не брал…

Вокруг закивали головами, одобряя такую лютость, а Гришка осёкся и печальным голосом произнёс:

– Да вот, видать за это, за души загубленные и наказал меня Господь-то… Да-а! Давали жару…

– Куда же ты ранен-то был? – сочувствуя, спросили «бывалого воеводу».

– И не спрашивайте ребятушки, стыдно сказать… Да только поведаю, что лежал я полгода, помирал; на ноги встал лишь, когда батюшка грехи отпустил. Вот она, сила причастия-то!..

На Гришкин трёп собралось много людей. Любопытство взяло – от дома колдуна перешли к колодцу. Уж больно складно баял слуга рыжебородого чужака. Про такие дела говорил, о которых и не подумаешь шутить. Верили, головами кивали.

А Гришка заврался так, что и сам поверил, будто когда-то был удачливым воеводой. И осанку принял – одной рукой подбоченился, другую на колено положил для пущего вида. Голос стал грубый, с хрипотцой, будто только что из сечи вырвался и осип, малость, от крика боевого. Но когда вдалеке появился Иван Данилович, Гришка замолчал, сбился, не зная как и повернуть свою историю, чтобы за вруна не сойти. Люди тоже обернулись и стали глядеть с любопытством то на Гришку, то на бредущего купца, ожидая чем дело кончится. Тут Гришка вновь возник, зашептав:

Во, видали! Идёт сюда, нехристь… А я то думаю, откуда деньги у моего хозяина. А он ворожей оказывается. Иной человек всю жизнь спину гнёт – и на корку хлеба едва хватает, а этот – богатей, каких свет не видывал… Если бы не увечье, так я с ним не связался бы… – и видя, что Иван Данилович уже близко, он добавил второпях, зашикав на собравшихся. – Давай, давай расходись, люди добрые, а то не ровён час, осерчает мой хозяин и заколдует ваших коров. Давай расходись… Небось, с вашим нехристем поякшался – вдвое сильнее стал…

Люди поддались на Гришкин назойливый шёпот, стали нехотя разбредаться, с опаской оглядываясь на страшного человека. Данилыч же шёл весь бледный, осунувшийся и будто их не замечал.

Странники у всех на виду сели молча на коней и поскакали прочь, скрывшись за крайними избами.

В той деревне потом долго рассказывали о богатом колдуне, живущем в Великом Новгороде и воеводе, попавшем под его власть…

* * *

По дороге Гришка смотрел хозяину в спину и гадал, что приключилось. Больно бледен был купец, весь в мокрой испарине. На коне сидел, согнувшись, и молчал тяжело. Очертания его стали для Гришки загадочными, и даже страшными… «Может, и правда тот дед сотворил с ним что-нибудь нехорошее?»

Данилыч припустил лошадь рысью, стараясь побыстрее удалиться от злосчастного места. Отъехав на приличное расстояние, остановился недалеко от берега Чудского озера и сказал уставшим голосом:

– Давай искупнёмся, Гриш.

Они нукнули лошадей, спустились к воде. Отстегнув седла, устроились на привал. Купец, глядя на воду, распоясывался задумчиво. Лучи солнца искрились на волнах, мальки шустрили на мели.

Я купаться не буду, костёр разведу, – сказал Гришка. Данилыч, не ответив, пошел к воде. Гришка смотрел на него, ломая сухие ветки, и, вдруг, почувствовал жалость к купцу. Ему стало обидно за Данилыча, и стыдно за то, что он оболгал его перед деревенскими.

Нагой Данилыч ещё больше вызывал сочувствие в его сердце. «Вот так разденется самый загадочный человек, и глядь – он и не загадочный совсем», – думал скоморох, поджигая хворост.

Купец, охнув, с шумом поплыл вперёд. Ни прохладная вода, ни красота озера не отвлекали его от невеселых мыслей. «Ну почему он так сказал, ну почему?»… – свербело в голове у купца. А больнее всего было оттого, что ответить некому – дед умер…

* * *

«Нагнись ко мне, дай в глаза тебе посмотрю…» – прошептал старик.

Иван Данилович покорно нагнулся, смутившись, посмотрел в белесые очи старца и распрямился. Казалось, дед не видел его.

– У меня письмо от Сурка. Куда мне теперь с ним? К Ярославу?

Дед не отвечал. Иван Данилович прислушался. Дыхание слабое, но уверенное. Купец повторил вопрос и дед, набравшись сил, ответил:

– К Александру езжай… У Ярослава с татарами забот хватит. Александру с немцами дело иметь… у него сила, он молодой…

Иван Данилович не отпускал ладонь старика, в тайне надеясь, что дед перепоручит ему своё лазучье ремесло. Старик будто прочитав мысли купца, произнес:

– Отдашь письмо и езжай домой, далее не беспокойся.

– Как же так? А кто к Сурку ездить будет? Я могу помочь…

– Ты – хороший человек, у тебя небось детей много, ты не сможешь… прости… иду Царствие стяжать Небесное, молись за меня, грешного… Ух, как скоро-то… скоро-то как…

Брови опустились, успокоились. Глаза замерли. Лоб разгладился. Данилыч перекрестился, он впервые видел человека в момент его смерти…

С улицы послышались голоса. Птицы прорвали глухоту горницы, неистово ворвались перезвоном, защебетали во всю силу. Над крышей избенки ветер зашумел, пройдясь по могучей листве. Вода в миске задрожала, по ней пошла рябь; может от сквозняка может ещё от чего… «Душа искупалась», – подумал купец, и занавеска на окне затрепетала…

Данилычу стало нестерпимо душно, его мутило. Он коснулся умершего, прикрывая веки. Пальцы мелко дрожали.

За его спиной послышалось копошение бабки Пеки. Взяв ларец подмышку, купец быстро прошёл к ней, сказав второпях: «Преставился раб Божий, схороните по православному, без кола, на погосте, как полагается». И, вложив калиту в ее ладонь, не глядя в глаза, вышел с облегчением на яркий полуденный свет. На улице было свежо. Бабка Пека прошептала вслед:

– Спаси Христос! Как сказал, так и сделаем…

* * *

«Старик мне не поверил», – думал Иван Данилович, неторопливо разгребая руками воду. Устав, перевернулся на спину, пытаясь отогнать плохие мысли:

«Я же русский! Русский купец! А ты не поверил. Я же что угодно могу! Даже на смерть могу пойти за Русь-матушку… И деньгами не стеснён, и причина есть за море ездить… Ну и ладно! Пускай, обойдусь!..»

Он развернулся и уверенно поплыл обратно к берегу.

«Ничего дед, переживу. Ну, не стать мне подлазом, не стать. Ну и пусть! У меня дочка замужем, вторая на выданье, хлопот хватит…»

В версте, у самого берега, высился Вороний камень. Купец проплывая, любовался на его туманное чело. В стороне у береговых зарослей потянулся дымок. Это скоморох развёл костёр…

Гришка ждал купца с большим нетерпением. Любопытство его разгоралось сильнее и сильнее. Бечевки мешка распустились и наружу торчал кованый воронёный угол ларца. Ларец, иноземным видом будоражил его воображение. Что в нем лежит? Что купец принес с собой от деда-колдуна? Любопытно до смерти! Оглядываясь на водную гладь, Гришка, несколько раз осторожно нагибался, разглядывал заклепки и разок даже понюхал железный край.

Глава десятая

Ларец лазутчика

Иван Данилович выбрел из воды, долго вытирался, любуясь гладью озера, наконец, устало присел у костра. Гришка мельтешил, прислуживая, овсянку помешал, посолил. Купец задумчиво взял ложку, неторопливо рассмотрел ее, вытер; подул на кашу, попробовал с края. Гришка же нетерпеливо хватал, обжигался; студил дыханием, открыв как птенец рот, при этом постоянно косился в сторону ларца… Данилыч не замечал его любопытства… Скоморох встал и, как бы случайно, споткнулся о лежащий мешок. Чертыхаясь, поправил его, нащупав заветные стенки… Иван Данилович опять не обратил внимания, глядя на огонь…

Только, когда стало смеркаться он сказал:

– Ну, Григорий, давай что ли, поглядим…

Гришка хищнически потёр ладони. Купец лениво добавил, рассуждая сам с собой:

– Или, может, не надо? Пускай писцы княжьи глядят. А мы сдадим всё как есть, и домой…

Но потом, на радость слуге, всё же приказал:

– Принеси, Гриш, вон тот мешок…

Как будто Гришка и сам не знал какой мешок!

Вечернее солнце потаенно льнуло к лесу. Купец поставил перед собой ларец, неспешно отпёр. Гришка прилепился рядом, перенял серебристый ключик; углядел на нем мелкие буквы, прочесть не смог, и страстно зажал крохотную вещицу в кулаке. Иван Данилович отобрал, со словами: «Дай сюда, Григорий, от греха подальше. Ещё потеряешь…».

Они отворили высокую крышку и зачарованно вдохнули легкий, тонкий запах иноземного ладана. Лиловые бархатные стенки, словно цареградские покои, заставили Гришкино сердце колотиться, как у котенка.

Внутри покоился черный мешок, маленькая Библия и стопа посланий. Иван Данилович с грохотом вытряхнул из мешка тьму всяких премудростей прямо в крышку ларца. Скоморох раскрыл рот от удивления.

Среди прочего особо привлекло внимание покатое толстое стекло, большое и круглое, как творожник. Оно выкатилось и, упав, задрожало на надутом боку, играя радужными бликами. Иван Данилович посмотрел через него на белый свет, земля перевернулась кверху тормашками, в глазах зарябило. Купец отдал стекло слуге, а сам осторожно выбрал из горки вещей длинный нож с лезвием широким, но тонким, будто лист пергамента. Наточен, словно бритва. «Как ковали? Непонятно…» – заметил купец. Разглядывая костяные ручку и ножны, соединил их, и резак стал похож на пастушью дудочку.

Другие вещи тоже были с хитростями, незаметными на первый взгляд. Ивана Данилыча заинтересовал грецкий обычный орех, каких на торжище можно купить хоть ведро. «Значит, какая-то закавыка в нём есть!» – рассудил купец и не ошибся… Ореховые половинки, скреплённые между собой крохотным медным гвоздиком, при нажиме разъехались в стороны. Внутри лежал пустой кожаный мешочек, едва налезавший на мизинец. «Наверное, для тайного послания», – решил купец, сомкнув скорлупки.

Гришка, от нетерпения, своевольно полез в ларец всей пятерней, но Данилыч хлопнул по запястью: «Не лезь поперек батьки в пекло!…»

А потянулся Гришка за маленькой коробкой, из которой рядком торчали три агатовых пузырька. На тельце каждого были процарапаны надписи не по-русски. Гришка тут же перевёл: «Писано по-латински. «Быстрый яд», «Медленный яд», «Противоядие»». Купец положил их обратно. Сходил, и не поленившись, помыл руки в озере…

Ещё лежала прозрачная сулея со светлой сывороткой, и привязанное маленькое писало36*. «Чернила для тайнописи», – догадался купец. Затем взял красивый перстень. Он вертел его в руках повсякому, и ни как не мог понять, в чём же тут секрет: «Посмотри Гриш, что это?» Гришка, глазом не моргнув, тут же разобрался. У перстня был ложный камень. На самом деле, это была крышка маленькой потайной коробочки, где, как объяснил скоморох, прячут для отравления горошину с ядом. Одев перстень на безымянный палец, он ловко откинул крышку большим пальцем и показал, как подмешивают яд в кубок жертвы. Иван Данилыч спросил подозрительно: «Откудова знаешь?» «Рассказывали скоморохи», – ответил слуга…

Кусок твердого воска купец отложил в сторону, как и десяток крупных наконечников стрел, остро отточенных, маслянистых, с лихо загнутыми усами. Рядом с ними лежала смотанная в клубок сухая жила. Если вставить наконечники в древки, закрепить бечевой, а жилу натянуть на ореховую кибить – получится лук, и не простой – варяжский дальнобойный…

Про деревянную коробочку с чёрной мазью, Гришка сказал, что это – для воровского дела, чтобы ночью не было видно лица.

Зеркальце, лежащее в железной круглой коробочке, Иван Данилыч видел не раз. Сам подобную безделицу купил для своей жены, когда плавал за море. Маленькое, забавное и дорогущее. Дочки радовались, играли с ним, пускали зайчиков. Вот веселье-то было…

Гришка хотел ещё покопаться в мелочах, но Данилыч сурово отобрал у него всё, что тот нагреб, и положил обратно в мешок, туго затянув бечевой. «Хватит на сегодня». И, взвесив его на руке, добавил:

– Всех безделушек – гривен на триста будет, не менее… Хе-хе! Одно только стекло круглое можно на коня сменять, если с умом подойти…

– Да ты что, Данилыч, как так можно! Стекло-перевёртыш продать! Я с голоду пухнул бы, но не продал. Это же волшебство какое… – перебил Гришка с обидой в голосе, но Данилыч поучительно ответил:

– Это, Гриш, для тебя – волшебство. А представь, что какой-то человек, может варяг, может латин, это стекло с Божьей помощью сделал, и – продаёт… Завтра ещё два сделает, через год – десяток. А ты из-за него с голоду пухнуть собрался или даже жизни себя лишить… Никакая стекляшка-побрякушка твоей жизни не стоит!

Скоморох горделиво взглянул на Данилыча, правду тот говорит или нет о его жизни драгоценной, а тот продолжал:

– Нам надобно подумать о людях, которые эти побрякушки в дело пускают. Вот вспомни ту коробочку с зельем ядовитым или мазью!

– Твоя правда, Данилыч! Кем же надо быть, чтобы травить кого-нибудь или ночью из-за угла ножичком пырять? Лучше уж вором, по нужде голодной грехи совершать. Эти же, наоборот всё продумают – и за дело! Не по-христиански это, не по-православному, упыри какие-то…

– Во-во, Григорий, и я так же думаю. Может, Господь нас с тобой уберёг, этот мешочек подкинув, чтобы мы подумали, по-рассуждали. Я же ведь, грешным делом, чуть лазутчиком не стал…

– Как это? – Гришка от удивления зачесал бороду.

А вот так… – и Иван Данилович рассказал вкратце, как состоялась у него встреча со странным человеком в Любеке, но конечно, без особых подробностей.

И что же ты, Данилыч, теперь вот так, запросто, и отдашь всё Александру? – засомневался скоморох. – Это же как красиво – лазутчик!

Данилыч посмотрел на Гришку с жалостью, произнёс:

– Ты, Григорий, не обижайся и не подумай, что я тебя обидеть хочу, а мозгов у тебя – комар накакал…

Гришка насупился, не понимая, куда клонит купец. Данилыч продолжил:

Мы о чём только что говорили? О том, что не по-христиански без нужды людей обманывать, травить и убивать. Так?

– Ну…

– Так кто это делает? Чьи вещи мы сейчас смотрели? Кто яд в ларце имеет и ножик острейший, который по горлу «чирк!»? Кто?! – распалился купец, глядя на глупое выражение Гришкиных глаз.

– Кто?

– Кто-кто?… Лазутчик. Лазутчика мы сейчас ларец смотрели. Деда того, который в деревне помер. Может и не зря люди про него говорили, может правда – колдун, нехристь!

Гришка, услыхав эти слова, оживился, в глазах загорелась хитринка:

Если дед – колдун, – протяжно начал он, – значит, померев, он своих чертей смог передать.

Кто знает?.. – задумчиво поддакнул Иван Данилыч, еще не понимая, какую ловушку ему приготовил скоморох. А Гришка ехидно добавил:

– Значит, тебе он их передал, Иван Данилович! Ты же у него последним был в гостях. После тебя он помер…

Иван Данилович выпучил глаза на скомороха, понимая, что про колдуна он излишне загнул. Гришка не унимался:

– Данилыч, а вдруг, правда? – и он немного отодвинулся от купца. – Ты, колдун, меня ночью оседлаешь, и поскачем мы на Лысую гору…

– Я тебе сейчас по башке как дам! И вскочит у тебя Лысая гора на темени, договоришься… – обиженно выпалил хозяин. Гришка почувствовав, что разговор у них может зайти далеко, смиренно ответил:

– Пошутил я, извини, но и ты не прав про лазутчиков. Посмотри, что у тебя под рукой лежит? Объясни мне, шальному, как это понимать?

И Гриша указал на ларец.

– … Посмотри, посмотри, вон там, у стеночки, под мешком со всячиной… – Гришка поточнее показал пальцем.

Теперь и Данилыч увидел.

Приютившись сверху стопы берестянок и пергамента, лежала маленькая Библия. Лежала и укоряла Ивана Даниловича за его суждения.

– Эх, твоя правда, про неё-то я и забыл, – сказал он, любуясь на малютку, чуть больше двух человеческих ладоней, а толщиной в ширину одной ладони…

Иван Данилович не торопился открывать Святую книгу. Пощупал тонкие дощечки, обтянутые кожей, потрогал железные углы, полюбовался на искусно выдавленное название и, открыв нехитрый запор, развернул страницы во всей красе. Мелкие буквы, начертанные гусиным пером, напоминали Ивану Данилычу чертёж Стёпки-немца. Только тут они были, как на подбор, ровные, красивые, жаль что греческие. Для Гришки же, напротив, греческие буквы нравились больше. Он, увидав знакомое письмо, восторженно прошептал:

– Во! Библия-то – настоящая родная, греческая!

На что Иван Данилыч, не отрывая глаз от страниц, заметил:

– Всякая Библия – настоящая, греческая или латинская…

Перелистывая Святую книгу, они увидели много пометок на полях. Старый хозяин что-то писал и даже подчеркивал строчки. Делал он это осторожно, особыми бледно-серебристыми чернилами. Гришка узнал следы свинцовой палочки. Такую он видел у ксендза. Данилыч повернул Библию, в корешке торчала эта самая свинцовая палочка. Купец вынул её и провёл по полю книги, остался серый след.

– Заточить надо, – произнёс он по-хозяйски и вложил писало на место.

Стемнело. Гришка стал плохо разбирать буквы. Иван Данилович спросил, показывая на одну из строчек:

– Григорий, прочти по-русски, что он тут отметил?

Гришка близко наклонился ближе и долго шептал губами, поднял глаза и, смущенно сказал:

– Темно, Данилыч. Но, кажись, сказано: «…кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека: ибо человек создан по образу Божию…» 37*

– Вот оно как! – уважительно вздохнул купец. – Ну, ладно, утро вечера мудренее…

Закрыл он книгу без удовольствия, видно хотел ещё почитать.

Солнце зашло за лес. Григорий расстелил лошадиные потники рядом с костром, подбросил дровишек для жара. Лежа разговор не шёл, каждый был занят своими мыслями.

Гришка волновался, правильно или не правильно он перевёл строчки. Долго думал о греческих буквах, которые своей вязью стали плыть у него перед глазами и складываться в слова. Он силился разобрать их, но потом, наконец, успокоился и, раздвинув строчки, шагнул к солнечному свету, попав в мягкую, поблескивающую от золотопёрых рыб воду. Где-то на озере купался Данилыч. Григорий устремился к нему на лодке, на ее боку было написано по-гречески «Отец Агафон»…

У Ивана Даниловича же были свои думы и сны. Он, подложив ладонь под щеку, развернулся к озеру и размышлял об убийцах и убиенных. Слыалось Гришкино всхрапывание. Луна освещала волны Чудского озера, ветер прохладой обдувал лицо. Отблески света убаюкивали купца, ему казалось, что он качается в люльке, как младенец, но вдруг почудилось, хриплый голос произнёс за спиной: «Стой, убью!» Данилыч побежал прочь, пытаясь скрыться за поворотом, но шаги давались с трудом, были тягучими, плавными. Уйти от погони он не мог, сколько ни силился, будто в воде по грудь стоял. Враг догонял. Тогда купец потянулся за ножом, но, вместо этого, из кармана достал крохотную Библию. Он знал, если бросить Библию на землю, неведомая сила сразу его отпустит, можно будет убежать. Но бросить Святую книгу он не мог и решил встретить недруга лицом к лицу. Он повернулся и увидел чёрную махину злодея, застившую собой всё звездное небо. Иван Данилыча пронизал ужас, но страшная тень внезапно осветилась изнутри и исчезла в лучах яркого солнца. Данилыч зажмурился, но это не помогало. Лучи подлезали под веки и слепили сильней и сильней. Купец проснулся. Утреннее солнце заглядывало прямо в лицо. Озеро покрылось лёгкой дымкой. Было зябко и он, зевнув, поднялся с лежака.

Гришка ещё спал. Хозяин развёл костёр, подбросил дровишек и, умывшись, присел возле заветного ларца. Рука сама потянулась к Библии.

При ярком свете явственно виднелись потёртости на коже, царапины на медном окладе. Книга была сырой от утреннего тумана. «Надо сделать ковчежец с запором, как у немцев, – подумал он, с уважением рассматривая неведомые буквы. – Скорее всего дед умел читать по-гречески, если пометки в Библии делал. Значит, не колдун он. Все сложнее. Не просто так – «по горлу чик!». Зря я вчерась погорячился. Гришка прав, хоть и на язык неудержен…».

Он чувствовал благость, страшная тень ночного сна ушла, растворилась, не оставив в душе и следа.

«Человек этот лучше меня понимал, как надо жить, – продолжал рассуждать Иван Данилович, – Не мне судить, купчишке сребролюбивому… Вот, и тут пометку сделал… Потому и не поручил он лазучье дело, что я в жизни мало смыслю…».

Обида на деда, не благословившего в лазутчики, прошла. Он стал разглядывать книгу для своего удовольствия. Решил:«А дай-ка я погляжу начало Нового Завета!» Помятуя, какими расписными узорами был украшен лист в начале Ветхого Завета. Вдруг среди страниц что-то мелькнуло. Он остановился, пролистал обратно и увидел бересту. Береста небольшая, сложена пополам. На ней было крупно написано, по-русски, тем же свинцом: «Гонцу Сурка». Иван Данилович развернул его, но он оказался пустым. «Вот ещё, чепуха какая-то. Написано «гонцу Сурка», а внутри нет ничего! – он отложил лист в сторону. За спиной Гришка спросонья выпалил:

– Иван Данилович, ты, что же без меня смотришь, мне тоже поглядеть хочется! – и вскочил, разлепляя глаза.

– Смотри, Григорий. Сверху написано «Гонцу Сурка», а внутри нет ничего. Может, не успел старый написать перед смертью?

– Да тут кое-что другое, – лукаво сказал скоморох. – Дед-то твой лазутчиком был, значит, мог невидимыми чернилами накарябать, давай на пламени погреем берестянку…

Он раздул угли и осторожно стал водить листочком над огнем.

– Не спеши, Григорий, бересту не сожги… – проворчал Иван Данилыч. На листе явственно стали проступать мелкие, коричневые убористые строчки.

– Есть! Иван Данилович, появились! Появились, бесята!!! – завопил Гришка и стал дуть на листок.

– Чего ты там дуешь? Дай скорее! – нетерпеливо потребовал купец. – Глаголицей хоть писано-то?

Глаголицей, Данилыч, глаголицей… – кричал Гришка от восторга, отдавая заветный листок хозяину.

Купец с дрожью в голосе стал читать обожжённые строчки:

«Не знаю, кто ты…. – начал Иван Данилович и поднял удивленный взор на Гришку. Тот вскочил:

Ну, читай же, Данилыч, быстрее, чего дальше-то?!

«Не знаю, кто ты, как звать тебя, но ведаю, – Сурок проходимцу не доверится, значит, человек ты честный. Раз нашёл ты в моей Святой книге, между страниц Нового Завета, письмо сие, значит, еще и верующий в Бога нашего Иисуса Христа. Другой не будет листать «Матфея». Раз читаешь эти строки – хитроумный в лазучьих премудростях.

Оттого скажу тебе: Имеешь в душе желание дело лазучье продолжить? Есть огонь Отчине послужить? Вот тебе мое Благословение, бери его – и будь лазутчиком. Заботься о внуке моём, донеси весть о нас. Скачи к князю, время не ждёт. Да будет с тобой Христос во веки веков. Аминь.

Чудское озеро. Лето. 6745 год от Сотворения Мира».

Глава одиннадцатая

Горбун

= Я хочу познакомить вас, Конрад, – мастер повелительно щелкнул пальцами. – Неказмат, заходи!

Человек стеснительно остановился в сумраке прохода. Приглядевшись, Сурок, приятно удивившись, узнал вчерашнего «героя». Но когда тот полностью выплыл из тени и они встретились лицом к лицу, лазутчик обомлел…

Вблизи горбун был страшен, но не своей природной уродливостью. Маленький горб лишь слегка сутулил его, придавая облику некую монашескую учёность. Длинный нос и высокий лоб с залысинами отмечали благородство натуры. Но благородство и ученость были зловещими, кладбищенскими: кожа, бледная до покойничьей синевы, впавшие глаза казались неестественно светлыми, «замороженными» – так обозвал их Сурок. Вороньи очи старика в сравнении с ними глядели тепло и человечно.

Худыми длинными пальцами, по-птичьи, он держал четки, а запястья сверкали болячками и старческими пятнами. «Прокажённый!?.. Нет, вряд ли мастер подпустил бы тогда его к себе…» – решил лазутчик.

Вид у него был не южный, как у фрязей. Скорее всего, он родился где-то в Богемии38*. Такие узкие славянские лица со сросшимися бровями Сурок видел именно там.

Горбун осоловело огляделся и, присев, стал почесывать болячки, уставившись в пол. Крест от четок, перекинутых через костлявую ладонь, повис почти над полом, так низко он сгорбился, болезненно ежась, то ли от света, то ли от стеснения. Обстановка его видимо тяготила.

– Ну, ладно, Неказмат, ты можешь быть свободен! – недовольно приказал мастер. Горбун, не взглянув на Сурка, безучастно проплыл обратно в темноту. «Не от мира сего», – подумал Сурок, сдерживая брезгливость, и почувствовал, как повеяло гарью от замызганного плаща нового знакомого. «Из преисподней! Ей Богу, из преисподней прямо! Ну и спутник…»

Радость Сурка от того что мастер приобщает его к своим делам, сменилась удивлением и настороженностью. Неказмат не был похож ни на убийцу, ни на оруженосца. Для рыцаря иметь оруженосцем горбуна стыдно. Флоренцио не мог этого не знать. Кого же он к нему приставляет? Очередного соглядатая?..

* * *

На рассвете следующего дня они выехали из ворот дома. Только когда Сурок оказался в седле, мастер вручил заветное письмо в деревянной трубке, залитой с обеих сторон сургучом.

– В канцелярию, секретарю в руки, лично! – Флоренцио хлопнул ладонью по крупу лошади, – Христос вам в помощь!

И они тронулись в дальнюю дорогу…

Чуть отъехав, лазутчик обернулся. Мастер еще не ушел; стоял в конце улицы, сгорбившись под тяжёлой шубой, печально взирая вслед. Сурку стало грустно: «Придётся отложить партию в шахматы… Хотя, кто знает, кто знает… – он нащупал послание за пазухой, – может всё только начинается». Ему не терпелось достать нож и, прокалив его на огне, осторожно сковырнуть сургучовую запайку.

Если бы он ехал один, часа не прошло, как письмо Флоренцио было бы известно ему наизусть. Лазутчик обернулся, сделав это резко и неожиданно, желая уловить истинный взгляд Неказмата, но был разочарован. Горбун зрил в сторону унылых болот, тянущихся от самых ворот Любека.

Восходящее солнце коснулось верхушек сухих камышей, мутно светило сквозь туман. Лягушки ещё не проснулись. «Наверное, он всё-таки палач, – решил про себя Сурок, – побледнел, сидя в подземелье…».

Когда они отдалились от города на три версты39*, Неказмат совершил неожиданный поступок.

Хозяин, я схожу по нужде? – спокойно сказал он, и, не дожидаясь ответа, слез с лошади и скрылся в кустарнике. Удивленный Сурок, оставшись один, оглянулся по сторонам.

Они подъехали к лесу очень близко, тут более всего сгустился туман. Если горбун решил избавиться от него, лучшего места не придумаешь. В таком мареве к всаднику подобраться легко…

В зарослях камыша тревожно прокричала болотная выпь. Сурок взялся за рукоять меча и выдвинул лезвие. В стороне, задев сухие ветки, тревожно вспорхнула огромная ворона. Снова наступила тишь: ни ветра, ни звука. «Может, с двух сторон обходят?..» – встревожился лазутчик. Послышался шорох травы, треск валежника. На дорогу выбрел, как ни в чем не бывало, Неказмат. Громыхнув двумя здоровенными сундуками, висевшими у него через плечо, он стряхнул грязь с сапог. Ничего не изменилось в замороженном выражении его лица, будто горбун спал с открытыми глазами. Он перекинул сундуки через лошадь и уселся в седло, но, увидев вопрос в глазах спутника, нехотя попытался объяснить появление новой поклажи:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.