Екатерина Юшко
Мать: Нет всему, что не устраивает. Книга о Женщине и для Женщины с большой буквы

Фото Владислав Воронцов

Ответственный за издание А. Юшкевич

Арт-директор М. Шипулина

Художественный редактор Е. Массальская

Литературный ассистент С. Лямина

Литературный редактор А. Перкова

Корректоры А. Черникова, А. Семенова

Верстка А. Зиновьев

Постоянно в бегах, мы по жизни мельком,
Устремляясь в поток невозврата,
Забываем, зачем мы на свете живем —
И какая это награда.
Забываем смотреть на любимых людей,
Забываем болтать без умолку.
Забываем закрыть скрипящую дверь,
если кто-то ушел втихомолку.
Оглянитесь назад!!!..
Сколько мельком прошло,
Сколько радости вы упустили!
Сколько времени было дано,
чтобы счастье вы ощутили.

Е. ЮШКО

От автора

Когда-нибудь я стану бабкой, и внуки будут расспрашивать о моей бурной жизни. И я с удовольствием – и со смехом! – начну докладывать. А сейчас я хочу рассказать о ней вам, дорогие читатели. Кто знает, как изменятся мои взгляды да и вообще человечество лет через…дцать. Мои внуки будут задаваться другими вопросами, а я – мыслить не только как мать, но и как бабушка. Активно работающая, путешествующая и с наслаждением проживающая день за днем. С внуками буду сидеть исключительно по собственному желанию!

И потом напишу продолжение: «Праматерь», где появятся заводы, газеты и пароходы. Книги – они же как дети. Заводятся сами собой.

Пару лет назад моя интуиция четко увидела текст и обложку с названием «Мать». Не «Мама», не «Матушка» или «Мамочка»: строго, официально, как пишется в документах. Слово очень объемное: в нем помещаются зрелость, страсть к продолжению рода, ответственность, море любви, уважения и поддержки, победы над адскими трудностями, где без черного юмора не прорвешься. Полный цикл жизни: рождение, становление, зрелость, уход.

Я фиксирую события во всей гамме переживаний, когда ржешь от отчаяния, плачешь от радости, воешь от боли и таешь от нежности. Со старшими детьми мы переживали события, смысл которых был им непонятен. Пояснять было некогда, и теперь я стремлюсь поделиться той частью себя, которая в кутерьме оставалась за кадром. Хочу своим примером показать, что жизнь – это самый крутой подарок, который мы получили. И самое классное, что мы в состоянии подарить своим детям, – ощущение радости от такого подарка.

Психологи говорят, что факт жизни важнее условий, в которых она развивалась. Мы благодарны любым матерям и отцам за то, что они дали нам ее.

Пусть эта книга останется моим детям как память и почва для размышлений, где можно сначала поплакать, потом истерично поржать.

Без чего я хочу обойтись в этой книге

Без вранья. Без нотаций с советами. Без политических деклараций и «синечулкизма».

Что я за человек

Я безумно люблю свою родину и побывала во многих ее краях.

Я вряд ли убьюсь на работе, потому что работать мне нравится. Результаты, которых я достигаю, заводят меня с полуоборота.

Я за открытые и честные отношения между полами. За крепкие семьи не ради детей, а ради того, что нам здорово вместе. За уважение к старшим. За труд на пути к своим целям. За радость и наслаждение каждым днем.

О чем я рассказываю

Эти истории из моей жизни как они есть. Про мою маму с ее четырьмя мужьями и свекра, которому я подарила туфли на свадьбу и/или в гроб. Про то, как я встретила мужа и как не встретилась с его мамой. Как я работаю в «мужском» бизнесе. Как получилось, что у нас с мужем шестеро детей (спасибо, ребятки, что вы позволили быть вашей мамой), и как мы с собой, да и с ними, справляемся.

Многодетная мама – не приговор, а прививка от всех неприятностей. Дети – неотъемлемая часть материнского сердца: когда вырастут, они уйдут, но навсегда останутся главным в жизни матери. Отчаяние – не конец, а последняя пауза перед чем-то прекрасным, а бизнес – тот же ребенок, а не просто «зарабатывать бабки». Это то, что ты делаешь от души, день за днем, из года в год.

Демографы говорят, что рождение детей потеряло в наше время экономический смысл. Раньше дети чуть подрастали и начинали работать и в доме, и в поле. Сейчас в плане усилий и денег это инвестиция в их обеспеченное будущее. Бизнес – это то, что подаст коньячку и икорки в старости. Заодно и детей угостим.

Я знакомлю вас с этим опытом для того, чтобы вы посмотрели, как все бывает, как я это чувствую. Мне интересно, как вы это чувствуете. Как это можно перепрошить, трансформировать – чтобы потом оглянуться и кайфануть от ретроспективы.

Добро пожаловать в мою жизнь!

Блок 1 – Я

1

Что можно сказать обо мне? Здесь хочется смущенно отмахнуться, нервно пожать плечами и выдать что-то в духе:

– Ой, да ничего особенного. Самая обыкновенная.

У меня синдром самозванца – когда вроде что-то делаешь, а внутри постоянный шепот: «Ну это просто повезло, ничего выдающегося». Мы с синдромом самозванца вместе давно и прочно, сплелись руками и ногами. Уже непонятно: то ли он со мной, то ли я с ним. Поэтому мне сложно говорить о своих достижениях и победах. Я этого не люблю – не победы, конечно, а хвастаться ими.

В этой книге я переборола себя, чтобы честно рассказать свою историю. Каждый этап моей жизни – как отдельный сезон сериала. Вот смотришь первую серию – все определенным образом в голове укладывается, а потом раз – другая серия, другие приключения и люди! И угол обзора смещается, точка зрения меняется. Все, что произошло раньше, обретает новые оттенки, смыслы. Да так, что уже не знаешь, что ждет впереди.

Обо всем по порядку.

Мой сериал, как и у всех, начался в детстве. Я тогда была до ужаса неуверенной. Очень ранимой. Любое слово могло меня задеть, обидеть до глубины души. Я, конечно, старалась держать марку, насколько получалось. Но это совершенно не отменяет того, что окружающие были способны ранить меня буквально взглядом.

Причем обижалась я глубоко, хотя отходила быстро. Вроде только что сидела обиженная до слез, а тут конфетку дали – и все, снова счастливая. Вот такая детская простота. Рыбка Дори в русско-советском исполнении.

Сейчас, глядя на своих детей, я узнаю в них себя. Бывает, сорвусь, накричу – и тут же бегу в ванную реветь. Стою, думаю:

– Дурочка ты, зачем так?

И самозабвенно страдаю, мучаюсь угрызениями совести. А они что? Дети уже через пять минут бегают, как будто ничего не произошло, и любят меня. Безусловно, искренне, всем сердцем. В общем, такие же отходчивые, как и я. Хоть и маленькие.

И еще в такие моменты, когда ссора гаснет и наступает затишье, понимаешь: сила любви – это что-то невероятное. Разве бывает так, что кто-то способен любить полностью, тотально, все прощая другому? Бывает. И моя семья доказывает это каждый день.

Впрочем, рано мы заговорили про семью! Вернемся в мое детство. Вторая серия этого, казалось бы, безмятежного сериала вышла довольно жесткой – первый серьезный удар случился, когда мои родители развелись. И никакие конфеты здесь не помогли. В один момент маленькая я оказалась в центре чего-то, о чем раньше только догадывалась. Носить чужие тайны ребенку было непосильно – пришлось резко повзрослеть.

Что бы сделали многие другие дети на моем месте? Пошли бы и все рассказали кому-нибудь – так, как это должно быть. Детям тяжело справляться с грузом взрослых проблем, он им просто не по плечу. Но я держала это в себе, потому что в маленьком теле уже жила взрослая девушка. Ее не должно было там быть – ее выдернули из будущего, посадили внутрь ребенка и заставили усвоить первый урок. Урок осознанности. В тот момент я впервые почувствовала: что-то в этом мире может зависеть от меня.

Здесь каждому хотелось бы затишья, какого-никакого хеппи-энда, однако третья серия оказалась ничуть не легче. Она не просто началась – она вломилась с грохотом. Мне было пятнадцать лет, когда я пережила насилие. Не буду рассказывать подробности. Скажу лишь одно: в тот момент я не просто повзрослела – я постарела. Этот час разрезал мою жизнь пополам – на до и после. Когда я в восемь утра брела домой мимо школы, а мои одноклассники шли на уроки, в голове билась одна мысль: «Это все. Конец всему».

Но конец не наступил. Да, мне потребовалось время, но первое оцепенение прошло, и я поняла, что могу выбрать: оставаться и застрять в боли, ненависти и страхе или предпочесть жизнь. В какой-то момент я сказала себе:

– Все. Достаточно. Мы идем дальше.

Этот выбор дал мне силу, хотя была и обратная сторона: я долго не доверяла людям. Очень долго. Не могла доверять даже самой себе. Но с годами – и благодаря своему супругу – я поняла, что без доверия невозможно построить ничего: ни семью, ни карьеру, ни настоящую жизнь. И снова начала учиться доверять.

Таких серий в моей жизни было немало, каждая оставляла след, меняла меня. Даже теперь, будучи взрослой, выйдя замуж и став матерью, я могу сказать одно: я все еще продолжаю расти, становлюсь новой версией себя.

Сейчас мне сорок пять. Кто-то скажет:

– Баба-ягодка опять!

Да какая там «ягодка»? Скорее поченька. Да-да, поченька – не правая-левая, а на дереве. Живая, готовая вот-вот раскрыться. Хотя раньше мне казалось, что в этом возрасте должна даже не зрелость прийти, а уже полноценная такая, сформировавшаяся мудрость. Но я смотрю на себя, разбираю свою жизнь на фрагменты – этапы взросления, перемены, взлеты и провалы – и понимаю, что мудрой себя вряд ли могу назвать.

Какая мудрость у женщины, которая в сорок пять взялась писать книгу под названием «Мать»? Мать – это Екатерина II. Мать всея Руси. Громко, внушительно – мать.

Но вот я здесь. Сижу, пишу, делюсь. И да – мне есть, что сказать. Девчонкам, таким же, как я, – хоть в десять, хоть в двадцать, хоть в пятьдесят. Мальчишкам, парням, мужчинам. Я уверена, что вообще-то каждому из нас есть, чем поделиться друг с другом.

Да, мне сорок пять. И я теперь другая. Не такая, как в детстве. Не такая, как вчера. Даже травма колена, которая грозила мне гангреной и могла стать концом, в итоге стала началом. Она научила меня быть Женщиной – сильной, красивой, сияющей изнутри. Напомнила мне, что жизнь – это всегда выбор.

Каждый раз, когда мне было больно, страшно или тяжело, я вставала и говорила себе:

– Ты справишься. Ты сможешь.

И знаете что? Я справлялась. Все, что со мной происходило, делало меня сильнее, ярче, лучше. Даже когда казалось, что сил больше нет, я находила их. Потому что каждый раз выбирала жизнь.

Все это научило меня одному важному правилу: все плохое, что случается, всегда можно превратить в опыт. Разумеется, если ты выберешь не застревать в прошлом, а идти дальше. И я всегда выбираю идти дальше. Потому что моя жизнь – это не просто сериал. Это история, которую я пишу сама.

Моя книга – не стройное повествование, а своеобразный автопортрет, выписанный из боли, надежд и побед. В разделе «Я» – главы, которые рвут на части, заставляют заглянуть внутрь себя. Это моменты, когда жизнь подводила меня к краю, проверяла на прочность, а потом создавала заново.

Каждая история во вселенском масштабе, конечно, короткая, как вспышка, но и болезненная, как ожог.

Эти главы про трансформацию: мой опыт, мою борьбу, мои победы, мои личные эпизоды, которые перевернули все внутри и научили жить иначе.

1 глава
Мой шестой

Потому что мне нравится нравиться

Вы когда-нибудь пробовали заниматься любовью с запакованной в гипс ногой? А потом она распакована, но пока что не гнется? Представьте себе позу «догги» с откляченной палкой-ногой. Ожившая Барби из инклюзивной брюнеточной cерии перебралась из палаты в реальность. Каблуки надеваю – а как на них ходить? Любимые платья с кроссовками смотрятся сразу на выброс. В зеркале бледная грустная женщина. Кто она? Блин… Это ж я.

Не думала, что обычная травма убьет мою женственность. Тело помнит старые трюки – и ежится от того, что не может их исполнить. Я как будто Шумахер после инсульта. Для такой зажигалки, как я, это даже не боль. Это шок. Заморозка витальности. Все! Я смородинка на прилавке «Вкусвилла». Смотрю из пакета и жду, когда бросят в компот.

Полгода в больницах меня грела надежда, что все заживет. Заживет во всех смыслах. Сквозь перевязки и операции. Штифты и антибиотики. Потом более мощные антибиотики. А потом крайне редкие, из резервного ряда, по силе воздействия похожие на химиотерапию (ни одного микроба в кишечнике не оставили). И весь этот труд для чего? Чтобы я превратилась в старушку с клюкой? От ужаса я не могла даже плакать. Зачем теперь жить?

Сорок шесть килограммов почти неживого веса утратили интерес ко всему. Знаете, я любила пофлиртовать. Не с целью поймать приключения на свою аппетитную задницу. А из любви к жизни и собственной женственности как волшебству, из которого может выпрыгнуть новая жизнь. А потом еще новая. И еще. Злата, Аня, Макс, Костя, Маша… А муж был так рад мне любой. Даже спящей. Как в анекдоте, знаете? «Будешь т…хать – не буди».

И вот лежу я такая, готовлюсь вовсю помирать. Есть не хочется. Сплю часов по двадцать в сутки. От вида винишка блевотный рефлекс. Представляю, как можно было бы меня хоронить. Костлявая Барби рвет последние колготки и пространство в розовом гробике. Коллекция туфель торжественно плывет на кладбище в лимузине, чтоб пригодиться хозяйке в загробной жизни. Муж с детьми в черном… нет, лучше в розовом.

«Обалдеть! Я беременна!»

И тут в замороженной ягодке проросло семечко. Говорили Спящей красавице: «Не трогай веретено!» Представляете, моя женственность-то не спала. Цикл шел как часы. А уж я себя знаю. Полдня задержки – привет, новый теплый орущий комочек, мы ждем тебя в этот волшебный мир.

Я же толком ходить не могу! Откопала на полочке в ванной завалявшийся тест. Ну точняк! Две полосочки. Звоню Наде, подруге своей, у которой рожала.

– Надя, пожалуйста! Выпиши мне рецепт. Мне не нужен шестой ребенок. Мне нужен гробик. Я это не вывезу, понимаешь? Давай мне таблетку какую-нибудь… чтоб избавиться.

А Надя (Надежда же!) говорит:

– Кать, вопрос не ко мне. Ты же знаешь. Я за любой кипеж кроме абортов. Ты мужу сказала? Сейчас я ему позвоню.

– Ты вообще чья подруга, Надь? Если расскажешь ему, в суд подам на тебя!

– Кать, ну правда… Ты хотя бы с этой темой переспи.

Лежу, дальше думаю. Как мне жить с такой новостью? Надо же с кем-нибудь поделиться. Сказать старшей дочери? Она первая мужу сольет! Так и заснула.

Утром муж встает на работу. Я смотрю на него умирающим взглядом. И слышу откуда-то собственный голос:

– Прикинь, я беременна. Хоть помирать не одной… Буду нянчить в загробном мире.

Муж такой… И берет меня на руки. Все мои сорок шесть килограммов.

Я бормочу про аборт, что я толком и есть не могу, вся еда возвращается, и почти не хожу, ходить не могу, это что, мне не в коляске же гулять перед родами на большом сроке, и в таком истощенном состоянии делать новую жизнь – это значит обрекать ее на страдания, будет больной человечек, и вообще я устала, хочу на ручки и спать…

– Спи, спи, дорогая. Я все устрою, дети помогут… Ох, как же здорово, что ты у меня есть… Я люблю тебя!

Где-то через месяц непрерывного сна и нытья я начала потихоньку вставать, есть и даже немного шутить.

«Я – Лёфа!»

Спустя девять месяцев из меня выпрыгнула шестая новая жизнь. И когда я приехала с ним домой из роддома, в моем сознании рухнули стены. Я поняла, что преграды у нас в голове. А возможности жизни – безграничны.

«Я – Лёфа!» – говорит мой милый четырехлетний Козерог. Спасибо тебе, что пришел в этот мир.

Часто вспоминаю свою шестую беременность.

«Смотри, как он славно устроился у тебя в животе, – говорила на УЗИ Надя. – Уперся рукой в свод твоей диафрагмы. Будто сердце поддерживает. Ты чувствуешь эту маленькую лапчонку?»

«Чувствую, – говорю, – что мне кто-то ногой отбивает, как господину Атосу, печень». А у самой душа тает от такой милой разносторонней поддержки. «Ты послушный малыш? – спрашивала я его. – Пошевели ножкой… «Тыдыщ».

«Тыдыщ, – прогремело в моей голове, когда Надя сказала, что родился парнишка, пятьдесят восемь сантиметров. – Какой подрощенный! Самый крупный из моих деток. Я что, на пару месяцев отключилась, пока он внутри меня рос? Может, ему уже сиську не надо?» Я честно пыталась кормить грудью каждого из своих пятерых, но что-то всегда шло не так. Бедную Злату я этим чуть не угробила, думая, что ей хорошо висеть на мне, пока врач не сказал, что она засыпает от голода.

Указав на дверь роддомовскому специалисту по ГВ (так современные мамы сокращенно называют грудное вскармливание), я спросила Надю, как пресечь в этот раз всю лактацию на корню. Получила таблетку.

Гормон ударил, откуда не ждали

Вот мы и дома. Развожу сыну смесь, поясняя мужу, что приняла препарат от выработки молока и танцевать с молокоотсосом в этот раз не будем.

Засекаем время между кормлениями. Спим. Но материнская совесть, оттого что я лишила детку трех капель молозива, червячком изнутри подвывает, и я каждый раз перед ним извиняюсь, что выбрала смесь. «Ладно страдать тебе, мама, – хихикают старшие дети. – Смотри, зато какие у него щеканы». Смотрю и успокаиваюсь.

А успокоившись, мы с мужем решили закрепить это благостное состояние. Ребенок на ИВ (искусственном вскармливании) = свободная для свиданий мама.

Через пару недель жизни Левы уже в шестой раз счастливый отец заказал столик в ресторане. Я чудом натянула любимые джинсы и сделала символический мейк. Сели, заказали, болтаем. Но, чувствую, кольца все больше врезаются в пальцы. Жмут, не снимаются. Слушаю музыку. Попиваю лимонад. Муж встревоженно вглядывается: «Катя, что у тебя с лицом? Ты опухшая».

Иду в туалет… мама дорогая! Глазенки-то узкие! Щеки раздутые! Стремительно оплываю. «Надя, – звоню из кабинки. – А что это?» – «Это программа “антилактация”». Ресторан разложил наш парадный заказ по коробкам, едем домой.

Жуткий отек длился месяц. Я походила на рыбу-молота: бесформенное отекшее тело, глаза где-то «там». Американские горки эмоций пугали семью: мне хотелось то плакать, то демонически хохотать. Меня доводили до слез бытовые мелочи – оговорки, упавший ключ или соска, не закрученный кем-то тюбик зубной пасты. Каждый день я рыдала, что я ужасная мать, что кормлю дитя смесью.

Но шаг за шагом гормоны устаканились. К младенцу была приставлена няня, и прояснившееся сознание зафиксировало, что момент, где я мертвая кукла с внезапным зародышем, позади. Мальчик вылез, и мне пора выползать – из депрессии, усталости и отчаяния. Пройдя травматичный, на грани смертного опыт, я, как герой волшебной сказки, вдруг ощутила, что жить надо в радость, пришло время стать такой, как хотелось всегда.

Суперсекси-мама. Не для того, чтобы с каждым в постель. А чтоб все замирали: «Вот женщина-вамп!» Соблазнительница. Для любимого мужа.

90–6(5)–90

Провела ревизию гардероба. Оставила самое-самое – и пошла делать грудь. Всегда хотела! Вот под нее надо будет пошопиться. Добавляем блефаропластику… Ну… богиня! Богиня. Здорово, что после родов не разнесло. Самооценка летит до небес. А я к мужу. Сначала в дом входит грудь (мысленно балансируя крыльями, привыкаю держать спину прямо и с сиськиным весом), потом вхожу вся. Неужели я воплотила мечту? Ущипните. Муж просто в восторге. А я грудным голосом говорю: сто процентов предохраняемся, ок? И толкаю в кровать.

Исполнив финальную «догги» фирменным стилем негнущейся Барби, я отправляюсь в спортзал разрабатывать ногу. Пашу на тренировках – колено не гнется. Месяцами не вылезаю из зала… ну максимум градусов шестьдесят пять. Не сдаюсь. И тут – хрусть. Мой тренер, прошедший практику гестапо, гонит домой: похоже, что я тебе ногу сломала. Жалуюсь ортопеду и слышу. «Кать… я смотрю на твой снимок. Все отлично. Протез стоит на месте. Но пойми, что при любом раскладе ты даже мысленно не пробуй согнуть его больше шестидесяти пяти. Девяносто тут точно не будет».

Взрываюсь: «А для чего вы мне говорили, что будет до девяноста?» – «Если бы мы тебе сразу сказали… ты вряд ли согласилась бы на операцию». – «Ешкин кот, зря я, что ли, по два часа в день упиралась в спортзале?»

Я дала себе пару месяцев на проверку гипотезы, снизив нагрузку до часа. Результат не меняется. Ладно! Пусть так. Шестьдесят пять точно лучше, чем вечно сто восемьдесят. Закрываем вопросик. Я сделала, что могла.

Люблю свои шрамы как символ опыта. Не понимаю людей, которые советуют сделать на этом месте для маскировки татуху. Это ведь жизнь! Пусть будут.

Гардероб наполняется платьями, блузками, брючными двойками. Новые, более стильные украшения. Туфельки выбираю помягче, на плоском ходу. Одиннадцатисантиметровые шпильки стоят на приколе. Но каблучки, каблучки… как без них?

«Катя, ты что себя гробишь?! Сейчас же надела кроссовки!» – Мой доктор засек проскочивший в соцсети кадр в Jimmy Choo… В другой раз буду прятаться от фотографов.

«Женщина моя!»

Рождение, роды, появление Левы на свет – все это вдохновило меня быть более женственной. Этот маленький львенок смотрит на меня восхищенным взглядом с младенчества.

Лева был «подарочный» малыш. Когда кричал, то по делу и без слез. Всегда было ясно, что здесь нужна еда, а тут сменить памперс. И сразу же с улыбкой замолкал, когда я подходила. А мне не хотелось ни на секунду его отпускать. Мы кайфовали оба – что вместе, что живы. Я таскала его за собой – на кухню, в гостиную. Готовлю – лежит в пледике, улыбается. Работаю – он «работает» рядом: гулит (пусть и не гуглит), ножки трогает, деловито шуршит погремушками. Я все время с ним разговаривала. А потом он стал отвечать. «Иди к мамочке!» – «Иду к мамочке». Рано заговорил, в полтора года.

Он четко ловит мое настроение. Если мне грустно, прижмется. Если радостно – улыбнется. Какая-то у нас космическая связь. Когда он смотрит мне в глаза, у меня все болячки проходят. Он любит повторять: «Женщина моя. Самая красивая женщина моя». Сам шалит, хулиганит. Смотрю на него исподлобья и слышу: «Люблю тебя!» – и сын восторженно замирает.

Мне кажется, нет людей, которые не кайфуют от Левы. Аня часто берет его на прогулку. Ее восемнадцатилетние друзья ему радуются, как дети! Возятся с ним, рассуждают. Он полностью строит всю их тусовку!

Еще он помогает мне одеваться. Говорит: «Бвузу эту… цепочку эту… Я подарю тебе синие бусы». Радуется моей новой прическе и маникюру. К порогу бежит: «Покажи!» Я ему показываю красивое. Ни разу не сказал, что ему не нравится. Полное принятие меня во всех видах. Это такое… освобождающее от комплексов чувство. Когда тебя любят и принимают как есть. В макияже, без макияжа. Когда пришла с фотосессии в профессиональном мейке, он мне сказал: «Королева! Ты на сцене выступала?»

Он очень любит дарить мне цветы. Идет с папой гулять: «Давай маме цветы купим!» И сам выбирает. Однажды оставили детей у родственников и с мужем на дачу уехали. Когда забирали, он где-то ромашку сорвал на клумбе и подарил мне. И не хотел признаваться, что просто сорвал. «Я купил! Я купил!»

Скоро моему любимому маленькому мужчине четыре. Я поощряю его стремление выражать свои чувства. Говорю: все девочки хорошие и заслуживают цветов. Даже когда ведут себя плохо.

Как я его обожаю! Милый, родной. Я дала тебе жизнь. Ты открыл во мне Женщину.

Упасть – это всегда подняться

В этой истине я окончательно утвердилась, когда прошла состояние замирающей «куколки» и последующего перерождения в еще более прекрасную и чувственную богиню, чем прежде. Главное – помнить, что за закатом приходит рассвет, а за падением – новый взлет.

2 глава
Мама и клофелин

Помню, как в первый раз собирались купать Злату.

– Иди ко мне, моя лапочка, – говорила бабуля. – Сейчас мы с тобой этим юным родителям будем показывать, как младенцев купать. У бабушки опыт! Двоих детей подняла! Уберите этот дурацкий надувной круг. Ставьте ванночку.

Мы с Максом, стараясь не ржать, смирно слушались. В маминых устах любой простой смысл трансформировался в стендап. Где она этому научилась?

Калибруем температуру воды.

– Смотрите, студенты! Учитесь, пока живая! Аккуратно снимаем подгузник и, чтоб детишка не напугалась, поливаем сначала водичкой: ру-у-учки, но-о-ожки, теперь погружаем попочку… ух, вот и все! Видите, улыбается! Значит, правильно делаем. Водные процедуры даны, чтоб расслабиться!

– Мам, а что там вокруг нее плавает? – спрашиваю я, вглядываясь в волнишки на поверхности воды.

– Где плавает?

– Вокруг нее, посмотри. По-моему, это детская неожиданность!

– Точно! И в самом деле она. Говорю же, расслабилась деточка!

– Ма-акс, – троллю мужа. – Смотри, твоя теща дает мастер-класс по купанию первенца!

– Ладно, – ржет мама. – Сливайте воду! Будем отмывать.

– А я думаю, чем воняет? – вынимая затычку, задумчиво тянет Максим.

– Родное не пахнет! Богатая будет, – парирует бабуля. – Иди ко мне, деточка! Боевое крещение пройдено.

Мама быстро втянулась в роль бабушки. Мы оставляли у нее детей на выходные – учились, тусили, работали. Детям с ней было весело и спокойно. Они вместе готовили, учили стихи, устраивали спектакли. Злату водили на бальные танцы. Она была Золотишечка, Золотце, Золотко, самый одаренный ребенок на свете. Как-то я сама забирала ее с занятия, и тренер шепнул мне по секрету: вы меня извините, но Злата вовсе не слышит музыку. Плохо гнется: похоже, звездой сцены ей не стать. А мама тем временем повторяла: скоро на первенство мира поедем! Завоюем все кубки! Злате положено золото!

Так было и в тот ноябрьский день. Четырехлетняя Злата неделю торчала у мамы. Я защитила очередной курсовик и собиралась отметить с подругами в «нашем» кафе на Таганке. Но внутри все горело: «Мне надо домой!» Первым делом за городской телефон, звонить маме – как доча. Но ответила Яна, племянница:

– Катя, у нас беда! Бабушка убежала к соседке.

– А что с ней?

– Злате плохо. Она наглоталась таблеток и умирает!

– Каких таблеток?

– Да в «Киндере». Кажется, кафелин.

«Господи! – пронеслось в голове. – Какой “Киндер”? Какой кафелин? Кофеин?…. Твою ж мать… Клофелин! Растворяется моментально».

Дрожащей рукой звоню в «скорую»:

– Ребенок съел клофелин… помогите…

– Уже выезжаем.

Бегу в гараж (почему?) искать Макса, а он (почему?) уже там. Едем в сторону мамы. Тут полчаса. Последний поворот… навстречу нам «скорая». Ни минуты сомнения – внутри наши. За ними! Паркуемся. Забегаю в приемное отделение. Злату уже увезли в интенсивную терапию. Мама в пальто поверх домашнего платья бесцветным голосом выдает показания доктору:

– Стало давление прыгать. Попросила подругу отсыпать мне клофелина на всякий пожарный. В яичке пластмассовом из-под «Киндера» принесла… Да, в сервант. Да немного таблеток… штук пять или семь. Не успела подальше убрать, отвлекли.

Лечу на нее, ору:

– Мама! Ты ох…ела? Таблетки в коробочку из-под «Киндера»! У тебя мозги есть вообще? Как они оказались у Златы?

Доктор взглянул осуждающе:

– Можно закончу? – И к бабушке: – Во сколько она к вам пришла за водичкой?

– За соком. Мне кажется, часа в два. Я за соседкой, она медсестра… Желудок промыть собиралась… она же поправится?

Я как будто со стороны слышу собственный ор:

– Почему ты сразу не вызвала «скорую»? Какая тетя Таня тут, вашу мать? Если она не очнется, я никогда тебя не прощу! Доктор, скажите ей, что она…

– Не мешайте работать. Мы принимаем все меры. Вес маленький, доза большая. Времени много прошло. Не знаем, как поведет себя организм. Клофелин – скоропомощный препарат, он усвоился моментально. Пытаемся его вымыть и компенсировать. Но антидота к нему нет. Молитесь! Пошел лечить вашу дочь.

Покрываюсь холодным потом… «Молитесь».

Не знаю, как мама ушла из приемного. Не помня себя и без пауз я мысленно говорила со Златой:

– Заинька, маленький птенчик, ты очень нужна мне! Пожалуйста, возвращайся. Мы с папой так тебя любим…. Живи, Золотишечка. Я спою тебе песенку… Сказочку расскажу… Милая, только будь!

Мы уехали. По телефону в приемном покое про состояние Златы нам отвечали: «Тяжелое». Я продолжала с ней мысленно разговаривать.

Спустя годы Злата рассказывает, что не слышала этих наших диалогов. Очнулась в темной палате. Трубки какие-то, провода… Что-то пикает.

А я тоже очнулась, когда Макс сказал, что Злата сама задышала и ее сняли с аппарата ИВЛ. Сколько времени это длилось? Не помню. Но чудо случилось.

После выписки я перестала сердиться на маму. Поняла, что сама же ребенка оставила и пошла заниматься делами. Как она дальше жила с этой болью? Не знаю. Но с тех пор я стала больше требовать с себя, чем с других.

Нас всех не станет:
Точка невозврата неизбежна.
И надо свою жизнь прожить дотла,
Не утешаясь завтрашней надеждой,
Не потерявшись в мире бытия.
Мы тут на миг, совсем недолго…
Все скоротечно – и быстрее с каждым днем.
Мы отдаемся лени безмятежной —
И будто бы совсем и не живем.
А надо жить, любить, хранить и верить,
А надо дать своим – и взять от жизни все,
И мир наполнить радостью безбрежной
И памятью о том, что мы живем.

Е. ЮШКО

3 глава
Важные осознания

Все родители периодически недовольны тем, что бабушки и дедушки чрезмерно балуют их детей. Хочешь конфетку? Держи килограмм! Захотелось пирожков? Сейчас налепим! Раньше и я была такой мамой. Однако со временем пришло понимание: пусть так и будет! Никогда же не знаешь, когда этот опыт для внуков закончится. А на кладбище, знаете, для общения не тот вайб.

Вернувшись со Златой домой из больницы, мы провели тотальную ревизию наших квартир. Лекарства убрали на антресоль, куда можно забраться только по лестнице, и то не всем. Лестницу спрятали, предварительно сняв ступеньки. Чтобы никаких шансов нашкодить, ведь один ребенок еще ничего, а два – банда. Но меня долго мучила совесть, что я так орала на маму в приемном покое. Мысленно репетируя извинительный разговор, я не находила повода его провести. Возможно, гордыня мешала, а может, и стыд.

А дети все прибывали и подрастали, и мама на триста процентов включилась в роль бабушки. В ней открылись фанатичная преданность и безграничная любовь к внукам.

Сначала она говорила, что никого невозможно любить больше Златы. Хотя подкалывать тоже не уставала:

– А почему у нас Злата рыжая? Где сломался код ДНК?

– Мам, на отца папы посмотри, понятно же все. Это не рыжина, а красивый соломенный цвет.

– Кать, глянь, ребенку месяц, а она у тебя худеет: щек нету. Ножки дохленькие, как у лягушонка. И страшненькая такая… А родилась-то красивая! Тебе не кажется, что она сейчас у тебя от голода помрет?

И правда, в попытках кормить первенца грудью я не понимала: что-то не так у меня с молоком. Мама заметила первая, а врачи подтвердили.

В месяц у Златы диагностировали дисплазию тазобедренного сустава и обязали меня постоянно держать ее в специальном ортезе-распорке. Смотреть на дитя было больно, зато очень удобно носить. Мама называла это устройство «адовая херня» и снимала каждый раз, когда я уходила из дома: пусть отдохнет Золотишечка. Возвращаюсь я как-то пораньше, а Злата такая вся нарядная лежит. И мама виновато щебечет:

– Все уже, одеваем, одеваем космонавта твоего. Хотели красивого ребенка показать родственникам, а не это вот, блин. Дед, ты сфотографировать успел?

Люблю смотреть эти фотки в семейном альбоме. Мама с шаловливым лицом и довольная Злата в красивом костюмчике. Конечно, мама продолжала меня учить обращаться с младенцами:

– Так, Кать, давай помогу. Газоотводная трубка это называется, говоришь? Сейчас установим… Да е-е-еперный театр!

(Трубка со всем содержимым летит мне в лицо.)

– Господи Иисусе, как этот памперс ваш надевается? Где тут перед, где зад?

– Мама, а ты меня правда сама рожала? Может, вы меня подросшую удочерили, годика в три? Что-то не идет у тебя забота о маленьких детях.

Наверное, мама сама так себя развлекала – сама шучу, сама смеюсь. Диалог ведется, и Злате весело. Довольный ребенок – довольные мама и бабушка.

Они с дедом жили в двадцати минутах езды от нас и любили приезжать к нам гулять.

– Все, мы пошли Злате женихов искать, – говорил дед, выносил коляску и шел по дворам, общаясь с начинающими бабушками. Думаю, он так отдыхал и от мамы.

Она же непрерывно разъясняла «политику партии» и давала «ценнейшие указания».

– Ты посмотри на него, – ворчала мама, глядя в окно. – Он с ребенком гуляет или баб клеит? А кому он такой шикарный не нужен? Все, буду сама с ним ходить теперь.

Вот Злате исполнилось полтора года (а мне двадцать четыре с половиной), и мы с Максом поехали отдохнуть в Коктебель. Это было первое море в моей жизни. Но я звонила по пять-шесть раз в день из пункта междугородних переговоров.

– Кать, мне что, телефон из розетки выдернуть? Ты задолбала уже! Иди плавай! Дай нам хоть отдохнуть от тебя.

Я думаю, она даже трубку брала не всегда: «Уехала, блин, на море и названивает проверяет».

Потом оказалось, что у Златы тогда и понос адский был, и диатез во все щеки. Но мама молчком.

Когда Злата стала постарше, мама говорила: «Вы на неделе туда-сюда с ней, а на выходные мне привозите и отдыхайте».

Мы с удовольствием этим пользовались. Злата для бабушки была мегаталантом и лучшей в мире Золотишечкой. Когда я по настоянию преподавателя таки забрала ее с танцев, мама сказала: «Придурок! Надо искать другого».

Все, что хотела Злата, исполнялось. «Мы лепили сырники» – это действительно Злата лепила, роняла на пол, все подбирали, лепили снова, а не как у меня «Отойди, сама быстрей сделаю». Они ходили вместе везде: гулять, подметать, танцевать, наряжаться, смотреть телепузиков. Там даже мой папа – Костя – сидел, приговаривал: «Ох, как мне дороги эти все телепузики!» Злата еще залипала на «Простоквашино». Одни и те же серии по кругу, та-та-та, а Злата занимается своими делами. Но только попробуйте выключить! И никакой дед права голоса там не имел.

Потом подросла Аня, и бабушка стала говорить, что Злата чудо, а Анюта еще круче и можно любить одинаково сильно и ту и другую. «Аня непременно станет президентом». Они понимали друг друга с полувзгляда и часами болтали о жизни, как пенсионерки на лавочке, этот трехлетний ребенок и моя мама:

– Ешь капусту, Анют, чтобы сиськи большие выросли, как у меня… Вот мама твоя не ела капусту, а я ей говорила! Посмотри на нее, что вышло.

– Баб, а вот Люба, твоя подруга. Чего она кашляет все время? Болеет? Почему же не лечится?

– Она курит, поэтому кашляет.

– А ты, баба, тоже хочешь кашлять? Не надо тебе курить.

Разумеется, такая несправедливость не могла пройти незаметно для Златы. Та кипела от ревности! Однажды она не смогла сдержать в своей детской душе порыв:

– Бабушка Аню любит больше! Она ее не ругает! – кричала Злата.

– Моя бабуленька! Не твоя… Ой! Карамельки рассыпались.

– Анютик, ну ты же не специально, правда? – оправдывает Анино шкодство бабушка. – Сейчас соберем… Злата! Да епрст, смотри, куда чашку ставишь! Помоги мне конфеты собрать… Анютик, пожалуйста, аккуратненько подвинь кружечку, чтобы она не упала.

– Мама! Ну что ты, не видишь, что Аня нарочно? – встреваю я. – Дразнит она, балуется.

– Ничего не вижу! – парирует мама. – Посмотри, какая она малипусечка девочка! Какие щечки красивенькие.

Или:

– Дети, бабушка из магазина конфет принесла… Делим поровну: пять Злате, пять Ане. О! Анютик, смотри, мне тут лишнюю положили… возьми себе.

Я слушала и удивлялась. В моем детстве таких церемоний не было. Мама со мной особо не сюсюкалась. Взять вот хотя бы случай с пострадавшей шевелюрой.

В один не очень прекрасный день ко мне подошла мама и заявила:

– Так, Катя, давай сюда голову, вшей гонять будем! – Плюхает с размаху керосином.

– Ма-а-ам! Больно! Ты мне полголовы сожгла!

– Не боись! До свадьбы заживет!

– Мам, а что это слоями отваливается?

– Ой! Это кожа слезает… Прости.

Было, мягко говоря, неприятно!

Другой инцидент, который вернул меня из розовых детских мечтаний на реальную почву, произошел в возрасте пяти-шести лет. Мама вдруг предложила прогуляться, и я, воодушевленная этой идеей, тут же побежала собираться. В голове крутилась одна мысль: «Ура! Со мной родители наконец гулять будут».

Я схватила своих игрушечных зверят – лисенка с бельчонком – и, подумав, что на улице им будет холодно, сообщила маме, что их нужно одеть. Она за десять минут из того, что было под рукой, мастерски соорудила зверятам шапочки и пальтишки.

«О! Классно! Наконец со мной кто-то будет играть», – радостно думала я.

Мы отправились в лес. Я разложила игрушки, изобрела для них целую игру, зову их играть… и вдруг замечаю, что взрослые вовсю накрывают пикничок: там уже и вино разливают, и закуски раскладывают. На мои попытки втянуть их в свою игру мама только сказала:

– Катенька, ну ты поиграй, поиграй там сама, ну пожалуйста.

В общем, сюсюканья от родителей в моем детстве было не дождаться. Но время идет очень быстро. И если в моем детстве мама была занята своей жизнью и работой, то нянчиться с внуками ей уже не позволяло здоровье. Третьего и четвертого она физически не могла брать к себе даже в гости.

Мы старались особо не нагружать ее, но случилось так, что в какой-то момент все же явились к маме перекантоваться на пару месяцев, пока в нашей квартире был ремонт. Косте и Максиму было года три-четыре.

Мы не заметили, как «пара месяцев» перевалила за год. Мальчишки-погодки разносили квартиру, бесились, а сверху в их кучу-малу еще прыгали Злата и Аня. «Баб, мона шкаф?» – А там блузки шелковые, платья. – «Нет, нельзя». – «Значит, мона!» И дверь, поломку которой мы дружно скрывали, р-раз, падает на пол. Бабушка в предвкушении нашей депортации.

Когда мы в конце концов съехали, мама устроила «вечеринку века». На кухне. Одна. И пропустила наш праздник трехлетия Кости. А мы не обиделись.

Спустя несколько месяцев после нашего переезда у мамы случился инсульт. Теперь уже ей требовалась наша помощь. Мы знали, куда обращаться, так как до этого подобное произошло с дедушкой (к этому моменту его уже не было с нами). В больнице мама провела больше месяца и благодаря мастерству врачей восстановилась практически полностью. Она не переставала острить по всем возможным поводам, но я видела, что настроение у нее так себе. И обижалась мама чаще обычного. Она понимала: это начало того, что назад откатить невозможно. Страшно было и мне.

Как-то на даче мы вместе готовили борщ, я подумала, как же здорово, что у нас все еще есть такая возможность, и хлынули слезы:

– Мамочка, дорогая, прости меня…

– А за что? Что натворила ты, дочь моя дорогая?

– Мам, да за все… Что я так тогда на тебя кричала в больнице, когда Злата… Ты же не виновата совсем. Ты ей и нам всю себя отдавала. А я… ну я просто… Сама испугалась, наверное. Мне было трудно признать, что я бросила своих детей на тебя. Мамочка, ты самая дорогая на свете! Я так люблю тебя! Спасибо тебе за все, что ты для меня делаешь. Ты моя самая лучшая!

Я стала целовать ей руки и плакала, вспоминая все новые моменты, где я могла ее задеть, извинялась и плакала. Но легче мне почему-то не становилось.

Мама проникновенно смотрела на меня. В ее глазах было столько боли… и еще больше невероятной любви, которая свойственна только маме. Она смотрела и как будто заново проживала все эти моменты. А потом обняла и поцеловала меня:

– Кать, это твои маленькие дети. Они вырастут. И тебе столько предстоит с ними всего пройти, пережить, что ты меня когда-нибудь поймешь. Но то, как я тебя люблю, – я больше не люблю так никого.

Этот взгляд невозможно забыть. Теперь он всегда со мной.

Мне слегка полегчало. Но чувство вины не ушло. Как будто я что-то недодала, не доделала.

Лети, моя девочка

Иногда мне казалось, что больше меня она все же кого-то любила. И это мой муж. Зять – это только Максим. Хотя технически есть еще муж сестры Ленки. О Максиме только хорошо, больше никак. Бывало, злюсь на него, делюсь с мамой. А она мне:

– Ты что несешь? Он святой человек. Молчи в тряпочку.

– Мам, как ты можешь? Это же я, твой ребенок. А он просто зять.

– Тихо! Молчи.

Она его боготворила. А он ей яичницу жарил, с салом и помидорами. По запросу, в любое время.

* * *

Несмотря на хороший уход, радость возвращения мамы в строй была недолгой. За первым инсультом последовал второй, затем третий. Врачи старались как могли. Но маме, которая занимала руководящую должность и не испытывала денежно-материальных проблем, было трудно принять свою нарастающую беспомощность.

Она все больше грустнела, ворчала по пустякам и жаловалась на помощниц по дому, которые то не так убрали, то не так приготовили. Мы перевезли ее к сестре, продолжая по выходным навещать. Работа, дети, проблемы… хотелось быть ближе и чаще встречаться, поэтому мы искали квартиру рядом с нашим домом. В какой-то момент соседи по лестничной площадке переезжали в другой район, и мы купили маме квартиру напротив нашей. Все обустроили, перевезли. Мальчишки ходили к ней рассказать о спортивных достижениях. Старшие девочки – посекретничать. Маша любила стихи рассказывать (советская традиция сохранилась!).

Мама с жаром приговаривала:

– Вот Анька, Анька-то молодец! Научилась стрелки рисовать, совсем как я. Красотка, и сисечки выросли что надо! Не зря капустой кормила девчонку.

– Мам, она целыми днями гуляет с этими своими… пацанами. Не могу заставить сесть за уроки.

– А ты сама что в шестнадцать лет делала? Дай человеку нормально прожить свою молодость! Пусть гуляет.

Иногда мама говорила:

– Вот бы зятек мне яишенку пожарил сейчас…

И Макс приходил и готовил все, как ей нравится.

На свое семидесятилетие она попросила купить ей что-нибудь нарядное, чтобы прилично было выйти на улицу. Мы устроили большое семейное застолье. И хотя наряд мы, конечно, купили, мама больше не выходила. Фактически она теперь все время сидела перед телевизором или у окна и не особо хотела делать упражнения для реабилитации. А через полгода почти перестала вставать.

Соседки у подъезда все время спрашивали:

– Кать, как мама? Мы так с ней смеялисьвсегда, передай, что скучаем, пускай выходит.

Было больно видеть маму сидящей или лежащей почти без движения. Это ее-то, человека-осьминога: сто дел в минуту, одной рукой красит глаз, другой простынку гладит, ногой помешивая борщ, и второй ногой еще что-то изображает.

Я не вылезала из командировок и забегала к ней пару раз в неделю. Так приятно было трогать ее за щеки и держать эти мягкие теплые руки. Я прятала в них лицо и говорила о том о сем. Какая погода на улице. Как интересно рассуждает Лева. Из-за чего подрались Костя с Максом и как легко помирились. Мама плакала, что не может помочь мне с детишками.

Перед очередным перелетом я зашла к ней «благословиться».

– Мамочка, ну что ты конфетки опять у Лены выпрашиваешь?.. Тебе же нельзя.

Она виновато опустила глаза и так пронзительно на меня посмотрела, будто прощалась… практически навсегда. И расплакалась. Я оторопела и постаралась перевести все в шутку:

– Мам, я уже послезавтра приеду, ты меня, пожалуйста, дождись. Ты только мужика не приводи!

– Я подумаю, – улыбнулась с прищуром мама. – Но это не точно. Если будет красавчик, то возьму.

Она подняла руку, которая у нее плоховато работала. Сжимая ладонью смешную сову, которую ей принесла Лена для разработки мышц, помахала мне.

В поездке было тревожно. Вечером позвонила сиделка:

– Мама отказалась от еды.

Машина, самолет, машина, лечу по лестнице, забегаю в квартиру. Она лежит вся такая красивая, розовая, теплая, невесомая. И я чувствую, что мама вот сейчас, прямо сейчас от меня уходит.

Я заплакала и обняла ее:

– Лети, моя птичка, лети! Наверное, там тебе будет лучше.

Сзади стояла Злата:

– Мам, давай попробуем реанимировать…

– Лети, моя хорошая, лети, моя девочка. – Я поцеловала ее и еще долго держала за руку. – Нет, Злат. Я думаю, так будет лучше. Сейчас мальчишки с занятий придут. Сделай, пожалуйста, так, чтобы они сюда не попали.

Но дверь-то была не закрыта, и Злата не успела ничего сделать. Зашел Лева и взял маму за руку:

– Бабуля, ты спишь? Я попозже приду тогда. Все, пока!

Поплакав еще минут десять, я встала и позвонила, куда следует. Через двадцать минут приехала «скорая». С ними вместе зашел полицейский. Мама ушла в четверг, 23 мая, в семь вечера. Через час ее увезли.

Я включилась в организацию похорон, понимая, что это должна делать я. Не сестра, не кто-то другой из родных. Один наш родственник раньше работал в ритуальном агентстве. Мы сидели вдвоем на кухне в маминой квартире.

– Кать, сейчас нам надо немного пошопиться. Гроб выбрать.

И дает мне каталог, а там разделы – эконом, премиум, ВИП.

– Давай сразу по ВИПам. Пусть красиво уходит, конфеточка моя. Так, а где в каталоге платья? Ее же одеть еще нужно. Туфли, чулки там. Куда нужно ехать?

– С этим как раз нет проблем. Я утром заеду в магазин, там продают уже готовые комплекты.

– Так, сегодня четверг. В воскресенье вечером у меня поезд в Ростов. Мы должны ее в субботу похоронить.

– Нереально! Там куча работы: вскрытие, экспертиза. Свидетельство о смерти получить. С ним надо ехать на кладбище и договариваться, где будут копать. Последнее самое сложное.

– Ну ты ж в этой сфере работал? Ищи в телефоне. Наверняка есть какой-нибудь судмедэксперт.

– Да нет у меня такого, Кать.

– Ищи, говорю. Сам не сделает – порекомендует коллегу.

Нашел. Этот человек еще и в нужный день дежурил.

А вот с кладбищем засада была полная. Но мы справились.

Аня рассказала, что ей с четверга на пятницу снился Костя, который говорил: «Представляешь, Анют, мы день рождения бабушки в субботу будем отмечать. Она ко мне пришла».

Сон оказался в руку: похороны и поминки были очень теплые и прошли 25 мая. А день рождения мамы через несколько дней – 28 мая. Мы много смеялись, вспоминая ее словечки, приколы и шуточки.

Недели через две после похорон позвонила сиделка:

– Катюш, я тут все убираю, скажи, пожалуйста, что выкинуть, что оставить.

Я задумалась.

– Лиль, вот из всего этого не нужно ничего. Выкинь все.

Через час я передумала:

– Слушай, Лиля, у мамы была сова такая, антистресс-сквиш, ей моя сестра дарила. Вот ее оставь. Пусть моя будет.

– Кать, не знаю, прости, но я ее, кажется, уже выбросила.

Я, конечно, расстроилась. Это единственное, что я бы хотела себе оставить.

Проходит месяц. Заглядываю к Злате в комнату, садимся, болтаем. Я смотрю на одну из полочек у нее в кровати, а там сидит эта сова.

– Злат, это бабушкина сова?

– Да. Мне ее вчера Лева откуда-то притащил и поставил. Сказал, пусть она у тебя живет, это бабушкина.

Оказалось, что когда Лева к ней подошел и за руку потрогал, сову стырил и унес домой. И вот таким образом у меня эта сова осталась. Блин! Как же хорошо, что сыновья все-таки тогда в ее квартиру зашли.

Сову я конфисковала. Она пахнет мамой, и я, когда в шкафчике своем с утра украшения выбираю, жамкаю ее: «Привет, мам!»

Куда она приземлилась?

Я не умею проживать горе, поэтому дальше просто на автомате включилась в работу. В Ростов однодневная командировка, быстро все отработали и поехали дальше: Нижний Новгород, Новосибирск, Бийск, Уфа… Каталась и отвлекалась.

В нужные дни заходила в храмы, ставила свечи и заказывала сорокоуст. А мама словно была со мной. В Ростове я ее видела рядом с собой в машине. В Новосибирске она мелькнула перед лобовым стеклом. И как будто сказала мне про одного человека, эта информация была для меня очень важна.

В какой-то момент на работе я почувствовала, что совсем накрывает, и убежала домой. Села в кресло и плакала, плакала. А потом говорю:

– Мам, все, я тебя отпускаю. Иди. Там тебе будет лучше.

И эти видения прекратились, примерно на сороковой день после ее смерти.

Аня ни на похоронах, ни после не показала ни одной слезинки. Но английский сдала через несколько дней на порядок хуже, чем знала. Преподаватель звонит, спрашивает:

– Что такое, не пойму. Вроде так хорошо занимались.

– Наверное, это она переживает смерть бабушки.

– У тебя недавно умерла мама?

– На прошлой неделе.

– Она мне ничего не говорила…

Через месяц после похорон Аня прислала мне сообщение: «Как добраться до кладбища? Пойду с бабушкой пообщаюсь».

А ко мне в этот день подходили соседки, которые маму помнили с тех времен, когда она с моими девчонками еще гуляла.

– Жаль, что она так болела. Светлый человек… А ты окна закрыла в ее квартире? Ты с тех пор там была вообще?

– Похоже, что нет.

Все они понимают, соседки…

Мы ничего не трогали в маминой квартире после похорон. Теперь меня туда на автомате временами заносит. Мне кажется, что я иду, как обычно, к ней. Там пахнет мамой. Но мамы нет. И тогда мне становится грустно. И как-то больно физически.

Все лето я прожила как обычно, как будто мама по-прежнему с нами. Давила эмоции. Но в конце августа все же остро почувствовала, как мне тактильно ее не хватает. Блин, уже целое лето прошло! Без нее.

Но она никуда не ушла, не исчезла. Как будто кусочек того, что улетело, приземлился не наверху, а у меня внутри. И он не грустит. Мне хорошо с ним, тепло. Хочется сказать: «Привет, мама! Как ты?» А она такая там на небе сидит, ладошкой хлопает и ржет над тем, как я ковыляю по этой жизни на своей негнущейся ноге. Она оставила во мне такую мощную энергию и силу, веру в саму себя. Еще больше, чем было до этого. Это какой-то космос!

Но я продолжаю грустить, что так мало уделяла внимания маме, хотя жили в квартирах напротив.

Работа, зарплата, все уйдет, придет новое. А люди родные – невосполнимы.

Мама прожила замечательную жизнь. Она приехала из маленького украинского городка в столицу, добилась здесь хорошей должности, уважения и почета, была счастлива в личной жизни, вырастила чудесных детей, увидела всех внуков. Думаю, она была довольна своей жизнью на сто процентов. Я по ней скучаю, но она абсолютно точно не исчезла. У меня есть ощущение, что я под присмотром. Оно меня не покидает.

Продолжение света

Не устаю удивляться мудрости этой жизни. Еще в апреле я познакомилась онлайн с мамой одной своей знакомой. А в июне, после похорон мамы, мы встретились лично. Светлана живет в другом городе и по возрасту годится мне скорее в старшие сестры, чем в матери, но она очень напоминает мне маму. Так же много шутит, может с любым человеком подружиться и затеять беседу на ровном месте, и какой-то у нас тонкий контакт. Она такая кокетка-кокетка, как моя мамочка.

А еще у нее очень красивая седина. Люди кучу денег отдают, чтобы покраситься в такой цвет, а у нее от природы.

Мне хочется беречь ее, как дорогую хрустальную вазочку. Я открываю вотсап, чтобы написать ей, и вижу, что она мне вот прямо сейчас пишет. У нее все хорошо в жизни, есть свои дети, семья, но почему-то мне хочется дать ей все то, что я не додала своей маме. Я ей по утрам записываю кружочки в телеграме, мы с ней созваниваемся и смеемся… Когда она рассказывает про свою жизнь, я понимаю, что с мамой у них много общего в подходе и к мужчинам, и ко многим другим вещам. И все это внутри настолько откликается близостью, что кажется: мне этого человека дали, чтобы смягчить потерю и чтобы я что-то завершила – что-то, чего с мамой уже не смогу.

Спасибо, Вселенная, что ты меня любишь и бережешь.

Целое лето прошло без тебя,
А мы словно недавно расстались.
Целую вечность уже без тебя,
Мы так мало в последнее время общались…

Помню последний твой взгляд на меня —
Грустный, печальный, прощальный.
Но я все-таки быстро ушла,
Отмахнувшись от предсказаний.

Улетела, а сердце с тобой
Так тревожно, прерывисто билось.
Прилетела… пришла —
И с тобой не простилась…

Я хочу попрощаться с тобою сейчас,
Отпустить твою светлую душу.
Я хочу попрощаться с тобою сейчас,
Я твой тихий полет не нарушу.

Я в безмолвии буду смотреть в небеса
В новый дом твой с уютным простором,
А ты будешь смотреть на меня
Тем родным, но невидимым взором.

Целое лето прошло без тебя,
А мы словно недавно расстались!
Целую вечность уже без тебя,
Мы так мало в последнее время общались…

Е. ЮШКО

Блок 2 – Мы

2

Трансформация из «Я» в «Мы» – это бесконечная история. Знаете почему? Потому что пока мы вместе, наши «Я» продолжают развиваться и меняться. Это не то, что можно пройти разок и завершить.

Вот я вроде взрослая, говорю из позиции человека, который уже что-то понял, принял, пережил. А дети? Они еще несформированные личности. Да что там несформированные, они представляют собой совершенно другой формат людей – с другим взглядом на жизнь, с другими реакциями. Но даже эти маленькие люди уже проходят свои трансформации, становятся кем-то, ищут себя. И влияют на нас с мужем.

Поэтому я не могу сказать: вот, у меня появились дети, я теперь такая и никакая больше!

Нет, само собой, сегодняшняя я – это не конечная точка. Я, черт возьми, с ними буду меняться до самого гроба! Знаете почему? Потому что не представляю, что они выкинут завтра: чем порадуют или, наоборот, расстроят. И конечно, я не представляю, как отреагирую на их поступки, что изменится во мне. Так же, как мои родители не представляли, наблюдая мое взросление.

И это нормально. Это жизнь. Я могу говорить об этом с уверенностью, потому что познала и, так сказать, прочувствовала это на личном опыте. Мной уже пройдены многие этапы со старшими дочерьми – Златой и Аней. Там были ошибки, срывы, боль, но был и рост.

Сейчас со смехом вспоминаю, как я наивно думала, что с младшими будет проще. Мол, теперь я опытная, уже знаю, как и что с детьми делать. Я их проблемы пощелкаю, как орешки! Вот так-то!

И что вы думаете? Да ничего подобного!

Смотрю на своих сыновей, которые сейчас в пубертате, и понимаю – все начинается заново. Двое из ларца. Два гормональных комка. Те же разговоры, те же конфликты, те же перепады настроения, как у старших детей. И снова переоценки и глобальная трансформация – для них, для меня и для мужа. Но все же, надо признать, мои подходы изменились.

Я хочу воспитать своих детей. Для меня важно привить им ценности и сформировать внутренний стержень. Это принципиальный момент, потому что меня раздражает – даже бесит! – инфантильность. Я хочу, чтобы мои дети выросли нормальными людьми. Честными, уважительными, культурными. Теми, кто понимает, что такое субординация.

На опыте первых, старших детей, я точно поняла одно: воспитание – это не про контроль, а про направление. Воспитание касается того, какие основы мы вкладываем в наших детей. Обязанность родителей – дать детям вектор и привить то, что действительно важно.

Но знаете что? В семье меняются не только дети. Меняемся и мы – я и мой муж. Девочки попадают в свои гормональные ямы. Мальчики – в свои кризисы. Тут хочу отметить, что мужчины вообще рано становятся душными – мозговая старость подкрадывается незаметно.

Но я смотрю на своего мужа и постоянно говорю:

– Ты у меня не такой. Ты классный. Молодой. Красивый.

Потому что знаю – большой труд жить в любви с человеком, выбранным в спутники много лет назад, и при этом не наступать себе на горло. Ведь в начале отношений все няшки и стараются, но потом маски спадают. Кто-то держит маску полгода, кто-то – год, а некоторые – еще дольше. Но скажу по опыту жизни: чем дольше держишь маску, тем быстрее разведешься.

Это одна из причин, почему я всегда выступала за честность и за то, чтобы быть собой. Конечно, это не значит забить на себя, ходить в халате и с грязными волосами. Нет, волосы мыть надо! Красивой быть надо! Вот только без игры в идеальную женушку.

Важно прямо сказать себе:

– Да, у меня есть косяки. Есть говнецо. Но его мало. И я работаю над собой.

И строить отношения, семью, жизнь дальше.

Брак – это самая настоящая работа, причем не на годик для опыта, а на всю жизнь. В идеальной картине мира, разумеется. Хотя, конечно, в любом браке бывают моменты, когда хочется послать своего ненаглядного. Да и что там скрывать? Бывает, что даже и отправляешь в то самое пешее эротическое путешествие.

И такое может быть. Главное, чтобы это было, по крайней мере, честно. Никогда не понимала тех, кто продолжает состоять в разрушенном браке, вытягивающим силы и нервы, тоскливо повторяя:

– Я ради детей.

Заблуждение. Ведь дети вырастут, уйдут, а потом в лучшем случае поинтересуются:

– А кто тебя об этом просил? Кто просил тебя о такой жертве?

Важно помнить: семья – не про жертвенность, а про удовольствие от жизни вместе. Это, казалось бы, простое, но очень сложное правило на свой лад объяснили мне родители. И в этом я многократно убедилась, став родителем сама.

Подлинная трансформация в «Мы» проходит в удовольствии. Пока жива и являюсь частью своей семьи, я буду меняться. Это нормально. Вот когда легла в гроб – тогда и все. Точка.

В этой части книги я расскажу вам о своей семье – о той, в которой выросла, и о той, которую создала сама. Здесь не будет идеальных картинок или сладких историй про детей, их первые шаги и про то, как просто быть родителем. Непросто! Здесь будут наши ошибки, откровенные признания, срывы и боль, но вместе с этим – моменты любви, принятия и силы, которые делают нас теми, кто мы есть.

Готовьтесь. Эти главы – как зеркала: посмотрите, возможно, узнаете что-то и о себе!

4 глава
Катеночек

Мама, папа и я

Не знаю, почему мою маму все подчиненные на работе звали Мать. Она руководила общепитом в большом подмосковном пансионате: столовые, буфеты, ресторан. Умела построить поваров, официантов и грузчиков, дружила с руководством, поддерживала взаимовыгодные отношения с директорами советских магазинов типа «Океана» – черная и красная икра, качественная рыба, «Березки» – европейская одежда и прочие дефициты. У нас было все, о чем мечтали люди в то время, и я гордилась своей семьей.

С папой они работали как команда: он заведовал развлекательной частью, поэтому был свой человек в Москонцерте и водил знакомства с известными исполнителями классической музыки и советской эстрады, доставал билеты на топовые театральные премьеры. Он фанатично любил музыку и заставлял меня ей углубленно заниматься.

Жили мы с родителями и старшей сестрой в маленьком подмосковном поселке на девять домов, где давали квартиры всему персоналу того же пансионата.

День слоненка

А вот мне музыкантом быть не хотелось. Я не очень-то понимала теорию, а вместо ежедневной пиано-практики (полчаса гаммы, потом этюды, Бах, Моцарт) с удовольствием носилась бы по улице. Когда папа спал, я закидывала в прихожую портфель со слоненком, на котором была надпись: «Пусть помнит каждый гражданин пожарный номер 01!» и смывалась с подружками. Мама шептала: «Он тебя убьет!», а я говорила: «И ладно».

Как-то унылым ноябрьским деньком я приехала на сольфеджио. Полный автобус, коленки не гнутся от холода, люто чешутся ноги (не выношу шерстяное, колготки особенно). «Ну почему я такая несчастная?!» – вертится в голове. Вхожу в класс.

Вся группа уже на месте. Но вижу я только эту, яркую. С голубым бантом в три головы. Платье фирменное. С ремешком! Отец, наверное, из-за границы привез. И пенал у нее – ишь ты, с блестками! Импортный. На столе – угощение на всю группу.

– У кого сегодня день рождения? – сзади входит учительница. – Давайте поздравим, похлопаем.

Какой там квинтовый круг и тональности параллельные! Весь урок я не слышала ничего. «Вот повезло человеку! Жизнь удалась! А что я???»

Еду обратно в автобусе. Рядом сидят одноклассники – кто-то с музыки, кто-то со спорта. Очень хочется праздника. Что бы придумать? Перед выходом говорю: «Приглашаю на мой день рождения! Сегодня, в четыре». Тогда все отмечали праздники дома. Начнем в четыре, к семи придет мама, и надо до этого закруглиться и все прибрать.

Полчаса на подготовку. Лезу туда, куда мама обычно складировала конфеты, – ей много дарили по должности, а я любила их тырить. Сгрызу орешки с вершинок «Осеннего вальса» и обратно в фольгу заверну, никто ж не заметит. Так… Где коробки? Нащупала записку маминым почерком: «Их тут больше нет». Подстава! Переворошила шифоньер. Шмотки валятся, конфет нет. Блин. Еще убирать теперь.

Заглядываю в хлебницу: может, булочки? Мама с работы всегда приносила. О, лежит парочка. Тук-тук, пересохшие. Положила для бутафории в центре стола. Вот-вот придут гости, а у меня одно яблоко в арсенале. Что делать? Что делать? Не суп же им греть. В холодильнике пять кружков колбасы. Полная паника… О! Хлеб с вареньем. И чай. Ну, такой вот простой день рождения. А в обычные дни то икра, то пирожные. Друзья знают, не в первый раз приходят. Хорошо, что позвала лишь троих.

Вот и гости. С не менее странным подарком. Приняла чебурашку от лучшей подруги, такого ушатанного, очень сильно б/у. На видеомагнитофоне поставили мультики, разыгрались. Все замечательно!

Вдруг звонят в дверь.

Это папа подруги. Рассерженный.

– Настя, домой пошли! Наврала она.

Я белею.

– Папа, что? Что она наврала? – вышла на голос Настя.

– Нет у нее никакого дня рождения сегодня. Верни чебурашку.

Я стою, душа слезы. Держусь и с достоинством отвечаю:

– Это была репетиция. Праздника хотелось.

Но очень, конечно, расстроилась, что чебурашку забрали.

Настин папа работал в пансионате электриком. Где-то в коридорах встретил маму, да и поздравил с днем рождения дочери. «Спасибо, ответила мама. Вот только какой?» – «Как какой? Кати! Моя Настя ушла к вам на праздник». – «А-а-а. Так у Кати он в январе, подождать еще надо».

Грустные, все разошлись. Возвращается мама:

– Как днюху отметила?

– Позорно. Есть нечего. Куда делись конфеты?

– Я спрятала.

– Не могла в другой день?

Тут меня прорвало. Заревела. Мама меня обняла:

– Катеночек, милый. Ну ты… ты бы хоть мне позвонила. Я б подтащила чего-нибудь вкусного.

– Дай конфетку! Мне грустно так…

– Ладно, сейчас… Пойдем чай пить.

Через пару минут мы уже хохотали и думали, как назвать праздник, если его срочно хочется. Может быть, днем слоненка?

Заливная моржиха

Родители умели устраивать праздники не только на работе. Как-то 8 марта они позвали друзей домой. Пока взрослые налегали на оливье и дефицитную икорку, дети быстро поели и заскучали. «Айда на улицу!» Все побежали.

На мне была модная «чебурашковая» приталенная шуба под леопарда и шляпа с завязками, а-ля «Дольче и Габбана» советских времен. Весна в том году была поздняя, снег скрипел, мы дурачились, бегали по сугробам и постепенно дошли до залива. Лед казался прочным, но где-то виднелась вода. Нас потянуло к полынье проверить лед. Стучали ногами по краю, смотрели, как льдинки со звоном качаются на воде. Я ударила ногой еще раз, а другая поехала, и я плавно скатилась под воду со всей этой шубой и шляпой. Там было мелко. Сапог уперся в дно, ледяная вода обжигающе захватила все тело. Шуба стала тяжелой, как фартук в рентгенкабинете. Ребята меня как-то вытянули за шиворот. Я побежала домой.

А там танцы вовсю, папа с другом поют под гитару песню Высоцкого. Мама отошла на кухню за огурцами, и тут в прихожей возникла я. Шуба колом, меховые сосульки ежиком, сверху покрытая «глянцем» шляпа. Мама молча отставила огурцы, схватила меня вместе с шубой и сапогами и сунула в ванну.

– Размораживать тебя будем. Где ты была?

– Там. На море. Купалась.

– Нормально открыла сезон! – Поливает душем за шиворот. – Ты бы разделась. Моржи, они в шубах не плавают.

Потом были чай с медом, носки и пижамка. Я даже не заболела.

До сих пор думаю, как же повезло мне с мамой. Что не кричала злобно в советских традициях: «Дура! Как ты додумалась, как вообще тебя понесло…», а восприняла все с юмором, ласково, с пониманием детского сердца.

Ленка выходит замуж

Когда я родилась, моей сестре Лене уже было десять. Подругами мы не стали, но для меня сестра была богом. Она любила со мной возиться. Но мама заставляла ее брать меня на прогулки, и там случалось разное. И из коляски я выпадала, и на площадке бывала забыта. В кино на последний ряд меня брали с пакетом булочек, чтобы Катя жевала-молчала. Лена всегда говорила: «Катя умная, я красивая». До семи лет она жила у бабушки и была ее самой любимой внучкой. А еще Лена ловко делала шоколадное масло. Тогда я думала, что этим можно заработать миллиарды. Одной рукой она быстро крутила венчиком масло, какао и сахар час-полтора. Самый лучший десерт!

В юности у сестры была офигенная грудь. Не такая шикарная, как у мамы, но гораздо приличней того, что потом оформилось у меня. Глазищи зеленые, яркие. Мальчики толпами. И встречалась она сразу с несколькими, чтобы был выбор. Приняла предложение Игоря.

Как по мне, он был лучший на свете. Я сама в него втрескалась. Все готовились к свадьбе, а я ревновала. Игорь должен стать моим! Однозначно. Но как? В голове созрел дьявольский план.

Он заходит в квартиру, а я говорю:

– Что приехал-то? Ленка тебе не подходит.

– Кать, ты что? Я люблю ее.

– Да? А она тебя – нет! Она прямо сейчас на свидании… с Вовкой!

Я не врала. Я ее заложила.

Ленка в тот вечер, конечно, отбилась. Игорь был настолько влюблен, что приключение сошло ей с рук. А мне здорово наваляли. Так что свадьбу сыграли, и Лена уехала к Игорю, в дом совсем рядом с моей музыкалкой. Для меня это стало большой потерей.

Предательство в кубе

Майский отчетный концерт в музыкалке. Играю этюд Листа. Хоть меня и бесили все эти занятия, училась я честно и получалось прилично. В актовом зале родители, педагоги. В начале произведения пальцы всегда от волнения ледяные, потом отпускает, и дальше все происходит само собой, если хорошо выучить. Зал не дышит, потом аплодирует. Но среди зрителей есть два мужчины с серьезными лицами – один из них в толстых очках. Мой педагог по фортепиано и папа. Похоже, им что-то не нравится. Да и ладно! Зато отстрелялась. Впереди лето, я еду на Украину к бабушке: на вишню, вареники, к летним друзьям.

Дома папа звонит властной женщине – теще: «Договоритесь, пожалуйста, в музыкальной школе, чтобы педагог занималась с ней каждый день гаммами и этюдами по три часа. Нам нужно сделать хорошую технику». Слышу, что сильная женщина, моя бабушка, не смогла ему отказать.

– Может, хотя бы не каждый день? – вмешалась мама.

Папа снял толстые очки, чтобы протереть стекла и не смотреть ей в глаза:

– Так она все забудет. А руки должны работать.

– Но Катя совсем ребенок! Ей должно нравиться. Это ж каникулы! Девочке восемь лет.

– Как решил, так и будет. Она потом спасибо еще скажет. Раз не понимаешь в музыке, лучше не лезь.

Мама включила погромче пластинку про миллион алых роз и ушла мыть посуду.

Я чуть в обморок не упала. Какое предательство! Так испортить мне лето! Ну ладно, прорвемся. Всего три часа. Отыграл и свободен. Вот только как Кеша без меня будет? Не забудут ли они его покормить и накрыть клетку на ночь? «Ке-е-еша! Хороший мальчик. Поцелуй меня. Только ты меня понимаешь. Играть гаммы, когда на улице лето!» Волнистый попугай сел мне на пальчик и нежно «поцеловал» – ткнулся клювом в нос. Я погладила его голубые крылышки и отнесла в клетку спать. Завтра с бабушкой в поезд.

Я сейчас понимаю, почему папа настойчиво делал меня музыкантом. Он делился со мной самым ценным ресурсом. Он жил музыкой, и она помогла ему справиться с трудным периодом жизни. Студентом они подфарцовывали с другом, сыном директора колхоза. Но ребят поймали. Для его отца это был бы крест на управленческой карьере. Поэтому он убедил моего папу – парня из более бедной семьи – взять вину на себя за определенную помощь в будущем. В колонии папа заведовал культурной жизнью заключенных, давал концерты и уходил в музыку, чтобы не видеть кошмара, который его окружает. Научился играть на всех музыкальных инструментах.

Освободили его досрочно, и благодаря связям и поддержке того директора он попал на приличную работу, где встретился с мамой. Возможно, поэтому папа был со мной скуп на эмоции. Слишком привык быть в себе.

* * *

И вот возвращаюсь я загорелая, выучив стопятьсот сложных этюдов с каникул. Как Кеша? А он на меня и не смотрит. «Отвык совсем», – думаю. Сажаю его на руку, глажу крылышки, в клювик целую. Тюк! – и губа надувается справа. «Что с тобой, маленький? Ты обиделся, что я так надолго уехала?» Тюк! – и губа надувается слева. «Мама, что с ним?»

Оказалось, что это уже не Кеша. Родители все же не уследили, и Кеша пал жертвой в неравном бою с соседским волосатым чудовищем – кошкой. Так что это вообще другой попугай! Мама думала, я не замечу. Не хотела меня расстраивать.

На этом грустные новости не закончились. Как-то я вернулась из школы пораньше и слышу, что папа говорит по телефону… каким-то особенно ласковым голосом. Со мной он никогда так не разговаривал!

– Лорик, милая, я тоже ужасно соскучился… Через три дня мы увидимся. Билеты достал в театр…

Ничего себе! Что еще за Лорик?!

– Как ты сегодня спала? Съела тортик из «Праги», который я приносил?

Что? Мой папа приносит кому-то тортики? Маме даже цветов не дарил года три!

– Икры еще принести? Да, конечно. У Вали возьму… Ну да, она пока не в курсе… Но я скоро ей все про нас расскажу! Соберусь и уеду к тебе.

Летать-копать! Мама через знакомство с директором «Океана» приносит икру, а папа ее этому Лорику… Предательство в кубе! Нечаянно щелкаю дверью.

– Ну, пока. Кажется, Катя вернулась. Целую (последнее – шепотом).

Спустя две недели папа по-тихому съехал, передав через друга ключи и письмо для меня. И осталась я с новым Кешей, который так и не шел ко мне в руки, делать уроки одна.

Тетя Катя и святой отец

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

А. БЛОК

Мама держалась молодцом. Я не видела, чтобы она хоть раз плакала. Я, конечно же, папу понять не могла. Как можно уехать от мамы, тем более – от меня? Что со мной-то не так? Я все чаще зависала у Ленки и Игоря. Папа был третьим маминым мужем, и Лена уже проходила разлуку с отцом и меня хорошо понимала. А еще у них родилась дочка, и я стала тетей! Этот мимимишный комочек пленил мое сердце. Я прибегала возиться с ней вместо сольфеджио, хора и специальности.

Поскольку мой крутой преподаватель ушел на работу в консерваторию, а новая учительница больше следила за собственной красотой, чем за музыкой, я начала понимать, что никому уже эти занятия не нужны.

– Этюды Листа играют в консерватории. Давай что-то менее сложное выберем, – хрустя морковкой и растягивая гласные, говорила учительница. – Посиди, поиграй тут… а я пока юбку примерю, мне из Америки привезли.

Но душа-то тянулась к прекрасному. Как-то на Пасху я забрела в местный храм и почувствовала, как просветлела душа. «Христос воскре-есе из мертвых… смертию смерть поправ». Я слушала, слушала и не заметила, как заплакала и запела. Спустя неделю попросилась петь в этот хор. Они сразу же оценили мои тренированные слух и голос, я быстро влилась. Кому какая разница, на какой хор я хожу. Мама с Леной были не в курсе.

На остальную часть музыкалки я забивала все больше и как-то обмолвилась маме, что пора нам продать немецкое пианино. Мама быстренько пристроила память о папе к соседям, а на освободившемся месте у нас появился удобный диван.

Однажды вечером именно на этом диване был разложен отутюженный новый наряд из «Березки»: белейшая полупрозрачная блузка с плиссированными оборками и юбка-карандаш. А в прихожей стояли отполированные до зеркальности итальянские сапоги. Наутро я с восторгом смотрела, как мама, вернувшись с шикарной укладкой из парикмахерской, с высунутым языком рисует стрелки и достает из коробочки импортную тушь, и размышляла: «А куда она так собирается? Не похоже, что на работу. Неужели… свидание?»

Вернулась мама через полдня – не одна. В квартиру лихо ввалились… подружки. Люба, Галя, Оля и еще какие-то тетки. Группа поддержки, отметить официальное расторжение брака. Не чокаясь, хряпнули водочки, строго так, по-мужски. Потом плакали. Ели. Смеялись. Снова поплакали. Снова смеялись. Бегали за второй. Собрались на разборки – и передумали. Разошлись за полночь:

– Валька у нас огонь!

– Утрешь еще нос этому дрищу-очкоправу.

– Встретишь еще обалденного мужика, будешь счастлива!

– Когда одна дверь закрывается, открывается новая!

От восхищения я полночи уснуть не могла: вот так, как на праздник, идти на развод! Суперженщина.

Но папу уже окончательно не вернешь. Было горько.

Впрочем, он же не в космос улетел, поэтому через какое-то время мы стали общаться. Я познакомилась с его новой избранницей. Старше его на двенадцать лет, она была как радиоэнциклопедия Москвы и считалась одним из лучших экскурсоводов. Они с папой увлеченно носились по переулкам в поисках интересных домов, бегали по музеям и не вылезали из консерватории. Окончательно я приняла их союз, когда Лорина дочь привезла мне из Штатов на день рождения настоящую Барби. Темноволосую, так похожую на меня. И с негнущимися ногами.

* * *

15 января мне исполнилось десять лет. Еще с вечера я решила, что у меня накопилось довольно грехов и в свой день рождения в первую очередь следует исповедоваться. В ближайшую церковь, где пела в хоре и хорошо знала батюшку, я не поехала. Для первой в своей жизни исповеди выбрала храм на противоположном берегу водохранилища и пошла к нему прямо по льду и морозу. Пешком. В шесть утра.

И дошла! Батюшка смотрит – дите незнакомое, что ли, неместное?

– Ты откуда такая замерзшая?

– Я из Поведников.

– С кем ты здесь?

– Я одна. Исповедоваться хочу.

– Как ты сюда попала?

– Через канал перешла.

– Господи Иисусе! Выпей чаю сначала, раба моя божья.

Организовал он семейную пару из прихожан отвезти меня к дому. Приехали. Мама еще спит.

– Открывайте! Дите тут у вас исповедалось.

– Принимайте, безгрешна она теперь.

Мама в ночнушке и в ахтунге:

– Что-что-что она сделала?

– Исповедалась.

– И паломничество совершила через канал.

Мама тянет меня за шубу в квартиру:

– Господи, Катя, да что же тебя понесло-то туда?

А мне было так хорошо! То ли кагор подействовал, то ли прогулка по замороженной глубине бытия. Или все-таки исповедь. Помогает же иногда.

Красная на черной

После развода мама какое-то время грустила, и где-то немножко на публику, «как положено» в такой ситуации. По средам у нее был выходной, и к нам приезжала Лена с маленькой дочкой. Мы втроем развлекали малышку и параллельно играли в преферанс на настоящие деньги (монетки в кульках), обсуждая со смехом все, что происходило за окнами нашего третьего этажа. Когда племяшка болела и Лена оставалась у себя, мама учила меня играть в покер. Но через несколько месяцев, приходя в этот день из школы, я стала чувствовать незнакомый запах в квартире. Какой-то радостью пахло, что ли… а также кожей и обувным кремом. Мама сделала новую стрижку, светилась от счастья и покупала то занавески, то покрывала, то платья и туфельки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.