# Крокодилий остров

Мария Владимировна Цура

Солнце палит немилосердно, а холмы открывают вид на долину, где цветы смешались с пеплом. Крокодилий остров – место, где даже свет дня кажется обманом. Сюда Птолемей Эвергет столетия назад ссылал преступников, обречённых давить масло в пыльных маслобойнях. Их потомки рождались в оковах, а умирали с клеймом «проклятых». Но однажды рассвет принёс небывалое: остров вымер.

Всё живое – от узников до скорпионов в трещинах стен – лежит бездыханным. Боги ли покарали грешников? Или по узким улочкам соседнего города бродит убийца, знающий, как прикрыть злодеяние гневом высших сил?

## Пролог

Что такого сказал я или сделал,

Что поэтов шлешь меня прикончить?

(Гай Валерий Катулл «К Лицинию Кальву»)

Александрия Египетская, 241 г. до н.э.

Агассамен натянул на лицо подобострастную улыбку и заскользил по коридорам дворца, заглядывая то в одну, то в другую дверь и радуясь, что на нем мягкие бесшумные сандалии из кожи – величайшее изобретение человечества.

Царя он нашел в Зале красных лотосов, где обычно проходили советы. Птолемей III Эвергет сидел на золоченом троне с изогнутой спинкой и развлекался, пытаясь забросить куски свитка в большую жаровню. Огонь радостно пожирал папирус, превращая его в черный, кружащийся снег.

– О, Владыка Верхнего и Нижнего Египта! – завопил Агассамен, падая на колени и стуча лбом о мозаичный пол. Его голос прокатился эхом между красными колоннами и вылетел в большое потолочное окно.

– Чего тебе, Агассамен? Снова бунт? – встрепенулся Птолемей.

– Да сохранят нас боги! Я только хотел поговорить о приговоренных к казни. Не о мятежниках, конечно, – поспешно добавил он. – О мародерах.

– Десять голодранцев, кажется? – припомнил царь. – Неужели их до сих пор не умертвили?

– Нет, и смею предположить, что живыми они принесут больше пользы.

– Как это?

– Несколько месяцев назад я совершил небольшую поездку и нашел чудесный остров на Ниле – кусок суши, оставшийся после обвала и наводнения на битумной шахте в окрестностях Летополя. Если отправить туда заключенных и поставить маслобойни, можно будет сбивать кунжутное и оливковое масло прямо там и увозить на лодках, не опасаясь нарушения царской монополии. Много охраны не потребуется, вода изолирует их как от общества, так и от соблазна продать на сторону кувшинчик-другой.

Эвергет, будучи, как все Птолемеи, жадным и прижимистым, заинтересованно посмотрел на дийокета и уже открыл рот, чтобы сказать: «Да», как в зале материализовался пузатый хранитель печати и немедленно влез в разговор.

– Не слушай его, великий государь, Агассамен сам не ведает, что говорит. Если надо завести еще одну маслобойню, то проще привлечь к труду рабов, чем преступников.

«И откуда ты взялся, паршивец?» – подумал дийокет, досадуя, что не только у него есть бесшумные сандалии, а вслух сказал:

– И где же почтеннейший Фаланф достанет лишний десяток рабов? Может, они растут на деревьях в его прекрасном саду? Или он высиживает их, как наседка цыплят? У нас нет свободных рук, из-за голода и бунта умерло слишком много людей.

– Но это не повод сохранять жизнь тем, кто убивал и грабил. Вот послушай, о ком идет речь: Эант – зарубил махайрой старуху-соседку из-за двух мер пшеницы, Клоний – похитил и съел ребенка, Телефа – хватал путников у ворот Летополя и жестоко пытал их, чтобы получить деньги и еду, Фестий – содрал кожу с родного отца… И все, как один, греки, что позорит наших соотечественников в глазах египтян.

– Довольно, – перебил его Агассамен. – Что толку попусту сотрясать воздух? Эдаких молодцов – половина Египта, с голодухи все звереют. Но если мы казним их, народу станет еще меньше, и кто будет работать? Или любезный Фаланф сам желает давить масло?

Птолемей смотрел то на одного, то на другого, как будто они перебрасывались не словами, а мячом. Несколько минут он взвешивал сказанное, потом вынес вердикт:

– Забери их из темницы, Агассамен. Прикажи писцу составить указ от моего имени: десять заключенных и их потомство останутся на острове навсегда, сколько бы времени ни прошло – хоть сто лет.

Последствия принятых решений

Крокодилий остров,197 г. до н. э.

Ах, как же хорош был этот юноша! Залама нарочно вышла стирать в полдень, чтобы налюбоваться им. Тонкие руки, бронзовая кожа – таких нечасто встретишь. И смех у него приятный, заразительный, даже унылый Абес расхохотался рассказанной шутке.

Как, интересно, зовут новичка, и за что его сослали на Крокодилий остров? Наверное, украл что-нибудь. На убийцу он совсем не похож. Тем хуже для него.

Юноша угостил Абеса абрикосом, не забыв сполоснуть фрукт в чане с водой, потом легко вскинул на спину корзину с оливками и понес под навес маслобойни. Писец, приставленный контролировать процесс, проводил его долгим, тоскливым взглядом.

«Жалеет», – догадалась Залама и протяжно вздохнула. У нее возникла мысль затаиться в камышовых зарослях, дождаться вечера, подбежать к этому милому юноше и предупредить… Но она только еще раз вздохнула и принялась тереть белье натроном так яростно, будто темное пятно на ее совести исчезнет вместе с винным пятном на старой тунике.

Работников маслобойни отпустили по домам после заката. Залама поднялась на крышу и спряталась за плетеной рамой, на которой сохли выстиранные вещи. Симпатичный юноша приветливо помахал рукой Абесу, прощаясь с ним до завтра, и зашагал по тропинке к домику, который ему выделил староста. Может, все еще обойдется? Идти недалеко…

– Эй, ты!

На пути выросли четверо местных. Залама их не узнала, да и какая разница? Сегодня одна банда, завтра – другая.

– Меня зовут Мерир, – представился юноша. – А вас, почтеннейшие?

Четверка вместо ответа окружила его.

– Мне не понравилось, как ты на меня смотрел, – заявил один из них. – Ты у нас, значит, великий умник? Сын какого-то засранца, заседающего в Мусейоне. Говорят, взял на себя вину папаши, когда тот растратил царские денежки. Иди-ка сюда, – это послужило сигналом к действию: Мерира стали бить и пинать, не слушая оправданий.

Да, вот так, запросто. Серьезного повода не нужно – Залама имела возможность не раз в том убедиться. «Не так посмотрел, не то сказал, наступил кому-то на ногу» – вот и весь нехитрый запас мотивов, за которыми скрывается удушающая зависть, лютая злость и жажда причинять боль.

– Не надо! Что я вам сделал? – голос юноши сорвался до недоуменно-обиженного всхлипа.

Наверняка он всегда прекрасно ладил с людьми, был душой любой компании и имел много друзей – абсолютно бесполезные достижения на Крокодильем острове.

Сбегать к дамбе и позвать стражу. Пока не поздно… Пока он не затих. Залама хотела поступить правильно, спасти юношу и воздать по заслугам мерзким тварям, напавшим вчетвером на одного, но страх парализовал ее.

Пока у них есть кто-нибудь, кого можно бить и унижать, они не вспомнят о ней. Если власти перестанут выселять на остров преступников, местные жители, чего доброго, обратят свои взоры на соседей. Кому-то может не понравиться, что Залама – вдова. Или что она слишком громко поет, когда работает в огороде. Или ее обвинят в колдовстве и порче, как Фебу.О, бедная Феба, ее кости уже давно обглодали крокодилы.

– Прости, Мерир, – прошептала она, стараясь не думать о хорошеньком личике, превращающемся в кровавую кашу, спустилась вниз и заперла дверь на засов.

***

Крокодилий остров, 54 г. до н. э.

– Нисса, Нисса! – звала Гарпалиона. В ее голосе отчетливо проступали ужас и отчаяние.

Питиусса ей сочувствовала. Самый страшный кошмар матери: отвлечься на минутку, а потом обнаружить, что ребенок пропал.

– Ты внимательно осмотрела дом? Прошлась по всем комнатам? – приставала к Гарпалионе ее свекровь.

Питиуссе захотелось влепить старухе по губам, чтоб она заткнулась. Ясное дело, проверке подвергся каждый шесеп[1]пространства на этом проклятом острове – они ищут девочку уже больше часа.

– Может, она упала в реку? – предположила Гарпалиона. Ее губы дрожали, а веки покраснели.

– Мы нырнем и проверим, – хором вызвались близнецы Огиг и Перефан. – Если так, далеко бы она не уплыла, застряла где-нибудь в камышах.

– Там крокодилы! – ужаснулась Гарпалиона.

– Наших они не трогают, – возразил Перифан. – Для того мы их и кормим.

«..телами убитых», – мысленно дополнила Питиусса. Она-то знала наверняка, где искать девочку, но сказать боялась. Дулихий, сын кузнеца, задушил ее, а потом выбросил тело в затоку между островом и дамбой. Питиусса видела это, когда поднималась вверх по насыпи, чтобы выйти на пристань и купить кое-что у торговцев из Летополя.

Вид бьющейся в агонии жертвы и совершенно озверевшего подростка заставил ее в один миг забыть, куда она собиралась. Питиусса хотела вмешаться, но испугалась. А ну, как завтра Дулихий подкрадется к ней и тоже придушит? Или заявится с разборками его отец – мрачный кузнец, избивающий свою жену.

Слезы Гарпалионы и ее печальный зов разрывали сердце. Но Питиусса слишком хорошо помнила, что произошло со старшим сыном Фестия, когда он попытался защитить пьяницу Регнида. Сагарис зарубил топором их обоих – никто и слова не сказал.

Женщину передернуло от отвращения. Вступилась бы за нее Гарпалиона в случае чего? Конечно, нет. На Крокодильем острове каждый сам за себя. Питиусса, немного успокоившись, присоединилась к остальным и принялась звать:

– Нисса! Нисса!


[1] шесеп – длина ладони, не считая пальцев

## Глава 1. Младенец

Летополь, 53 г. до н. э.

4 день падающей луны месяца даисиос (27 мая)

– Не хочу оставлять тебя одну, – в третий раз сказал Мегакл, усаживаясь в лодку. – С тобой точно все будет в порядке?

– В полнейшем, – заверила его Тирия. – Я стара, но не немощна. Посмотрю город, куплю еды и приготовлю ужин. И я вовсе не одна – со мной Горгона, она меня в обиду не даст.

Из-под ее накидки немедленно выглянула коричневая голова рогатой гадюки – верной спутницы и любимицы.

– Хорошо. Жди меня к вечеру. Могу же я это обещать? – спросил он у сопровождавших его чиновников.

– Конечно, – ответил один из них. – Если ты так беспокоишься о своей матери, мы отвезем тебя обратно, когда ты осмотришь дамбу.

Лодка медленно отплыла от берега. Мегакл неуверенно улыбнулся и помахал Тирии рукой. Ее охватило раздражение. Приемный сын не доверяет ей. Она бросила вдыхать спен больше месяца назад, и, боги свидетели, чего ей это стоило, а он все еще сомневается! Все утро бродил сам не свой, оставил нетронутым завтрак и явно волновался, отправляясь на Крокодилий остров.

Чтобы немного развеяться, Тирия пошла к храму Гора Хенти-Ирт, возвышавшегося над городом. Считалось, что во времена фараонов, на том месте разразилась невиданная буря, в землю били молнии, с небес сыпались камни-бенбен. Их назвали «подарками солнца» и поместили в святилище. На них-то Тирии и хотелось посмотреть.

Громадное здание создавало иллюзию, будто находится ближе, чем на самом деле. Тирия уже миновала три улицы, а оно все маячило где-то вдали. Наконец, она достигла аллеи статуй, изображающих соколов со сложенными крыльями. Пилоны пестрели иероглифическими надписями, наверняка относящимися к истории храма, но Тирия умела читать только по-гречески, да и то по слогам. Однако она узнала Гора с анхом в руке и богиню Сехмет с львиной головой.

В открытом дворике, окруженном толстыми колоннами, толпился народ с подношениями: корзинами фруктов и оливок, курительницами, пучками ароматных трав, хлебом в виде солнечных барашков и голубей. Люди галдели и препирались, стремясь поскорее добраться до жертвенника и разрушая всяческое благоговение. С тем же успехом можно было отправиться на рынок и получить тычки в спину, приправленные отборной руганью.

Бенбен тоже разочаровал: обычный темно-серый камень, похожий на пирамидку – ничто не выдавало в нем небесное происхождение. Зато ларец, в котором он хранился, оказался симпатичным: золотым, с голубыми эмалевыми медальонами. Жрецы одевались в длинные сусхи глубокого синего цвета, расшитые серебряными нитями и напоминающие звездное небо. Тирия даже исхитрилась украдкой пощупать ткань: она была мягкой и струящейся.

– Жертвуем, жертвуем, – приговаривали сау – храмовые стражи – подталкивая к нише для подношений тех, кто уже прикоснулся к бенбену. – Оливки, масло, кунжут! Кто принес больше одного кувшина, получит свинцовый амулет с благословением.

Тирия фыркнула. До чего же жадные эти жрецы. В нише она насчитала не меньше сорока амфор, при этом лампы в храме светили тускло и постоянно потрескивали, будто туда налили не масла, а самого дешевого жира.

Досадуя, что полдня потратила на паломничество, не принесшее никакой радости и отнявшее последние силы, вернулась в квартал Птичников. Базарная площадь располагалась чуть дальше, но здесь тоже торговали одинокие лоточники, так что Тирия стала обладательницей свежей круглой лепешки с медом, приличной куриной ноги, двух пучков зеленого лука и трех репок.

Она удовлетворенно хмыкнула и открыла дверь желтого глинобитного трехэтажного дома с вывеской «Первая гостиница Диодора». Внутри царила густая тьма и запах жженого кирпича. Тирия осторожно поднялась вверх по выщербленным ступеням, проверяя каждую носком сандалии – не хватало еще упасть и свернуть шею. И куда только смотрит привратница? Уж не перетрудилась бы, если б зажгла факел.

Кухня с открытым очагом и длинным столом помещалась на крыше во избежание пожара. Солнце палило так, что, казалось, в его лучах можно испечь репу, не разводя огонь. Из окон последнего этажа донесся детский плач. Тирия застыла со стеблем хлопчатника в руке.

– Да когда же ты заткнешься?! – взревел мужской бас. – Чтоб тебя Ехидна унесла.

Малыш заревел еще горше. Сердце Тирии сжалось и оледенело. Обычно люди не любят ввязываться в чужие дела, грозящие неприятностями. Они твердят себе, что не так все поняли, что без них как-нибудь разберутся, что им ничего не известно, и ситуация на самом деле не такая уж страшная. Но у Тирии когда-то был ребенок. Его отняли и отдали незнакомым людям. Все, что касалось благополучия детей, вызывало в ней участие.

– Надо было швырнуть тебя в Нил, – не унимался мужчина. – А я ношусь с тобой, рискуя собственной жизнью. Давай, ори громче, чтоб весь Летополь про нас узнал!

Тирия нахмурилась. Она моментально сообразила, что незнакомец – не отец ребенка, в противном случае, он бы знал, как его успокоить. Конечно, есть совершенно ненормальные, агрессивные папаши, которых раздражают дети, но они скорее поручат их заботам кого-нибудь из женщин-родственниц, чем возьмут с собой в путешествие. И что значит «ношусь с тобой, рискуя жизнью»? Уж не хочет ли он сказать, что украл младенца, и его ищут по всему городу?

Словно в подтверждение ее мыслей, мужчина продолжил:

– Ты есть хочешь что ли? Вини во всем свою мать: если бы она не была такой настырной стервой, ты бы лежал сейчас в своей люльке и пускал слюни. Ладно, раздобуду чего-нибудь пожрать. Скоро все закончится, не ной.

Тирия бросила овощи и спустилась с крыши. Она увидела, как плечистый незнакомец лет двадцати пяти запер дверь, спрятал ключ за пазуху короткой туники и вышел на улицу, пересчитывая на ходу монеты.

Не теряя ни минуты, Тирия принесла длинный нож, вставила его в щель под деревянным засовом, нащупала бронзовый штифт и, надавив на пружину, сдвинула его в сторону. Механизм коротко крякнул и поддался. В комнате, на узкой кровати, отчаянно кричал полугодовалый младенец, завернутый в толстое льняное покрывало.

– Бедный малютка, – заворковала пожилая женщина, подхватывая его на руки. – Кто это у нас такой славный и пухленький? Не плачь, мы найдем твою маму.

Ребенок всхлипнул, замолчал и уставился на нее большими карими глазами. По смуглым щечкам катились крупные слезы. Тирия принесла его в свою комнату, быстро накинула гиматий, укрывший их обоих, взяла кошель, оставленный Мегаклом, и выбежала из гостиницы.

Что делать дальше? Пойти на пристань и дождаться сына? Бежать в фалакитон – полицейскую канцелярию – и сообщить об украденном ребенке? Но ведь она совсем не знает, кто похититель. Что, если он окажется стражником, родственником царского контролера или просто богатым и влиятельным негодяем? Тогда их в два счета найдут. Нет, пока все не выяснится, нужно скрыться так, чтоб сам Апофис [1]сбился со следа.


[1] Апофис (Апоп) – гигантский змей, темная сила в древнеегипетской мифологии, противник бога Ра

## Глава 2. Предчувствие беды

Крокодилий остров,

4-й день падающей луны месяца даисиос (27 мая)

Лодка скользила по водной глади, подгоняемая веслами, на которые изо всех сил налегали четверо рабов-гребцов. Мегакл издалека разглядел Крокодилий остров, напоминающий очертаниями букву «С». Перед ним высилась дамба, оберегающая от наводнений во время разлива Нила, а в середине образовалась затока, в которой, важно крякая, плавали и ныряли утки. Женщины, стирающие белье, на несколько минут оставили свое занятие, чтобы рассмотреть приближающуюся лодку.

– Ты, главное, не бойся, – сказал вдруг староста острова по имени Гиран.

– Чего мне бо…– начал Мегакл и осекся, почувствовав толчок. Бортик суденышка накренился и зачерпнул воды. – Что это?

Из реки, как по команде, вынырнули крокодилы: с десяток здоровенных тварей густого зеленого оттенка. Один щелкнул зубастой пастью так близко, что Мегакл учуял его зловонное дыхание, брызги окатили путников с головы до ног.

– Почему их так много?

– Пес их знает, – ответил староста. – Напасть какая-то. Но если они нас не опрокинут, мы скоро доберемся до затоки – туда им не заплыть. Мужайся.

Крокодилы вели себя странно: кружили в воде, как золотые рыбки в пруду богача, переворачивались кверху брюхом, поднимали головы и разевали рты, но никакого вреда не причиняли, а вскоре и вовсе отстали.

– У них тут много добычи, – пояснил молчавший до сих пор писец. – Стада коров, дикие антилопы, овцы, птиц без счета. Вот они и устраивают представление вместо охоты. Не голодные.

Мегакл кивнул и отер ладонью выступивший на лбу холодный пот. Он еще не ступил на Крокодилий остров, но уже успел его невзлюбить.

– А вот и дамба, которую надо поправить, – радостно объявил староста, когда лодка пристала к берегу. – Я слышал, ты опытный архитектор, работал в Афинах.

– Угу, – только и выдавил из себя Мегакл, с ужасом представляя обратный путь до Летополя.

К ним подошли солдаты, вооруженные мечами и копьями. Они невозмутимо обыскали судно и пассажиров, а потом молча кивнули старосте.

– Такой у нас порядок, – вздохнул Гиран. – Сбиваем масло, каждая капля на вес золота, сам понимаешь.

Они поднялись по пыльной дороге на самую вершину насыпи. Отсюда открывался живописный вид на меленькую деревню, притаившуюся среди пальм, зеленоватую поверхность затоки и пестрые навесы маслобоен.

– Видишь, сильно просела, я думаю, внизу, под водой, какой-то обвал, – сказал староста.

Мегакл усилием воли заставил себя думать о деле и тщательным образом исследовал дамбу.

– Впереди нужно поставить каменную плиту с откосом, – заключил он. – Иначе я не ручаюсь, что следующий разлив вас не утопит.

– И во сколько это обойдется? – оживление старосты сменилось мрачной деловитостью. – И где мы ее достанем в такой короткий срок?

– Я могу заказать блоки в Фивах – мастера заранее придадут им нужную форму, нам останется только составить их вместе. Каждый обойдется примерно в 250 драхм, нам нужно девять, итого, 2250 драхм. Если местные жители готовы поработать под моим руководством, мы сэкономим на строителях.

– Нас всего сорок восемь человек, – фыркнул староста. – Включая меня, почтеннейшего Яхмоса, – кивок в сторону писца, – И малых детей.

– Серьезно? – удивился Мегакл. – Я имею в виду, Птолемей Эвергет поселил здесь десять семей почти двести лет назад, неужели их потомки столь малочисленны?

– Да все как-то вымерли, – пожал плечами староста, точно речь шла о жуках, которых он держал в коробке и не знал, чем кормить. – Болезни, несчастные случаи и, конечно же, вырождение. Запрет на браки с внешним миром – вот наша беда. Дети рождаются слабыми, как тростник после засухи.

– А разве сюда не ссылают преступников?

– Нет, стратег счел, что они нужнее на общественных работах и заселил ими целый квартал в Летополе.

Писец буквально ожег его взглядом черных, как маслины, глаз. От Мегакла это не укрылось. Ему захотелось немедленно убраться отсюда.

– Тогда я напишу стратегу и попрошу рабов, – ответил он и посмотрел вниз, на деревню. Небольшая группка людей окружила кричащую женщину, пытаясь схватить ее и оттащить в один из домов.

– Смотрите! – Мегакл указал на них пальцем, привлекая внимание своих спутников. – Что там такое?

– А, ерунда, – отмахнулся староста. – Мелисса всегда скандалит. Сам знаешь, как бывает: выгнала пастись десять уток, вернулось восемь – в краже заподозрена соседка.

Женщина, между тем, вырвалась и залепила оплеуху бородачу в набедренной повязке. Он схватил ее за горло и повалил на землю. Вокруг них с гиканьем забегали подростки, швыряясь камнями.

– Да нет же, надо вмешаться! – заволновался Мегакл.

– Идите, разберитесь от моего имени, – нехотя приказал староста невольникам, безмолвно маячившим за его спиной. – Да шевелитесь, иначе получите на ужин палок вместо хлеба. Ты не беспокойся, любезнейший Мегакл, у меня не забалуют: разнимем, накажем.

Вечером Мегакл возвращался в Летополь один, укрепившись в мысли, что Гиран и Яхмос спешили от него избавиться. Один лихорадочно составлял необходимые договоры, допуская помарки и ошибки, другой притворно сокрушался, что жена болеет, а без ее присмотра рабы не в состоянии приготовить сколько-нибудь приличное блюдо, которым не стыдно угостить именитого архитектора. Видимо, боялся, что Мегакл напросится на обед.

Наконец, Яхмос предъявил многострадальные бумаги, но тут же вспомнил, что их некому заверить – они забыли пригласить эпистата[1], а его печать с барельефом Птолемея XII была единственным ключом к легальным поставкам камня. Толстые щеки Гирана стали малиновыми, а унылая физиономия писца совсем скисла. Мегакл вызвался сходить в контору сам и покинул негостеприимный остров.

Погружающийся в сумерки город показался ему родным и прекрасным. Выбравшись на берег, Мегакл с удовольствием вдохнул запах жареного миндаля, цветущих роз, конского навоза, человеческого пота, рыбы и речного ила. Насвистывая, он миновал пристань, Гончарную и Кузнечную улицы, опустевший рынок, Храмовую площадь и половину квартала Птичников. В окнах «Первой гостиницы Диодора» горел свет: люди готовились ко сну в окружении факелов, лучин и масляных ламп.

Его появление разбудило привратницу, дремавшую за неудобным, слишком низким столиком. От скрипа женщина дернулась и уронила с колен клубок серой шерсти.

– О, – сказала она, ее глаза и рот приняли почти одинаковую круглую форму. – Так ты вернулся? Я-то думала, съехал уже.

– Конечно нет, моя мать до сих пор здесь, – с некоторым раздражением ответил Мегакл, стараясь не смотреть на уродливую, поросшую волосами родинку на ее щеке.

– А вот и нет, почтеннейший. Ее с утра никто не видел.

– Она говорила, куда пойдет?

– Меня тут не было, я отлучилась к жене пекаря – принять роды у коровы, а за это время от нас удрали два постояльца. Твоя матушка и мужчина с ребенком. Ох, задаст мне господин Диодор, вот как пить дать, прогонит, а я вдова.

– Деньги за комнаты ты берешь вперед, значит, хозяину не за что на тебя злиться, – пробормотал Мегакл, почти машинально.

Беспокойство нарастало. Тирия упоминала, что посмотрит город, сходит на рынок и к вечеру будет дома. Так куда она подевалась? Неужели вернулась к своей пагубной, с таким трудом преодоленной привычке, и теперь лежит в каком-нибудь гнусном притоне в ядовитых парах спена? Или ей стало плохо на улице? Или на нее напали?

– Любезнейшая, найди мне двух толковых рабов, можно детей – лишь бы они хорошо знали улицы. И пусть возьмут с собой факелы. А я пока расспрошу соседей, вдруг кто-то ее видел или говорил с ней, – он бросил на стол две серебряные тетрадрахмы.

Привратница окончательно проснулась, и ее изуродованное родимым пятном лицо посерьезнело:

– Думаешь, со старушкой беда?

– Очень боюсь, что так. Она обещала ждать меня здесь.

– Ты успокойся. Я весь квартал на уши подниму, и мы ее разыщем.

Рабы с факелами в керамических горшках метались по узким улочкам Летополя. Дрожащий свет выхватывал из тьмы облупившиеся фрески Исиды, чьи крылья, некогда сиявшие лазурью, теперь походили на грязные тряпки. Мегакл, стиснув зубы, заглянул в публичный дом у западной стены. Матрона с систром в руках – символом священной проституции Хатхор – хрипло рассмеялась:

– Ищи свою мать в другом месте! Мы не принимаем бабок старше пятидесяти.

Он швырнул на пол медный обол и выбежал, едва не сбив нубийского раба с амфорой спена. Густой маковый сок с запахом гниющих фиников – раньше Тирия жить без него не могла. «Хвала всем богам, она бросила это занятие. Или нет?», – Мегакл мысленно умолял высшие силы, оградить приемную мать от проклятого зелья.

На его пути выросла ночлежка для моряков, и он ворвался туда, угодив прямо в разгар попойки.

– Видели пожилую женщину? Одета в красный гиматий, а на шее рогатая гадюка.

– Видели, – с готовностью подтвердил пьяный киликиец и добавил – … Тебя в гробу!

Он расхохотался собственной шутке и плюнул под ноги незваному гостю виноградной жвачкой.

Поиски ничего не дали. К утру Мегакл рухнул на кровать и уснул, но сон прервал стук, от которого задрожали глиняные фигурки Беса на полке.

– Открывай, душегуб!


[1] эпистат – нотариус.

## Глава 3. Остров, усеянный трупами

Летополь-Крокодилий остров,

3-й день падающей луны месяца даисиос (28 мая)

Мегакл сел на кровати и протер глаза, чувствуя себя до странности отдохнувшим, хотя лег под утро, а на рассвете за ним должна была прийти лодка. Солнце било в окно, оно поднялось достаточно высоко, как в полдень.

– Открывай, убийца! – пробасил незнакомец и еще раз саданул кулаком в створку.

Теряясь в догадках, Мегакл отодвинул засов, и в комнату хлынули стражники, возглавляемые крепким молодцом в посеребренной кирасе и белой тунике с синими полосами по краям. Высокий гребень из конского волоса, украшавший шлем, придавал ему еще более грозный вид.

– Я Пасандр, архифалакит [1]Летопольского нома, – отчеканил он и свел густые брови к переносице. – А ты с этой минуты под арестом за убийство.

Мегакл захлопал глазами и украдкой ущипнул себя за локоть, чтобы отогнать кошмар. Но стражники не являлись плодом сновидения и никуда не исчезли, зато Пасандра мягко отстранил мужчина средних лет с благородной сединой на висках и бородой, как у философа.

– Неоптолем, стратег, – представился он, деликатно поправляя на плече сверкающую золотом фибулу с профилем Птолемея Авлета, удерживающую его длинный серо-зеленый гиматий.– А ты, наверное, архитектор Мегакл?

– Да.

– Извини, что мы потревожили твой покой…

– Еще церемониться с ним, – фыркнул начальник полиции, но замолчал, как только стратег посмотрел в его сторону.

– Итак, – продолжил Неоптолем. – Мы вынуждены просить тебя отправиться с нами на Крокодилий остров.

– Ну ладно, – промямлил Мегакл, испытав некоторое облегчение. Он боялся, что эти люди явились сообщить ему о смерти Тирии. – Только я не успел сходить к эпистату…

– Оставь, – махнул рукой стратег.

Мегакл понял, что случилась какая-то неприятность или даже трагедия. Возможно, злобные жители деревни все-таки убили ту девушкуи с перепугу решили свалить вину на него. В маленьких селеньях не любят чужаков, что уж говорить об островитянах, не покидавших свое обиталище без малого двести лет.

На сей раз его усадили в длинную, совершенно новую лодку, а гребцами служили стражники, так что путь занял вдвое меньше времени. Крокодилы им не докучали, они опять повели себя странно: сгрудились у отвесного берега, высунув морды из воды, ревели и клокотали, как будто чего-то требуя.

– Они чувствуют смерть, – прошептал молодой стражник и потянулся пальцами к шее, на которой висел амулет богини Сехмет, отгоняющей злых духов.

– Замолчи и шевели веслом, – вызверился на него Пасандр.

По спине Мегакла пробежал холодок. Ступив на берег, он увидел на песке какие-то разноцветные тряпки, прищурился и с ужасом узнал в них царских солдат, которые накануне обыскивали его, писца и старосту. Они лежали ничком, словно рухнули от усталости. Рядом валялись копья. Мегакл сорвался с места, но его тут же остановил Неоптолем, крепко уцепив за предплечье.

– Трогать ничего нельзя.

– Но вдруг они еще живы?

– Мертвы, – отрезал стратег. – Лекарь уже осмотрел.

И снова он поднялся на насыпь, но теперь вид с ее высоты был поистине жутким: у затоки, у домов и маслобоен, под каждым деревом – трупы. Женщины, мужчины, дети, собаки, кошки, птицы, волы и коровы. Утки теперь плавали кверху лапками, покачиваясь в воде, и цвет ее сменился с зеленоватого на бурый. Пожилой лекарь в светлой тунике бродил среди мертвых, как призрак.

– Что… что все это значит? – прохрипел Мегакл, кое-как разлепив пересохшие губы.

– Ты нам скажи! – разозлился начальник полиции, но его требовательный тон показался даже приятным: такой сварливый, будничный, абсолютно земной на фоне апокалиптической картины.

– Но я ничего не знаю. Почему бы не спросить Гирана?

– Он издевается, – заявил Пасандр, указывая на Мегакла раскрытой ладонью: вот, мол, полюбуйтесь, с кем приходится иметь дело.

– Гиран тоже погиб, – спокойно ответил стратег. – Ты последний, кто видел их живыми вчера. Вот мы и хотим понять, что стряслось. Надеемся, ты нам поможешь.

– О, боги, – Мегакл сел на землю и обхватил голову руками. – Меня попросили осмотреть дамбу. Я приплыл сюда со старостой и писцом, посоветовал установить плиту, которая бы удерживала земляной вал и не позволяла ему рассыпаться. Мы поговорили, рассчитали стоимость, потом Яхмос составил договоры…

– Что, прямо здесь? – перебил начальник полиции. – Или вы спускались в деревню?

– Прямо здесь, – уныло подтвердил Мегакл. – У Яхмоса были при себе свитки и набор для письма. Я забрал их с собой, чтобы заверить. Мы договорились, что я прибуду на следующий день, и рабы Гирана отвезли меня в Летополь.

Подоспел лекарь, путаясь в своем неуместном светлом одеянии, которое уже успело украситься пятнами от земли, травы и нечистот.

– Ну? – тут же обратился к нему Пасандр, не скрывая нетерпения.

– Чудеса какие-то, – пожал плечами лекарь и замолчал.

– Чудеса оставь жрецам, а мы тебя не для того позвали!

– Они задохнулись. По крайней мере, на первый взгляд все признаки схожи. При вскрытии посмотрим на легкие и пищевод, есть ли там копоть.

– Еще того не легче! – Пасандр хлопнул себя по колену. – Откуда же взяться копоти, любезный мой Орней, когда нет кострищ и следов большого пожара? Я еще соглашусь, что люди могли угореть на маслобойне, но не на открытом же воздухе, провалиться мне в Тартар! Понимаю, мы утащили тебя прямо со свадьбы, и ты еще не проспался после вчерашнего, но соберись с мыслями и думай!

– Я человек маленький, – обиженно отозвался лекарь. – Что вижу, то и говорю.

– Животные тоже задохнулись? – спросил Неоптолем.

– Да.

– Могли их отравить?

– Кто ж знает, – меланхолично ответил Орней. – Ядов в мире много.

Пасандр досадливо поморщился и кликнул стражников.

– Эй, вы, слушайте! Дорен описывает каждый труп: как лежит, как выглядит и дальше по правилам. Остальные ждут, потом грузите всех на лодки – я пришлю за вами. Причаливайте к старой рыбачьей пристани, чтоб горожане вас не видели. Ясно? А ты, – небрежный кивок в сторону Мегакла. – Посидишь в тюрьме, пока мы не узнаем причину смерти. Ну или признавайся сразу.

– Но я не убивал их, это же безумие! Как, по-твоему, я задушил бы сорок восемь человек, не оставив следов?

– Сорок семь, – поправил лекарь. – Именно столько я насчитал.

– Значит, кто-то спасся! – луч надежды вновь забрезжил перед Мегаклом. – Надо найти его и расспросить.

– Это уж не твоя забота, – отрезал Пасандр.

– Помилуй, почтенный, как «не моя»? Арестовывают-то меня! И под совершенно надуманным предлогом! Не может быть, чтоб я оказался единственным, кто разговаривал с островитянами вчера или сегодня! Кто, например, первым нашел трупы?

– Зеленщик и торговец мукой, – нехотя ответил Пасандр. – Но я их давно знаю, а тебя впервые вижу.

Да уж, аргумент, с которым не поспоришь. Приезжие всегда вызывают подозрения. Кроме того, необъяснимая смерть, выкосившая все живое, наверняка вызовет панику в Летополе и других городах нома. Он отчетливо помнил бунт в Аполлонополе, когда там прошел слух о проклятой амфоре. Маслобойни придется закрыть, ведь никто в здравом уме не станет на них работать. Конечно, можно нагнать невольников и преступников, но их надо кому-то стеречь, раздавать задания, следить за порядком, писать отчеты. И где взять столь безрассудных храбрецов?

Такой поворот событий не понравится ни эконому, ни дийокету, поскольку за недобор масла отвечать им. Вот начальник полиции и стремится быстренько назначить убийцу, пока смерти не приписали злым духам.

Все, вроде бы, понятно, но Мегакл не мог отделаться от мысли, что его по какой-то причине особенно невзлюбили и пытаются сделать козлом отпущения.

– Почтенный Неоптолем, – он решил все-таки попытать счастья. – Позволь написать письмо подругам в Арсиною. Накануне вечером пропала моя мать, и если мне предстоит сидеть в тюрьме, я хочу чтобы кто-то занялся ее поисками.

– Конечно, отчего же нет. Пиши, Дорен доставит.

– Эти девушки помогли разоблачить аполлонопольского душегуба, – быстро договорил Мегакл. – Ловкий малый, обставил дело так, будто над городом довлеет проклятие, ты меня понимаешь? Ксантия и Глафира действовали очень деликатно: не пострадали ни честь стратега, ни доброе имя архифалакита.

На успех он не рассчитывал и даже зажмурился, ожидая от несдержанного Пасандра грозной отповеди в духе: «Чтоб я позволил каким-то девушкам, неизвестно откуда взявшимся, совать нос в дела правосудия? Скорее Нил потечет с севера на юг!»

Но начальник полиции промолчал, а Неоптолем ответил, медленно поглаживая бороду:

– Не стану притворяться, будто не знаю, о ком речь. – Это родственницы Согена из Арсинои, верно? Я присутствовал на церемонии награждения, когда этому олуху вручали золотое ожерелье с именем царя. Вечером в винном погребке он сболтнул, что не сам раскрыл заговор, а просто-напросто присвоил лавры племянницы и ее подруги. Используем шанс, раз он представился. Чем мы рискуем?

Мегакл украдкой стрельнул глазами в сторону Пасандра.

– Ладно, – как бы нехотя отозвался начальник полиции и повернулся к Мегаклу. – Моли богов о чуде. Коли его не произойдет, висеть тебе на столбе.


[1]начальник полиции нома

## Глава 4. Как стратег и архифалакит заподозрили друг друга

Мегакл совершенно напрасно боялся, что Ксантию и Глафиру не подпустят к расследованию. Их появления жаждали и добивались оба: стратег и начальник полиции. Собственно, именно поэтому архитектор и оказался единственным арестованным, хотя никто даже не мог утверждать наверняка, что на острове произошло убийство.

Еще до того, как бедняги упали замертво, а Мегакл назвал имена своих подруг, о них собрали все сведения, какие только удалось добыть: посыльные мотались с письмами в разные номы, собирая информацию по крупицам. Отзывы о Ксантии и Глафире были самые лестные: разоблачение заговора в Арсиное, поимка убийцы в Гермополе, предотвращение бунта в Аполлонополе. Но зачем и в чем двум влиятельным чиновникам понадобилась помощь посторонних девушек? О, причины имелись, и весьма серьезные…

Восемь дней назад

Летополь,

20-й день, полнолуние, месяца даисиос (20 мая)

Пасандр писал, сидя за своим столом в полицейской канцелярии. Это занятие никогда ему не нравилось. Обычно он диктовал, но если сестра получит послание, начертанное чужой рукой, посыплются упреки в лени и невнимании к семье.

Он вздохнул, соскабливая следы кляксы ножом для разрезания папируса, как вдруг над его ухом кто-то кашлянул. Архифалакит так и подпрыгнул в кресле, столкнув на пол палетку с охрой. Справа от него стоял нищий: босой и грязный, почесывая отвратительные язвы на руках. Не успел Пасандр задаться вопросом, кто его впустил, как посетитель сказал знакомым голосом:

– Почтенный архифалакит! Ты приказывал явиться, и вот я.

– Сохмет Проныра, – наконец узнал его Пасандр. – Ну и вырядился же ты! Докладывай. Что происходит в городе?

Египтянин хитро ухмыльнулся и начал издалека:

– Боги берегут прекрасный Хем или, как его называют доблестные соотечественники Александра Великого, Летополь. Под твоей мудрой рукой жители спят спокойно и каждый день благодарят…

– В Тартар! – потерял терпение Пасандр. – Придержи эту речь для моих похорон.

– Башмачник Имау напился и прилюдно оскорблял трапезита. Сказал дословно: « Пусть твоя утроба станет теснее кошелька Гермеса – да сгинешь под грузом собранных драхм».

– Плевать на них обоих. Дальше.

– Жена эконома путается с мальчишкой-конюхом из почтовой статмы, что у городских ворот.

– Пусть катятся в бездну. Есть что-то важное?

– Фестий, сын Турна с Крокодильего острова, заказал 4000 сырцовых кирпичей по цене 4 обола за штуку. Хочет перестроить дом. Мебель тоже купил: пять плетеных стульев, два сундука из сикомора, окованных медью и четыре кровати.

Лицо Пасандра заметно напряглось.

– Известно, откуда у него деньги на это?

Сохмет красноречиво пожал плечами.

– Проклятье, не далее, как в прошлом месяце, стройку затеял его сосед, верно?

– Истинно так, – поклонился Сохмет. – Сагарис, сын Аскания: купил обожженные кирпичи по цене 8 оболов за штуку, их доставили на трех папирусных лодках, значит, он получил примерно 2000 штук.

– Немыслимо! – Пасандр вскочил со своего кресла, заложил руки за спину и прошагал к окну, будто ища объяснение на улице.

Стремительный рост благосостояния островитян, выжимающих драгоценное масло, явно указывал на контрабанду и незаконную торговлю, что грозило обернуться палочными ударами или сожжением заживо. Не только для работников маслобоен, но и для него, начальника полиции нома.

Если он скажет, что ничего не знал, суд не поверит, а горожане просто засмеют. Он предстанет этаким комическим персонажем, вроде подслеповатого и глухого старика, родственники которого прикидывают, как от него избавиться: удавить или отравить, а он все еще думает, что держит семью железной хваткой.

– Ты свободен, – Пасандр отпустил Сохмета, и тот исчез так же незаметно, как появился. – Плащ мне!

Вбежал раб и почтительно набросил на его плечи синюю накидку, закрепив ее простой круглой фибулой. От оружия и сопровождения Пасандр отказался, и со всех ног поспешил в царский архив, где хранились документы о доходах нома.

Писец-распорядитель встретил его таким выражением лица, словно Пасандр ворвался в его сад и обнес фиговое дерево.

– Что угодно, почтеннейший архифалакит? – проблеял он тоном, посылающим в преисподнюю.

– Годовой отчет по сбору масла на Крокодильем острове, – потребовал Пасандр довольно четко, но писец скроил мину и переспросил:

– За какой именно год?

– За 27-й благословенного правления Птолемея XII!

– Минутку.

Он скрылся за полками, уставленными опечатанными глиняными кувшинами, в которых хранились папирусы, и вскоре вернулся с двумя в руках.

Пасандр осторожно развернул свиток и устроился на каменной скамейке за низким столом. Он углубился в отчет со всем вниманием, на какое был способен, и даже попросил у распорядителя восковую табличку и стило, чтобы кое-что пересчитать.

По бумагам выходило, что на Крокодильем острове все в полном порядке: сколько оливок и кунжута завезли, столько масла и получили. Пасандр даже засомневался, прав ли он насчет хищений. Но, смилуйтесь, где это видано, чтоб рабочие, получающие одну драхму в день, заказывали тысячи кирпичей по полторы?

Островитяне живут намного лучше, чем крестьяне в окрестных деревнях: двухэтажные домики, без излишеств, но добротные, вьючные животные, возможность покупать разные мелочи. Торговцы почти каждый день причаливают к их берегу.

Нет, чистота документов связана не с честностью, а с хорошо поставленным мошенничеством. Такое безграмотным островитянам не под силу. Кто же им покровительствует? Чиновников в номе пруд пруди: мелких, средних и очень важных. Придется проверить каждого.

– Любезнейший, – обратился он к распорядителю, отдавая свитки и прибавляя к ним несколько серебряных тетрадрахм. – Не делай отметку, что я посещал архив.

***

Тем временем, стратег Неоптолем заслушал аналогичный доклад о покупке злосчастных кирпичей от своего раба Кадмия и ощутил колики в животе.

– Половина жителей проклятого острова заслуживают смертной казни за убийства, о чем мне каждый раз напоминает архифалакит. Но я постоянно внимал нытью эконома и царского контролера: «кто же будет работать?» да «кем же мы их заменим?». Смотрел сквозь пальцы на их проделки, а они мне вон что! Контрабанду!

Кадмий мягко, но настойчиво усадил его обратно в кресло и напоил раствором глины.

– Тебе вредно волноваться, мой господин. Ты еще успеешь с ними разобраться. У тебя впереди целый год до нового отчета. Сомневаюсь, что островитяне сами нашли способ обходить закон. За ними кто-то стоит.

Неоптолем вновь встрепенулся.

– Послушай-ка, я должен еще раз проверить бумаги. Вдруг писцы и трапезит просто не заметили расхождения в цифрах? Тогда скандал вот-вот разразится, и никакого года у нас в запасе нет. Вели отнести меня в архив!

– Зачем же тебе самому бегать по городу, словно приказчику из горшечной лавки? Я схожу и принесу свитки, а ты отдыхай.

Но Неоптолему было не до отдыха: боли в желудке перемежались с беспокойством. Ему казалось, что Кадмий слишком долго не возвращается, ожидание тянулось томительно, а в голову лезли страшные мысли. Летопольцы его любили, начальство ценило и уважало, а теперь репутация рассыплется в прах, и из-за чего? Из-за того, что он не уследил за подчиненными и не сумел справиться с кучкой преступников, изолированных на острове. Нет, он мог бы простить мелкие кражи, но нарушение царской монополии – смертный приговор всем: непосредственным участникам, сообщникам и тем, кому по долгу службы полагалось об этом знать.

Когда Кадмий принес папирусы, Неоптолем приказал ему остаться и изучить их вместе: одна голова – хорошо, а две – лучше. К тому же раб обладал незаурядным умом. Но сколько они не искали подсказки, как ни бились – придраться было решительно не к чему.

– Ты прав, – признал стратег. – За ними кто-то стоит.

– Может, это ничего и не значит, – осторожно сказал Кадмий. – Но начальник полиции тоже интересовался этим отчетом и заплатил распорядителю, чтоб тот помалкивал о его визите.

– Пасандр? Наверное, и он заподозрил неладное. Надо бы встретиться с ним…

– Или он руководит контрабандой. И тогда я бы не спешил делиться подозрениями.

– В таком случае, плохо дело. Сам знаешь, эконом мечтает подсидеть меня и пристроить на место стратега своего отчима, а судья дикастерии и трапезит с ним заодно. Пасандр промолчал, когда я избавился от номарха, и если я вдруг начну расследование махинаций с маслом, что помешает ему вспомнить об этом? – Неоптолем машинально осушил скифос и сморщился, когда понял, что там глина, а не вино. – Слушай, может быть, закрыть на все глаза? Цифры сходятся, ну и пес с ним.

Раб помолчал, подыскивая слова, а потом осторожно, стараясь не слишком огорчать хозяина, ответил:

– Безусловно, ты очень умен и потому склонен считать других столь же мудрыми. Но, при всем уважении к архифалакиту, он человек… средних способностей. Посуди сам: ему посчастливилось разработать схему обмана, к которой не подкопаешься, но он забыл предупредить островитян, чтоб они не выпячивали свои доходы. А ну, как кто-нибудь еще обратит внимание на их стройки и покупки? Похожий случай был с маслобойнями в Мемфисе: у чиновников конфисковали имущество и назначили сто ударов палками.

– И ни один не выжил после наказания, – кисло признал стратег. – Но если в мошенничестве замешан не Пасандр, я рискую оскорбить его недоверием, и он не станет хранить мои тайны. Боги, ну и ситуация!

Он дернул себя за бороду так, что на глазах выступили слезы, а потом напустился на раба:

– Не сиди, как пень, ищи выход! Зря я, что ли, платил за твое обучение?

– Помнишь Согена, архифалакита из Арсинои, которого ты назвал непроходимым болваном? Он еще получил царскую награду.

– Ну, – поторопил Неоптолем.

– У него каша заварилась – уж будь здоров: там тебе и верховный жрец, и юноша из богатой семьи, и соратник узурпатора Архелая. Словом, такая публика, что под них копать – себе дороже. Но он как-то выкрутился.

Стратег громко и презрительно фыркнул.

– Это не его заслуга. Заговор разоблачила его племянница и ее подруга.

– Может, стоит навести о них справки, да и привлечь к нашему делу? Если кого поймают – хорошо, а коли попадут в неприятности – так и не жалко.

***

Пасандр пришел к тем же выводам другим путем. Вездесущий Сохмет Проныра доложил, что раб стратега взял документы на дом и дотошно выпытывал у писца, брал ли их еще кто-нибудь.

Начальник полиции с тоской припомнил, что Неоптолем помог его шурину незаконно обзавестись земельным участком в близлежащей клерухии, и вести против него расследование крайне опасно.

Так и не решив, что же делать: сидеть тихо и с ужасом ждать разоблачения или выяснять правду на свой страх и риск, Пасандр побрел в пивную и встретил там театрального распорядителя.

– Любезный Дидим!

– Почтеннейший Пасандр! Окажи мне честь и садись рядом! Сейчас нам подадут превосходнейшее родосское вино.

После третьего кувшина, словоохотливый Дидим стал еще разговорчивее, хотя язык его слегка заплетался.

– Не пверишь, – заявил он, поднимая вверх указательный палец. – С моим тварищем в Гемр… Гермополе такое прик-ик-ключилось! Нанимает он актеров для н-новой пстановки, а их кто-то прик-ик-канчивает одного за другим.

– Да ну, – ахнул не менее пьяный начальник полиции.

– Клянусь этой, как ее? Кто у нас там бгиня п-правды? Не помнишь? Ну и ладно. Так в-вот. Думал мой тварищ, что все, конец: с-скандал, премь-ер-ра отменяется, но тут, – он выдержал театральную паузу. – Пьявились они. Две девушки: одна воин, другая л-лекарь. Убийццу разблачили, рпе-репутация театра спасена! И т-такие скр-скромницы оказались: награды не взяли, а весь три-и-умф ост-оставили местному ахри-архиф-фалакиту.

Пасандр наконец-то увидел свет в темной пещере, маленькую ниточку надежды, врученную ему собутыльником.

– Их имена? – спросил он, борясь с желанием расцеловать Дидима.

## Глава 5.Город удара молнии

Летополь и окрестности,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

Сквозь сон Ксантия услышала судорожный всхлип и тут же открыла глаза. Костер догорал, отбрасывая оранжевые отблески на серые камни, удерживающие его в пределах очерченного круга. У огня сидела Глафира и с увлечением читала какой-то свиток, периодически хихикая. Свободной рукой она чесала прилегшего отдохнуть ослика, и тот недовольно фыркал, когда пальцы хозяйки останавливались.

– Что читаешь? – спросила Ксантия.

Ёе подруга вздрогнула от неожиданности, а потом попыталась спрятать папирус, словно ее поймали на воровстве.

– Ты меня напугала. Я знаю, что пора спать, но не могу оторваться.

– Ну так прочти вслух, мне тоже интересно.

Глафира откашлялась и продекламировала на латыни, старательно соблюдая все паузы и смысловые ударения:

– Боги! Ужас! Проклятая книжонка!

Ты нарочно ее прислал мне,

Чтобы я целый день сидел, как дурень,

В Сатурналии, лучший праздник года!

Это так не пройдет тебе, забавник!

Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам,

Там я Цезиев всех и всех Аквинов,

И Суффена куплю – набор всех ядов!

И тебе отдарю за муку мукой.

Она остановилась и посмотрела на Ксантию, ожидая реакции.

– Смешно, правда?

– Очень, – ответила Ксантия, но не посчитала нужным улыбнуться.

– Наверное, стоило прочесть стихотворение целиком, а то так не совсем понятно. Поэту подарили много книг, и он мучится, потому что не может отвлечься даже в праздник – истории его затянули.

– Я уяснила. Кто автор?

Рыжие кудри закрывали половину лица Глафиры, но даже так Ксантия без труда разглядела напряжение и неловкость, овладевшие ее подругой. Та помедлила, заливаясь румянцем, и сказала, не без дрожи в голосе:

– Валерий Катулл.

– Ты говорила, что не любишь римских поэтов, – спокойно продолжила Ксантия, хотя в ней начало закипать раздражение. – И латынь тебя утомляет, потому что на ней читается гораздо медленнее, а кое-каких слов ты вовсе не знаешь.

– Все так, но…

– И ты нарочно заменила во второй строчке «Катуллу» на «мне», чтобы я не задавала вопросов.

– Да, я подслушала ваш разговор с Владыкой мечей, – призналась Глафира, заправляя непокорную прядь за ухо и отводя глаза. – Извини. Это вышло случайно.

Ксантия опустила голову на мешок, набитый сухарями и служивший ей подушкой. В черном небе сияли холодные звезды. Тот злополучный разговор…

– Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом,

Трудно, поистине, – все ж превозмоги и решись.

– Не знала, что ты ценитель поэзии.

– Ты многое пропустила, когда умерла. Это Валерий Катулл. Если он действительно следовал собственным советам, то я перед ним преклоняюсь. Я пробовал избавиться от любви, но не смог. Думаешь, стоит попытаться вновь?

Она ответила, что, без сомнения, стоит, и Немир Владыка мечей, исчез. Она не видела его, по меньшей мере, две недели, испытывая одновременно облегчение, досаду и горечь.

– Мне так понравились эти строки, – объясняла Глафира. – Что я их запомнила. А потом увидела свиток в бабушкиной библиотеке. И прихватила с собой – она все равно их только собирает и не читает. У меня не было намерения вмешиваться в ваши дела. Просто хотела…

Она не договорила, но Ксантия и так все поняла. Подруга хотела приблизиться к тому, кого считала родным. Жаждала узнать о нем больше, установить какую-то связь, пусть даже через общие книги.

– Немир подведет тебя, как не раз подводил меня, – сказала Ксантия, осознавая, что звучит неубедительно и голословно.

Для Глафиры Владыка мечей навсегда останется спасителем, вытащившим ее из бушующего огня, вторым отцом, спешащим на помощь, когда она в опасности. Можно разрушить это впечатление, поведав, как он манипулировал расследованием смерти Гая Фуфия, стараясь выставить убийцей бабушку Глафиры и разрушить ее отношения с семьей. Но Ксантия не хотела причинять ей боль.

– Я вижу все иначе, – упрямо заявила Глафира. – Он любит тебя, а ты даже не пытаешься дать ему шанс.

Ксантия промолчала, перекатившись на другой бок. Она жалела, что вообще начала этот разговор, который возникал уже не раз и всегда заканчивался одинаково – обидами, упреками и взаимным недовольством. И с чего она придралась к Катуллу? Он же не виноват, что Владыке мечей вздумалось его процитировать.

– Был момент, когда я действительно поверила Немиру, – сказала она, внезапно отважившись на откровенность.

Глафира перестала дуться, уселась поудобнее и обратилась в слух.

– Однажды он спас очень дорогих мне людей, – продолжила Ксантия.– И даже поступился ради этого важной для себя вещью. Я подумала: «Вот оно, доказательство его искренней любви». Но спустя какое-то время он подстроил их казнь. Мне стоило большого труда предотвратить беду. А когда я спросила, почему он так со мной поступает, услышала в ответ, что такова его сущность.

– Погоди, – заволновалась Глафира. – Он подставил людей, которых сам же до этого спас?

– Да. Причем, без сожалений. Я дала бы ему шанс, но боюсь.

Последнее слово сорвалось с языка помимо воли: горькое, как кора хинного дерева, и отвратительное, как слизняк. Когда она в последний раз его использовала? Наверное, в раннем детстве, пока не поняла, насколько губителен страх. «Я боюсь» для нее не существовало. До этого момента.

– Я не хотела тебя расстраивать, – Глафира скатала злополучный свиток и убрала в футляр. – Отправлю его бабушке.

– Не надо. Книга тут ни при чем, и ты тоже. У нас с Немиром непростая история, она тянется уже не одно десятилетие, еще с моей прошлой жизни. Зря я взваливаю ее на тебя.

– Не зря, – Глафира взяла ее руку и крепко сжала. – Для чего нужны друзья, если с ними нельзя делиться болью, радостью или страхами?

На рассвете они вошли в Летополь – «город удара молнии». Сразу за воротами их встретили шатры еврейских и персидских купцов, раскинувшиеся вдоль берега Нила. Их верблюды чинно и неторопливо пили воду, запасаясь для предстоящего перехода по пустыни. К пристани причаливали лодки, нагруженные корзинами, узлами и кувшинами. Высокие пальмы выстроились, как стражи, на всю длину широкой улицы. Вдали виднелись пилоны огромного храма. Хени-хебсу, чистильщики канализации, и общественные уборщики мусора пробирались к выходу, волоча за собой отвратительно воняющие тележки.

– Пи-и-иво! Горячие лепешки-и-и! – взывали нараспев лоточники, ловко лавируя со своим товаром в толпе.

Под желтыми навесами на открытых очагах шипела рыба, посыпанная луком, политое уксусом мясо и кусочки тыквы, приправленной перцем. Голодные путешественники, поравнявшись с ними, жадно вдыхали ароматы, а дети канючили и требовали еды. Ксантия, узнав цену, едва не отказалась от куриной грудки в пользу сухарей, но Глафира, смерив ее решительным взглядом, без колебаний протянула деньги продавцу, а взамен получила две лепешки с мясным соусом, завернутые в пальмовые листья.

– Куда пойдем? – весело спросила она, с аппетитом принимаясь за кушанье. – В гостиницу или в тюрьму?

– Сначала узнаем, что с Тирией.

Они быстро нашли квартал Птичников – три узкие параллельные улицы, застроенные, как попало, домами разной высоты. Здесь пели петухи, кудахтали куры, крякали утки и тревожно клокотали цесарки, расхаживая по огороженным плетнями дворам. Небольшая дорожка неожиданно заканчивалась у «Первой гостиницы Диодора».

Ксантия толкнула дверь, и они с Глафирой оказались в тесном, душном помещении с притаившимся в углу столиком и трехногим табуретом. За ним сидела полная женщина лет сорока и вязала какую-то бесформенную вещь на костяных спицах. Волосы ее затейливо обвивал голубой шарф, а слишком широкая туника из грубого неокрашенного холста хрустела при каждом движении.

Привратница подняла голову. На ее лице изрядное место отвоевало себе темное родимое пятно, поросшее жесткой щетиной.

– Добрый день, – вяло поздоровалась она, не отрываясь от вязания. – Желаете комнату?

– Да, – ответила Ксантия, развязывая кошелек.

– Две драхмы, еду готовите сами.

– И еще мы хотели бы повидаться с одной из твоих постоялиц – Тирией, – добавила Глафира, очевидно уверенная, что та уже успела вернуться.

Женщина на минуту задумалась, потом несколько оживилась и спросила:

– Это старуха, которая пропала? Так она до сих пор не объявилась. Я лично ее искала, и сын ее искал, и все соседи. Как вышла утром, горемычная, так и сгинула.

Ксантия нахмурилась. Ее, конечно, следует найти и побыстрее, пока она не отравилась спеном и не померла в каком-нибудь притоне.

– Как давно ее нет?

– Да уж пять дней. А господина архитектора арестовали, вы ж знаете? Утром прибежала стража и давай в двери колотить. Ну и страху же я натерпелась! – она замахала руками, и забытое вязание шлепнулось на пол. – Говорят, он всех на Крокодильем острове убил. Только я не верю, там такие негодяи жили – сами, кого хочешь, убьют. К ним даже каторжников не пускали, потому что те мёрли, как мухи, клянусь Герой. Скорее, они перебили друг друга.

Ксантия обернулась к подруге. Глафира изменилась в лице и хрипло переспросила:

– Подожди, любезная, значит ли это, что новая партия заключенных из Арсинои на остров не попала?

– Конечно, нет. Их разобрали чиновники для общественных работ.

– Следовательно, из них никто не погиб?

– Неа. Все здоровехоньки. И с острова одна женщина выжила, только долго она не протянет – лежит без сознания в асклепионе, что на Храмовой улице.

Глафира дернула Ксантию за руку и прошептала в самое ухо, привстав на цыпочки:

– Энлиль жив!

Ксантия вздохнула. Бывшего возлюбленного подруги она давно мысленно похоронила и не испытывала по этому поводу никаких сожалений. Негодяй заслуживал смерти.

– Но что я все болтаю и болтаю! – спохватилась привратница, поднимая с грязного пола клубок. – Идите на второй этаж, устраивайтесь, отдыхайте. Кухня на крыше.

– Внизу конь и осел, – сказала Ксантия и добавила еще пару серебряных монет. – О них надо позаботиться.

– Не беспокойтесь, сейчас кликну рабов, они их и накормят, и напоят.

Девушки поднялись по ненадежным, осыпающимся ступеням и нашли свою комнату. Она оказалась вполне приличной: две кровати, старый сундук, два табурета и стол, на столешнице которого пестрели пятна от пролитого вина и соусов, виднелись порезы, чьи-то старательно выдолбленные инициалы и упрощенное изображение лошади. Стены из кирпичей цвета охры никто и не думал штукатурить и уж тем более расписывать. Небольшое окно выходило на улицу, а не во внутренний дворик, так что в него влетали окрики прохожих, дым от жаровен и ни с чем не сравнимый, прохладный, илистый запах реки.

– Приятный город, – констатировала Глафира, простояв у окна минут пять, пока Ксантия разбирала их немногочисленные пожитки. – Если бы не куча проблем, которые надо срочно решать, мы бы отлично провели тут время.

– Не уверена. Массовые смерти сами по себе не случаются – за ними всегда стоят некие люди. И они живут здесь.


## Глава 6. Хени-хебсу

Летополь,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

Он направлял телегу к южным воротам, и прохожие шарахались, зажимая носы. Вообще-то, нечистоты предписывалось вывозить либо ночью, либо в предрассветный час, но за этим никто не следил, так что ему наплевать. Сам он к запаху притерпелся и даже считал, что ему в некотором смысле повезло.

Да, выгребает дерьмо из-под домов богатеев и вынужден ежедневно отмечаться в полиции, зато теперь он не раб. Не вещь. Ему даже немного платят! Большая часть заработка идет в городскую казну, но оставшегося хватает на хлеб с оливками и пиво, а живет он бесплатно в крохотной хижине, предоставленной летопольскими властями.

Одна забота жгла его сердце и не давала спать по ночам – Глафира. Он любил ее, он делал все ради нее, а она позволила предать его суду. Но самое страшное и одновременно нелепое – она отвернулась от него из-за осла! Да-да, можно убеждать себя, что ее смутило его прошлое, напугало убийство вольноотпущенника, но взгляд Глафиры стал суровым и холодным именно в тот момент, когда он попытался прикончить ее мерзкого четвероногого приятеля. Даже положение раба не казалось ему настолько унизительным.

Вспоминая об этом, Энлиль сжал кулаки и прикрикнул на вола, тащившего телегу. Тут же в поле его зрения попал черный осел, идущий навстречу в сопровождении ферганского скакуна, рыжей девушки и вооруженной брюнетки в кирасе.

– Да будь я проклят! – прошептал Энлиль и протер глаза. – Сам Ашшур, ведающий человеческими судьбами, привел их сюда.

На миг он растерялся. Развернуть телегу и последовать за ними нельзя – стражники обязательно спросят, какого Тартара он забыл со своим неаппетитным грузом на улицах города. Бросить вола? Нет, его моментально украдут, а с Энлиля стребуют деньги за казенное имущество. Но и терять из виду девушек он не хотел.

– Эй, любезный, чего встал? – крикнули ему.

Энлиль обернулся и с радостью узнал общественного уборщика, катившего ручную тачку с мусором.

– Бадру! Как же ты кстати! Слушай, я должен отвезти это,– он кивнул на тележку, – В дальнюю деревню Нармер, и не успею вернуться до заката, а папирус с подписью начальника стражи забыл дома.

– Но тебя же не пропустят в город, – заволновался мусорщик.

– Потому я и прошу тебя: забери мою телегу и отвези сам, а деньги оставь себе.

– Ну ладно, мне все равно по пути.

– Тогда встретимся здесь после захода солнца.

Энлиль кивнул и побежал по улице, стараясь не выпускать из виду рыжую голову Глафиры. Он изрядно попетлял по Летополю, пока девушки не остановились у гостиницы в квартале Птичников. Ненавистный осел стоял у сикомора, привязанный к ветке. Энлиль вынул из-за пояса своего схенти[1] заточку, сделанную из толстого четырехгранного гвоздя, и весело помахал прямо перед носом животного.

– Ну, привет. За мной должок, помнишь?

Он мог бы поклясться, что осел его узнал. В больших лиловых глазах вспыхнул ужас, длинные уши взметнулись вверх, маленькие копыта сделали несколько неуверенных шагов назад, но уздечка не позволяла убежать. Золотистый ферганский скакун, привязанный рядом, взволнованно заржал и натянул поводья, но не смог дотянуться и лягнуть обидчика.

– Иди-ка сюда.

Энлиль замахнулся и нацелился в шею ослика, рассчитывая попасть прямиком в артерию. Но на его пути, словно из-под земли, вырос высокий мужчина с аккуратной черной бородкой, одетый в кожаные анаксариды и кирасу, отделанную серебром. Он ухватил Энлиля за запястье и сжал так крепко, что слезы выступили на глазах хени-хебсу. Заточка упала.

Глаза незнакомца напоминали две черные холодные бездны. Впервые в жизни Энлилю стало страшно. «Это «ни» – трепет в присутствии божества», – пронеслось в голове.

– Кто ты? – прошептал он.

– Твой последний собеседник, – ответил незнакомец и медленно, как-то лениво, достал из ножен длинный тяжелый меч.

– Я не хотел убивать осла, это просто шутка, – зачастил Энлиль дрожащим голосом.

– А еще я разгневанный отец, – не слушая, продолжал незнакомец. – Не собирался этого говорить – на мой вкус звучит слишком пафосно – но ты ведь все равно умрешь, так что…

Меч с легким свистом метнулся вперед, и Энлиль ощутил невыносимую боль. Лезвие прошло сквозь его бок, разрывая плоть на своем пути. Он закричал. Убийца выдернул меч из его тела и брезгливо обтер о схенти.

– Ты обидел мою дочь, – услышал Энлиль, и кровавый туман застлал ему глаза.


[1] схенти – древнеегипетская набедренная повязка

## Глава 7. В тюрьме

Летополь,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

– Смотри, тут кровь!

Ксантия опустила взгляд на землю: трава действительно покрылась бурыми пятнами. Глафира осмотрела ослика и с облегчением констатировала:

– На Аристофане ни царапины.

Ксантия подошла к своему коню Берзу: бока целы, шея тоже, нос чист. Она приподняла копыто – гиппосандалии[1]сидели, как надо и не натирали, заноз тоже не наблюдалось.

– Эй, любезная! – крикнула она привратнице. – Ты уверяла, что наших животных накормят, но они по-прежнему стоят у дерева.

– Рук не хватает, – поспешила оправдаться та, даже не потрудившись выглянуть за дверь. – Одного раба я послала к реке за растопкой, второй ушел на рынок, третий…

– Мне плевать, – оборвала ее Ксантия. – Брось вязание и займись моим конем сама, раз нет других. Не советую испытывать наше терпение.

– И моим осликом, – добавила Глафира. – Ему давно пора подкрепиться.

Привратница, обиженно сопя и ковыляя – от долгого сидения у нее явно затекла нога – выползла-таки из гостиницы и молча принялась отвязывать Берза.

– Будь умницей, – Глафира чмокнула Аристофана в печальную морду и поудобнее перехватила сумку лекаря, которую всегда носила с собой. – Эй, любезная, а где у вас тюрьма?

– От Храмовой площади направо до улицы Канцелярий. Не спутаете, здание большое.

Девушки устремились в указанном направлении. Тюрьма действительно выделялась среди прочих построек не только размерами, но и мрачностью. Стены из спрессованного нильского ила и соломы, во дворе клетки с собаками и обезьянами, приученными ловить беглецов, над входом целый ряд плетей, палок, копий и щитов, а также столбы для порки, забрызганные кровью. Над всем этим великолепием невозмутимо порхали почтовые голуби, радостно воркуя и стараясь отнять у зазевавшегося бабуина кусочек печеной рыбы.

Двери из невинносрубленной финиковой пальмы охраняли неулыбчивые низколобые стражники, до того неподвижные, что казались статуями.

– Мы к архифалакиту, – заявила Ксантия, развернув письмо, написанное дядей Глафиры к своему коллеге. – Он нас ждет.

Они также безмолвно расступились, открывая проход в длинный коридор, освещенный факелами. Внутри витал запах чеснока, сырой глины, анисового отвара и рыбы – так, по мнению Ксантии, пахли все тюрьмы мира, и еду заключенным везде подавали одинаковую, словно сговорившись: переваренную кашу, клеклый или черствый хлеб, вдоволь чеснока и рыбный суп, похожий на миску с застиранными тряпками.

– Тут множество комнат, – шепнула Глафира. – Где он, как думаешь?

Ксантия прислушалась. Откуда-то доносилось неясное, мерное урчание. Она пошла на звук и распахнула одну из дверей. Половину помещения занимал письменный стол на металлических ножках, отлитых в виде бычьих копыт. На столешнице покоилась голова в аттическом шлеме с черным гребнем из конских волос. Раскрытый рот выводил причудливые рулады, рука обнимала кувшин с вином. Рядом стояла пустая миска с обглоданными куриными костями – хозяина кабинета явно не кормили помоями с общей кухни.

– Эй, любезный, – Ксантия потрясла спящего за плечо.

Храп прекратился. Толстые губы умильно почмокали спросонья, глаза раскрылись, осоловело уставившись на нее.

– Ты начальник полиции нома?

– Я, – подтвердил мужчина невнятно. – А вы кто?

– Ксантия и Глафира из Арсинои.

Глафира с готовностью протянула рекомендательное письмо, но Пасандр жестом его отверг.

– Я и так вас узнал, заверил он, и его взгляд на миг обрел осмысленность. – Подруги архитектора, забодай его Минотавр.

Он привстал и тут же рухнул на стул. Запах вина и пустой кувшин красноречиво свидетельствовали о состоянии Пасандра: напился по самые брови.

Ксантия удивилась. По всем законам бюрократического Египта начальник полиции нома должен был бегать сейчас, как белка в колесе, занимаясь расследованием, опрашивая свидетелей и диктуя бесконечные отчеты, но уж никак не устраивать посиделки в обнимку с кувшином. Массовые смерти на царских маслобойнях – это вам не скарабея раздавить, наверняка, уже и Птолемею доложили.

– Не очень-то вы торопились выручать своего приятеля, – хмыкнул он, болтая осадок в чаше.

«А ты не очень-то спешил его казнить, – подумала Ксантия. – Хотя это существенно облегчило бы твое положение: виновный найден и наказан, можно вздохнуть спокойно».

Вслух она ничего не сказала и взглядом предостерегла Глафиру. Им нужно, чтобы он говорил. И Пасандр не разочаровал.

– Я шестнадцать лет служу в полиции, и из них семь как архифалакит. Всякого насмотрелся: смертей, интриг, предательств, заговоров, но чтоб вот так уничтожить разом целый остров… Трупы лежали повсюду, как после битвы. Кем, я вас спрашиваю, надо быть, чтоб убить сорок семь человек ради прикрытия собственной задницы? – речь прервалась пьяной икотой.

– Почему ты думаешь, что их убили? – Ксантия догадалась, что у Пасандра уже есть подозреваемый, но по какой-то причине он не способен до него добраться.

– Я сначала чувствовал себя как обычно, – не слушая, продолжал архифалакит. – Тела велел осмотреть и увезти, походил по острову, записал все, что положено. А потом на меня навалилась такая тоска… Они, конечно, негодяи, я сам сто раз предлагал отдать некоторых под суд, но чтоб отравить исподтишка…

– С чего ты взял, что их отравили? – вновь спросила Ксантия. – Так лекарь сказал?

– Не, – Пасандр помотал головой. – Этот остолоп твердит, что они умерли от удушья, но непонятно, с какой стати. Костров никто не жег, топились только печи на маслобойнях. Я думаю, туда и подсыпали какой-то яд: дым разнес его по острову, и все умерли.

– Зачем кому-то их травить? – Ксантия старалась проявлять терпение.

– Ну пораскинь мозгами, – раздраженно отозвался начальник полиции. – Ты же, вроде, умная, если театральный распорядитель не врет. – Кое-кто вступил с ними в сговор и продавал масло на сторону, да забыл объяснить, чтоб они не бежали сразу тратить денежки. Испугался, что они его раскроют – избавился от всех одним махом.

– И ты знаешь этого человека.

– Догадываюсь, – подтвердил Пасандр. – Но называть не стану. Ищите сами и помните, что у меня ваш приятель. Не найдете объяснения смертям вместе с доказательствами – я казню его.

– Приятно иметь с тобой дело, – криво усмехнулась Ксантия. – Люблю четкие и ясные заявления. А теперь нам нужно поговорить с Мегаклом.

– Пройдете мимо столовой и спуститесь вниз по лестнице, – сориентировал Пасандр и устало махнул рукой. – Да, и еще навестите в асклепионе женщину, что спаслась. Она онемела, но вы найдете способ что-нибудь из нее вытрясти.

В тюрьме царила еще большая духота, чем в канцелярии: воздух тут будто бы сгустился и повис тяжелым облаком. Единственное потолочное окно не справлялось с вентиляцией. Длинное помещение разделялось на клетки железными решетками. В них томились заключенные – человек пятнадцать, не так уж много.

Мегакл сидел в одиночестве, подоткнув под голову гнилую солому. Его светлая шевелюра вспотела и спуталась, щеки и подбородок заросли щетиной. Он задумчиво плел косичку из сухих травинок.

– Здравствуй! – крикнула Глафира и помахала ему.

Лицо Мегакла тут же разгладилось, он кинулся к решетке и схватился за прутья, словно ожидал, что его мгновенно выпустят.

– Слава богам! Доехали! Были в гостинице? Мать вернулась?

Его глаза покраснели и слезились, лицо исхудало за пять дней испытаний. Этот человек, не смотря на свою внушительную фигуру, мощные кулаки и высокий рост, никогда не был бойцом. Но Ксантии понравилось, что первый вопрос он задал не о своей судьбе, а о Тирии.

– Нет, но мы ее найдем, – пообещала Ксантия. – Поэтому сразу к делу: рассказывай все.

– Ну, на четвертый день падающей луны[2]в Летополь явились староста и писец с Крокодильего острова. Вместе мы доплыли на лодке до дамбы, я оценил ее состояние и составил план работ. Мы записали все на папирусе. Я заметил, что меня не хотят впускать в деревню. С высоты я видел, как толпа накинулась на девушку, староста тут же послал своих рабов разнять драку и убедил меня, что это обычная ссора соседей, но мне так не показалось.

– Почему?

Вопрос озадачил Мегакла: он прикрыл глаза и несколько секунд думал, потом неуверенно ответил:

– Та девушка выглядела доведенной до отчаяния. Она буквально была готова биться насмерть со всеми. Ударила бородатого мужика раз в пять сильнее нее. А еще дети… Никогда не видел таких злобных детей, они швыряли в нее камни!

– Хорошо, продолжай.

– Из вежливости я предложил сходить к эпистату и забрал свитки, чтобы избавить старосту от хлопот. Меня отвезли в Летополь. Привратница гостиницы сказала, мать не вернулась с утренней прогулки, хотя обещала ждать меня с ужином. Я собрал рабов и пошел ее искать, но безрезультатно. Пока сидел здесь, сообразил, что в гостиницу она все-таки заходила: утром на ней был светло-зеленый гиматий из тонкого хлопка – я нашел его на ее кровати, зато из сундука пропал толстый бордовый изо льна. Его она не любила, говорила, что он слишком тяжелый и широкий, но почему-то взяла с собой. Я лег спать, а с утра меня разбудили стражники и поволокли на остров. Там лежали трупы. Никого живого не осталось, даже птицы упали замертво. Никогда не забуду той картины. Начальник полиции обвинил меня в убийстве, не особенно скрывая, что сам в это не верит. Мы поплыли назад. Стражники в порту объявили, что вытащили из воды женщину без сознания. У нее было бледное лицо и синие губы. Мне показалось, что именно на нее накинулись островитяне накануне днем, но не могу поручиться. Староста называл ее имя, да я забыл. Мелина или Мелайя.

– Мне нужно максимально подробное описание трупов, – сказала Глафира. – Чтобы определить причину смерти.

– Ты найдешь его у лекаря по имени Орней. Он бестолковый, но записал все тщательно. Пасандр, надо отдать ему должное, ничего, кроме тел, не двигал. На острове все осталось таким, как мы увидели.

– Отлично. Немедленно туда отправимся. Вряд ли тебя отпустят раньше, чем мы разберемся в этом деле, так что наберись терпения.

– Боги, ну почему это случилось со мной? – Мегакл без стеснения шмыгнул носом. – Лучше бы остался в Гелиополе в качестве второго архитектора – строил бы сейчас новый храм Гелиоса, так нет же, выбрал остров, где веками жили преступники, чтобы никому не подчиняться. Вот наказание за мое честолюбие.

Ксантия попыталась подавить нарастающее раздражение. В конце концов, люди не обязаны поголовно проявлять чудеса стойкости. Правда, шестнадцатилетняя Глафира и в худших ситуациях не теряла присутствия духа, но она исключение. От Мегакла требовалось только одно: собраться с духом и подождать, пока другие решат его проблемы.

– Мы постараемся управиться как можно скорее, – сухо сказала она и протянула ему сверток – Вот, купили тебе еды по дороге сюда.

– Спасибо, – Мегакл жадно развернул промасленные лепешки и сыр. – Здесь отвратительно кормят. – А теперь идите к Орнею, нельзя терять время. Его канцелярия тут же, в тюремном дворе.


[1]гиппосандалии – древние подковы для лошадей, напоминающие по форме сандалии с креплениями для ремней

[2] четвертый день падающей луны – 27-е мая

## Глава 8. Лекарь

Летополь,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

Орней ожидал гостий из Арсинои с нетерпением. Ему было любопытно взглянуть на девушек, раскрывших несколько громких преступлений. Лекарь представлял себе кого-то вроде пифий из храма Аполлона: одухотворенные, серьезные лица, глаза, как бы обращенные мимо собеседника и длинные белые одежды.

Но к нему явились натуральные варварки, не похожие ни на гречанок, ни на египтянок: одна высокая брюнетка с мечом на поясе, другая – рыженькая, кудрявая и курносая. И у обеих голубые глаза, а кожа такая светлая, словно они недавно прибыли из Галлии или Британии.

Брюнетка назвалась Ксантией и без долгих предисловий скомандовала:

– Рассказывай.

– Ну… – Орней немного сбился, определяясь, с чего бы начать. – За мной прислали на рассвете, стражник сказал, чтоб я бежал прямо к пристани. Оказалось, зеленщик и торговец мукой приплыли поутру на остров, а там все мертвые. Они не соврали: люди и животные лежали, где придется, как будто смерть настигла их внезапно. Одни трудились в маслобойнях, другие стирали белье или ели. Я сразу понял, что они угорели: все признаки налицо. Тела красные, словно только из бани, трупные пятна слишком быстро появились, и оттенок у них синеватый, а кровь жидкая. Вот только ни костров, ни пожаров на острове не было, да и на открытом воздухе трудно задохнуться даже сидя у огня. Я подождал бальзамирования, чтобы взглянуть на внутренности и проверить себя: никакой ошибки, правда, в легких нет копоти, но сердца обмяклые, мозги отекшие и в пятнах крови, органы все ярко-красные. То же и с животными.

Рыжая девчушка энергично закивала, соглашаясь с его доводами. Неужели такое юное создание действительно разбирается в медицине?

– Я не знаю ни одного яда со схожим действием, – сказала она.

– И я, – подхватил Орней и понизил голос, чтобы стражники за дверью его не услышали. – Пасандр сердится, когда так говорят, но, клянусь Асклепием, тут не обошлось без злых духов. Птолемей Эвергет, светлая ему память, поселил на Крокодильем острове разбойников и убийц – слишком долго боги терпели.

Брюнетка прищурила холодные глаза и спросила:

– Почему на острове нашли только сорок восемь трупов?

– Сорок семь, – машинально поправил лекарь и испугался.

Он не знал, имеет ли право говорить начистоту, и не навредит ли самому себе. Пасандр и раньше не отличался покладистостью и благонравием, а в последнюю неделю и вовсе распоясался: пьет, бьет стражников и орет на всех, кто попадается под руку. Если сболтнуть лишнее, можно и места лишиться.

– Ладно, – Ксантия прочла его мысли. – Молчи и слушай. Заключенных из разных номов, которых приговорили к работам на острове, почему-то туда не привозили. Напрашивается два вывода: либо местные власти разбирали их для личных нужд и обратили в собственных рабов, либо не могли поручиться за их благополучие. Итак..?

Лекарь почувствовал себя кроликом, загнанным в угол в собственной норе. Гнев этой брюнетки показался ему гораздо более опасным, чем гнев начальника полиции.

– Их находили мертвыми, – он облизнул губы. – Стоило отправить партию преступников на остров, как через неделю ни одного человека не оставалось в живых. Один якобы случайно утонул, другой – упал с пальмы, третий неправильно точил нож и проткнул себя. Тогда стратег повелел оставлять всех в Летополе и тут приспосабливать к общественно полезным занятиям.

– Не проще ли угомонить островитян? – спросила брюнетка.

«Ты-то, пожалуй, и угомонила бы, да здесь подобных тебе нет», – подумал лекарь, окидывая ее оценивающим взглядом. В отличие от многих, кого он знал, включая солдат и стражников, Ксантия носила оружие легко, словно родилась с ним. Ножны не задевали окружающих предметов, когда она ходила, и не упирались в пол, когда она усаживалась. Пасандр, плюхаясь на стул, каждый раз проклинал свой меч, застревавший между ножками стола, и не знал, куда бы пристроить кинжал, чтоб тот не давил ему в живот. А ведь он считался опытным воином и даже получил царскую награду за подавление мятежа Архелая[1]. Вслух Орней сказал:

– А чем их испугаешь? Не ссылкой же, в самом деле. Казнить не позволят: дийокеты, трапезиты да экономы не шибко-то любят разбрасываться рабочей силой. Это в Риме можно распять на крестах шесть тысяч рабов ради устрашения – у них слишком много людей и слишком мало занятий. А здесь только успевай крутиться: урожай два раза в год, пшеница раскуплена соседними государствами наперед, случись недобор урожая, и голодающие всего мира потянутся к нам.

– Почему же островитяне демонстрировали такую нетерпимость? – удивилась рыженькая.

– Да пес их знает. Злобные были, как порождения Ехидны: друг с другом собачились непрестанно, чужаков убивали. Унаследовали слепую ярость от предков. Единственная добрая девушка среди этих зверей – поэтесса Мелисса, она-то и спаслась. Только не ручаюсь, что выживет.

– И как только среди таких чудовищ выросла поэтесса? – удивилась Глафира.

– Покойный староста – не Гиран, который погиб вместе со всеми, а его предшественник Дромен – был родом из Летополя. К восьмидесяти годам он одряхлел, и Мелисса о нем заботилась. Дромен любил книги и научил девочку грамоте. Потом она выросла и начала писать стихи, да такие хорошие, что их повторял весь город. Лет пять назад в Летополь приезжали маленькие царевны: Клеопатра и Арсиноя, они посетили театр, услышали поэму Мелиссы «Великий Нил» и нашли ее превосходной. Царевна Клеопатра, известная своей высокой образованностью, похлопотала перед отцом, и Мелиссе разрешили покинуть остров.

– Почему же она этого не сделала? – спросила Ксантия.

– На ее попечении был отец – крепко пил, нуждался в присмотре и отказывался уезжать. Старый дурак.

Брюнетка приподняла бровь, ожидая пояснения. Голубые глаза сверлили его, словно он стоял на суде Осириса перед богиней правды Маат. И почему Пасандр за пять дней не сподобился оторваться от кувшина с вином и согласовать с другими участниками событий, что они должны говорить этим девушкам? Еще несколько минут, и Ксантия вытянет из него все ошибки, просчеты и злоупотребления властей нома.

– Вам бы лучше со стратегом поговорить, – он попробовал отвязаться от опасной темы. – Сам-то я нечасто бывал на Крокодильем острове, просто кормлю вас разными байками, услышанными от других.

– Поговорим, – заверила его Ксантия. – Когда сочтем нужным. Не скрою, складывается впечатление, что у вас тут царил полнейший бардак, который в итоге привел к трагедии, но мы не собираемся вредить ни тебе, ни твоим начальникам. Нас интересует только разоблачение убийцы, если он существует.

– Очень хорошо, – Орней покосился на Глафиру, скромно стоявшую рядом с подставкой для свитков. – А то ведь ее дядя знаком с царским контролером и может донести на нас.

– Мой дядя занят подготовкой к свадьбе, – живо отозвалась она. – Ему наплевать, что тут происходит, а нам нет.

– Итак, – Ксантия ухватила потерянную нить беседы. – Ты назвал отца Мелиссы «старым дураком», потому что…

– Если бы он не упирался, как осел, и переселился с острова в город, был бы жив по сей день, – проворчал лекарь. – Я сам осматривал его труп: он попал в воду уже после смерти, что бы там ни утверждали свидетели.

– Но тебе приказали помалкивать и замяли дело?

– Уж как водится. Кому нужен скандал?

– И кто его убил, как ты думаешь?

– Понятия не имею. Но не считаю, что на острове лишь один был способен на убийство, иначе его давно бы сдали. Там действовала какая-то группа, которую все боялись.

Орней бросил взгляд на клепсидру и с облегчением заметил, что уровень воды добрался до отметки 9, а, значит, ему пора в зал собраний – заслушать сводку преступлений от начальника городской стражи. Он всегда находил это времяпрепровождение скучнейшим до невозможности, потому что главный стражник имел странную привычку повторять одно слово трижды и тянул фразы бесконечно долго. «Найдено-найдено-найдено тело-тело-тело красильщика-красильщика-красильщика» – пока он подбирался к сути, все забывали, о чем говорилось раньше. Но сейчас лекарь обрадовался хорошему поводу удрать подальше от стального взора брюнетки.

– Мне нужно бежать, уж простите – служба зовет, – скороговоркой пробормотал он и, не дожидаясь просьбы, рассыпал перед Ксантией ворох свитков. – Тут описание трупов и прочее, что может вам понадобиться.

Он схватил сумку с лекарствами и инструментами – точно такую же, как у Глафиры – и жестом пригласил надоедливых гостий покинуть его канцелярию.


[1] Мятеж Архелая – вооруженное восстание 55 г. до н.э. Изгнанный царь Птолемей Авлет вернулся в Египет с римским войском в надежде вновь занять трон. Против него выступил его зять Архелай, но потерпел поражение.

## Глава 9. Стратег

Летополь и окрестности,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

Глафира опасалась, что стратег окажется таким же неприветливым и пугливым, как лекарь. Это могло серьезно осложнить дело, ведь он самый главный в номе. Но Неоптолем встретил их уважительно и даже сердечно, хотя ему нездоровилось: он принимал посетителей в собственном саду, полулежа на клинии в тени фигового дерева, и попивая раствор глины – вернейшее средство от расстройства желудка.

– Какая гадость, – он сморщился и отставил скифос подальше. – Рад, что вы приехали, если действительно сумеете нам помочь. Сами видите, как на нас повлияло прискорбное происшествие: Пасандр беспробудно пьет, чего за ним раньше не водилось, а я страдаю несварением. Дийокет считает, что мы плохо справляемся со своими обязанностями, не сумели защитить островитян.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – ответила Ксантия.

– Стратег Аполлонополя мне так и сказал. Я написал ему на днях и получил ответ: он отзывался о вас с большой теплотой. Обещаю достойную плату.

Под влиянием минутного порыва Глафира чуть не отказалась от денег, но потом вспомнила, что за комнату в гостинице, еду и корм для животных надо чем-то платить, и промолчала. Неоптолем, тем временем продолжал:

– Должен сказать, если это убийство, то весьма ловкое: при желании его легко списать на кару богов. Дийокет же склоняется к версии несчастного случая или массового сумасшествия. Что и говорить, было бы очень удобно: люди отравили скот, а потом приняли яд сами. Беда в том, что лекари не знают зелий с подобным действием.

– Нам очень помогли бы какие-то сведения о взаимоотношениях островитян, – сказала Ксантия. – Мы слышали, там часто возникали конфликты.

– Да, – стратег задумчиво пригладил бороду. – Постоянно. И никогда не догадаетесь из-за чего.

Глафире показалось, что он улыбается в свои седые густые усы. Она села на длинную каменную скамью, предназначенную для посетителей, и предположила:

– Из-за маслобоен? Кто-то оказался лучшим работником и вызвал зависть?

– Из-за стихов! – не стал томить Неоптолем. – Как вам это нравится? Эол, сын старосты, считал себя поэтом. Он переехал на остров ребенком, но его семья не из коренных жителей, и потому у него имелись деньги, чтобы учиться грамоте. Эол сочинял гимны богам, трагедии и песни, какое-то время он был вне конкуренции, но потом Мелисса его перещеголяла, добившись славы за пределами нома и особых привилегий. Тогда Эол забросил сочинительство и начал кампанию борьбы за «идеалы предков». Суть проста: если первые жители Крокодильего острова обходились без чтения и письма, зарабатывая на жизнь тяжелым трудом, то их потомки должны блистать таким же чистейшим невежеством и ставить на место каждого, кто вздумал пожелать чего-то большего. Эол не имел к ним никакого отношения, но его воззвание нашло отклик во многих – преимущественно, в самых озлобленных. Половина острова возненавидела Мелиссу и ее семью. Не знаю, в чем это выражалось ежедневно, но полгода назад преследования достигли апогея – погиб ее муж. Предполагалось, что он скатился с насыпи и сломал шею, но это чушь – он был безногим по колени, передвигался на небольшой тележке, отталкиваясь руками. С какой стати ему подниматься на дамбу?

– Но в его смерти никого не обвинили, – закончила за стратега Глафира.

Ей уже порядком надоело слушать о процветающей в Летополе безнаказанности. Люди убивают друг друга, а властям и дела нет. Ее дядю сложно назвать идеальным чиновником, но он бы такого не потерпел.

– Мы надеялись, что все как-нибудь обойдется, – почти виновато пробормотал Неоптолем и снова отхлебнул из скифоса. – Замирится, уляжется. И вот, что получили. Со стороны я, наверно, похож на какого-то безмозглого фанатика, но, клянусь копьем Афины, без мистики тут не обошлось.

– Посмотрим, – оборвала его Ксантия. – Нам не раз говорили то же самое о разных происшествиях, и за ними всегда стоял вполне реальный злой умысел.

Неоптолем понизил голос и спрятал глаза, словно собирался признаться в постыдном поступке.

– Я даже сходил в контору создателя табличек с проклятиями[1], – прошептал он. – На Крокодилий остров его вызывали шестьдесят три раза, и еще тридцать семь раз горожане жаловались на островитян. Это что-нибудь да значит. Вот, помню, моя теща…

Но Ксантия безжалостно отвергла историю о теще и спросила:

– Что насчет наших полномочий?

– Полная свобода действий, – подтвердил Неоптолем. – Я уже подписал приказ, мой раб отдаст его вам. Остров пуст. Раньше его охраняла царская стража, чтобы исключить контрабанду масла, но они тоже погибли. Эконом боится забирать уже наполненные кувшины – вдруг, причина смертей кроется в какой-нибудь заразной болезни?

– Маловероятно, – покачала головой Глафира.

Изнывая от любопытства, она еще по дороге к дому стратега пробежала глазами свитки, полученные отлекаря. Орней описал классическую картину удушья, когда затопленную печь закрывают заслонкой и умирают во сне. В Египте такие случаи встречаются гораздо реже, чем в Греции или Риме: климат жаркий, отопление не предусмотрено – в очаге греют камни и раскладывают по комнатам, если дует холодный восточный ветер.

– Тела действительно лежали на открытом воздухе? – спросила она. – Или это преувеличение, чтобы сгустить краски?

– Это чистая правда. Лекарь тоже удивлялся. Он сказал, все угорели, но такое невозможно. Потому-то в мою голову и полезли мысли о вмешательстве богов или духов. В городе нарастают панические настроения, особенно среди тех, кто лично бывал на Крокодильем острове. Поразительно, насколько люди склонны принимать мнение толпы. Еще неделю назад я считал себя скептиком, – он невесело улыбнулся и осторожно погладил живот. – Я, кстати, приказал коропластам[2]с улицы Забав сделать 47 мягких кукол в человеческий рост и разложить на острове, как лежали мертвые. Мне показалось, так вы лучше представите, что мы увидели.

– Отличная идея, – искренне похвалила Ксантия.

– Не думаю, что это сильно поможет, но, по крайней мере, вы поймете, почему мы тут ведем себя, как истеричные идиоты. Единственный шанс узнать истину, на мой взгляд – разговорить Мелиссу. Она спаслась, но потеряла дар речи. Лекари в асклепионе утверждают, что такое часто происходит.

– Где и как ее нашли? – спросила Ксантия.

– Ее выбросило на берег у пристани. Стражники вытащили из воды, она была без сознания. Орней ее осмотрел и сказал, что девушка тоже стала жертвой удушья, но почему-то не умерла.

– Вовремя покинула зону поражения? – предположила Глафира. – Значит, не яд и не эпидемия. Если угоревших в доме вовремя вынести на улицу, они могут выжить. В вашем же случае вместо дома выступает целый остров.

– Еще один аргумент в пользу кары богов, – заметил Неоптолем. – Погибают все, кто оказался в определенном месте, как в легенде с городом во Фригии, который Зевс и Гермес уничтожили в отместку за негостеприимность.

– Об этом мы подумаем после, – перебила Ксантия. – Меня пока интересует другое: как Мелиссу «прибило к берегу»? Остров ведь не в море, а на реке, ее должно было отнести течением за пределы Летополя, в дельту.

Стратег нахмурился. На его лице взамен фаталистичной меланхолии проступило выражение глубокой задумчивости. Наконец-то его мозг получил какую-то реальную пищу для размышлений. Глафира едва заметно усмехнулась. Ксантия – живое олицетворение принципа Платона: задавай правильные вопросы, и покинешь темную пещеру[3].

– Провались я в Тартар, – буркнул он. – И почему не заметил? Мало того, Крокодилий остров, оправдывая свое название, кишит крокодилами, любого упавшего в воду они бы сожрали. Может, приказать арестовать Мелиссу? Вдруг сбежит?

– И что выйдет? Ты говоришь, народ уже начинает паниковать. Арест Мегакла прошел тихо, но со знаменитой поэтессой так поступить не получится. Мы с ней поговорим, а там посмотрим, – Ксантия поднялась со скамьи. – Спасибо, что уделил нам время.

– Всегда рад, – широко улыбнулся Неоптолем.

– Ах, да, – Ксантия сделала вид, что внезапно вспомнила. – Ты не рассматриваешь версию о контрабанде? Все-таки, островитяне производили один из самых ценных продуктов – это большой соблазн.

Глафира взглянула на стратега и заметила, как дернулась его шея. Он явно не собирался затрагивать эту тему сам.

– Думал, конечно, думал, – пробормотал Неоптолем. – Но в отчетах все цифры сошлись, а их проверяют самым обстоятельным образом, можете мне поверить. Вопрос деликатный, тут речь о репутации чиновников нома, и я бы не хотел бросаться обвинениями. Договоримся, что официально вы ищите убийцу или убийц, а уж если попутно раскроете хищения, то сразу придете ко мне.

– Не сомневайся, – холодно ответила Ксантия и направилась к воротам.

– Чуть не забыл, – крикнул вслед стратег, – Между дамбой и островной деревней есть затока – ее стоячие воды были зелеными до рокового дня. Теперь они красные и пахнут кровью.

***

– Нас что, хотят использовать вслепую? – возмутилась Глафира, пока они шли на пристань. – Архифалакит и стратег очевидно подозревают либо друг друга, либо кого-то столь же высокопоставленного, но не хотят марать руки. Давай просто выкрадем Мегакла из тюрьмы и вернемся в Арсиною.

– Ну уж нет, – усмехнулась Ксантия. – Я намерена все выяснить.

– Они нас подставляют!

– Пусть. Посмотрим, кто выиграет партию.

– О, боги, я слышу в твоем голосе азарт! Знаешь, иногда выгоднее проиграть или вообще не вступать в игру.

– Не порти удовольствие. Лучше скажи: есть соображения, как приторговывать маслом из царских маслобоен и избегать разоблачения?

Глафира задумалась. Кунжут и оливки поставлял ее родной ном, и она знала, как строго ведется учет.

– Можно найти дикие оливковые рощи, – неуверенно сказала она. – Или свободную землю, которая в документах числится неплодородной, и там выращивать деревца. Привезти сырье, изготовить жернова, чтоб о них не подозревали контролеры, и сбивать дополнительные партии по ночам. Еще иногда разбавляют оливковое масло кунжутным или вообще жиром, но это рискованно.

Ксантия задумалась.

– Пасандр сказал, что жители острова заметно разбогатели и навели на себя подозрения. А ведь они простые крестьяне и со всей масляной аферы наверняка получили меньше, чем их высокие покровители. Насколько же в общей сложности нагрели государство? Почем у нас масло?

– Оливковое – по 140 серебряных драхм за хекет[4], кунжутное – по 40 драхм. Чтобы его продажа принесла ощутимую прибыль… – Глафира замолчала, поняв мысль Ксантии.

– Вот именно, – отозвалась та. – Кто купит такую крупную партию?

– Кто-то вне Египта. Другая страна? Но можно же легально заключить договор на поставки: выйдет дешевле и безопаснее!

– Значит, нельзя. И мы должны выяснить, почему.


[1]создатель табличек с проклятиями – реальная профессия Древнего мира, преимущественно, Рима

[2]коропласт – мастер по изготовлению игрушек

[3]Платонова пещера – знаменитая философская аллегория Платона из его диалога «Государство». Чтобы получить точное представление о мире, нужно задавать правильные вопросы и подвергать сомнению сложившееся впечатление. В пример приведены люди, сидящие в темной пещере и видящие только тени на стенах.

[4] 1 хекет примерно равен 4,8 л.

## Глава 10. Тени мертвых

Крокодилий остров,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня)

На пристани Ксантия выкупила на несколько часов легкую лодку, связанную из стеблей папируса. Глафира предлагала сначала заглянуть в асклепион – все равно ведь по пути, но подруга, как часто бывало, настояла на своем.

– Нам все рассказывают байки. Еще немного, и мы начнем предвзято относиться к фактам. Надо увидеть остров своими глазами, – сказала она.

Нил, уже поднявшийся на два локтя, лениво тек на север. У деревянного причала сидели рыбаки, сонно ожидая добычи и укрывшись от палящего солнца широкими соломенными шляпами. Река в этом месте казалась необъятно широкой, противоположный берег едва виднелся вдали.

Интересно, каково жить на острове и никогда его не покидать? Наверное, довольно тоскливо. Во всяком случае, Глафира точно знала, что ей бы это не понравилось. Ее учитель Никандр рассказывал об удивительном феномене, распространенном среди моряков и путешественников: когда небольшая группа людей надолго изолирована от мира, между ними возникает неприязнь такой силы, что они готовы убить друг друга.

– Садись в лодку, – прервала ее мысли Ксантия. – Отплываем.

Глафира любила речные прогулки. Ее отец был греком, а мать – варваркой, но она выросла в Египте и относилась к Нилу с тем трепетным обожанием, какое свойственно коренному народу. На прозрачно-голубоватой поверхности воды колыхались листья кувшинок, берега заросли розовым лотосом и высоким тростником. Девушка коснулась пальцами своего отражения, оно задрожало и рассыпалось цветными пятнами.

– Осторожно! – предупредила Ксантия.

И тут Глафира заметила маленькие зеленые кочки. Пять, нет, десять или даже больше. Крокодилы.

– Ой! – вскрикнула она и быстро отдернула руку. – Боги милосердные! Они нас перевернут?

– Пока что они достаточно любезны, чтобы не качать лодку.

Один из них выбрался на берег, улегся, поджав под себя толстые лапы, вытянул морду, как будто обращался персонально к Глафире, и зарычал – протяжно, тоскливо, устрашающе. Из желтых глаз покатились слезы, оставляя темные бороздки на пятнистой шкуре.

– Смотри, он плачет!

– С ними всегда так после еды, – равнодушно ответила Ксантия.

Лодка удалялась, а крокодил печально смотрел им вслед, и Глафира чувствовала себя виноватой, словно бросила на произвол судьбы существо, взывающее о помощи.

– Странно как-то они себя ведут, – заметила девушка. – Будто собаки, потерявшие хозяина.

– Да, интересно, не правда ли?

До острова они добрались в молчании. От неухоженной пристани тропинка вела вверх, по дамбе. У нее их ждала пара тряпичных кукол, одетых в туники и кирасы стражников. Набитые соломой болваны лежали, распластавшись, а рядом валялись копья и шлемы.

– Всего двое на весь остров? – приподняла бровь Ксантия и склонилась над куклами. – Маловато, если слухи о характере местных жителей – правда. Как их звали?

Глафира с готовностью выудила из сумки кожаный футляр, вытряхнула папирус и прочла:

– «Специальная царская стража: Демоклид, сын Диандрика, из Александрии и Некенб, сын Тотенхари, из Гераклеополя. Оба находились там, где положено – на берегу, чтобы встречать и проверять лодки».

– Ладно, идем дальше.

Склон насыпи был достаточно пологим, чтобы подняться на вершину или спуститься с нее не только пешком, но и верхом и даже с тележкой в руках. Глафира вспомнила о безногом мужчине, которого упомянул стратег. Смог бы он взобраться самостоятельно? Нет, пожалуй, для калеки это все-таки затруднительно.

Между дамбой и островом образовалась затока. Грязно-бурая вода казалась застывшей, над ней кружили комары и мошкара, камыш увял и почти упал, прибрежная трава потемнела. Ни уток, ни другой живности не наблюдалось. Глафира постаралась не поддаваться впечатлению и сохранять трезвость суждений, но готова была поспорить, что чувствует запах крови.

– С этим водоемом определенно что-то не так, – сказала Ксантия, и Глафира испытала облегчение: удручающий пейзаж действовал на нервы не только ей.

– Выглядит жутковато.

– Посмотри на траву. Ее как будто прибило морозом, – закончила мысль подруга.

– Морозом? – удивилась Глафира. Она читала о настоящем холоде только в книгах и пару раз слышала от путешественников, рассказывавших диковинные истории на званых обедах ее бабушки. Мягкий, но колючий снег, реки и озера, застывающие так, что по ним можно ходить – в такое трудно поверить, когда вся твоя жизнь проходит в теплом Египте. Она видела лишь тонкий, прозрачный лед, который продавал перс Сарда из собственных яхчалов[1].

– Да.

– А люди от него умирают?

– Если только пробудут на морозе какое-то время, – ответила Ксантия. – Ни один человек не станет ждать, пока замерзнет насмерть: попытается укрыться в доме, развести огонь, укутаться, согреться.

– Так, может, они действительно пытались, затопили печи, но что-то пошло не так, потому и угорели?

– Не торопись, – предостерегла Ксантия. – Мы еще ничего не видели.

Другой склон дамбы заканчивался широким и вполне добротным мостом из уложенных параллельно каменных плит, перекинутых через затоку, и дорогой, ведущей к деревне. Еще издали Глафира заметила пестрые кучи и содрогнулась: вот, значит, какое зрелище поджидало Мегакла, стратега и начальника полиции нома. Стоит ли удивляться, что один из них пьет, а второй рассуждает о богах и проклятии? Мегакла от шока спасло только исчезновение Тирии и предъявление обвинений в убийстве – проблемы личные и более насущные.

Трупы животных, в отличие от человеческих останков, не убрали – отвратительный смрад разложения проникал в легкие и жег глаза. Тучи серых и зеленых мух жужжали над маленькими тельцами воробьев и коровьими тушами. Глафира, в общем-то, вполне привыкшая к запаху смерти, лишь усилием воли удержала завтрак внутри.

– Какой… какой ужас, – выговорила она, окидывая взглядом опустевшие дома, мертвых животных и кукол, имитировавших тела.

Ей ответил хриплый лай, переходящий в неистовый рев – у крутого берега острова собрались десятки крокодилов, словно крестьянская депутация перед резиденцией откупщика. Среди них был тот самый дымчато-зеленый, которого Глафира видела плачущим. Из его желтых глаз по-прежнему катились слезы.

***

Первым зданием, встречавшим путников, был большой амбар, уставленный коробами и пифосами с оливками, обмолоченными семенами кунжута, и склад с запечатанными амфорами на подставках. У входа, прямо на дороге, лежал труп пятнистого красно-рыжего вола, запряженного в телегу. На возу, странно скрючившись, примостилась очередная кукла.

– Триаб, сын Огасфена, – идентифицировала его Глафира, сверяясь с записями. – 64 года.

Ксантия заглянула внутрь амбара, не имевшего двери, и крикнула:

– Здесь еще трое!

– Братья-близнецы Огиг и Перефан, 18 лет. А с ними раб писца Дримак. Все погибли от удушья.

Дорога огибала деревню, устроившуюся полукругом на острове. Глафира насчитала всего пятнадцать подворий, состоявших из небольших одно- и двухэтажных домиков, сараев и огородов, окруженных заборами. Для сорока-пятидесяти человек места вдоволь, но если здесь поселить еще десяток-другой, все бы сидели друг у друга на головах. Не этим ли объясняется неприязнь к чужакам и агрессивное стремление зачистить внутренние ряды?

Маслобойни – основные достопримечательности острова – представляли собой навесы с тремя стенами, какими обычно бывают кухни в крестьянских домах. Внутри – несколько маленьких печей с жаровнями, в которых плавало масло, покрытое шевелящейся пленкой из увязших в нем насекомых, весы, полки с пузатыми металлическими гидриями для кипячения воды, низкие скамеечки, черпаки с донышками из бронзовых нитей для процеживания масла и длинные столы. Снаружи – расписные глиняные ванночки для мытья семян, крупные сита и жернова с ярмом для упряжки волов. И почти у каждого предмета лежит или сидит зловещий тряпичный болван без лица.

Глафира читала имена, пытаясь представить, какими были погибшие люди при жизни. И Мегакл, и Орней, и Неоптолем описывали их, как злобных склочников, но пока что они вызывали только сочувствие.

Закончив осмотр маслобоен, девушки перешли к домам, и в первом же обнаружили на кровати двух тесно прижавшихся друг к другу кукол. Влюбленные уснули вечным сном.

– Сагарис и Аскания, – прошептала девушка.

– Муж и жена? – мимоходом поинтересовалась Ксантия, обшаривая взглядом комнату.

Пространство делилось на две части: слева – полки, сундуки, стол и кухонная утварь, справа – широкая кровать, резной ларец и несколько дешевых безделушек. Пол устилала плетеная тростниковая циновка с выцветшим изображением птицы.

– Наверно. Или любовники.

– Что ж, печь на улице, одеялом они не укрывались, следовательно, холода не ощущали.

– Собирались есть, судя по всему, – добавила Глафира, с отвращением разглядывая заплесневелую кашу и протухшие вареные овощи на блюде.

– Денег у них нет, – Ксантия захлопнула крышку сундука. – Ни одного обола. Наверняка стражники стащили, когда уносили трупы. Надеюсь, в поиске монет они не нарушили обстановку и не прихватили чего-нибудь важного для расследования.

Глафира поежилась. Грабить мертвых – последнее дело, хотя ей не раз говорили, что она так думает только из-за своего богатства, позволяющего обзавестись глупыми принципами. Для рядового горожанина пара медяков – это обед и возможность купить необходимую вещь. Но как ни маскируй мародерство, какие оправдания не придумывай, его суть так и лезет наружу во всей своей неприглядности.

– Что дальше? – спросила Ксантия.

– Кузнец Пуреной и его семья.

Они вышли на улицу и повернули направо. Обмазанное глиной здание кузницы не имело окон, а вход занавешивала толстая бычья шкура, так что Глафире пришлось поднять ее и держать над головой, пока Ксантия осматривала круглую печь с приспособленными к ней мехами. На наковальне лежал плуг, рядом аккуратно прислонились молот и клещи. Ни единой куклы, и все инструменты на своих местах.

– Думаю, они умерли вечером, – сказала Ксантия. – Все указывает на это. Масло успели сбить и везли на склад, кузнец, очевидно, закончил работу, распустил подмастерьев и пошел ужинать.

– По крайней мере, хоть здесь нет трупов, – отметила Глафира.

Но в доме, будто в качестве компенсации за пустую кузницу, их поджидали две куклы: одна забилась в угол между пифосами, вторая растянулась на полу рядом с большой миской лущеных бобов и опрокинутым табуретом. Перевернутый стол загораживал проход, остатки еды превратились в склизкую кашицу. Наверняка вонь стояла немилосердная, но обоняние Глафиры уже притупилось.

– Пуреной и его жена Анигра, – прочла она. – О… ого!

– Что такое?

– Анигра умерла не от удушья. Слушай: «Раздроблен череп, сломаны пальцы рук, разорвана печень, на шее, плечах и бедрах синяки» – так записано у Орнея. Ее убил муж!

Кожа девушки покрылась мурашками. Впервые она почувствовала, как нечто зловещее прикоснулось к ней. Ни кровавая затока, ни горы тел не тронули ее так, как отвратительная сцена убийства. Какое-то зло обитало на острове, и это не было преувеличением запуганного лекаря и пьяного начальника полиции.

Ксантия пнула куклу, изображавшую хозяина дома, и достала из-под нее окровавленный молоток.

– Что ж, кое-кого смерть постигла заслуженно.

– Слишком быстро, – насупилась Глафира. – И слишком мягко. Урод даже не понял, что подыхает. Где, интересно, находились их дети? У них двое мальчишек-подростков.

– Может, во дворе?

Они миновали пустой птичник и оказались перед маленьким, трудолюбиво взрыхленным огородом. По обе стороны росли мальвы и всего два дерева: старая финиковая пальма и яблоня. Вокруг последней высились холмики – свежие и поросшие травой.

– Что это? – удивилась Глафира.

– Напоминает могилы. Подай-ка лопату.

Небольшой острый заступ нашелся у сарая, служившего семье чем-то вроде кладовой и хранилища всякого ветхого хлама. Глафира заглянула в приоткрытую дверь и едва не наступила на мертвую кошку. На полу в сидячей позе притаилась кукла.

– Один из мальчишек здесь, – крикнула она, сверяясь со свитком. – Телефа, 14 лет. Кажется, играл с кошкой…

Она осеклась. У ног куклы лежал скребок, деревянная ручка пропиталась кровью, а на тельце животного четко просматривались глубокие раны. Он не играл. Он убивал. Глафира сделала то, чего не позволяла себе много лет, соблюдая реноме лучшей ученицы самого знаменитого лекаря – крепко зажмурилась и выскочила из сарая.

– Держи, – она подала лопату подруге. – Кажется, я знаю, что там будет.

Ксантии понадобилось меньше десяти минут, чтобы раскопать холмики. Под слоем земли покоились мелкие кости кошек, собак и птиц.

– Живодер, – прошептала Глафира.

Ее губы дрогнули, а ладони вспотели. Видимо, все переживания отразились на лице, потому что Ксантия сказала:

– Неизвестно, что еще мы тут найдем. Давай прервемся и отдохнем немного?

Глафира энергично замотала головой. Сама мысль о том, чтоб задержаться здесь хоть на мгновение дольше необходимого, приводила ее в ужас. Для обретения душевного равновесия она предложила следующим осмотреть дом Мелиссы – единственной спасшейся женщины. Хоть за кого-то можно порадоваться для разнообразия.

У ее калитки рос невысокий гранат, широко раскинув ветки. Лепестки облетающих цветков мягко кружили, приземляясь на тряпичную куклу, лежавшую в такой позе, словно человек, почувствовав приближение смерти, полз к своей цели.

– Эол, – представила его Глафира. – Сын старосты, поэт, соперник Мелиссы. Интересно, что он забыл у ее двора?

– Судя по тому, что мы видели и слышали, едва ли он вознамерился извиниться и объявить перемирие.

Вместо забора дом поэтессы окружали плотно посаженные кусты жасмина. Белые цветочки как могли, перебивали запах тлена и разложения, витавший над островом. Однако чего-то не хватало, и Глафире понадобилось некоторое время, чтобы понять – нет пчел. Мошкара, мухи и черви быстро оправились от внезапного мора, а вот трудолюбивые сборщики меда не вернулись.

– Мелисса любит цветы, – сказала она, осторожно дотрагиваясь до бархатных лепестков распустившейся красной розы, обвивающей арку над калиткой. – И птиц. Здесь повсюду кормушки.

– И дом у нее приличный, – заметила Ксантия. – Просторный, двухэтажный, сопоставимый только с жилищем старосты. Подходящий объект для зависти.

Дверь красиво оплетал розовый вьюнок. Глафира тут же припомнила, что его корни и семена ядовиты, могут вызывать панику и помутнение рассудка, но Ксантия огорошила ее другой новостью:

– У поэтессы был ребенок.

Действительно, в большом зале, рядом с неприбранным обеденным столом, одиноко стоял детский стульчик для кормления – керамическая ваза с прорезями для ножек на массивной тумбе. Глафира быстро пробежала глазами по именам на свитке.

– Рим, шесть месяцев. Тело не найдено, скорее всего, упал в реку вместе с матерью и утонул. Боги, какое несчастье! А я еще радовалась, что Мелисса спаслась. Что с ней станет, когда она поймет, что сын погиб?

– Да, хуже не придумаешь, – подтвердила Ксантия, рассматривая большую глиняную табличку, закрепленную в стенной нише. Круглый календарь с выбитыми на нем числами. Последнее отмеченное – четвертый день падающей луны.

Чуть ниже примостился низкий столик с круглым зеркалом и откидной крышкой. Обычно такие ставят в спальне, но, видимо, хозяйка сочла его слишком красивым, чтобы прятать наверху. Внутри лежали гребни, диадемы, шарфы и сетки для волос, деревянный флакончик с духами. Ксантия вынула пробку, и по комнате поплыл знакомый запах фиалки и османта.

– Надо же! – сказала Глафира. – У нее такие же духи, как у меня. Жрец из храмовой мастерской благовоний не зря уверял меня, что это самый модный аромат сезона.

Она заинтересовалась свитками. В доме поэтессы не было отдельной комнаты для библиотеки, зато во всю стену зала тянулись полки с книгами и личной перепиской. Немного поколебавшись, девушка развернула одно из писем и прочла:

«Мелиссе желает здравствовать Луций Атилий. Ноябрьские ноны, год консульства Агенобарба и Пульхра[2], Рим.

Прошу прощения за вмешательство. Ты писала моему близкому другу, Валерию Катуллу, и я с глубокой скорбью сообщаю, что он умер. Это было большим потрясением для всех нас, ведь он не достиг еще и 35 лет.

Если мне позволено рассуждать о содержании письма, предназначенного не для меня, то я восхищен твоими стихами и совершенно уверен, что они пришлись бы по душе моему бедному другу. Я скоро приеду в Александрию и могу привезти тебе что-нибудь из его поэтических сборников – уже заказал переписчикам книг несколько копий…»

– Только представь, Катулл тоже умер! В прошлом году, – крикнула Глафира. – Я нашла письма от его друга. Ты где?

– В кладовой, – отозвалась Ксантия. – Забирай их все и иди сюда.

Мелисса явно была женщиной аккуратной: все вещи лежали на местах, одежда покоилась в сундуках, пересыпанная от моли сухими листами грецкого ореха, пол подметен. Но в кладовой наблюдался некоторый беспорядок: пифосы, кадки и узлы сдвинуты вправо, а слева – абсолютно пустое пространство.

– Здесь что-то стояло, – сказала Ксантия. – Судя по липкой лужице, масло, и довольно много. Не меньше дюжины кувшинов.

– Так и поэтесса занималась контрабандой?

– Стол не убран, – не обратив внимания на замечание подруги, продолжала Ксантия. – Почему? Остальные не успели – смерть застигла их прямо за ужином, но Мелисса находилась не в доме в тот момент.

– Очевидно, что-то ее отвлекло. Мегакл говорил, островитяне напали на нее утром.

– Н-да… – Ксантия захлопнула дверь кладовой и уселась за обеденный стол. Взгляд ее лениво изучал календарь, и Глафира вдруг вспомнила, где видела точно такой же.

– Внутри тайник! – воскликнула она. – Работа механика Горония, он делал похожую штуку по заказу дяди, в подарок нашему стратегу. Попробуй нажать на предпоследнее изображение луны.

Пластины действительно разъехались, а внутри оказались тонкие свитки и несколько восковых табличек: счета от торговцев, долговые расписки и письма.

«Мегакл из Аполлонополя шлет привет несравненной Мелиссе…»

Буквы запрыгали перед глазами Глафиры. «Мегакл», «несравненной», «шлет». Как ни читай, смысл не меняется. Он знал поэтессу и умолчал об этом.

– Тоже возьмем с собой, – заключила Ксантия, не прибавив ни слова.

***

«Лесхей, сын Регнида – 39 лет. Окровавленный труп со множеством ножевых ран найден в сарае для уток, куда покойного заманили двоюродные племянники: Пор (15 лет), Полидор (13 лет) и Гигин (12 лет). Их тела найдены рядом с ним».

– Еще одно убийство, – прошептала Глафира и сунула папирус Ксантии. – Малолетние племянники зарезали дядю.

– А обескровленных трупов не было? – внезапно спросила она.

– Ни одного, – подтвердила Глафира. – Видишь ли, именно благодаря крови и определяется смерть от угара.

– Но затока почему-то бурая, и запах специфический… Итак, у нас два убийства, пропавший младенец и массовая гибель при неизвестных обстоятельствах.

– Как поступим?

– Заглянем в капелею, послушаем, о чем там болтают. Поговорим с Мелиссой, если это возможно. Найдем зеленщика, обнаружившего трупы. Поболтаем с крестьянами – не продавал ли кто оливки у всех под носом. Навестим составителя табличек с проклятиями. Прочтем письма. Вот, собственно, и весь план.

– Звучит так, словно нам придется мотаться по городу, свесив языки.

Тень улыбки скользнула по лицу Ксантии.

– Зато у меня есть способ заставить тени мертвых говорить.


[1] яхчал – большое конусообразное сооружение для получения льда в жарком климате, аналог холодильника

[2] год консульства Агенобарба и Пульхра – 54 г. до н. э.

## Глава 11. Капелея Сида

Летополь,

4-й день растущей луны месяца панемос (4 июня), вечер

Полностью осмотреть остров удалось только к закату. Глафира ощущала внутреннее опустошение и легкую дрожь. Она укуталась в гиматий и тихо сидела в лодке, сопровождаемая все тем же крокодилом. Он спокойно плыл рядом, и девушка разглядела длинный шрам, рассекающий его тело от пасти до задних конечностей.

– Ты ему явно понравилась, – усмехнулась Ксантия, подводя суденышко к пристани. – Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Утром я презирала начальника полиции нома за пьянство, но, клянусь всеми богами, сейчас я бы отдала что угодно за глоток вина. Видел бы меня Никандр. Непростительно так расклеиваться.

– Каждый имеет право на слабость, – мягко ответила Ксантия, подавая ей руку.

– Но ты никогда ее не проявляешь.

– Я это я.

Глафира нервно хихикнула. Самомнение Ксантии стремилось к небесам, и при этом никто не смог бы сказать, что она ошибается в оценке собственной личности. Ум, красота, необыкновенные таланты в самых неожиданных сферах – не восхищаться просто невозможно.

– Что ж, идем пить вино, – Ксантия тащила ее за руку мимо рыбацких лодок, костров, разведенных караванщиками и шумных балаганов, пока они не добрались до капелеи, украшенной вывеской «Лучшее вино у Сида» и барельефом в виде кисти винограда.

Туда шли, бежали и ползли вечерние посетители: еще трезвые и уже пьяные, потные, орущие и норовящие толкнуть. Но они все были живыми, и Глафира ощутила прилив благодарности к каждому из них. Пусть ругаются и даже наступают ей на ноги – так они отгонят безмолвных призраков с Крокодильего острова.

Внутри капелея тоже показалась девушке уютной: ярко горел огонь в жаровнях, рабы чинно разносили еду и выпивку, лавируя между прямоугольными деревянными столами и длинными лавками, игроки в кости спорили, кому делать следующий ход.

– Мы сядем вон там, в углу, – сообщила Ксантия хозяину пивной. – Неси вина, что получше.

Сид почесал в затылке, подозрительно покосился на ножны с мечом и спросил испуганно:

– Ты же не из тех? Ну, не из бывших римских гладиаторш или понтийских наемниц?

– Тебе-то какое дело? – Ксантия смерила его холодным взглядом.

– Да была тут одна давеча. Ростовщик Титий к ней пристал, доказывал, что она не сможет попасть ему в глаз кинжалом с двадцати шагов. Ну и проспорил. Так бедолагу унесли ногами вперед, а из правой глазницы торчала рукоятка моего лучшего кухонного ножа. Свой-то наемница марать не захотела. И ей хоть бы что – села пиво допивать. В полицию ее не забрали, господин стражник сказал, коли Титий сам побился об заклад, так ее винить не в чем. А я остался и без клиента, и без заемщика. Женщины сюда редко заходят, так что к ним всегда особое внимание.

– Не наша проблема, – пожала плечами Ксантия и протянула ему серебряную драхму. – Неси, что велено.

Деньги, уплаченные вперед, совершенно преобразили хозяина: он разулыбался, усадил их за незаметный стол в темной нише и с почтением водрузил на него килик с вином.

– Аркадское, десятилетнее, – провозгласил мужчина.

– Сойдет, – одобрила Ксантия и подала чашу Глафире.

Та хлебнула и сразу почувствовала, как напиток согревает ее, унимая дрожь. Она пообещала себе никогда больше не осуждать людей, пьющих с горя. Мало ли, что они увидели и пережили.

– Письма Мелиссы навели меня на мысль, – сказала Ксантия, закусывая вино мягким овечьим сыром. – Мы соберем всю корреспонденцию, связанную с островом, и попробуем восстановить картину событий.

– А если кроме поэтессы никто не отправлял и не получал писем?

– Не беда. Есть как минимум шестьдесят три проклятия, записанные составителем табличек со слов островитян. Это прольет свет на их отношения. Писец Яхмос тоже кое-что фиксировал на папирусе – вообразил себя знаменитостью, чью биографию непременно стоит прочесть, – Ксантия сбросила с плеча узел со свитками.

– Когда ты успела их забрать? – поразилась Глафира. – Я даже не заметила!

– Ты устала. Зрелище и впрямь удручающее.

– Думаешь, природный катаклизм?

– Предполагала, пока не побывала там. Теперь больше склоняюсь к версии убийства. Слишком много боли эти люди причинили друг другу, да еще влезли в аферу с маслом. Может, существует какой-то яд, испаряющийся с поверхности воды? Затока как-то связана со смертью, я убеждена.

– Никогда о подобном не слышала, – вздохнула Глафира, делая еще глоток. – Но спрошу у Никандра.

– Ты забыла про различных ведьм, шарлатанов и знахарей. Воды затоки пахнут кровью, а кто еще, как не доморощенные колдуны, проводят с ней всякие ритуалы? Мы ищем яд на основе крови. Вдобавок, Тирия пропала, а ведь раньше она промышляла подобным.

Боги! – встрепенулась Глафира, – Мы совсем забыли про нее!

– Завтра с утра займешься поисками.

– А ты?

Вопрос повис в воздухе. Ксантия прижала палец к губам и мотнула головой вбок. Глафира увидела пьяного вдрызг египтянина, пытавшегося встать из-за стола. Его удерживали собутыльники, уговаривая сыграть еще три кона в кости.

– Да не м-могу я. Гворю же, мне в храм пора.

– До рассвета еще часов десять, не меньше.

– Д-ык, речь надо з-заготовить.

– Какую еще речь? – хохотнул его приятель. – Ты всего лишь младший жрец.

– М-меня облачил… обличил доверием сам, – он поднял палец вверх. – В-верховный. Ходить по улицам и рассказывать о ч-чудовище.

– Какое такое чудовище?

– Под Крокодильим островом живет великая матерь крокодилов, – со всей серьезностью заявил египтянин. – Она-то и сожрала нечестивцев. Л-люди должны ж-жертвовать больше и м-млить богов о прощении.

– Еще жертвовать? А рожа у твоего верховного поперек не треснет? Вы и так целыми днями болтаетесь по улицам и клянчите все подряд.

– И никто никого не сожрал, – влез старик в длинной мятой тунике с разодранным краем. – Архитектор иноземный всех передушил.

– Не болтай чепуху, Флефий. На кой архитектору островитяне?

– Так он шпион Аристона, афинского тирана и его приспешников, – пояснил старик с видом человека, посвященного в государственные тайны, и бросил косой взгляд на фигуру, укутанную с головой в дорожный плащ и сидящую спиной ко всем, как бы спрашивая, не возражает ли таинственный незнакомец, что кто-то озвучит его историю.

Но тот не обернулся и не принял участия в разговоре. Очевидно, не хотел привлекать к себе внимания, а вышло наоборот. Глафира сразу же им заинтересовалась, хотя с ее места разглядеть можно было только руки незнакомца, крошащие хлеб (нервы, что ли, шалят?), да ноги, обутые в обычные котурны.

– Эвона, куда хватил, – в дверях показался Кадмий – раб Неоптолема. – Аристона отравили лет тридцать назад. Архитектор в те времена еще кашу по щекам размазывал да слюни пускал.

Даром, что невольник, а говорит свободно. Он явно на особом счету, как у самого стратега, так и у горожан.

– Кадмий! – радостно вскрикнули все хором. Сид тут же бросился к нему с кувшином пива и зачастил:

– А вот ты нам и расскажи, что произошло на проклятущем острове. Что хозяин-то твой говорит?

– Болеет, бедняга. Так его скрутило от этой истории, что и смотреть страшно. Ничего не ест, глину пьет и желудком мается.

– Зачем же архитектора арестовали, ежли он невиновен? – не успокаивался Флефий.

– Пасандр его схватил, потому что больше некого, – ответил Кадмий, с неохотой отрываясь от кружки. – Но мой хозяин разберется, что к чему, уж будьте покойны.

– А правду ли говорят, что там зараза завелась? Эконом подался в самую дальнюю деревню, опасаясь болезни.

– Он трус, что с него взять, – бросил Кадмий. – Вы, почтенные, глупости не слушайте и других поправляйте. Нам тут паники не надо, мы люди разумные. Это в Верхнем Египте принято закатывать истерики чуть что случится. Вот, совсем недавно получил хозяин донесение: в Аполлонополе народ всполошился из-за якобы проклятой вазы.

Все разразились хохотом.

– Боги свидетели, я не шучу: утверждали, что ваза ходит по городу и умерщвляет всех направо и налево.

Еще один взрыв смеха. Чувствовать себя героями за чужой счет – что может быть приятнее. Глафира, в отличие от остальных, находилась в то время в самом Аполлонополе и знала, чего люди испугались: неизвестности. Когда об убийце и его целях нечего сказать, каждый думает, что станет следующей жертвой.

– А я даже рад, что остров опустел, – храбро выступил Сид. – Ко мне заходил один из них. Вина попросил, расплатился. А когда к нему пекарь подсесть задумал, чтоб, значит, выпить в компании, он из-под плаща топор вынул и приказал убираться. Каково? Кто ж из нормальных людей топор-то в капелею берет?

– О, помню-помню, – подхватил Флефий. – Сагарис. Он в город приехал к эпистату, чтоб завещание заверить. Брат у него помер, и покойника звали Сидом, как нашего любезного хозяина.

Все дружно хрюкнули от смеха.

– Ему тоже это показалось смешным. Хотя он и не смеялся вовсе: такой мрачный, волосы светлые, глаза водянистые, и бровей почти нет, а губы тонкие, злющие.

– А я еще одного знал, – похвастался краснощекий пухляш в ярко-зеленом гиматии с желтыми кистями. – Тоже с острова. Эол, сын старосты, пытался мне свои песенки продать. Прямо навязывался, не отставал. Только мне они без надобности, у меня представления веселые. Так и сказал ему: «Если желаешь публику этакой страхотищей пугать – пожалуй в театр, там трагедии любят, а я народ развлекаю».

– Что же это б-были за пессни? – поинтересовался жрец, окончательно передумавший уходить. – Нескладные?

– Да жуть кромешная, – балаганщик плюнул на пол. – И срам. А ко мне люди с детишками идут. Так он, верите ли, прицепился, как клещ к собачьему хвосту: его-де задело, что мои девочки исполняют «Колыбельную» Мелиссы. Я ему втолковываю: ты, брат, нашел, что сравнивать. Ее стихи – услада для сердца и уха, а твои сплошь про насилие и смертоубийство.

– Эола мы часто видели, – подал голос Сид, видимо, любивший находиться в центре внимания. – Он постоянно в городе бывал, ему-то не запрещено остров покидать. Престранный тип, и компания у него нехорошая. Он здесь якшался с сыном вдовы Авентины, что выращивает цыплят. Торговец краденым.

– Ну, это только слухи, – вмешался Флефий. – Их распространять негоже. Можно и того… Нож в бок получить.

– И то верно, – пробормотал Сид, и все разом замолчали.

Глафира готова была поклясться, что спина незнакомца в плаще напряглась, а шея вытянулась. Кто же он такой, раздави его колесница Гелиоса?

Раб стратега простился со всеми и ушел. Публика вновь ожила.

– Разберется он, как же, – фыркнул Флефий, мигом растеряв подобострастие. – Стратег наш давно мышей не ловит. Я почти каждый день ужу рыбу на старой пристани и вижу, как на Крокодилий остров то и дело приплывают лодки: привозят лес, кирпичи, посуду. Нечестивцы жили лучше нас, словно им сам Сет открыл кормушку. Если хотите знать мое мнение, они крали масло.

– Заткнись! – испуганно шикнул хозяин капелеи и замахнулся на него тряпкой. – Кто о таких вещах болтает?

– А что? – вскинулся старик, обводя помещение осоловелыми глазами. – Тут все свои, верно я говорю?

Судя по лицу Сида, он так не думал: испуганно засуетился, предлагая посетителям еще вина, прикрикнул на рабов и всем своим видом демонстрировал деловитость. Остальные преувеличенно бодро схватились за килики, и общая беседа развалилась. Таинственный незнакомец оставил на столе несколько монет и тихо покинул капелею.

– Надо бы выяснить, кто он, – шепнула Глафира, на что Ксантия невозмутимо ответила:

– Нет нужды. Это римский ветеран.

– Как ты догадалась?

– Он машинально разломил хлеб на восемь кусков – так солдаты делят паек. А еще перед тем, как выпить, слегка приподнимал чашу – в честь духа-покровителя легиона. Привычки выдают нас, как бы мы ни вырядились.

## Глава 12. Безутешная мать

Летополь,

5-й день растущей луны месяца панемос (5 июня),

утро

Ларисса сложила свежеиспеченные булочки на блюдо и щедро посыпала их молотым кориандром. Она его обожала и клала всюду: в соусы, сладости, напитки, к мясу, рыбе и птице. Едва ли соседка разделяет ее вкусы, но ведь дареному коню в зубы не смотрят. Вода в гидрии зашипела, забулькала, Ларисса сняла сосуд с печи и заварила пажитник с мятой – то, что нужно для расстроенных нервов.

Напевая, она поставила блюдо и скифосы на лоток, с каким ходят торговцы, и уже потянулась к дверной ручке, как ей навстречу выскочил муж.

– Задница Сета! – выругалась женщина, хватаясь за сердце. – Я чуть не обварилась! Ты чего так рано?

– Да вот, представь, Тотенсену сегодня на рынок не пришел! Спину прихватило. Так что у меня раскупили все яйца: и куриные, и утиные. Вернулся еще взять.

– А за товаром кто смотрит? Опять ребенка одного оставил?

– Ему уже двенадцать, пора привыкать к работе. Ты-то куда собралась?

– К Авентине. Она совсем плоха: не ест, не пьет, вообще не встает. И цесарки ее кричат с утра, как пить дать, некормленые. Ты, кстати, узнал что-нибудь?

– Да что же, душа моя, я могу узнать после того, как ты сама расспросила весь город? – мужчина утер пот со лба и обмахнулся соломенной шляпой. – У меня стольких глаз и ушей нет.

– Э-эх, – досадливо протянула Ларисса. – Нечем обнадежить несчастную.

– Да вернется ее сынок, когда нагуляется. Небось, засел в каком-нибудь борделе и хлещет вино с дружками.

– Так уже дней шесть прошло.

– И что? Его покойный отец на месяцы в запой уходил. По правде сказать, когда Махаон пропал, стало тихо и спокойно: по ночам во дворе не шмыгают подозрительные тени, никто не орет, не свистит, стражники с обыском не являются – красота!

– Что ты такое говоришь? – замахала руками Ларисса, как будто слова мужа превратились в слепня, готового ее ужалить. – Подумай о его матери.

– Я все равно не смогу ей помочь, потому как я не полиция.

– Ладно, – буркнула Ларисса. – Без тебя обойдемся. На столе свежие булочки, возьми с собой.

Она вышла во двор и поспешила к домику напротив. За заборчиком, сплетенным из стеблей тростника, негодовали цесарки в ожидании корма. Полосатый кот, отчаявшись получить еду, добыл ее сам, и теперь играл с толстой мышью. Белье на раме пересохло, возле печи лежала нетронутая растопка. Ларисса откинула тяжелый тканевый навес, заменявший входную дверь, и крикнула:

– Авентина! Авентина, ты дома?

Никто не отозвался, и женщина испугалась. В последний раз она видела соседку вчера вечером, но мало ли, что может произойти с одинокой вдовой за ночь. К ее сыну и вправду шастали сомнительные приятели, предпочитавшие скрывать лица под темными гиматиями. А ну как, Махаон сбежал от долгов, и кто-нибудь из них прирезал его мать? С холодеющим сердцем Ларисса обошла комнаты и заглянула в спальню. Авентина неподвижно лежала на кровати, уткнувшись в стену.

– Да жива я, жива, – проворчала она, и Ларисса испытала огромное облегчение. – Помереть спокойно не дадут.

– А я принесла чай с булочками, – она постаралась, чтобы ее голос звучал бодро.

– Зачем?

Ларисса слегка растерялась от такого вопроса, но потом поняла, что соседка имеет в виду, и тихо ответила:

– Потому что мне не все равно. Ты не одна. И мы обязательно найдем твоего сына, верь мне. Знаешь, какая я: душу вытрясу из каждого летопольца.

Авентина повернулась к ней и села. По бледным щекам катились слезы, глаза опухли. Она крепко и благодарно сжала руку Лариссы. Та, пользуясь случаем, быстро подала соседке скифос с чаем.

– Пей. Утром я услышала, что в город приехали две девушки из Арсинои, которым стратег поручил дознаться, что случилось на Крокодильем острове. Так вот, одну я видела сегодня и сообразила, кто она такая. Помнишь, у нас как-то ночевал путешественник Агаклей?

– Помню, – кивнула Авентина. – И что?

– Он рассказывал про внучку вдовы торговца тканями – Глафиру. Дескать, девочка по письмам догадалась, что произошло с похищенной женой Серена. Она-то к нам и приехала со своей подругой.

– Да ну! – глаза Авентины вспыхнули искоркой надежды.

– Клянусь богами! Мало того, она живет в двух шагах отсюда, прямо в нашем квартале, в «Первой гостинице Диодора».

– Пойдем туда немедленно! – Авентина вскочила на ноги. – Конечно, она занята поручением стратега, но я на колени стану и буду умолять…

– Сначала позавтракай, – Ларисса мягко, но настойчиво усадила ее на место. – Если ты грохнешься в обморок по пути, это делу не поможет. А я пока накормлю твоих животных.

Через полчаса они уже бежали по улице, лавируя между разложенными по обе стороны дороги корзинами, птичьими клетками, узлами, набитыми перьями, и публикой, выбравшейся за покупками. Ларисса, счастливо разминувшаяся с толстым лоточником, тут же поскользнулась на капустном листе и толкнула какую-то старуху, незамедлительно осыпавшую ее проклятиями.

– Погоди, – выдохнула она, запыхавшись. – Нельзя так мчаться, нас примут за воровок.

Авентина обдала ее пылающим взглядом, но скорости не сбавила. «Только что почти умирала на моих глазах, – ворчливо подумала Ларисса. – Шаталась от слабости, а теперь, поди ж ты, несется, как четверка лошадей». Однако уже перед самой дверью гостиницы соседка вдруг замерла в нерешительности.

– Заходи, чего ты?

– Страшно, – Авентина облизнула пересохшие губы. – Вдруг откажет? Может, надо было деньги захватить и предложить ей? Эх, ну как же я не догадалась!

– Успокойся, – потребовала Ларисса и толкнула створку.

– Милости просим, – обреченно вздохнул голос справа, и обе женщины вздрогнули – после слепящего солнечного дня темнота внутри казалась беспросветной.

Зажглась лампа и высветила лицо с уродливой родинкой и неприветливым выражением. Привратница отложила костяные спицы и нечто похожее на рыболовную сеть.

– Желаете комнату? – заученно и равнодушно спросила она. – Оплата сразу. Питание…

– Ильва, это мы, разуй глаза, – перебила ее Ларисса. – Как ты вяжешь при таком тусклом свете? Скоро совсем ослепнешь. Нам бы с твоей постоялицей поговорить.

– С которой? – прищурилась привратница, не ставшая любезнее, когда узнала соседок.

– С Глафирой.

– Это рыжая, что ли? – спицы опять замелькали в ее пальцах. – Странная она, скажу я вам. Своего осла бережет пуще родного дитяти, холит подлеца, лелеет, и даже верхом на нем не ездит, точно он заколдованный царевич. Зато язву мою вылечила! Помните, я все жаловалась, прямо на ноге ранка загнила, рядом с большим пальцем – боль невыносимая. Так вот она достала какой-то бальзам, промыла ее и перевязала. Просыпаюсь, гляжу – корочка сухая появилась…

– До твоей язвы нам дела нет, – оборвала Ларисса. – Ты скажи, в какой комнате девчонка, она нам срочно нужна.

У них с привратницей сложились непростые отношения. Обе любили первыми узнавать новости, и Ларисса часто лидировала в гонке. Теперь же Ильва ее обскакала, успев познакомиться с самыми ожидаемыми гостьями города. Смакуя момент триумфа, она не торопилась отвечать, делая вид, что сосредоточенно считает петли. И, наконец, снизошла.

– Так нет ее, – из груди привратницы вырвался клокочущий всхрюк, второй подбородок задрожал, как студень. – В жизни не угадаете, куда понеслась. Купила у старой Асти козлиную ногу и пошла крокодила кормить!

Авентина посмотрела на Лариссу почти обвиняюще. Вот, мол, обещала чудо, а сама привела меня к какой-то малахольной. Но Ларисса тут же нашлась:

– А что тут странного? Глафира из Арсинои, для них крокодилы священны, им там целый храм выстроили. Не знали?

Ильва обиженно засопела. Она очень гордилась, что умеет считать, читать и даже писать, но о других городах имела весьма смутное представление, поскольку не покидала пределов нома.

– Ну, идите тогда, чего встали? – буркнула она. – У меня еще дел по горло.

И, как ни в чем не бывало, продолжила вязать, громко считая петли.

***

– Это она что ли? – шепотом спросила Авентина, когда они дошли до пристани.

Худенькая девушка с рыжими волосами, зачесанными наверх, стояла у самой кромки воды и задумчиво смотрела вдаль. К счастью, крокодила поблизости не было, и Ларисса решительно подтащила соседку поближе.

– Она самая.

– Слишком молода. И тоща.

– Тебе из нее не похлебку варить, – раздраженно шикнула Ларисса и сказала уже громче. – Здравствуй, любезная Глафира!

Девушка обернулась, машинально ответила на приветствие кивком, и только мгновение спустя вопросительно приподняла брови. Пока Ларисса прикидывала, с чего бы начать, Авентина выпалила:

– Сын у меня пропал! – и залилась слезами.

– А полиции не до него, – прибавила Ларисса. – Всех заботят только смерти на острове.

– Я небогата, но заплачу, – засуетилась Авентина, обшаривая пояс и забыв, что кошель остался дома.

Круглые голубые глаза рыжей девушки растерянно захлопали. Расценив молчание, как отказ, несчастная мать упала перед ней на колени и обхватила за ноги. «Ты же ее спугнешь, балда, – с досадой подумала Ларисса. – Тут не причитать надо, а толково объяснить, что случилось». Она шагнула вперед, чтобы отцепить соседку от Глафиры. Вода в реке внезапно вспенилась и рванулась вверх потоком брызг. Челюсти крокодила лязгнули в воздухе.

– Боги!! – хором взревели Ларисса и Авентина. Одна единым скачком преодолела расстояние в шесть шагов, другая, запутавшись в гиматии, покатилась прочь, как свернутый ковер.

Не бойтесь, – увещевала Глафира, догоняя их. – Он совершенно безвреден. Куда же вы? Постойте! Я тоже кое-кого ищу, и, может быть, мы поможем друг другу!

– Отлично, – одобрила Ларисса, переводя дух. – Я знаю все сплетни в городе. Только давай поговорим в другом месте. Без крокодилов.

## Глава 13. Старушка, младенец и пропавший без вести

Летополь,

5-й