# Одиночества не боюсь!

Анна Георгиева

В жизни Маши случилась роковая ошибка молодости, из-за которой она потеряла любимого человека. Истории о том, как Маша пришла к этой ошибке и как после неё жила с чувством вины. Поначалу одинокий ребёнок с богатой фантазией, рыжими волосами, комплексами, сложностью в коммуникации, а ещё – неожиданным разводом родителей. Помочь может только зеркальная сестра, которую Маша придумывает себе. Но выдумка становится частью жизни. Шаг за шагом, с болью и юмором анализирует Маша своё взросление. Оно пришлось на 80-е с характерными чертами той эпохи. Маша ведёт дневник, который приходится прятать, потому что дома – новый мамин муж. На страничках дневника она мечтает о большой любви, но зеркальная сестра не даёт «быть хорошей девочкой». Она заканчивает школу, поступает в институт и в 18 лет, спасаясь от одиночества, окунается в студенческий брак, который был разрушен той самой ошибкой из первой главы. Постепенно Маша становится мудрее и находит рецепт от одиночества.

## Вместо предисловия

Одиночество выбирает сильных, чтобы испытать их выносливость и силу духа. И в этом одиночестве истинная сила! Одиночество даёт независимость и возможность саморазвития, познания себя, укрепления внутренних сил.

Я не боюсь одиночества! Это не мантра для самоутешения. Это истина, к которой я пришла через годы самого разного одиночества – социального, эмоционального, интеллектуального.

Когда впервые осознание одиночества приходит к ребёнку и заставляет сердце пропускать удары от неимоверной работы фантазии? Затем наступает одиночество белой (точнее рыжей) вороны, с осознанием внешней непохожести на большинство. Неожиданно разводятся родители. Как жить с этим? Далее раскрывается мир подростка – это всегда одиночество. И девочка придумывает себе сестрёнку, так бывает у одиноких девочек, – зеркальную сестрёнку! И получается так, что с тех пор девочка живёт как бы за двоих, иногда удивляясь себе, иногда не понимая самою себя. От одиночества априори, то есть разумеющегося само собой, девушка бросается в скоропалительный брак. Ей кажется, что если поставить печать в паспорте, то одиночество уйдёт. Почему же оно усугубляется? Почему всё чаще кажется, что одна «сестра» – законопослушная невеста, жена, а другая… олицетворение одиночества. Должны были пройти годы, пока она догадалась, в чём же дело! Должна была случиться одна большая–большая ошибка, понимание которой пришло через десятилетия. Возможно, это понимание и привело к принятию одиночества? Того состояния, которое я не боюсь!

Рассказы об одинокой Маше согласно фабуле надо бы начать с её детства, но логика сюжета первым ставит рассказ об одной ошибке, длинной в год. Или всего в один день?

## Ошибка

Маша не раз мысленно проживала этот странный день – перекрёсток трёх дорог. Почему же она свернула на какую-то узкую тропинку? Любопытство зеркальной сестры?

8 июня 1996 года страна готовилась к выборам. Кандидатов было несколько, но всё шло к тому, что прежний останется у власти. Маша переживала бурный роман. Уже год она жила, как на вулкане. События хоть и сумели растянулись на год, но на самом деле развивались стремительно.

Помнится, в мае 1995 года она готовилась к дипломной работе. Привычный муж был где-то. Маша уже давно не ревновала его, за четыре года брака первая свежесть отношений прошла, а вторая как–то не наступила… Окончание ВУЗа на заочке происходило на полгода позже, чем у бывших однокурсниц, вот и выдалась у Марии фора на целых шесть месяцев. Тема по зарубежной литературе… Ах, что там тема?! Однажды среди рекомендаций от научного руководителя к первой части работы студентка обнаружила странное письмо!

«Мария Ивановна! Милая Мария! Вы – молодец. Я давно это знаю, с 1 курса. И давно влюблён в Вас. Когда узнал о Вашем замужестве, было больно и грустно. И будь мне тогда хоть несколько меньше лет, чем есть, я бы не отдал Вас никому. Я и сам тогда был в разводе. Потом женился… полуфиктивно, ради прописки и жилплощади. Наши, помните, лекции о русской литературе… Вы – красива. На красоту обращается внимание, и я не хотел, чтобы Вы расценивали моё высокое внимание к Вам как внимание только к Вашей красоте, хотя, конечно, и к ней… Отсюда вся моя повышенная сдержанность все последующие годы. И вот Ваша дипломная работа заставила меня нарушить сдержанность: снимаю перед Вами шляпу и целую Ваши колени, прекрасная женщина! Теперь Вы понимаете, почему в последнем нашем с Вами разговоре я долго не мог понять, что декабрь, когда Ваша защита, – это ещё не послезавтра. Я всегда закипаю внутри, видя Вас, мне нелегко спокойно говорить с Вами, и уж тем более трудно знать, что скоро Ваш диплом, и я Вас больше не увижу. Видеть Вас – минуту, миг – о, я очень хорошо мог бы Вам объяснить, что это такое… Вот – признался. Привет! Не помогли годы, а укрепили. У Вас хоть всё хорошо и в порядке в «личной жизни»? беру в кавычки, ибо что не личная жизнь, если жизнь? А ставить точку в этом письме к Вам не хочется, раз уж прорвалось у меня… к Вам! Здравствуйте, наконец!»

Маша посмотрела на себя в зеркало. «Как гром среди ясного неба!» – подумала она. «Этого стоило ожидать!» – откликнулось зазеркалье. И понеслось…

Невыносимый стыд от измены, от нелепости происходящего, ведь поклонник был на 42 года старше Марии! А из зазеркалья – амбиции, самолюбование, наслаждение от успеха. Девушке льстили эти ухаживания! А он был неглупый, хоть и влюблённый, человек и однажды, сфотографировав машу старинным фотоаппаратом со вспышкой, заметил, что все кадры как бы раздваиваются. Дополняла ощущение вызывающая поза тела, контрастирующая с печальными глазами раненой косули.

Маша врала привычному мужу о… чудодейственном стоматологе, на приём к которому она ездит в другой город, о том, что консультации по диплому ей ставят каждую неделю. Он делал вид, что верит. А может, и правда верил?

Не испытывая особых чувств, молодая женщина неслась на автобусе или электричке к престарелому поклоннику. Потом они ехали по узкоколейке в его загородный домишко. Там Маша неизменно напивалась, заливая чувство стыда и отвращения к себе, к нему. Потом смотрела в зеркало… и начинала плести любовную ахинею, слушая ответный окололитературный бред. Ах, да! Потихоньку доделывали дипломный проект, что тоже немаловажно.

Возможно, всё бы и сошло на тормозах, но однажды в домике появилась его третья жена, та, которая ради прописки. Что тут началось?!

Ничего. Они интеллигентно проговорили всю ночь, правда обиженная полуфиктивная жена в ту ночь почему–то попыталась свести счёты с жизнью, но, к счастью, всё обошлось. Вот тебе и полуфиктивный брак! Престарелый ловелас развёлся в третий раз. Дело оставалось за малым, ещё точнее – за «малой» – за Машей! Зеркальную сестру каламбур, как и вся ситуация, вполне устраивала: шумиха в институте, волнение в массах, и в центре она – героиня романа! По ночам хотелось плакать, слушая, как доверчиво похрапывает молодой симпатичный муж. Плакать от одиночества!

Как-то дотянули до весны. Как многие болезни, внутренняя дисгармония обострилась в марте. Сгорая от стыда и боли, Маша призналась мужу в измене и попросила развод. Ей едва исполнилось 23 года. Из зеркала в коридоре на неё с ухмылкой посматривала зазеркальная дива, по-мазохистски напялившая в честь развода свадебный наряд.

Почти бывший муж ушёл запивать горе… Вообще-то было больно за него, какое-то щемящее чувство мешало. Вот он был тёплый и родной и вдруг стал бывшим! Но гаденькое зазеркалье явно любовалось ситуацией.

Развелись 8 апреля. Зеркал рядом не было, поэтому, когда вышли из ЗАГСа уже чужими людьми, Маша дала волю слезам. «Смотри, его не разлюби», – сказал на прощание бывший. И куда-то ушёл… тёплый, когда-то родной. А 9 апреля Маша наконец призналась себе, что ситуация вышла из-под контроля! Престарелый влюблённый ухажёр – куратор её дипломного проекта – ей неприятен…

Но отступать было поздно, дело шло к совместному проживанию. Даже и квартирка присматривалась. Машкин отец был на десять лет моложе её ухажёра и благоразумно желал выкинуть его с балкона. Но ввиду того, что жил он давно отдельно и особой роли в судьбе дочери не играл, его предложение проигнорировали. Машкина маман, будучи существенно моложе грядущего зятя, проявляла к нему повышенный интерес. Машку тошнило! Институт шуршал, стучал, гремел сплетнями о новом романе, в центре которого была она – Машка. Ей хотелось спрятаться от всего этого в маленькую уютную квартирку, в которой они с бывшим мужем готовились к урокам, читали книги, в то же время зазеркальная красавица куражилась от сложившейся ситуации.

Защита диплома прошла довольно странно – напоминала смотрины. «Перед нами не только красавица, но и умница», – итогом прозвучала слащавая фразочка ещё одно престарелого ловеласа из дипломной комиссии…

Машка и Дед уже официально, не скрываясь, ходили вызывающей парой, будоражащей воображение обывателей. Как метко подметил грустный бывший: «Дед и внученька». За пределами ВУЗа, действительно, дед, со всеми издержками возраста 60 и значительный плюс…

На 8 июня 1996 года – памятный день, когда страна готовилась выбрать президента, Машка выбирала свою судьбу. Дед поехал в областной центр. Там обозначилась ещё одна его значительная ценность – он был экспертом–кинологом с мировым именем. От породистых собак Машу воротило! Дело в том, что сразу после развода пропал их с бывшим пёсик–дворняжка, воспитываемый ими вместо ребёнка. Видимо, не смог выбрать, с кем остаться и просто пропал. Бывший плакал. Маша тоже. Потому породистые холёные морды псов, потная лысина деда, измеряющего холку, ляжку и прочие собачьи прелести, – всё угнетало. Спасительных зеркал рядом не было.

Тут-то неожиданно и появилась третья тропа Машиной развилки – одноклассник Костя. Позвонил он незадолго до поездки, уточнил, что Маша, действительно, развелась и предложил встретиться.

На выставке псов, дедов и унылой Машки появился холёный красавец, поигрывающий ключами от личного авто. Он явно был доволен произведённым эффектом. Машка воспарила! Ударились в воспоминания. В отличие от Маши он в браке не был. Утверждал, что ждал её – Машку. Вот, дождался!

– Ты здесь с дедом что ли?

– Ну, это как бы жених! – Маша покосилась в сторону спутника, увлечённого измерением очередного пса.

– Ну, ты пошутила! Нет что ли? – умный Костя считал всю мимику с Машкиной физиономии.

Он смеялся долго и искренне, потом вдруг резко посерьёзнел: «Опять утекаешь?»

– Ну, неудобно бросать его. Вот закончит, пойдём в грузовик.

– Ты на нём поедешь? – Костя с неподдельным интересом взглянул на Машу и неказистый грузовичок, что стоял неподалёку. – Ну, ты всегда чёкнутая была. Впрочем, этим и нравишься. Ты же большего достойна! Посмотри на себя!

Маша уныло посмотрела на деда, на грузовик, в котором ей предстояло ехать, на удивлённое лицо одноклассника. Не забыла заглянуть и внутрь себя. Как ни странно, почувствовала, что совсем–совсем одна. По своей вине!

Костя снова заманчиво поиграл ключами от иномарки.

– Смотри, я так-то устал ждать тебя. У меня квартира в центре, работа престижная, машину вот прикупил…

– Как тебе это удалось?

Машка помнила, что стартового капитала у парня не было, лишь одинокая мама, младший брат, пианино, а ещё домашка по математике, которой он в школьные годы щедро делился с одноклассницей.

– Как? – Костя выразительно постучал пальцем по своей голове. – Простой расчёт. Математика.

Тут и Дед подоспел. Протёр огромным клетчатым платком лысину, ещё и высморкался в него. Вопросительно посмотрел на одноклассника.

– Ну, бывай! – усмехнувшись, сказал Костя, понимая, что Машка остаётся.

А дальше была некрасивая сцена ревности со стороны Деда. Машка вдруг представила весь размер пропасти, разверзающейся перед ней. В дороге отчаянно кокетничала с водилой, переходя границы дозволенного. Вдруг водила чертыхнулся – какая-то иномарка пошла на обгон, затем резко затормозила, перегородив путь допотопному грузовичку. Пока приходили в себя, из машины вышел довольный Костя, подошёл к кабине, открыл дверь и пафосно произнёс:

– Тогда я тебя похищаю из-под венца! Пошли?

Это было эффектно! Конечно, пошла, поплыла, побежала… Как написал потом неудавшийся жених – «предательски посеменила». Ну, ему виднее. Маша его больше не видела! Зато сколько получала писем! Он писал ежедневно, просил, умолял, угрожал, что убьётся, писали какие-то его душевные престарелые подруги, Машкина маман встречалась с ним… Почти сразу девушка перестала читать эти толстенные, полные тоски письма, но складывала в коробку. Так и сгорели потом непрочитанными несколько эпистолярных обломков.

А в тот памятный день Маша ехала обратно в областной центр на шикарной иномарке с влюблённым одноклассником, так романтично похитившим её! Потом была ночь, наполненная шиком ресторана с зеркалами, где отражалась упоённая успехом зеркальная сестра и за ней, едва заметной двойной тенью, одинокая Маша. Они не спали в ту ночь. Помимо прочего было много–много разговоров, в результате которых утром Маша спешно засобиралась домой. Каким-то шестым чувством заподозрила молодая женщина, что былая свобода нравов окажется под строжайшим запретом, если она останется с одноклассником, что за комфорт надо будет платить подчинением чье-то воле. Машку это совершенно не устраивало! Ей вдруг до смерти захотелось к привычному тёплому и родному слабохарактерному бывшему, чтобы вместе поплакать о былом…

И она помчалась обратно, надеясь зайти в одну реку дважды! Бывший оказался навеселе. Он заселился в общежитие, оставив благородно их маленькую квартирку Маше. В общаге у него был интересный сосед по комнате. Бывший так восторженно о нём говорил: какой тот умный, разговорчивый, весёлый и тоже разведён. Видно было, что русло реки былого брака уже неподвластно Маше. Конечно, они ещё попытались потом как-то склеить обломки былого брака. Маша старалась не смотреть в зеркала, ведь та – зазеркальная – всё знала наперёд!

Сосед по комнате, которого так восхвалял бывший, вскоре стал Машкиным «соседом по квартире», то есть сожителем. Это совсем другая история, в которой не было любви. А было долгое – на 23 года растянувшееся одиночество второго брака, каких-то абьюзивных отношений, где Маша вела дневники, писала стихи, тосковала, родила двоих сыновей с разницей в десять лет, воспитала их… Это была, так называемая, жизнь.

Вот уже тридцать лет прошло с той поры, когда выбирали президента. И выбрали старого, как и Машка хотела выбрать свой прежний путь. Но спустя несколько лет президент сказал: «Я устал. Я ухожу». И Маша ушла.

Бывший долго не мог тогда поверить, что Машка снова «утекла». Так предательски! К интересному соседу, с первого взгляда умного, разговорчивого, весёлого. Они были с Машей в квартирке, когда приходил к её дверям бывший родной и тёплый. Потом Маша нашла в дверях записку: «Был в 13.00, 13.30, 14.00, 14.30, 15.00, 15.30… Не нашёл. Значит потерял?»

А ведь так хотелось отрыть! Обнять! Нет – броситься на колени, просить помиловать, не отпускать, любить! Но, нет! Из зазеркалья выглядывало ехидное лицо. А «интересный сосед» был стоматологом, острословом и душкой, умеющим плести словеса в веночки. Машка не открыла дверь!

Прошло тридцать лет. Жизнь преподносила ещё немало сюжетов, но этот один, который надо признать и назвать свои именем – ошибка – роковая ошибка зазеркального одиночества.

Почему так случилось? Наверно, об этом и будет всё дальнейшее повествование…

## Змеёныш

В комнате полумрак. Тишина. За окном январские сумерки. Громко тикают большие часы. Маленькая Маша, поджав ноги, сидит на спинке дивана. Ей страшно! На полу небольшой красный прозрачный шарик, словно наполненный маслом или другой жидкостью, в которой наблюдается небольшая точечка. Её хорошо видно с Машкиной недоступности… Там – змеёныш!


Машу первый раз оставили одну. Мама строго сказала, что ей срочно надо по делам. Маша покивала и спорить не стала. Первый раз одной остаться дома: и страшновато, и любопытно, и гордо! Маша большая уже, взрослая! Скоро пять лет.

Раз она выросла, то первым делом надо накраситься, как мама. Маша сосредоточенно лезет в выдвижной ящичек с косметикой. Вот кисточка-метелочка и пуховка для пудры. Неожиданно из коробки поднялось облачко розоватой пыли, Маша чихнула. Вот коробка с тенями и маленькой кисточкой. Любимый темно-синий почти не тронут, а в серо-голубом – глубокая ямка. Маша усердно ковыряет тёмно-синий и проводит над глазом замысловатую дугу. Вот прямоугольник с черной тушью. Туда надо метко плюнуть и повозить щёточкой. Маша неловко тыкает в глаз. Вот тюбики помады. Маша находит яркую. Она тоже почему-то почти нетронута. Сложив губы уточкой, Маша старательно и жирно обводит их несколько раз. Красиво!


А что там еще – в уголочке ящичка? Маша шарит рукой и вдруг внезапно её отдергивает! Что это? Маленькое круглое скользкое и холодное. Это шарик, величиной с крупную горошину. Он прозрачный, красный, наполненный мутноватой жидкостью. Что бы это такое могло быть? Становится тревожно. Маше начинает казаться, что внутри шарика шевелится маленькая чёрная точка…

Внезапная догадка осеняет малышку. Это змеёныш!

Где бы она могла такое увидеть? На картинке? По телевизору? Неужели змеи родятся из таких вот икринок? Почему-то взрослой ярко накрашенной Маше кажется, что именно так, из этого маленького красного шарика вот-вот народится змеёныш. Девочка заскакивает на диван, взбирается на его спинку, поджимает ножки. Непонятным образом шарик скатывается на пол и следует за ней. Маше страшно. Но она не плачет. Чего реветь? Мамы нет рядом, спасения ждать неоткуда.

Темнеет. Сумерки в комнате сгущаются. До кнопки светильника далеко. В полумраке комнаты змеёныш быстро находит себе поддержку: из-за комода словно показался уголок острой морды. Волк? Гиена? Или огромная собака-оборотень? Где-то в трубе нехорошо загудело. Это змеёныш вызвал подмогу. От окна ложатся тени – корявые руки с цепкими пальцами. Почему они перемещаются, всё приближаясь к Маше?

Ноги у девочки совсем затекли, сил терпеть больше нет, и она стремглав бросается в коридор. Спешно наматывает шарфик, натягивает шапочку и шубейку. Теплые штаны уже времени надеть нет…

Маша выскакивает. Дверь захлопнута. Змеёныш и его команда заперты надежно! В подъезде Маша, отдышавшись, начинает размышлять, что же делать дальше… В квартире напротив живет дядька, которого зовут Алкаш. Он всегда что-то бормочет, от него неприятно пахнет. Скорее всего, от змеёныша у него не спастись. В квартире рядом живет баба Шура. Она старенькая и, кажется, сейчас лежит в больнице, потому Машу сразу не отвели к ней.

Малышка садится на ступеньку лестничного пролета. Этажом выше начинает подвывать собака. Маша знает её. Это грязно-белая болонка со слезящимися глазами, в уголках которых скапливается коричневая тоска. Её часто оставляют одну. Иногда слышно, как она скулит. А вот сейчас завыла. Маша понимает, что собака чувствует злополучного змеёныша и его армию. Возможно, они уже добрались до бедной болонки.

Маша начинает трястись, ей кажется, что змеёныш способен пройти сквозь стены. Девочка решает идти искать маму!

На улице темно и холодно. Особенно без теплых штанов. В какую сторону идти Маша не знает. Она бегает вокруг дома и жалобно зовет маму… Одну попытку отойти от жилья она всё-таки делает. Через снежное поле за детской площадкой. Там оказалась яма, и Маша по пояс проваливается в рыхлый снег. Падает, и складка белого одеяла накрывает ее с головой. Становится совсем страшно: так просто утонуть в снегу во дворе. Это, конечно, ловушка змеёныша! Как она выбралась, Маша не помнила. Вновь ощутила себя бегающей вокруг дома. В валеночках хлюпают тающие сугробы набившегося снега…

Сколько прошло времени девочка не знает. Туман застилает покрасневшие от слез глаза, в каждом зрачке по змеенышу в красном шарике…

Мама вернулась поздно. Машу, конечно, отругала. Разумеется, девочка заболела ангиной. В бреду высокой температуры ей снова и снова мерещился змеёныш. Он созревал и выползал из маленького красного шарика, ведя за собой целую армию детских страхов…

Когда Маша выздоравливала, еще слабая после болезни, робко спросила о страшном шарике. Мама сказала, что это душистое масло и легко раздавила шарик со змеёнышем двумя пальцами. По комнате разнесся сладковатый густой запах…

Но Маша знала, что змеёныш не умер!

## 1 сентября, или Рыжие учительницы

– Надо слушать внимательно, что вам учитель сказал! Распоясались! Ничего не учат! Вова, тебе бы только хулиганить! Михаил, что было задано? Нина, ты всё выучила? Тетрадочка должна лежать на парте, а портфель висеть на специальном крючке, а не валяться. Марианна, иди к доске.

Эту строгую речь проговаривала семилетняя девочка Маша. Она собрала непослушные кудри в хвост и нацепила мамин очки. Правда пришлось сдвинуть их на кончик носа, потому что за стёклами всё немилосердно расплывалось. Перед девчушкой сидели игрушки: заяц с оторванным ухом, он-то и был хулиганом Вовой; плюшевый медведь, конечно, увалень Миша; пупс со складчатыми ножками и ручками – хорошистка Нина; кукла Марианна – любимица, она уже стояла у доски. Потому что была отличницей и всегда знала урок. Перед учениками лежали маленькие листочки бумаги, прошитые ниточками – тетради, рядом на крючочках висели кожаные портфельчики. Всё помогла сделать мама-мастерица. Доска для куклы-отличницы была настоящей – грифельной, хотя и маленькой. В руке строгой Маши был кусочек настоящего мела, она аккуратно писала буквы. Потом воспроизводила их в маленьких тетрадочках своих подопечных, которые сама же затем старательно проверяла красными чернилами. Даже указка у учительницы Маши была настоящая! Она играла в школу. Осознанно, со знанием дела.

Откуда же она знала, как это происходит, ведь учителей рядом не было. Разве что далёкая бабушка, живущая за тысячи километров, когда-то работала учителем. Сама Маша в школе ещё не училась, только собиралась идти в 1 класс. Но она видела фильмы, мультфильмы, картинки в книжках, где дети чинно сидели за партами, а учительница проговаривала им задание. Почему-то Машкино внимание привлекали именно такие сюжеты для игр.

В реальную школу идти было страшновато. Вдруг там учительница слишком строгая, как сама Маша? А ещё неизвестно, какие будут девочки-одноклассницы? Маша с родителями недавно переехала в новый дом и ещё почти никого не знала. Только познакомилась с соседкой сверху, но дружить не хотела. Хотя они были ровесницами, однако соседка Наташа была девочкой бойкой, непоседливой, и игры ей нравились подвижные, шумные. А Маша предпочитала играть в школу…

Утро 1 сентября выдалось дождливым и неприветливым. Болезненную Машу заставили натянуть резиновые сапожищи с носками, тёплые кусачие колготы, поверх курточки намотали шарф и даже на непослушные жёсткие кудри, в которых еле держался бант, нахлобучили шапку горшком, отчего несчастный ненадёжный бантик тут же слетел… Наташка простуды не боялась и выглядела в первый школьный день замечательно: мягкие белокурые кудряшки. Собранные в два изящных хвостика, украшали огромные банты, похожие на крылья волшебных бабочек, которые не уродовала злополучная шапка-горшок. На её ножках в белоснежных колготочках красовались беленькие лакированные туфельки с ремешками. Опасаться коварных луж Наташка не собиралась! За лёгкой расстёгнутой курточкой виднелся гипюровый кипенно-белый фартук…

Так и стоят они вдвоём перед входом в школу на памятной чёрно-белой фотографии, сделанной Машкиным папой 1 сентября 1980 года: куколка Наташка с улыбкой, обозначившей милые ямочки на обеих щёчках, и бука Маша в своём утеплённом снаряжении, губы, стянутые в струнку и белёсые бровки, сведённые к переносице. Почему для одной девочки жизнь играет яркими красками, несмотря на моросящий дождь, а у другой дождит маленькое сердечко, предчувствуя все трудности, что обозначатся за порогом нового школьного мира?

В классе много девочек и мальчиков. Сразу в глазах пёстро от букетов. Но девочки в одинаковой коричнево-белой гамме и мальчики в тёмно-синей выравнивают эту пестроту и действуют на Машу неожиданно успокаивающе. На пороге кабинета всех встречает полноватая пожилая женщина с доброй улыбкой и ласковыми лучиками морщинок у глаз: «Я – Нина Ивановна, а как вас зовут, мои хорошие?»

Тревога моментально рассеивается, в носу неожиданно щекочет, хочется заплакать от счастья. В голове проворачивается мысль, как бы ответить, чтобы сразу обрадовать добрую Нину Ивановну и навсегда завоевать её сердце. Бойкая соседка уже щебечет, играя ямочками улыбки: «Я – Наташенька!»

«А я – Машка», – неожиданно для себя бурчит Маша.

– Может, лучше Машенька?

Девочка, понимает, что уже ответила неудачно и замыкается. Ей очень хочется сказать, что можно звать и Машенькой, и Машей, и даже Марьей Ивановной, ведь её игрушечные ученики именно так и называют. Но непослушный язык намертво прилип к верхнему нёбу…

Маша очень опасается, что её будут дразнить. В детский сад из-за болезненности она ходила очень мало, но пару раз успела столкнуться с обидным словом в свой адрес. Дело в том, что голову, уже освобождённую от шапки-горшка, венчает непослушный огненно-рыжий каракуль! Бант обратно приладить не получилось, и кудри свободно торчат во все стороны. Наташенька со своими бантиками-бабочками уже упорхнула, встретив подружек, знакомых по детскому саду, куда она исправно ходила несколько лет.

У болезненной Машки подруг пока нет. В садике играла с девочками, но не сдружилась. Да и потом их отправили в другую школу. Маша тоскливо оглядывает класс, завистливо отмечая, что Наташка уже обнимается с Ниной Ивановной. Вот как она так легко может подойти к взрослому человеку и ластиться, пусть даже это добрая учительница?! А Маша стоит, как пугало посреди огорода, и по привычке чешет в кудрявой рыжей голове… О, чудо! В самом уголке класса за последней партой замечает белокожую веснушчатую девчушку с пухлыми щёчками и светло-рыжими золотистыми волосами. Она одиноко сидит, моргает длинными белыми ресницами; видно, что глаза ее блестят не пролившимися слезами. Маша рыжекудрым парусником плывёт прямо к этой девчушке. Забыв свою природную застенчивость, садится радом. «Я – Машка, точнее – Маша», – улыбается девочка. Глаза соседки по парте высыхают, и она улыбается в ответ, глядя на схожий оттенок волос приветливой Машки: «Я – Света!»

Они еще не начали говорить, но уже счастливы тем, что нашли друг друга. Возможно, обеим представляется бесконечная верная девичья дружба, способная преодолеть любые невзгоды, – неразрывное долгое чувство людей, чем-то похожих друг на друга. Ведь нас, рыжих, на большой Земле не так много, мы должны держаться друг друга…

Класс уже почти весь в сборе. Скоро начнется первый урок. Счастливая Маша сидит со Светой. Наташка – с какой-то смуглой надменной девицей. Уже шепчутся, критично оглядывая каждого…

Приоткрывается дверь, и в щель выталкивают девочку с алым букетом и не менее алым лицом, видимо от быстрой ходьбы. Что самое удивительное – цвет её волос… тоже близок к алому! Такой насыщенный оттенок медно-рыжего, краски которому добавляет покрасневшая кожа головы. Маша по собственному опыту знает, что все рыжие по любому поводу быстро краснеют… Девочка оглядывает класс. Не удивительно, что третье солнышко тут же двигается к Маше и Свете. По рядам первоклассников катится, как мячик, гул эмоций: «Три рыжих в одном классе!»

«Ну, вот! У нас во всех смыслах золотой класс!» – ласково произносит Нина Ивановна.

Красная девочка уселась за соседнюю парту. Успокоившись от бега и волнения, она стала приобретать человеческий розовокожий вид. Светка с любопытством смотрела на новенькую. В душе Машки шевельнулось недоброе предчувствие. Пока она не могла объяснить себе суть смутных подозрений, но это было, скорее всего, неприятие в дружбе нечётного числа, где один всегда будет лишним…

Конечно, троица рыжих сформировалась в тот же день! Но так и случилось, как предполагала Маша: дружить втроем было непросто. Красную девочку звали Лена. Её, как и Светку, вскоре записали в музыкальную школу. И Наташка, конечно, там оказалась. У Машки слух отсутствовал абсолютно, поэтому её отправили в художественную школу. Так Маша оказалась отделенной.

Но троицу рыжих объединял еще один интерес – игра в школу! Собравшись втроем, они неизменно рассаживали всех кукол, а то и сами садились за низенькую парту, которую смастерил папа Светы. Но всем троим хотелось быть именно учительницей! Светлым наставником, мудро улыбаться и выставлять заслуженные пятерки или строго отчитывать за двойки. Каждая из рыжих хотела учить! Поэтому игры не ладились. Но впереди было десять лет, которые предстояло пройти вместе троице рыжих, неожиданно сложившейся 1 сентября 1980 года, когда сидели они притихшие, задумчивые, настороженно поглядывающие на «не рыжий мир». Они не знали, но чувствовали, что обязательно будут учить! Свело-рыжая Светка – музыке, огненно-рыжая Лена – географии, а кучерявая медного оттенка Маша – литературе…

## Линейка, Кузьма и большая тоска маленькой Маши

Второклассница Маша недоумевала! Как же так, где справедливость? Она попросила у Лены линейку, та разрешила взять самой из её портфеля. И вот на совете отряда Машу обвиняют чуть ли не в воровстве – в самовольном копании в чужом портфеле. Кто-то из одноклассниц донёс учительнице, что Маша рылась в портфеле Лены. «Но ведь она разрешила!» – оправдывалась Маша, удивлённо тараща глаза… Самое ужасное в этой истории было смотреть в глаза Лены, которая почему-то при всём классе сказала, что не давала такого разрешения, при этом покраснела как рак.

Наивная Маша впервые осознаёт, что есть интриги и заговоры. Но почему это произошло с ней? Оправдываться больше не хочется, Маша пересаживается за отдельную дальнюю парту и начинает мечтать о таком друге, чтобы…

«Машенька», – маман говорит подозрительно ласково. «Наверно, ей ещё не доложили про моё «воровство», – размышляла Маша.

– Машенька, ты после танцев посиди в холле школы, подожди там меня. Я по делам схожу и за тобой приду.

– Хорошо, подожду, – бурчит Маша.

Девочка вообще редко улыбается, а тут ещё воспоминание об этой злополучной линейке. Но что-то ещё тревожит её. Ах, да! Маман ходит в какое-то общежитие зачем-то. Маша слышала, как Наташка с девчонками шушукалась, что-то у взрослых подслушала, вот и делилась сплетнями, при этом многозначительно поглядывая на Машу. Так два далёких события – линейка и общежитие – как-то складываются в одно целое и существенно портят настроение.

Маман отводит Машу на танцы в какую-то студию на другом конце города. На самом деле успехов у девочки на этом поприще нет никаких – танцует она, как слон в посудной лавке, но для общего развития надо ходить… Маман уходит. А через десять минут выясняется, что преподаватель заболела, и на сегодня занятия отменяются. Всех ребят уводят, а Маше теперь сидеть и ждать час, а потом ещё сколько-то. «Может, я смогу её догнать? А где она? По каким делам ушла?» – мысли девочки одна тревожнее другой.

Это был точно не самый лучший день! Села не на тот автобус – опыта самостоятельного перемещения по городу ещё нет. На дворе декабрь – стемнело рано. Машка бежит обратно. А вдруг мама придёт, а там никого нет?! А, может, добраться до дома?

Ещё попытка с автобусом! На этот раз удачная. Запыхавшаяся девочка влетает в квартиру, но мамы там нет. Зато есть отец. Перед ним початая дурно пахнущая бутылка с прозрачной жидкостью. Это неожиданно! Ведь он – начальник большого цеха, уважаемый человек. Видимо, у него проблемы. Машка знает, что взрослые иногда пьют эту гадость, чтобы спрятаться от своих проблем.

– А мамы нет? Отвези меня обратно, папа. Вдруг она придёт за мной, испугается, что закрыто. У нас отменили занятия, а мама куда-то по делам ушла, – суматошно пытается объяснить ситуацию Маша.

Отец молчит, почему-то очень недобро смотрит на дочь. Маше становится тревожно.

– Там мама, – снова робко начинает она.

Наконец он злобно цедит сквозь зубы несколько страшных слов:

– Вы с матерью чужого мужика привели!

Второклассница Маша не знает, что сказать. Опять оправдываться, как утром с линейкой? Но ведь она, Маша, никакого мужика не приводила! О чём это папа говорит и почему так страшно смотрит?

Наконец девочку осенило – общага и тот молодой кудрявый весёлый водитель, который несколько раз подвозил их с мамой и всё игриво балагурил, шутил, смеялся. Маше очень не понравился тогда его смех, похожий на блеяние, и большая щель между передними зубами. Маша очень любила маму! Потому своим маленьким умишком и одиноким раненым сердечком приняла решение – идти одной в общежитие…

В момент наивысшей тревоги обостряются скрытые резервы организма. Несколько раз робкая Маша обращалась к прохожим, чего бы раньше никогда не сделала. Так нашла дорогу к общежитию. На вахте долго пыталась объяснить тётке в форме, повторяя заветное: «Мама, мама!» Тётка при этом как-то нехорошо ухмылялась.

Заплаканная запыхавшаяся грязная и потная Маша с торчащими во все стороны волосами стояла перед дверью на девятом этаже городского общежития. «Ну, что ж ты, стучи», – легонько подтолкнула Машу женщина в халате, которой поручила проводить девочку тётка в форме.

А Маша не могла стучать! Всё смешалось в маленькой кудлатой голове и одиноком сердечке – линейка, папа на кухне и эта чужая дверь, за которой, возможно, мама…

Она была там! А ещё этот кудрявый неприятный молодой дядька с расщелиной между передними зубами. При виде Маши они стали какими-то суетливыми: стали стаскивать с Маши мокрую одежду, растирали, согревали, сушили и говорили–говорили…

Ночью Маша ворочалась на непривычной панцирной сетке общажной кровати и всё думала, как же там папа. Один. И как же она теперь пойдёт в школу, ведь портфель с учебниками и тетрадками остался дома?

К счастью, вопрос школы на следующий день отпал сам собой. Из-за своей беготни Машка заболела ангиной. От температуры она плохо понимала, где она и что её так тревожит. А когда тяжесть первых дней болезни прошла, мама и кудрявый с таинственным видом открыли дверь и (о, мечта всех детей!) вручили Маше забавного маленького щенка. Он скулил и искал в этой жизни кого-нибудь, кто бы стал ему всем – мамой, папой, другом. Одинокое сердечко Маши растаяло и поплыло. На время забылись и линейка, и страхи, и даже папа. Маша назвала пёсика Кузька. А вскоре вместе с мамой и Кузей они вернулись в любимую квартиру, где были те же книжки, те же игрушки, не было там больше только папы. Совсем. Вскоре туда же, к большому сожалению Маши, подселился кудрявый. Маша недоумевала.

## Маша и музыка

Слон постарался на славу, поработав над Машкиным слухом. Или это был медведь? Возможно, они счастливым тандемом танцевали на Машкиных ушах. Слух у девочки отсутствовал абсолютно! Конечно, песни Маша любила, но больше за слова или сладкозвучную звукопись.

Например, «У дороги чибис. У дороги чибис! Он сидит, волнуется чудак. А, скажите, чьи вы? А, скажите, чьи вы?» У Машки было много пластинок: больших и поменьше, очень чёрных, с дорожками, на которые надо поставить иголочку, потом включить кнопку… Когда Маша болела, ей ставили слушать эти пластинки. Она лежала с закрытыми глаза под байковым одеялом, пропитанная лекарствами и байховым чаем с лимоном, и слушала Большой детский хор: «Дремлет притихший северный город. Низкое небо над головой. Что тебе снится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встаёт над Невой?» Шевелиться не хотелось, и пластинка, доиграв, печально крякала и затихала… Маша в жарком сне уплывала в притихший северный город…

Когда выздоравливала, выводила бодрые октябрятско-пионерские напевы: «Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра!..» Немузыкальным, гнусавым после болезни, голосом Маша напевала по-своему: «Иди, мой друг, всегда иди дорогою бобра!»

В доме были телевизор и радио, поэтому отечественная эстрада не была чужда Маше. Иногда доводилось смотреть в передаче «Утренняя почта» на певицу с длинными кучерявыми волосами и круглым лицом. Маша, обнаружив некоторое внешнее сходство с артисткой, научилась так же отчаянно ерошить пятернёй волосы. Затем девочка поднимала глаза к потолку и отчаянно запевала: «Миллион, миллион, миллион алых роз…» Заслышав это исполнение, Машкин пёс – дворняжка по имени Кузька – начинал подвывать. Дальнейшее они уже исполняли диким трио: «Из окна, из окна, из окна видишь ты… У-у-у-у…»

Немалое влияние на формирование Машкиного музыкального вкуса оказал папа. Из детства девочка помнила большие круглые бобины, на которых была намотана коричневая плёнка, после щелчка ручки включения с них раздавался хрипловатый голос, проникающий в самую душу. Очень хотелось и Маше такой голос! Папа неудачно пошутил, что рецепт прост: надо выпить холодного молочка и высунуть голову в форточку. Пока никого не было дома, Маша выполнила все рекомендации родителя… Высоцкого из Машки не получилось, но после долгого ларингита она с энтузиазмом хрипела: «Жираф большой! Ему видней!»

А потом папа подарил первый кассетный магнитофон, похожий на ящик, и кассету, которую надо было ловко закладывать в откидное окошечко этого ящика! Папа уже не жил с Машкой и её мамой и, по всей вероятности, хотел таким шикарным подарком для дочери подложить свинью бывшей жене. Маман была увлечена обновлением личной жизни, и Маша несколько дней безнаказанно наслаждалась прослушиванием подаренной кассеты. Девочка быстро разобралась в немудрящих кнопочках включения – выключения и перемотки. Всё было новеньким и не заедало, перемотку на карандаше ещё только предстояло осваивать. Через пару дней прослушивания кассеты Маша решила поделиться музыкальной радостью со своими рыжими подругами. Обе девочки уже учились в музыкальной школе, но безропотно и снисходительно слушали свою безголосую подругу, подпевающую песням, записанным на кассете… Когда маман всё-таки случайно услышала вдохновенное пение дочери, было уже поздно! Маша с энтузиазмом голосила: «Нинка, как картинка, с фраером гребёт. Дай мне, Гера, финку, я пойду вперёд. Поинтересуюсь, что это за кент…» Папин подарок оценили по достоинству! Но расставаться с ним Маша наотрез отказалась, даже пригрозив уходом из дома…

Память у Машки была славная, девчушка отлично и надолго запоминала слова, но отчаянно перевирала мелодию. Впрочем, в шансоне музыка всех песен была примерно схожа – три аккорда…

Мама одной из Машкиных подруг преподавала в их школе музыку. Маша очарованно смотрела, как учительница, показывая на свои тонкие музыкальные пальцы, говорила, что у них есть глазки. Это были очаровательные уроки! Глазки у пальчиков девочка представляла легко, но, как только начиналось прослушивание классических произведений, заметно тускнела и скучала… Иногда на уроках музыки были современные новые песни: «Тридцать три коровы! Тридцать три коровы! Свежая строка!» Маша громче всех орала любимый припев. Учительница интеллигентно молчала, морщилась и ставила твёрдую четвёрку…

Классе в шестом Маша неожиданно почувствовала все признаки влюблённости. В доме случайно появился настенный календарь. Кто-то подарил, и им прикрыли жирное пятно на обоях, которое, кстати, посадила неловкая Маша. Чтобы жирное солнышко не раздражало глаза маман, его прикрыли случайно подаренным календарём. На нём был изображён стройный мужчина в элегантном белом костюме, лицо его освещала лучезарная белозубая улыбка, а голову украшала необычайно кучерявая длинноволосая шевелюра. А когда Маша услышала его голос, то поняла, что пропала! Созревающей Маше казалось, что именно ей этот мужчина доверительно поёт по радио: «Пусть у тебя на волосах лежит, не тая, снег, но ты, моя любимая, как прежде лучше всех…» Чтобы полюбоваться кумиром, необходимо было не спать в новогоднюю ночь, ожидая «Голубой огонёк». Неожиданно Маша поняла, что является любвеобильной особой, поскольку разглядела на эстраде ещё несколько интересных представителей мужского пола…

Взаимоотношения с музыкой развивались по-разному. Впереди были украшенные сердечками настенные календари кумиров молодёжи 80-х в самых разнообразных песенных жанрах: от эстрады до рока. Но это уже совсем другие истории…

Маша привычным жестом, принятым от рыжекудрой артистки, поворошила пятернёй волосы. «Разлук так много на земле и разных судеб. Надежду дарит на заре паромщик людям. То берег левый нужен им, то берег правый…» Маша неожиданно прервала пение, которым развлекала свою маман в дороге. На прилавке она заприметила маленький калейдоскоп! Она осязаемо представила себе, как стёклышки, отражаясь в зеркалах, создают берег левый, берег правый и ещё множество величественных картин…

– Мама, мне нужен калейдоскоп!

– Зачем тебе эта безделушка?

– Очень-очень нужен! Купи, пожалуйста!

– Там обычные стекляшки внутри!

– Там зеркала создают узоры! Мне очень надо! Я обещаю хорошо себя вести!

– Нет у меня денег на это барахло!

Маша в слезах долго дуется. Потом складывает два кулачка в подзорную трубу и начинает вращать туда-сюда сложенные трубочками ладошки. Ей кажется, что там – вдалеке… словно с другой стороны мира смотрит на неё кто-то очень похожий.

## Сестрёнка

– Девочки, а у меня сестрёнка приезжает!

– Да ну, Женька, у тебя же нет сестры. Или двоюродная?

– Нет, самая что ни на есть родная. Даже близняшка.

– Врёшь ведь?

– Честное пионерское! Нас в роддоме разлучили. Родители думали, что она умерла, очень слабенькой родилась. А она выжила. Её акушерка выходила тайно и на себя оформила, потому что у неё в то время дочка своя умерла. А маме ничего не сказали. Ну, и мне, конечно, тоже неизвестно о сестре было. Акушерка недавно сильно заболела и умирать собралась, а перед смертью решила во всём признаться. Так нас и нашли…

Девчонки плотным заинтересованным колечком столпились вокруг рыжеватой Женьки, вдохновенно рассказывающей о вновь обретённой сестре. Они качали аккуратными головками с бантами и косичками. Кто-то верил, кто-то сомневался. Слава за Женькой была своеобразная – не то, чтобы врунишка, но фантазёрка и сочинительница. Горохом посыпались девчоночьи вопросы:

– А с сестрой познакомишь?

– А она с нами будет учиться?

– А как её звать?

– А какой у неё характер?

– А вы сильно похожи?

Евгения, окольцованная вниманием, восседала королевной в девчоночьем кругу.

– Конечно, мы внешне похожи. Очень. Мы ведь близнецы. Только малоприметной родинкой отличаемся. А по характеру, – Женька задумалась, – молчаливая очень. Нелюдимая. Они же с акушеркой потом в глухой деревне жили, чтобы никто ни о чём не заподозрил, когда она её украла…

Новый виток вдохновения окутал туманом девичий кружок.

– А зовут-то как её?

Женька закатила глаза к потолку, словно ища подсказки свыше:

– Маша зовут её! Как ещё-то? У тётки этой фантазии мало было, вот Машкой и назвала. Но мы, наверно, по-другому будем называть. Марианна или Марго, например. Или хотя бы Марина.

– И она не против будет? Она же, наверно, к имени Маша привыкла?

– Отвыкнет, – во всю заливалась Женька.

– Ну, ладно, – девчонки нехотя согласились с подругой, – приводи Марию, очень хочется с ней познакомиться, посмотреть.

– Придёт обязательно!

… На следующий день девочка, очень похожая на Женьку, зашла в класс. Чем-то она всё-таки отличалась: хмурила бровки, пышную чёлку, как у Женьки, зачёсывала гладко и прятала в хвост, всех сторонилась и молчала, стянув в струнку узкие губы, около левого уха красовалась чуть заметная странная родинка…

Девочки доверчиво обступили её.

– Ты Маша? А Женя где?

– Заболела Женя. Ангиной. Я – Маша, – как-то деревянно изрекла девочка.

– Странно как. А тебя правда акушерка украла? – решилась на вопрос одна из девчушек.

– Да, – еле выдавила Маша, похожая на Женьку. Ещё сильнее сдвинула бровки и для порядка всхлипнула, бурно втянув носом…

Девочки отстали, поняв, что их расспросы неприятны новенькой девочке Маше, которая была очень похожа на Женьку.

– Нина Ивановна, а у нас новенькая! Её Маша зовут! Это Женина сестра! Она нашлась неожиданно! – затараторили девчонки, сообщая вошедшей учительнице важную новость и стараясь опередить друг друга.

– Хорошо, хорошо, – пожилая учительница мудро улыбнулась, погладила новенькую по прилизанной головке и начала урок у любимых четвероклассников.

## Заветное желание

За 1983 год маленький переливающийся календарик. Очень ценный, обмененный на пять обычных. На нём грустный ёжик с узелком всматривается вдаль. Если чуть-чуть наклонить старый календарик, то из тумана появляется печальная лошадка. Но им так и не удаётся встретиться…

– Где ты, лошадка? Я жду тебя!

– Где ты, ёжик? Я не найду тебя!

И густой молочный туман, который немного пахнет тухлым яйцом. Скорее всего, это фантомный запах, но на обратной стороне календарика три чудесных летних месяца неделя за неделей, день за днём перечёркнуты аккуратными крестиками; сентябрь же обведён замысловатым облаком тумана, того, где потерялась печальная лошадка…

– Ну вот, опять ангина…

– А чего ты хотела? Наверно, опять мороженку нерастопленную ела?

– Да я устала уже этот белый кисель есть! Девчонки весело ели, кусали. Я всего разик кусила…

– Кусила она! Звоню врачу…

Десятилетняя Маша нахохлилась и поглубже зарылась в подушки. Глотать опять было больно. Ждали врача.

– Что ж вы хотели? Хронический тонзиллит – не шутки. Осложнения могут быть. Будем колоть! – буднично произнесла пожилая тётка, досконально изучив осквернённое одним кусочком мороженки Машкино горло.

Страшное слово «колоть» набатом зазвенело в ушах. Девочке вспомнилось, как у прабабушки в деревне кололи свинью. Дядька тогда с похожей интонацией приговора произнёс: «Будем колоть!»

Мама работала медицинской сестрой, и это спасало Машу от бесприютных и страшных больничных палат. Но трижды в день девочка подолгу слушала побрякивание кипятящихся на кухне шприцов (одноразовых в то далёкое время ещё не было) и ожидание неизбежного повергало её в тоску…

– Это тяжёлый уральский климат. Это вилочковая железа. Ей нужен мягкий климат, лечение, закалка. Надо отправить её к бабушке!

Маша представила маленькую вилочку, из-за которой часто болит горло. Эта вилочка колет. Колоть! Девочка всплакнула, так не хотелось ей расставаться с мамой на целое лето. Но воспоминание о дребезжащих шприцах и страшном приказе: «Колоть!» перевесило…

Небольшой городок Д. на славной реке Волге с мягким климатом средней полосы располагал к укреплению злополучной вилочковой железы.

– Где ты, лошадка?

– Где ты, ёжик?

Скупая слезинка сочувствия к потерявшимся в тумане друзьям… Перед отъездом Маша выменяла у подруги переливающийся календарик с мультфильмом «Ёжик в тумане» на пять обычных. Они копили календарики и регулярно обменивались ими, производя нехитрый торг и натуральный обмен. В городке Д., что на славной реке Волге с мягким климатом средней полосы, подруг, к сожалению, не было.

Поплакав немного, Маша зачеркнула первый день приезда к бабуле. Второй день она уныло бродила по бабкиной квартире, принюхивалась к незнакомым запахам кладовки, нафталина, улавливала лёгкую вонь тухлым яйцом, то и дело подходила к халатику, который ещё сохранял мамин запах. На третий зачёркнутый день Маша почувствовала, что вилочковая железа настигла её и в мягком климате городка Д.

– Ах, ты, дитё болезное, – причитала бабка, которая, к слову, тоже работала медицинской сестрой. (Ну, повезло Маше с родственниками!)

– Колоть? – уныло поинтересовалась чахлая девочка.

– Чего ещё? Закололи ребёнка. Сейчас мы тебя быстро на ноги поставим! – бабка с энтузиазмом засучила рукава.

Бабуля была ещё женщиной нестарой и трудилась медицинской сестрой в сероводородной лечебнице, расположенной на окраине городка Д. Там поправляли здоровье «труженики основного предприятия, выхлопотавшие путёвку через Профсоюз» (так говорила бабуля). Вот и Маше «выхлопотали» лечение, получая которое она наконец поняла, почему в квартире бабки витал запашок тухлого яичка…

В чёрном-пречёрном городе, на чёрной-пречёрной улице, в чёрном-пречёрном доме… На самом деле город был вполне позитивный, и дома в нём – обыкновенные, это в восприятии Машки, получающей лечение, так было, потому что в чёрной-пречёрной ванне лежала унылая чёрная-пречёрная девочка и лечилась вонючими сероводородными ваннами! А ещё надо было полоскать горло сероводородом и промывать нос! Процедуры неимоверно воняли тем самым тухлым яйцом…

Дни в календарике постепенно становились похожи на вышивку крестиком. Но бледная физиономия девочки постепенно розовела, щёчки округлялись… В свободное от лечебных пыток время Маша укрепляла дух и тело. Бабка с секундомером наоборот выходила на крыльцо и запускала внучку в лечебный поход: три круга размеренной ходьбы вокруг лечебницы, чтобы тренировать сердце. Дух Маша укрепляла самостоятельно, читая книги из библиотеки лечебницы или выпиливая замысловатые фигурки небольшой пилочкой из коры сосен, которые в изобилии росли вокруг. «Вот – ёжик! Вот – лошадка! И они встретились!»

Дни в календарике постепенно убывали. Десятилетнему ребёнку очень хотелось к маме… Она почему-то звонила нечасто. Скромный телефон на сестринском посту издавал длинную трель – значит межгород! Маша, заслышав эту волшебную длинную трель издалека, мчалась к посту, по глазам бабули понимала, что это мама, хватала трубку и долго не могла выговорить ни слова, а только рыдала и бессвязно подвывала в телефонный аппарат. Бабка хмурилась, отбирала телефон, преувеличенно бодро отчитывалась перед дочерью о здоровье внучки и трубку Маше не возвращала. Хотя бедная девочка в тот момент готова была на любые унижения, чтобы ещё пореветь в трубку, откуда раздавался родной, но строгий приказ: «Лечись! Освобожусь, приеду!»

Последние два слова переворачивали мир. Маша представляла, как мама без устали колет больных дядек (она трудилась медицинской сестрой в психиатрической лечебнице), а этих дядек очень много, и они всё не выздоравливают… Но девочка верила, что через какое-то время мама обязательно освободится и к ней приедет! «Ау, лошадка!»

Конечно, во дворе, где жила бабка, гуляли девочки. И Маша даже попробовала с ними подружиться… Но, видимо, от неё так несло лечением, что ничего хорошего из знакомства не получилось. Теперь, завидев её, девочки шушукались, хихикали и произносили обидное прозвище: «тухлая яичница». Лишь чумазенькая девочка по имени Настя стала играть с Машкой. Но, к сожалению, дружба длилась недолго. Бабка, завидев новую подругу, сообщила, что мать её пьяница, а бабка – воровка, и ещё у Насти глисты и другая зараза… И Маше снова пришлось таскаться в сероводородную лечебницу, а крестики в календарике тем временем уже перевалили на вторую половину лета…

Маша придумала прятать клады-секретики. Очень популярное занятие в ту пору: разрыть небольшую ямку, найти бутылочное разноцветное стёклышко, под него заложить фантик от конфеты или золотистую обёртку, можно украсить веточкой, цветочком, потом немного прикопать, затем, аккуратно водя по кругу указательным пальцем, сделать окошечко и любоваться сокровищем! Не удивительно, что все окрестности лечебницы были усеяны Машкиными секретиками. Одинокая девочка придумала составить карту-схему, где зарыты богатства. Так увлеклась, что пару дней даже забывала зачеркнуть прожитые летние дни… Однажды Маша, прикапывая очередной секретик под сосной, услышала за спиной странное шуршание. Вздрогнув, девочка обернулась и замерла: рядом с ней стояла невысокая старушка с тросточкой, она очень по-доброму улыбалась, а за её головой притаилось солнышко, что создавало нимб вокруг седой аккуратной причёски. Бабушка определённо была похожа на фею!

– Кто ты, дитя?

– Я – Маша, я здесь лечусь. А Вы – добрая фея? – не удержалась от вопроса девочка.

– А ты очень хотела увидеть фею? – улыбнулась старушка.

– Да! Очень!

– А зачем тебе фея, милое дитя? – разговаривала бабушка такими фразами, которые начитанная Маша встречала в книжках.

– Мне просто необходимо загадать желание!

– Загадай, моя милая! И я исполню его.

Маша сильно задумалась. С одной стороны, хотелось больше не лечиться, отмыться от сероводородной вони и подружиться с девочками из двора. Но Маша выдала самое заветное желание: «Хочу, чтобы мама поскорее приехала ко мне!»

Старушка начертила своей тросточкой круг на тропинке и ткнула в центр: «Твоё желание скоро исполнится».

Словно на крыльях летала Маша, напевая: «Верю я той бабушке, верю-верю! Верю я той феюшке, верю-верю!» Даже устойчивая вонь тухлым яйцом уже не могла испортить настроение! Немного смущало, что и фея источала родственный аромат сероводорода. Но восторженная Маша не стала об этом долго размышлять, а всё напевала и напевала свой незамысловатый заговор.

Бабка подозрительно стала поглядывать на внучку, на всякий случай проверила лоб… Вилочковая железа вела себя хорошо. Разгадка наступила через пару дней, когда фея пришла принимать ванны.