Дмитрий Наумов
Муха

I

К редактору газеты «Времена и нравы» заглянул внештатный корреспондент и такой же фельетонист Полуяков.

– Гурьевич, нужен рассказ в субботний номер?

Редактор кивнул, черкая листы вёрстки свежего номера. Полуяков представил его взору лист, на котором посредине имелось единственное слово «Муха».

– Заголовок вижу, где текст? – спросил редактор.

– Текст и заголовок – единое целое, – ответил Полуяков.

Редактор перевернул лист и, не найдя ничего, кроме мятой белизны, вернулся обратно.

– «Ахум», – прочитал он задом наперёд.

Судя по вопросительному взгляду, который редактор обратил на Полуякова, этот подход ничего не прояснил. Однако Полуяков гордо улыбался и молчал, что подталкивало остановившуюся редакторскую мысль на фразе «Не пойдёт!», к дальнейшему размышлению и отысканию смысла в столь загадочном одиноком слове на обширном белом листе. Редактор бросил взгляд на календарь: «Первое июля. Не первое апреля. Шутки в сторону!». Взведя очи в потолок, он мгновенно промчался по спискам имён и фамилий лиц, хоть чем-то известных в городе, но и там ничего не сопоставилось со словом, загадочно лежавшем перед ним. Разве фамилия заведующего городским отделом автобусных остановок Мухоморова, но тогда следовало расположить рядом слово «мор», а если это ребус, то между словами «муха» и «мор» поставить знак сложения. Исчерпав познания и смекалку, редактор прямо спросил:

– Что за ребус?

– Рассказ, – лаконически, как само произведение, отвечал Полуяков.

– Уверен?

– Вполне. Рассказ в стиле «новая эпоха» – «нью эйдж». Новое направление литературы, подразумевающее непривычные формы подачи материала, с одновременным вовлечением читающего в процесс. Как видишь, Гурьевич, на листе нет ничего, кроме слова «муха». Вроде «Чёрного квадрата» Малевича. Ничто не отвлекает, не затеняет, не заслоняет главного. Читатель, глянув на этот лист, мгновенно начнёт думать: зачем здесь слово «муха»? для чего? что это значит? А в его мозжечке будет пульсировать: «муха», муха», «муха». Тотчас явится перед мысленным взором читателя сам предмет – муха собственной персоной. Читатель начнёт припоминать, как она летает, жужжит, надоедает по утрам, вползая в раскрытый рот спящего, как бегает по кухонному столу и как при этом, в короткий момент отдохновения, с удовлетворением потирает лапки одну о другую, словно человек. Вот это и есть вовлечение читателя, сопереживание и сотворение произведения, под названием «Муха».

Полуяков энергично жестикулировал, мощно дышал, и редакторский нос уловил в газовоздушной смеси комнаты, молекулы спирта.

– Да ты, брат, под мухой? – спросил он.

– Под мухой и с «Мухой», – ответил Полуяков, указав на лист с одиноким словом.

– Это не допустимо, приходить в таком виде в редакцию!

– Почему же? Не далее как вчера ты, Гурьевич, проводил «круглый стол» с разными личностями, которые рекомендуются «поэтами» и «прозаиками». От них ты не требовал трезвости. А я за штатом, с меня взятки гладки.

– Вообще-то, взятки гадки.

– Да? – иронично посмотрел Полуяков на редактора. – И жить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы?

– Короче, – уклонился редактор от общих рассуждений, – забирай свою «Муху», я не могу поставить её в субботний номер.

– Малевича тоже не понимали. А теперь попробуй, купи!

– Лично мне даром не надо! – редактор поднял руку с непринятым произведением перед собой, как бы обороняясь от «Чёрного квадрата». Полуяков взял лист.

– Значит, в новом стиле тебе рассказы не нужны?

Редактор отрицательно покачал головой.

– А в ретроградном, то есть обычном?

– В ретроградном приноси.

– Иначе говоря, тем самым ты признаёшь себя ретроградом?

– Признаю, – согласился редактор, уже вовсю редактируя.

– И тормозом литературы?

– Да, – согласился и с этим тяжким обвинением редактор, не поднимая головы.

– Так знай, что ещё никому не удавалось остановить развития литературы! – объявил Полуяков тоном, каким пленённый партизан клеймит своих врагов, понимая, что терять ему уже нечего.

– Именно это меня утешает и примиряет с собственной ретроградностью, – откликнулся редактор, не оставляя труда. Полуяков замолчал, исчерпав аргументы и не находя новых, потому что редактор не сопротивлялся навешиваемым ярлыкам.

– Тогда выписывай гонорар в счёт будущего рассказца, – потребовал он не таким, правда, уверенным голосом, каким клеймил редактора.

– Пожалуйста! – редактор оторвался от вёрстки, выхватил лист из стопки чистых и стремительно написал посредине «Гонорар», протянув лист Полуякову.

– Ты чего? – разглядывая слово, спросил Полуяков.

– Ты просил гонорар? Вот тебе гонорар!

– Где здесь гонорар?

– Это гонорар в стиле «нью эйдж», – редактор с удовлетворением откинулся на спинку стула, и бросил ручку на корректуру. – Ты представь его: как шуршат купюры под пальцами кассира, как ты принимаешь их, обоняя свежий запах той типографской краски, которую всякий смертный желал бы обонять как можно чаще и дольше. Как укладываешь эти купюры в портмоне, хотя у тебя такого предмета нет, и, скорее всего, никогда не бывало. Как суёшь ты, согнутые криво и неряшливо чистые новые купюры в свой брючный карман, наполненный табачными крошками…

– Идёшь, ты, пляшешь! – сердито вернул листок Полуяков. – Значит, гонорар не дашь?

– Сначала рассказ, потом гонорар.

– Ты прямо торгаш с рынка, Гурьевич! А твоя должность обязывает понимать людей творческих, как им нелегко в этой рыночной атмосфере, с их, неподдающимся этой атмосфере, вдохновением, – с вдохновением начал Полуяков.

– Даже как творцу не могу дать гонорар без рассказа. Сначала сотвори! – решительно отказал редактор.

– Дай взаймы! Поддержи вдохновенье! Я эту «Муху» так раскатаю – не оторвёшься! Рыдать будешь, как на похоронах и хохотать, как лишённый разума!

– Это верно, буду лишённым разума, если дам взаймы.

– Добро́! – недобрым тоном произнёс Полуяков и вышел.

II

Напротив комнаты редактора располагалась совершенная клетушка, дверь которой несла, как тяжёлое бремя, её покосившее, табличку «Корреспонденты». Полуяков толкнул измождённую дверь, выразившую недовольство зоологическим скрипом. В клетушке за столом сидел человек и тоже черкал в бумагах как редактор, только выглядел вдвое моложе и бумаг перед собой имел вдвое меньше.

– Богохульский, – немилосердно исказив фамилию корреспондента Богохвалова, обратился Полуяков к молодому человеку, – дай сигарету!

Богохвалов вынул из нагрудного кармана пачку сигарет и протянул её Полуякову.

– Корпишь? – блаженно пуская дым, спросил Полуяков, усаживаясь прямо на стол, что можно было объяснить невоспитанностью, если б имелся ещё стул, кроме занятого корреспондентом.

– Корплю.

– Так и погибнешь здесь.

Богохвалов согласно кивнул.

– Бросай, брат, чистописание! Давай к нам, на вольные хлеба, будешь богатым и знаменитым!

– Не могу, семья.

– У всех семья.

– У тебя только Мартыновна, а у меня дочка подрастает, да тёща хво́рая.

– Нет, вытащу я тебя отсюда, вытащу! – качая головой в клубах дыма, продолжал Полуяков. – Сядем вдвоём за роман, в месяц накатаем и заживём! Слава, гонорары, киностудии, с предложениями экранизации, красная дорожка в Каннах. Слушай сюжет…

– Мне надо закончить статью.

– Что ты называешь статьёй? Эти склады из алфавита? – Полуяков презрительно кивнул на листок, наполовину укрытый текстом, под оглавлением «А воз и ныне там!». – Ты на что талант растрачиваешь? «А воз и ныне там!», – продекламировал он. – Ты знаешь, сколько раз это выражение использовали газетные писаки?

Богохвалов кивнул.

– Во! А воз и ныне там! Так и лепят дальше. Нет, заберу я тебя отсюда! Сядем за роман…

Печально крикнула дверь, распахнутая властной рукой редактора.

– Статья готова? – спросил он Богохвалова.

– Через пять минут будет у вас на столе!

– А накурили! И не жалко здоровья?

Но вместо того, чтобы спасти здоровье корреспондентов проветриванием, редактор закрыл дверь, оставив их в табачном чаду. Богохвалов принялся черкать и писать, но Полуяков прервал его труд:

– Дай ручку на секунду.

Вынув сложенный листок, чью мятую поверхность украшало слово «муха», Полуяков под ним стремительно написал столбцом:

                                    Муха.

                                    Муха!

                                    Муха?

                                    Муха…

                                    Муха:

                                    Муха –

                                    Муха,

                                    Муха-а-а!?

– Вот и готов рассказец! Поеду в «Передайку», слуплю гонорар, – Полуяков протянул пишущую ручку корреспонденту.

– Лихо! – согласился Богохвалов, принимая обратно главный предмет писателя.

– Предлагал Гу́рьевичу, но тот отказался только потому, что отстал, безнадёжно отстал! Вот, гляди, рассказ «Муха», – Полуяков предъявил размноженное слово на бумаге. – Односложный и однословный. Дай ему поле, поставь в средину листа, и думающий человек с зачатками интеллекта сразу начнёт соображать: «Муха? Что за чёрт? Какая муха? Зачем муха? Почему муха?». Невольно начнёт вспоминать незатейливое назойливое животное, вовлечёт в процесс интеллект, и так всё вообразит, что останется доволен тем, как из одного слова сам вывел целый рассказ или историю. Смекаешь?

Богохвалов кивнул.

– Заметь, у каждого читателя будет своя муха, непохожая на других мух. В этом особенная ценность, человек более всего ценит собственное изобретение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.