# Тело-миллионник

Владимир Лазовик

Психолог Никита Нянчев всегда глубоко сопереживал своим пациентам. Но однажды его эмпатия переходит грань разумного, наделяя его пугающей способностью он начинает видеть и чувствовать застывшую в стенах боль, отголоски чужих трагедий. Пытаясь помочь тем, кто отчаялся, Кит обнаруживает, что его собственный мир начинает рушиться. Каждое прикосновение к чужому прошлому оставляет на нем необъяснимый, тревожный след. Вскоре он понимает, что его уникальный "дар" не остался незамеченным, и теперь ему предстоит столкнуться с силами, знающими о таких, как он, гораздо больше. Мрачная психологическая драма о цене сострадания и тайнах, скрытых за обыденностью.

## Глава 1. Трещины на эмали

Затхлый воздух ударил в ноздри первым. Смесь недельной пыли, кисловатого запаха несвежей еды и чего-то неуловимо-химического, вроде дешевого освежителя, пытавшегося проиграть битву с реальностью. Никита Нянчев – Кит, как он сам себя давно окрестил, – шагнул через порог квартиры Валентины Сергеевны, привычно не морщась.


Бардак был тотальным, почти архитектурным. Горы одежды, старых газет и журналов на стульях, подоконнике, даже частично на полу, создавали своеобразный рельеф местности. Липкие кольца от чашек на пыльном журнальном столике рядом с окаменевшим куском пиццы в коробке. Одинокий носок, свисающий с абажура торшера, как флаг капитуляции перед хаосом. Пустые бутылки из-под минералки и энергетиков у плинтуса. На кухне, видневшейся через дверной проем, громоздилась немытая посуда, словно памятник прокрастинации.


Кит давно перестал удивляться. У его пациентов такое встречалось часто. Их внутренний мир, истерзанный и захламленный травмами, неизбежно прорастал вовне, пуская метастазы хаоса в окружающее пространство. Особенно у тех, кто, как Валентина, вырвался из тисков родительского контроля, где чистота и порядок были синонимами боли и унижения. Где каждая пылинка становилась поводом для крика или ремня. Обретенная свобода часто оборачивалась подсознательным бунтом против любого подобия системы, даже самой безобидной, вроде мытья тарелок. Это был их кривой, отчаянный способ сказать: "Теперь я решаю. И я решаю – не убирать". Кит понимал это. Понимал слишком хорошо.


Кит аккуратно обогнул шаткую стопку книг, увенчанную пустым цветочным горшком, и опустился на единственный стул, который казался относительно свободным – хотя и с него пришлось смахнуть несколько пожелтевших рекламных проспектов. Пружины протестующе скрипнули. Он положил свой небольшой рюкзак на колени.


Валентина сидела напротив, на продавленном диване, поджав под себя ноги. Ей было под сорок, но выглядела она старше – бледная кожа, темные круги под глазами, тусклые, собранные в небрежный хвост волосы. На ней был растянутый серый свитер с пятном неопределенного происхождения на рукаве. Взгляд ее блуждал где-то по ковру, такому же заваленному мелочами, как и все остальное. Она теребила край свитера, пальцы нервно подрагивали.


"Как вы себя чувствовали на этой неделе, Валентина Сергеевна?" – голос Кита был ровным, спокойным, без тени осуждения за окружающий хаос. Это был их четвертый или пятый сеанс после похорон ее матери, и лед трогался мучительно медленно.


Она пожала плечами, не поднимая глаз. "Нормально... Наверное." Пауза. "Странно. Тихо очень".


"Тихо?" – мягко переспросил Кит.


"Да. Никто не кричит. Не указывает, что делать", – она говорила это почти безэмоционально, констатируя факт. "Раньше... мама всегда знала, как лучше. Что я должна надеть, что съесть, с кем говорить... Даже когда молчала, я знала, что она недовольна".


"И как вам теперь без этого... руководства?"


Валентина наконец подняла на него глаза. В них плескалась смесь растерянности и чего-то похожего на вину. "Пусто. Словно... словно компас сломался. Я должна радоваться, да? Свободе? А мне... мне как-то не по себе. Будто я предательница".


"Предательница?"


"Ну да... Она же меня любила. По-своему. Заботилась. А я... я иногда думаю... и мне вроде как... легче?" – последние слова она произнесла почти шепотом, снова уставившись на свои руки. Она словно признавалась в страшном грехе.


Вот оно. Классический узел стокгольмского синдрома, перенесенный на семейные рельсы. Мать была тираном, контролирующим, возможно, применяющим и физическое насилие (Валентина пока обходила эту тему), но она была единственным источником хоть какой-то, пусть и токсичной, "любви" и стабильности в ее мире. Потеряв ее, Валентина лишилась не просто матери, она лишилась своего мучителя, к которому была парадоксально привязана. Любовь к тирану, въевшаяся под кожу, теперь фантомной болью отзывалась в образовавшейся пустоте. Она не знала, как жить без этой боли, без этого постоянного напряжения. Хаос в квартире был лишь внешним отражением этого внутреннего паралича.


"Валентина, чувства после потери близкого человека, особенно если отношения были сложными, редко бывают однозначными", – осторожно начал Кит. "Облегчение может существовать одновременно с грустью или растерянностью. Это не делает вас предательницей. Это делает вас человеком, переживающим очень непростой опыт".


Она снова дернула плечом, но в этот раз в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес. Словно мысль о том, что ее пугающие чувства могут быть... нормальными, на секунду пробилась сквозь броню вины.


Внутри у Кита что-то сжалось – смесь жалости и почти братской тревоги. Он видел эту растерянность, эту неосознанную тоску по привычной клетке. Хотелось подойти, встряхнуть ее за плечи, сказать, что все будет хорошо, что она справится. Но он знал – нельзя. Его работа – быть зеркалом, опорой, но не спасателем. Сепарация, даже от самого токсичного родителя, – это всегда ампутация части себя, и рана должна зажить сама, пусть и с его помощью.


"Хорошо", – кивнул он, возвращаясь к более прагматичному тону. "Давайте подумаем о маленьких шагах на эту неделю. Чтобы помочь вам немного освоиться в этой... тишине". Он достал блокнот и ручку, протянул ей. "Запишите, пожалуйста. Первое: два раза, всего два раза за неделю, выйти на улицу и просто погулять. Минут пятнадцать-двадцать, не больше. Вокруг дома, до сквера – куда захотите".


Валентина недоверчиво посмотрела на ручку, потом на него.


"Просто прогуляться?"


"Именно. Второе: попробуйте начать читать книгу. Любую. Хоть старый детектив, хоть журнал. Десять-пятнадцать страниц в день. Если пойдет – отлично, если нет – не страшно".


Она медленно взяла ручку, ее пальцы слегка дрожали.


"И третье", – Кит сделал небольшую паузу, – "приготовьте себе ужин. Один раз. Что-то простое, что вам нравится. Яичницу, макароны – не важно. Главное, чтобы вы сделали это сами, для себя".


Он наблюдал, как она неуверенно выводит буквы на листе блокнота.


"Напротив каждого пункта ставьте галочку, когда сделаете", – добавил он мягко. "Это не экзамен, Валентина Сергеевна. Просто способ немного упорядочить дни и посмотреть, что получается. В следующий раз обсудим, сколько галочек удалось поставить. Договорились?"


Она молча кивнула, все еще глядя на список, словно он содержал не три простых задания, а сложнейшую математическую формулу. Но ручку она уже держала крепче. Маленький шаг был сделан.


Кит помолчал секунду, собираясь с мыслями. Он смотрел не на Валентину, а чуть в сторону, на пыльную стопку журналов, словно выуживая нужные слова из самого воздуха этой квартиры.


"Валентина Сергеевна", – начал он снова тем же ровным тоном, но с чуть большей глубиной. "Представьте себе растение, которое всю жизнь росло в тесной, но привычной тени огромного дерева. Это дерево давало тень, защищало от палящего солнца и сильного ветра, диктовало, сколько света и влаги получит росток. Оно было всей его реальностью. И вот, дерева не стало".


Он сделал паузу, давая образу укорениться.


"Что чувствует росток? С одной стороны – шок. Привычной тени нет. Солнце, которое раньше казалось недостижимым благом, теперь обжигает. Ветер треплет слабые листья. Пространство вокруг кажется пугающе огромным, незащищенным. Куда тянуться? Как жить? Раньше все было предопределено тенью дерева".


Он перевел взгляд на Валентину. Ее лицо было напряженным, но она слушала.


"С другой стороны... впервые за долгое время росток получает прямой солнечный свет. Впервые он может почувствовать ветер сам. Впервые у него есть выбор – куда направить свои ветви, куда пустить корни. Но этот выбор, эта свобода – она пугает. Потому что вместе с ней приходит ответственность. Ответственность за собственное выживание, за собственный рост. И, конечно, возникает тоска по привычной тени, даже если она была удушающей. Возникает чувство вины – ведь дерево, каким бы оно ни было, давало жизнь. По-своему".


Кит чуть наклонился вперед, не нарушая ее личного пространства.


"То, что вы сейчас чувствуете – эта пустота, эта растерянность, это странное переплетение облегчения и вины – это не предательство. Это эхо той огромной тени, которая внезапно исчезла. Это оглушительный шум свободы после долгих лет вынужденной тишины под чужим контролем. Ваша задача сейчас – не винить себя за эти сложные чувства. А попытаться понять, что вы сами хотите делать с этим внезапно открывшимся пространством. Какой вы хотите быть без этой тени? Это долгий процесс, похожий на то, как росток медленно учится жить под открытым небом. И совершенно нормально, что поначалу это кажется невыносимо трудным и неправильным".


Он откинулся на спинку стула, давая ей время переварить сказанное.


"Подумайте об этом. Не как о проблеме, которую нужно срочно решить, а как о новой, непривычной погоде, к которой нужно постепенно адаптироваться".


Валентина долго молчала, теребя уже не край свитера, а крошечную дырочку на нем, словно пытаясь просунуть туда палец. Ее дыхание стало чуть более прерывистым. Наконец, она подняла голову, но взгляд ее был направлен куда-то мимо Кита, в пыльный угол комнаты.


"Я… я понимаю," – начала она тихо, голос был надтреснутым. "Умом я все понимаю. Ваш пример… про росток… он правильный. Логичный. Мама… она была… тяжелой. Очень. Я знаю, что она меня… ломала. Душила. Я это знаю."


Она сделала судорожный вздох.


"И я должна радоваться. Господи, как я должна радоваться! Что больше никто не будет стоять над душой. Что можно… можно просто лежать и смотреть в потолок, и никто не скажет, что я лентяйка. Что можно съесть яблоко, не отчитываясь, зачем и почему именно сейчас. Это же… свобода, да? То, чего я вроде как хотела всю жизнь."


Ее пальцы сжались в кулак на колене.


"Но… это как… как будто мне ампутировали ногу, которая болела так сильно, что я жить не могла. А теперь ноги нет, и боль ушла… но я не знаю, как ходить! Я смотрю на это место, где она была, и там… пустота. Черная дыра. И эта тишина… она звенит в ушах, понимаете? Она давит хуже, чем крик. Потому что в крике все было понятно. Была боль, был страх, но было… ясно. А теперь… что теперь?"


Она снова посмотрела на свои руки.


"Я просыпаюсь утром, и первая мысль: 'Что я сделала не так? Почему она молчит?' А потом вспоминаю… И становится… никак. Никак – это хуже всего. Хуже злости, хуже обиды. Просто… вата внутри. И эта квартира… она кажется огромной и чужой. Каждый угол напоминает… Ее кресло, ее чашка на полке… Я должна все это выкинуть, да? Начать с чистого листа? А я не могу. Рука не поднимается. Как будто я тогда… выкину и ее. Совсем."


Она сглотнула. В глазах блеснули слезы, но она быстро их сморгнула.


"Он прав, ваш психолог," – почти прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к Киту. "Голова все понимает. Жить дальше. Отпустить. Стать… этим ростком на солнце. А внутри… внутри все скукожилось и хочет обратно в тень. Даже если там было темно и страшно. Там было… привычно. Я не знаю, как жить непривычно. Я не умею".


Кит выдержал паузу, давая ее словам осесть в тяжелом воздухе комнаты. Затем он чуть подался вперед, его взгляд встретился с ее – на этот раз прямо. Голос его звучал глубоко и размеренно, каждое слово было тщательно подобрано.


"Валентина Сергеевна, то, что вы описываете – эта 'вата', эта 'черная дыра', это желание вернуться в привычную, пусть и страшную, тень – это абсолютно закономерная реакция. Представьте, что ваш внутренний мир десятилетиями жил по очень жестким, пусть и разрушительным, правилам. Ваш мозг, вся ваша система адаптации, научились выживать именно в тех условиях. Контроль, критика, напряжение – это был тот 'климат', к которому вы приспособились. И сейчас, когда этот климат резко сменился на... тишину и свободу, ваша система в панике. Она не знает этих новых правил. Она не чувствует привычных 'опасностей', и это само по себе воспринимается как опасность. Мозг кричит: 'Где знакомые ориентиры? Верните все как было, пусть даже плохо, но понятно!'"


Он сделал небольшую паузу, убедившись, что она следит за мыслью.


"Эта пустота, которую вы ощущаете, – это не обязательно 'черная дыра'. Попробуйте посмотреть на нее иначе. Это... расчищенное пространство. Да, сейчас оно выглядит голым, неуютным, продуваемым всеми ветрами. Старый дом снесли, остался пустырь. И это страшно. Но именно на этом пустыре можно начать строить что-то новое. Не сразу. Не за один день. Может быть, сначала просто поставить палатку. Потом – заложить фундамент. Посадить один цветок. Вам не нужно заставлять себя радоваться этой свободе. Вам не нужно требовать от себя немедленно 'отпустить' мать. Это невозможно сделать по приказу".


Он чуть смягчил тон, но взгляд оставался твердым, поддерживающим.


"Разрешите себе побыть на этом пустыре. Разрешите себе чувствовать эту растерянность и 'никак'. Разрешите себе не уметь жить по-новому прямо сейчас. Вы учитесь ходить после десятилетий гипса – это не происходит мгновенно. Те вещи, что остались от мамы, – не обязательно выбрасывать их прямо сейчас, если рука не поднимается. Возможно, со временем вы посмотрите на них иначе. Или решите оставить что-то одно, как память, но уже без прежней боли. Мы не стираем прошлое ластиком, Валентина. Мы учимся жить рядом с ним, не позволяя ему определять наше будущее".


Он поднялся со стула, давая понять, что сеанс подходит к концу.


"Те маленькие задания, что мы записали, – это не про то, чтобы 'начать новую жизнь'. Это про то, чтобы просто сделать шаг на этом пустыре. Почувствовать землю под ногами в новой реальности. Просто пройтись. Просто приготовить себе еду. Почувствовать, что вы можете что-то решать и делать для себя, даже самое малое. Попробуйте. И в следующий раз мы поговорим о том, как это было. Не о том, 'правильно' ли вы все сделали, а о том, как это было для вас".


Кит подобрал свой рюкзак.


"Я пойду. Пожалуйста, берегите себя. И помните – вы не одна в этом процессе".


Он кивнул ей на прощание и направился к двери, оставляя Валентину наедине с ее хаосом, списком из трех пунктов и новыми, сложными мыслями, которые медленно начинали прорастать сквозь вату внутренней пустоты.


Кит уже взялся за ручку двери, когда голос Валентины остановил его. "Никита... вы не могли бы свет выключить? У входа который". Голос ее прозвучал устало, почти безжизненно.


"Да, конечно," – кивнул Кит, отпуская ручку и поворачиваясь обратно к коридору. Выключатель был не сразу заметен – старая модель, почти сливающаяся с обшарпанными обоями у косяка. Он шагнул ближе, проводя рукой по стене в поисках знакомого пластика.


Пальцы коснулись прохладной, чуть шероховатой поверхности старой штукатурки под обоями, и в тот же миг мир качнулся. Не было ни вспышки, ни звука – реальность просто подменилась.


На долю секунды он стоял в том же коридоре, но залитом не тусклым светом лампочки, а ярким дневным солнцем из окна кухни. Воздух был чистым, пахло лимонным средством для мытья посуды и едва уловимым, дорогим цветочным парфюмом. Квартира сияла чистотой – натертый паркет, ни пылинки на полированной поверхности старого трюмо у входа, свежая скатерть на кухонном столе.


А в дверном проеме кухни стояла Валентина. Моложе лет на десять, с аккуратной укладкой каштановых волос, легким макияжем, в красивом домашнем платье пастельных тонов. Она стояла у раковины спиной к нему, ее плечи были напряжены, спина неестественно прямая. Она методично мыла тарелку, движения были выверенными, почти механическими.


Над ней, чуть сбоку, нависала тенью ее мать. Женщина лет шестидесяти, с идеально уложенными седыми волосами, в строгом темном платье, с тонкими, поджатыми губами. Она не кричала. Ее голос был ровным, монотонным, но каждое слово, казалось, падало как капля кислоты. Кит не мог разобрать слов – они сливались в непрерывное, ядовитое жужжание, въедливое и уничижительное. Взгляд матери был прикован к рукам Валентины, к каждому ее движению, и в нем читалось холодное, незыблемое осуждение. Она пилила дочь методично, безжалостно, превращая солнечный день и чистую квартиру в камеру пыток под анестезией. Атмосфера была пропитана таким густым, застарелым несчастьем, что дышать было трудно.


Видение оборвалось так же резко, как и началось. Пальцы Кита нащупали пластиковую клавишу выключателя. Он моргнул, возвращаясь в тусклую, захламленную реальность. Запах пыли и несвежей еды снова ударил в нос.


Легкое головокружение прошло почти мгновенно, оставив после себя странное послевкусие – смесь чужой боли и запаха лимона. Он нажал на клавишу. В коридоре стало темно.


"Всего доброго, Валентина Сергеевна," – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. Он не стал оборачиваться.


"До свидания," – донеслось из глубины квартиры.


Кит быстро вышел и прикрыл за собой дверь, оказываясь на тускло освещенной лестничной площадке. Что это, черт возьми, было? Галлюцинация? Переутомление? Он потер виски. Образ идеально чистой кухни и тихого, монотонного голоса матери никак не шел из головы. Словно он на секунду прикоснулся к самому источнику той "грязи", что теперь расползлась по квартире физически. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и начал спускаться по лестнице. Работа выматывает. Определенно, работа.


Створка подъездной двери с натужным скрипом закрылась за его спиной, отсекая затхлый воздух чужой квартиры. Кит жадно вдохнул прохладный вечерний воздух улицы, чуть влажный после недавнего дождя. Рука сама потянулась во внутренний карман куртки за пачкой сигарет. Чиркнула зажигалка, оранжевый огонек на миг осветил его лицо – лицо человека под сорок, с наметившимися морщинками у глаз, но все еще по-своему привлекательное, хоть и уставшее.


Он затянулся глубоко, выпуская клуб дыма, который тут же растворился в сумерках. Легкие слегка сдавило – привычное ощущение после долгого подъема и спуска по лестницам без лифта. Кит был высоким, почти два метра ростом, и довольно крупным. Не толстым, но… основательным. Лишний вес, набранный за последние несколько лет, придавал ему солидности, но отнимал легкость. Сейчас, после сигареты, он чувствовал легкую одышку.


Он усмехнулся про себя. «Тело-миллионник», блин. Скорее, тело-заложник стресса. Никакой предрасположенности к полноте у него не было, никаких эндокринных проблем врачи не находили. Все было проще и банальнее – работа. Бесконечные часы выслушивания чужой боли, чужих страхов, чужого хаоса. Он впитывал это, перерабатывал, пытался помочь, но часть этого неизбежно оседала внутри. И самый простой, самый доступный способ заглушить это фоновое напряжение, этот гул чужих несчастий в собственной голове – еда. Вкусная, жирная, сладкая. Быстрое, пусть и временное, утешение.


Он знал, что это порочный круг. Знал, что ему самому не мешало бы походить к коллеге. Хотя бы для профилактики выгорания. Но мысль о том, чтобы самому оказаться в кресле пациента, вываливать свои проблемы, казалась ему… неправильной. Как сапожник без сапог. Он должен быть сильным, опорой для других. А лишний вес… ну, это просто лишний вес. Не самая страшная цена за то, что он делает. Или он просто себя так успокаивал?


Кит докурил сигарету до фильтра, бросил окурок в урну у подъезда. Одышка почти прошла. Нужно идти домой. Заказать пиццу? Или попробовать приготовить что-то самому? Он покачал головой. Сегодня – точно пицца. Слишком тяжелый был сеанс. Слишком реальным было это… видение у стены. Он снова потер виски, пытаясь отогнать навязчивый образ чистой кухни и монотонного голоса. Пора домой. Просто пора домой.

## Глава 2. Груз чужих комнат

Замок щелкнул дважды, отрезая внешний мир. Кит вошел в свою квартиру – просторную, но холостяцкую, с минимумом мебели и максимумом книг. Пахло только пылью и слабым ароматом кофе из утренней чашки, оставленной в раковине. Скинув куртку на вешалку и разувшись прямо в коридоре, он прошел в гостиную, совмещенную с кухней.


Первым делом – работа. Три коробки пиццы («Пепперони», «Четыре сыра» и «Маргарита» – на вечер и, вероятно, на завтрак) грузно опустились на низкий журнальный столик перед диваном. Но прежде чем поддаться соблазну, Кит достал из рюкзака свой рабочий блокнот – толстый, в кожаном переплете, исписанный его убористым почерком. Завтрашний день.


Он перелистнул страницу. Два клиента.


Андрей, 37 лет. Старая песня. Убежденность, что женщины предпочитают исключительно «подонков», игнорируя его, «хорошего парня». Классический перенос ответственности. Кит черкнул пару слов на полях: «Коррекция экстернального локуса контроля в межличностных отношениях. Фокус на личных границах и самопрезентации, а не на предполагаемых 'предпочтениях' противоположного пола. Проработка обесценивания собственных качеств». По сути – помочь Андрею понять, что дело не в мифических «подонках», а в том, как он сам себя воспринимает и несет в мир. Работа предстояла долгая.


Евгения, ~40 лет. Патологический, иррациональный страх, что муж ее бросит. При этом объективных причин – никаких: муж внимателен, отношения стабильные. Страх идет изнутри, разъедая ее и отравляя брак постоянной тревогой и подозрениями. Заметка Кита была короткой: «Работа с глубинной неуверенностью, страхом покинутости. Укрепление самоценности вне зависимости от внешнего подтверждения. Анализ возможных ранних травм привязанности». Классика жанра "я недостойна любви".


Два человека, две разные вселенные боли. Завтра снова погружаться.


Кит закрыл блокнот. Снял свитер, оставшись в футболке, расстегнул и стянул джинсы, бросив их на спинку кресла. Усталость накатывала волнами. Он плюхнулся на диван, подтянул к себе коробки с пиццей. Пульт от телевизора сам лег в руку. Экран ожил, засветился логотипом Netflix. Бесконечный поток чужих историй, ярких картинок, громких звуков – идеальный способ заглушить эхо тех историй, что он слышал сегодня. Особенно ту, что привиделась у стены в квартире Валентины. Он выбрал первый попавшийся сериал про зомби-апокалипсис. Что-то простое, кровавое и совершенно не требующее эмпатии. Открыл коробку с «Пепперони». Первый кусок отправился в рот.


Кит отложил вилку с недоеденным куском пиццы. Вкус перестал ощущаться, мысли уже переключились на завтрашний день, на Андрея. Он снова открыл блокнот, пробежался глазами по своим же заметкам, но смотрел как бы сквозь них, пытаясь настроиться на волну клиента.


«Андрей… 37 лет. Мой ровесник,» – пронеслось в голове. Кит вздохнул. Эта история про «хороших парней» и «подонков» была стара как мир, набила оскомину и ему, и, наверное, всему психотерапевтическому сообществу. Так легко было скатиться в осуждение, в менторский тон: «Да посмотри же на себя, проблема не в них!». Но это не работало. Никогда.


Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь вызвать в себе эмпатический отклик. Что чувствует Андрей? Не на поверхности – эту озлобленность и самооправдание – а глубже?


«Он чувствует себя обманутым,» – пришла мысль. «Искренне верит, что играет по правилам – 'будь хорошим, будь внимательным, будь удобным' – а приз (внимание, любовь, отношения) достается другим, тем, кто правила нарушает. Это рождает не просто злость, а глубокое чувство несправедливости мира. Ощущение, будто его обесценили, выставили дураком».


Кит представил себе эту череду отказов или просто игнорирования. Каждая неудача – как еще один гвоздь в крышку гроба его самооценки. И как защитная реакция – обесценивание тех, кто его отверг («они глупые, выбирают не тех»), и тех, кого выбрали вместо него («они подонки, манипуляторы»). Это проще, чем признать: «Может быть, я что-то делаю не так? Может, моя 'хорошесть' – это на самом деле пассивность, страх конфликта, неумение заявить о себе и своих желаниях?» Признать это – значит столкнуться с собственной уязвимостью, с риском быть отвергнутым уже не за «хорошесть», а за себя настоящего. И это страшно. Гораздо страшнее, чем злиться на весь мир.


«Он застрял,» – подумал Кит. «В ловушке собственного сценария. Он транслирует в мир неуверенность, обиду, возможно, даже скрытую агрессию под маской 'хорошего парня', и получает соответствующий отклик. А потом использует этот отклик как подтверждение своей теории. Замкнутый круг».


Как его из этого вытащить? Кит снова посмотрел на свои записи.


«Завтра… Никаких обвинений. Никакого 'открой глаза'. Начать с валидации его чувств. 'Да, это должно быть ужасно обидно и больно, когда чувствуешь, что твои лучшие качества никому не нужны'. Признать его боль, его фрустрацию».


«Потом – мягкий перенос фокуса. 'Хорошо, допустим, есть женщины, которые выбирают не вас. Давайте попробуем понять, почему это так ранит именно вас? Что происходит внутри, когда вы сталкиваетесь с отказом? Какие мысли приходят?' Перевести разговор с 'них' на 'него'».


«Исследовать его понятие 'хороший парень'. Что это значит для него? Какие ожидания он в это вкладывает? Нет ли там скрытого контракта: 'Я буду для тебя удобным, а ты за это должна меня полюбить'? Показать ему, что отношения строятся не на удобстве, а на взаимном интересе, уважении, химии, которая часто возникает как раз там, где есть искра, а не только 'хорошесть'».


«И главное – самоценность. Помочь ему найти опору внутри себя, а не во внешнем одобрении. Понять, что его ценность как человека не зависит от того, выбрала его конкретная женщина или нет. Что 'быть хорошим' – это прекрасно, но это не единственный и не главный критерий привлекательности. Есть еще уверенность, чувство юмора, увлечения, умение быть интересным собеседником, умение слышать 'нет' и не разрушаться от этого».


Кит потер лоб. Работа предстояла тонкая. Нужно будет балансировать между сочувствием и конфронтацией с его искаженными убеждениями. Главное – не дать ему снова уйти в привычную колею обвинений. Заставить его посмотреть в зеркало, но так, чтобы он не отвернулся в ужасе, а увидел там человека, способного измениться. Человека, который может быть и хорошим, и желанным одновременно.


Он снова взялся за пиццу, но теперь ел медленнее, задумчиво. Образ Андрея – немного сутулого, с потухшим взглядом и вечной обидой на лице – стоял перед глазами. Кит чувствовал его застарелую боль, его одиночество, спрятанное за броней цинизма. Да, ему хотелось помочь. Не из жалости, а из понимания того, как легко человек может загнать себя в ловушку собственных мыслей.


Кит перевел взгляд на вторую запись в блокноте. Евгения. Сорок лет, стабильный брак, любящий муж... и всепоглощающий ужас, что он вот-вот уйдет. Он откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза, пытаясь настроиться на ее волну.


«Евгения... Это не просто тревога,» – подумал Кит. «Это холодный, липкий страх, который живет у нее под кожей. Он просыпается с ней, ложится спать с ней. Каждая минута молчания мужа, каждый его взгляд в сторону, каждый неотвеченный звонок – это не просто случайность, это потенциальный предвестник катастрофы. Для нее это ощущается как стоять на тонком льду над бездной – один неверный шаг, одно не то слово, и все рухнет».


Кит чувствовал эту вибрацию паники, идущую от нее даже сквозь стены кабинета. Это была не ревность в чистом виде, не подозрительность, основанная на фактах. Это было глубинное, иррациональное убеждение в собственной «недостаточности». «Она смотрит на мужа, на их жизнь, и не может поверить, что она достойна этого. Что ее можно любить просто так, без условий, без подвоха. В глубине души сидит маленький, напуганный ребенок, уверенный, что его вот-вот оставят, как когда-то, возможно, оставили – эмоционально или физически – в далеком прошлом».


Он представил ее внутренний мир: хрупкий дом, построенный на фундаменте страха. Любовь мужа – это не прочная стена, а временная подпорка, которая может рухнуть в любой момент. И она живет в постоянном напряжении, пытаясь укрепить эту подпорку – чрезмерной заботой, уступчивостью, постоянным сканированием его настроения, попытками предугадать и предотвратить то, чего она боится больше всего на свете. Ирония в том, что это напряжение, эта тревога, эта постоянная потребность в подтверждении его любви – именно они и могут стать тем тараном, который разрушит дом изнутри.


«Она не доверяет не мужу,» – понял Кит. «Она не доверяет самой возможности быть любимой надолго. Она не доверяет себе, своей ценности. Ее самооценка привязана к нему мертвой хваткой. Если он уйдет – значит, она ничтожество. Значит, ее худшие страхи о себе подтвердились».


Как ей помочь?


«Завтра... Валидация ее страха как чувства. 'Я слышу, как сильно вы боитесь. Этот страх реален для вас, он причиняет настоящую боль'. Не спорить с самим страхом на этом этапе».


«Потом – исследование. 'Когда вы впервые почувствовали что-то похожее? Были ли в вашей жизни ситуации, когда ваше доверие подрывали, когда вы чувствовали себя брошенной?' Искать корни этого страха, но очень бережно, чтобы не ретравмировать».


«Разделение: 'Где заканчивается реальность и начинается ваш страх? Давайте попробуем посмотреть на факты. Что действительно происходит в ваших отношениях? А что дорисовывает ваша тревога?' Помочь ей увидеть когнитивные искажения – катастрофизацию, чтение мыслей».


«И самое главное – строить ее собственный фундамент. 'Кто вы без мужа? Что вам нравится? Что у вас хорошо получается? Какие у вас есть сильные стороны, не связанные с ролью жены?' Смещать фокус с 'он меня любит/не любит' на 'я ценна сама по себе'. Это долгий и трудный путь – взращивание внутренней опоры».


«Возможно, даже парадоксальные задания. 'Попробуйте на этой неделе сделать что-то только для себя, не советуясь с мужем и не думая, одобрит ли он'. Маленькие шаги к автономии».


Кит вздохнул. Работа с тревогой привязанности – это всегда как разминирование очень чувствительного поля. Одно неверное слово – и можно спровоцировать еще больший страх. Нужно быть предельно аккуратным, терпеливым и поддерживающим. Создать для нее то безопасное пространство, где она сможет, наконец, поверить: ее ценность не зависит от того, останется ли кто-то рядом. Она ценна просто потому, что она есть.


Он доел последний кусок пиццы почти автоматически, глядя в мельтешащий экран телевизора, но видя перед собой лицо Евгении – красивое, ухоженное, но с вечной тенью страха в глазах. Эта работа высасывала силы, но мысль о том, что он может помочь кому-то вроде нее выбраться из этой невидимой клетки, давала смысл продолжать.


Остатки пиццы были убраны обратно в коробки, пустые банки из-под газировки сиротливо стояли на столике. Сериал про зомби что-то бормотал с экрана, но Кит уже не следил за сюжетом. Эмоциональное эхо от сеанса с Валентиной и мыслей об Андрее и Евгении все еще гудело внутри, смешиваясь с собственной усталостью и легким чувством вины за три съеденные пиццы. Нужно было переключиться, заземлиться.


Он поднялся с дивана и подошел к большому стеллажу, забитому книгами. На одной из нижних полок лежала огромная плоская коробка. Кит аккуратно вытащил ее и положил на расчищенный кусок ковра перед диваном. Мозаика. Полторы тысячи деталей. Какой-то замысловатый пейзаж с замком на скале и бурным морем – он уже и не помнил точно, что там должно получиться в итоге. Он собирал ее уже несколько недель, урывками, по вечерам.


Кит опустился на пол, скрестив ноги. Открыл коробку. Внутри – хаос цветных картонных кусочков самых причудливых форм. Он высыпал часть на ковер и начал свой привычный ритуал. Сначала – сортировка. Выбрать все краевые, с прямым срезом. Потом – разложить остальные по примерным цветовым группам: вот это небо, это – море, это – зелень деревьев, а это – серые камни замка.


Его большие пальцы ловко перебирали кусочки, глаза автоматически выхватывали нужные формы и оттенки. Это было медитативное, почти трансовое состояние. Внешний мир с его сложными человеческими драмами, иррациональными страхами и запутанными мотивами отступал на задний план. Здесь все было просто, логично, подчинено четким правилам. У каждого кусочка есть свое единственное, предназначенное ему место. Нет никаких «если», «может быть» или «мне кажется». Есть только «подходит» или «не подходит».


Он находил два подходящих кусочка, соединял их. Тихий, удовлетворяющий щелчок – и вот уже часть хаоса превратилась в крошечный островок порядка. Еще щелчок. И еще. Монотонные, повторяющиеся действия успокаивали нервы лучше любого сериала или даже еды. Фокус сужался до нескольких сантиметров ковра перед ним, до текстуры картона, до едва заметных переходов цвета.


Кит мог сидеть так часами. Время текло незаметно. Мышцы спины затекали, глаза уставали, но ум отдыхал. Это был его способ собрать не только картинку на ковре, но и самого себя по кусочкам после рабочего дня, полного чужих разрушенных миров. Здесь, в тихом щелканье мозаики, он находил временное убежище от эмоциональной бури своей профессии.


Пальцы перебирали прохладные картонные фрагменты. Один из кусочков неба, маленький, угловатый, выскользнул из его руки и покатился под журнальный столик, скрывшись в густой тени у ножки дивана. Кит наклонился, протянул руку, шаря наугад по ковру в полумраке. Его пальцы коснулись не только шершавого ворса, но и прохладного паркета под ним, скрытого тенью.


И снова мир моргнул, исчез.


На этот раз не было ни чистоты, ни запаха лимона. Тусклый свет от единственной лампы под потолком выхватывал из темноты угол комнаты, заваленный какими-то коробками. Пахло пылью, кислым пивом и страхом. Мужчина – крупный, в растянутой майке, с багровым лицом – замахивался на женщину, забившуюся в угол между стеной и старым шкафом. Ее лицо было мокрым от слез, светлые волосы растрепаны, на щеке алел свежий след от удара.


"Я тебе сколько раз говорил?!" – рычал мужчина, его голос был искажен яростью. Удар. Глухой, страшный звук.


Женщина вскрикнула, сжалась еще сильнее. "Пожалуйста… хватит… прошу тебя…" – ее голос срывался на всхлипы, мольба была почти неразборчивой от ужаса и боли.


"Заткнись!" – снова удар.


Кит почувствовал ледяной холод ужаса, парализующую беспомощность, тупую боль от удара, словно это его вдавили в угол, словно это по его лицу пришелся кулак. Он задохнулся от чужого страха.


Видение схлопнулось.


Он резко отдернул руку, словно обжегшись. Сидел на коленях посреди своей гостиной, сердце колотилось где-то в горле, дышал тяжело, прерывисто. Перед ним – разбросанные кусочки мирного пейзажа с замком. Тишину нарушало только невнятное бормотание телевизора.


Что это было? Чьи это воспоминания? Не Валентины. Не Андрея. Не Евгении. Чья-то чужая, жестокая боль, всплывшая из… тени на его собственном полу? Он посмотрел на свою руку, потом на то место под столиком, где только что были его пальцы. Обычный ковер, обычный паркет под ним. Ничего особенного.


Но что-то изменилось. Это было уже второй раз за вечер. И если в квартире Валентины это можно было списать на атмосферу места, на ее историю, то здесь… в его собственном доме? Что происходит? Неужели он начинает ловить эти… эманации… отовсюду? Или это место тоже что-то "помнит"?


Спокойствие, которое дарила мозаика, испарилось без следа. Теперь эти цветные кусочки казались просто бессмысленным хаосом. Он поднялся с ковра, чувствуя неприятную дрожь в коленях. Подошел к окну, посмотрел на темные окна соседних домов. Сколько еще таких историй хранится за этими стенами? Сколько боли впитано в штукатурку, в паркет, в сам воздух этого города?


И главный, самый пугающий вопрос: почему он начал это чувствовать так остро именно сейчас?


Руки дрожали так, что рассыпанные кусочки мозаики показались размытым пятном на ковре. Кит рывком поднялся на ноги, чувствуя, как холодный пот выступил на лбу и спине. Образ забившейся в угол женщины, звук удара, запах страха и пива – все это стояло перед глазами так ярко, словно он все еще был там. Но он был здесь, в своей гостиной, где единственным источником насилия был выключенный звук сериала про зомби.


Второй раз. За один вечер.


Мысль билась в черепе, как пойманная птица. Первый раз – у Валентины. Там… там еще можно было найти объяснение. Старая квартира, тяжелая история, его собственная эмпатическая настройка на клиентку, переутомление. Он мог бы списать это на игру воображения, усиленную атмосферой. Но здесь? В его собственном доме? Где не было ни Валентины, ни ее матери? Где единственная драма разворачивалась на экране телевизора?


Он судорожно рванул на кухню. Движения были резкими, нескоординированными. Нужно было что-то сделать, что-то обыденное, чтобы заглушить этот внутренний крик паники. Кофе. Крепкий, черный, обжигающий. Он схватил турку, чуть не уронив ее на пол. Насыпал кофе, рука дрогнула – часть порошка просыпалась мимо, темной пылью на светлую столешницу. Плеснул воды из-под крана, слишком много, чуть не через край. Поставил на плиту, чиркнул зажигалкой спички, которую держал на кухне для газовой конфорки – опять рука дернулась, огонек погас. Со второй попытки синее пламя неровно заплясало под туркой.


Пока кофе закипал, Кит лихорадочно шарил в кармане брошенных на кресле джинсов. Пачка сигарет. Зажигалка. Он выудил сигарету дрожащими пальцами, сунул в рот. Щелчок зажигалки показался оглушительным в напряженной тишине квартиры. Он глубоко затянулся, почти до боли в легких, выпуская дым сквозь стиснутые зубы.


Мысли неслись вскачь, цепляясь одна за другую.


Это не галлюцинации. Не просто игра воображения. Это было слишком… реально. Слишком чувственно. Я ощутил холод стены, запах, страх… Господи, я почти почувствовал удар!


Он смотрел на кончик тлеющей сигареты, но видел багровое лицо мужчины и слезы на щеке женщины.


Но почему? Как? Прикосновение? К стене у Валентины… к паркету в тени под столом здесь… Это что, триггер? Простое касание поверхности, которая что-то… впитала?


Кофе в турке начал подниматься шипящей пеной. Кит едва успел снять его с огня. Плеснул кипяток в первую попавшуюся чашку – большую, с дурацким рисунком кота. Обжег пальцы о горячую ручку, но почти не почувствовал.


А что это было? Чья история? Кто жил в этой квартире до меня? Или это не связано с местом? Может, это… это я? Я становлюсь каким-то… приемником? Ловлю чужую боль из эфира?


Он сделал большой глоток обжигающего кофе, не чувствуя вкуса. Горечь напитка смешивалась с горечью страха во рту.


Два разных видения. Одно – тихое, удушающее психологическое насилие. Другое – грубое, физическое. Оба – о женской боли, о беспомощности. Почему именно это? Потому что я работаю с этим каждый день? Мой мозг просто… перегружен? Проецирует?


Но это не было похоже на проекцию. Это было как… как короткое замыкание, переносящее его сознание в чужой момент ужаса.


Он снова затянулся сигаретой, подошел к окну. Ночной город мерцал огнями. Миллионы окон, миллионы жизней. Сколько еще таких историй разыгрывается прямо сейчас за этими стенами? Сколько боли, страха, отчаяния впитано в бетон, кирпич, штукатурку этого огромного, дышащего монстра-города?


И я… я начинаю это слышать? Чувствовать? Не просто умом, как психолог, а… буквально?


Эта мысль была самой страшной. Если это не усталость, не стресс, не начало психоза… если это что-то реальное, какая-то аномальная способность, проснувшаяся в нем… то что будет дальше? Он будет ловить эти вспышки постоянно? При каждом прикосновении к поручню в метро? К стене в офисе? К руке случайного прохожего? Как он сможет жить? Как он сможет работать? Как он сможет помогать другим, если сам будет тонуть в океане чужих страданий?


Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Кит опомнился, бросил окурок в раковину. Чашка с кофе стояла на подоконнике, почти нетронутая. Он чувствовал себя выпотрошенным, испуганным и отчаянно одиноким перед лицом чего-то непонятного и враждебного, что вторгалось в его мир, в его сознание, без спроса и предупреждения. Что-то было фундаментально не так. И он понятия не имел, что с этим делать.


Паника все еще билась под ребрами мелкой, противной дрожью. Образы вспыхивали перед глазами, стоило только их прикрыть. Просто лечь спать так было невозможно – это гарантировало кошмары или часы мучительного бодрствования в темноте. Кит знал это. Он заставил себя сесть на край дивана, опустив голову на руки.


«Так, Нянчев, соберись,» – мысленно приказал он себе, используя фамилию, как делал в особо трудных случаях на работе, словно обращаясь к кому-то другому, более компетентному. «Ты психолог. Ты знаешь, что делать».


Он начал с самого базового – дыхания. Заставил себя сделать глубокий, медленный вдох через нос, считая до четырех. Задержать дыхание на четыре счета. И медленно, мучительно медленно выдохнуть через рот, считая до шести. Дыхание было рваным, грудная клетка ходила ходуном, но он упорно повторял цикл. Вдох. Пауза. Выдох. Снова. И снова. Постепенно, очень медленно, бешеное сердцебиение начало стихать, уступая место тяжелой, гулкой пульсации. Плечи, до этого каменные от напряжения, чуть опустились.


Затем – заземление. Он поднял голову и заставил себя осмотреться. Не просто смотреть, а видеть. «Пять вещей, которые я вижу,» – пробормотал он почти неслышно, следуя технике. «Коробка с мозаикой на ковре. Пульт от телевизора на столике. Чашка с недопитым кофе на подоконнике. Книга в красной обложке на полке. Мои собственные ноги в старых носках».


«Четыре вещи, которые я могу потрогать». Он провел рукой по обивке дивана – грубоватая, чуть пыльная ткань. Коснулся прохладной поверхности журнального столика. Потрогал свои джинсы, брошенные на кресло. Сжал в руке свою ладонь. Ощущения были реальными, конкретными. Они принадлежали этому моменту, этой комнате, а не тем ужасным вспышкам прошлого.


«Три вещи, которые я слышу». Прислушался. Тихий, едва заметный гул холодильника на кухне. Отдаленный шум машин за окном. Собственное дыхание, ставшее уже почти ровным.


«Две вещи, которые я чувствую запах». Он принюхался. Слабый, застоявшийся запах табачного дыма. И все тот же аромат пыли и невыветрившегося кофе.


«Одна вещь, которую я чувствую на вкус». Остатки горького кофе во рту.


Прогнав себя через эту сенсорную перекличку, он почувствовал, как тиски паники слегка разжались. Сознание возвращалось из вихря чужих эмоций в границы его собственной квартиры, его собственного тела.


Теперь – мысли. Он не мог просто игнорировать то, что произошло. Но и бесконечно прокручивать видения было контрпродуктивно. Он попытался применить когнитивный подход к самому себе. «Окей. Два эпизода. Необычные сенсорные переживания. Возможные причины: стресс, выгорание, переутомление, нарушение сна, самовнушение под влиянием работы. Возможно. Но ощущалось… иначе». Он признал это «иначе», не пытаясь его немедленно объяснить или обесценить. «Я не могу это контролировать сейчас. Я не могу найти ответ прямо сейчас, в час ночи. Анализ и паника не помогут. Что я могу сделать сейчас – это позаботиться о базовых потребностях. Сон».


Он встал, движения были уже не такими резкими, более осмысленными. Пошел в ванную. Умылся холодной водой, глядя на свое отражение в зеркале – уставшее лицо, темные круги под глазами. Сменил футболку на чистую пижамную. Выпил стакан воды.


Вернувшись в спальню, он не стал включать свет. Просто подошел к кровати, отодвинул одеяло. Лег. Тело было тяжелым от усталости, но разум все еще был настороже. Он снова сосредоточился на дыхании – ровный, спокойный ритм. Вдох-выдох. Он не пытался уснуть насильно. Он просто лежал, дышал и позволял накопленной за день физической и эмоциональной усталости медленно брать свое. Мысли о видениях все еще маячили на периферии сознания, но он не цеплялся за них, позволяя им проплывать мимо, как облака.


«Завтра», – решил он. «Завтра я подумаю об этом снова. На свежую голову. А сейчас – просто дышать».


Потребовалось еще минут двадцать такого сознательного расслабления и отпускания контроля, прежде чем тяжесть в теле пересилила тревогу, и Кит, наконец, провалился в сон – беспокойный, поверхностный, но все же сон.

## Глава 3. Эмоциональная ржавчина

Утро встретило Кита тяжелой головой и серым, неохотным светом из окна. Сон был рваным, наполненным обрывками тревожных видений, неясными тенями и ощущением падения. Он сидел за кухонным столом, машинально помешивая ложечкой остывающий кофе в своей любимой чашке с котом. Коробки из-под пиццы все еще стояли у дивана, немым укором напоминая о ночном приступе заедания страха. Мозаика была забыта на ковре.


Но сейчас его занимало не чувство вины за переедание и не усталость. Мысли возвращались к вчерашнему вечеру, к двум необъяснимым, пугающе реальным вспышкам чужой жизни, чужой боли. Он отпил кофе. Горький вкус немного привел в чувство.


«Нужно проанализировать,» – сказал он себе вслух, нарушая утреннюю тишину. Голос звучал хрипло. «Есть ли закономерность? Есть ли паттерн?»


Он закрыл глаза, восстанавливая события. Первый эпизод – в квартире Валентины. Он искал выключатель, рука скользнула по стене. Касание. Второй эпизод – здесь, у него дома. Он полез за деталью мозаики под стол, пальцы коснулись паркета в тени. Касание. Оба раза – физический контакт с поверхностью. Не просто присутствие в месте, а именно тактильное взаимодействие.


«Гипотеза: триггером является прикосновение к 'заряженной' поверхности,» – сформулировал он мысленно, как будто писал отчет о пациенте. «Но что значит 'заряженной'? Старые места? Места с историей? Квартира Валентины – да, определенно. Но моя? Я живу здесь всего три года. Что здесь могло произойти такого?» Он вспомнил видение – грубое, жестокое. Могло ли это случиться здесь, до него? Или он принес это с собой? С работы?


Эта мысль была еще более жуткой. Если он сам становится источником, ретранслятором...


«Нет. Нужно проверить гипотезу. Самую простую». Он посмотрел на стену гостиной напротив – обычная стена, оклеенная светлыми обоями в мелкий, едва заметный рисунок. Ничего особенного. Никаких темных углов, никаких теней. Просто стена.


Сердце снова застучало быстрее, как вчера. Часть его кричала: «Не надо! Не трогай! Забудь! Спиши на стресс!». Но другая часть – профессиональная, аналитическая, та, что привыкла докапываться до сути чужих проблем – требовала ясности. Он не мог жить в этом подвешенном состоянии, вздрагивая от каждого случайного прикосновения. Он должен был знать.


Он встал из-за стола, оставив недопитый кофе. Медленно подошел к стене. Замер в полушаге. Дыхание стало поверхностным. Он поднял руку, пальцы слегка дрожали. «Просто эксперимент,» – прошептал он. «Контролируемый».


Он заставил себя прикоснуться. Не всей ладонью, лишь кончиками пальцев – к прохладной, чуть рельефной поверхности обоев.


Мир не просто моргнул – он взорвался знакомым ужасом. Та же тусклая лампочка. Тот же угол с коробками. Та же женщина, сжавшаяся у стены. Тот же мужчина с багровым лицом и занесенным кулаком.


"Я тебе…!" – рык, полный ненависти.


Звук удара. Всхлип женщины.


"Пожалуйста…"


Кит почувствовал ледяную волну страха и бессилия, захлестнувшую его с головой. Он дернулся так резко, словно его ударило током, отрывая пальцы от стены. Видение исчезло, оставив его тяжело дышащим посреди собственной гостиной. Рука горела холодом.


Он отшатнулся от стены, прислонился спиной к дверному косяку, чтобы не упасть.


«Так и есть,» – выдохнул он. «Дело в касании».


Подтверждение гипотезы не принесло облегчения. Наоборот, стало только страшнее. Это не случайность. Это механизм. Простой, как нажатие кнопки. Прикоснись – и получишь дозу чужой агонии.


И тут же пришла другая мысль, странная, отстраненная, почти академическая. Он вдруг осознал, как редко люди на самом деле касаются стен в своей повседневной жизни. Мы ходим мимо, сидим рядом, но целенаправленно прикасаемся к стенам не так уж часто. Разве что опираемся, ищем выключатель, вешаем картину… Словно существует негласный, подсознательный барьер. Словно инстинктивно мы избегаем этого контакта с неподвижной, молчаливой памятью места.


А он теперь… он теперь знал, почему этот барьер может существовать. И его собственный барьер был сломан. Каждый предмет, каждая поверхность вокруг него потенциально могли стать окном в чей-то персональный ад. Нужно было лишь прикоснуться.


Кит медленно сполз по косяку на пол. Знание было страшнее неизвестности.


Он сидел на полу, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на стену напротив. Ту самую стену, которая только что швырнула его в чужой кошмар. Рука все еще помнила холод обоев и ледяной ужас видения.


Мысли метались. Бросить? Сделать вид, что ничего не было? Сбежать из этой квартиры? Начать носить перчатки круглосуточно? А работа? Как работать с клиентами, если боишься случайно коснуться подлокотника кресла или дверной ручки в их доме? Как помогать Валентине, если ее стены кричат от боли ее матери?


«Или он начинает ее бить, когда я прикасаюсь?» – эта мысль была особенно мерзкой. Словно он, Кит, своим прикосновением запускал этот цикл насилия в прошлом, снова и снова проигрывая запись. Как будто стены – это старая кинопленка, а его касание – кнопка Play. Это не меняло прошлого, конечно, но делало его соучастником просмотра, снова и снова погружая его в этот момент ужаса. Не важно, как именно это работает. Важно, что это есть. Эта боль, застывшая во времени, как насекомое в янтаре.


Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные руки психолога, которые должны были помогать, направлять, поддерживать. А теперь они стали ключом к чужим страданиям. Проклятие. Его эмпатия, всегда бывшая его главным инструментом и его же ахиллесовой пятой, вышла на какой-то запредельный, физический уровень.


И что теперь? Запереться? Спрятаться? Позволить этому страху парализовать себя?


Он вспомнил лицо Валентины – ее растерянность, ее пустоту. Вспомнил Андрея с его застарелой обидой. Вспомнил Евгению с ее липким страхом. Он помогал им. Медленно, трудно, но помогал. Это была его работа. Его призвание, как бы пафосно это ни звучало.


А та женщина из видения? Она была реальна. Ее боль была реальна. Пусть это случилось давно, пусть это просто «память стен»… Но разве от этого ее страдание становится менее значимым? Он, Кит, стал его свидетелем. Единственным свидетелем, возможно. И что, просто отвернуться? Сказать: «Это не моя проблема»?


«Эмпат хренов,» – пробормотал он с горькой усмешкой. Да, именно так. Он не мог просто так оставить это. Не мог зная, что хранится в этих стенах, просто жить дальше, старательно их не касаясь. Это было бы предательством. Предательством той женщины из прошлого. Предательством самого себя, своих принципов.


Что, если… что, если можно не только видеть, но и что-то сделать? Звучало бредово. Как он мог повлиять на прошлое, застывшее в стенах? Но если он может чувствовать эту боль, может ли он ее как-то… облегчить? Нейтрализовать? Рассеять? Впитать в себя, как он впитывал эмоциональную грязь своих пациентов?


Идея была безумной. И опасной. Что станет с ним, если он попытается вобрать такую концентрированную агонию? Вчерашние видения были секундными вспышками, но и они выбили его из колеи. А если погрузиться в это намеренно? Надолго? Что это сделает с его разумом? С его телом? Вчерашняя мысль о том, что он сам может стать ретранслятором, показалась детской страшилкой по сравнению с этим.


Но альтернатива – жить в страхе, избегая прикосновений, зная, что рядом, за тонкой преградой обоев, кто-то снова и снова переживает ужас – была еще хуже. Это было бы медленным самоубийством души.


Он поднялся с пола. Подошел к кухонному столу, допил залпом остывший, отвратительный кофе. Посмотрел на часы – времени до первого клиента еще было достаточно.


Решение пришло само собой. Тяжелое, пугающее, но единственно возможное для него. Он должен попробовать. Не ради эксперимента. Ради той женщины. Ради себя.


Кит медленно подошел к стене. Той самой. Остановился. Глубоко вдохнул, выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он не знал, что будет делать, когда видение начнется. У него не было плана. Была только решимость не быть пассивным наблюдателем. Не отдергивать руку через секунду. Попробовать… что-то. Остаться там. Выдержать. Может быть, что-то изменить внутри себя, если не снаружи.


Он снова поднял руку. Пальцы замерли в сантиметре от обоев. Взгляд был прикован к стене, но видел он уже не обои, а тусклый свет лампочки и забившийся в угол силуэт.


«Хорошо,» – шепнул он в пустоту квартиры. «Давай попробуем».


И он прикоснулся. На этот раз – всей ладонью. Плотно прижав ее к прохладной поверхности. Готовый ко всему. Или думающий, что готовый.


Ладонь легла на стену, и мир вокруг Кита не просто моргнул – он растворился, схлопнулся, втянув его в себя, как черная дыра. В ушах зазвенело от резкой смены давления. Он стоял посреди той же комнаты, что и в прошлых видениях, но теперь ощущение присутствия было абсолютным, всепоглощающим.


Воздух был густым, тяжелым. Резкий, едкий запах дешевого табака смешивался с кисловатым перегаром вчерашнего алкоголя – пустые бутылки из-под пива и водки валялись у ножки дивана, покрытого прожженным пледом. Но сквозь эту завесу грязи и уныния пробивался другой запах – слабый, почти неуловимый аромат хозяйственного мыла и хлорки. Кит огляделся. Пол был вымыт, хоть и местами виднелись старые, въевшиеся пятна. На небольшом столике у окна стояла ваза с увядшими полевыми цветами – трогательная и неуместная попытка привнести жизнь в это царство упадка. Дешевые занавески на окнах были чистыми, но старыми, с парой аккуратно заштопанных дыр. Пыли почти не было, если не считать слоя на старых книгах, сваленных на верхней полке допотопного серванта. Кто-то явно пытался бороться с энтропией этого места, поддерживать хотя бы видимость порядка и чистоты, как последний рубеж обороны перед полным хаосом. Женщина. Это чувствовалось в каждой мелочи.


А потом он увидел их. Мужчина – тот самый, багроволицый, в засаленной майке – стоял посреди комнаты, его кулаки были сжаты, лицо перекошено от ярости. Он что-то кричал, слова были неразборчивы, сливались в сплошной поток агрессии. Женщина – худенькая, бледная, с растрепанными светлыми волосами – стояла у окна, спиной к нему, обхватив себя руками. Она не плакала, но ее плечи мелко дрожали. Казалось, она просто ждала неизбежного.


Кит ощутил волну адреналина, смешанного с яростью и страхом. Это было невыносимо – стоять здесь, быть невидимым свидетелем, пока разыгрывается эта сцена.


"Эй! Оставь ее!" – крикнул Кит, его голос прозвучал глухо, неестественно в этом чужом пространстве. Он сделал шаг вперед, но ноги показались ватными, словно он шел сквозь густой кисель.


Никакой реакции. Мужчина продолжал кричать, женщина – дрожать. Они его не видели, не слышали. Он был призраком в их трагедии.


"Я сказал, отвали от нее, ублюдок!" – снова крикнул Кит, вкладывая в голос всю свою злость, все свое бессилие. Он не отрывал ладонь от невидимой стены, которая связывала его с этим местом, чувствуя ее прохладу даже здесь.


Мужчина сделал шаг к женщине. Ее плечи дрогнули сильнее.


Кит хотел броситься между ними, закрыть ее собой, но не мог сдвинуться с места. Он был заперт в роли наблюдателя. Но он продолжал кричать, выплескивая свой гнев, свое отчаяние, свою эмпатию, направляя ее как луч на эти две фигуры. Он кричал до хрипоты, до боли в горле, не обращая внимания на то, что его не слышат. Он просто не мог молчать. Он держался за стену, как за якорь, не позволяя видению вышвырнуть его обратно.


Прошла минута. Две. Мужчина все так же нависал над женщиной, но его крики стали как будто тише, менее отчетливыми. Женщина все еще дрожала, но ее силуэт… он начал слегка колебаться, как изображение на старой пленке.


И тут Кит заметил странное. Фигуры начали терять плотность. Сначала едва заметно, по краям, словно их окутывала легкая дымка. Потом все быстрее. Мужчина, его багровое лицо, его сжатые кулаки – все стало прозрачнее, как будто растворяясь в затхлом воздухе комнаты. Женщина у окна тоже начала таять, ее дрожащие плечи превращались в размытое пятно. Запах табака и алкоголя стал слабее, уступая место странному, ни на что не похожему запаху – пыли, времени и чего-то еще, неуловимо-печального.


Комната вокруг тоже начала блекнуть. Стены, мебель, окно – все теряло цвет и четкость, превращаясь в серые, размытые тени. Последним исчез звук – гневный рык мужчины и тихое, отчаянное дыхание женщины стихли, оставив после себя звенящую пустоту.


Видение не оборвалось резко, как раньше. Оно медленно, неохотно истлело, как догорающий уголек.


Кит стоял посреди своей собственной гостиной, ладонь все еще была плотно прижата к стене. Сердце бешено колотилось, в ушах шумело. Он тяжело дышал, по лицу стекали капли пота. Он сделал это. Он выдержал. Он не отдернул руку.


Но что-то было не так. Он чувствовал странную слабость во всем теле, легкое головокружение. Но это было не просто физическое истощение. Было еще что-то. Непонятное, тревожное ощущение… неправильности. Словно внутри что-то сдвинулось, нарушился какой-то баланс. Пока еще неясно, что именно, но чувство было отчетливым и неприятным. Словно он заплатил какую-то цену за это погружение, за это растворение чужой боли, и пока не понимал, какую именно.


Головокружение не проходило, к нему добавилась тупая, ноющая слабость во всем теле, словно из него выкачали не только адреналин, но и часть жизненной силы. Кит оторвал ладонь от стены. Кожа на ней была холодной и липкой. Он потер ее о штаны, пытаясь избавиться от фантомного ощущения прикосновения к чужому кошмару.


И тут он почувствовал это. Острая, пульсирующая боль в одной точке на спине, чуть ниже правой лопатки. Не сильная, но настойчивая, как будто под кожу загнали раскаленную иглу. Он попытался дотянуться, почесать, но боль не уходила, а только усиливалась от прикосновения через ткань футболки.


Что за черт? Потянул мышцу, пока стоял в напряжении? Или это что-то другое? Тревога, смешанная с дурным предчувствием, снова начала подниматься изнутри.


Шатаясь от слабости и головокружения, Кит побрел в спальню. Там, на дверце шкафа, висело большое зеркало в полный рост. Он подошел к нему, вглядываясь в свое отражение. Бледное лицо, растрепанные волосы, темные круги под глазами – выглядел он паршиво.


Он повернулся спиной к зеркалу, пытаясь через плечо разглядеть источник боли. Не получалось. Тогда он стянул через голову футболку, бросив ее на пол. Снова повернулся.


И замер.


Там, на гладкой коже правой лопатки, было… что-то. Что-то неправильное. Не синяк, не царапина, не прыщ. Это был небольшой, белесый, твердый на вид… отросток. Размером и формой он до жути напоминал верхнюю фалангу человеческого пальца, только без ногтя. Он лежал почти плоско на коже, мягко изгибаясь по рельефу спины, так что почти не выпирал, но был отчетливо виден. Гладкий, чуть блестящий, как старая кость или фарфор. Он выглядел абсолютно чужеродным на его теле.


Кита замутило. Он протянул руку и осторожно коснулся отростка. Тот был твердым и холодным, как камень. Никаких нервных окончаний – прикосновение не вызвало боли, только волну ледяного отвращения. Та боль, что он чувствовал раньше, исходила откуда-то изнутри, из-под этого нароста.


Он быстро отвернулся от зеркала, пытаясь отдышаться. Что это?! Что это, мать его, такое?! Результат его «эксперимента»? Плата за растворение чужой боли? Его тело… оно начало меняться?


Взгляд упал на его правую руку – ту самую, которой он касался стены. На предплечье, ближе к локтю, появилось небольшое пятно. Размером с пятирублевую монету. Кожа там стала… другой. Она не была воспалена или раздражена. Она приобрела текстуру и цвет старой, выветренной кирпичной кладки. Мелкие трещинки, шероховатая поверхность, тусклый, красновато-коричневый оттенок. Это было похоже на невероятно реалистичную татуировку, но Кит знал – это не тату. Это была та самая стена. Частичка той стены теперь была на его коже.


Паника снова начала затапливать сознание. Он поднес руку ближе к лицу, рассматривая жуткое пятно. Нет. Этого не может быть. Это сон. Иллюзия. Он должен от этого избавиться.


Ногтем большого пальца он попытался сковырнуть это «кирпичное покрытие». Ноготь царапал, но текстура не поддавалась. Он нажал сильнее, уже не разбирая боли. Кожа вокруг покраснела, под ногтем появилась кровь. Он продолжал ковырять, сдирая верхний слой эпидермиса, добираясь до мяса. Кровь текла сильнее, смешиваясь с грязью под ногтем. Но под содранной кожей… под ней была та же самая кирпичная текстура. Твердая, чужеродная, въевшаяся в его плоть. Она не была нарисована. Она была настоящей. Часть стены стала частью его руки.


Кит отшатнулся от зеркала, глядя то на свою кровоточащую руку, то на спину, где под кожей теперь рос кусок чужой кости. Головокружение усилилось, к горлу подступила тошнота. Это был не сон. Это был боди-хоррор. Его собственный, персональный боди-хоррор. И он только начинался.


Кровь капала с разодранного предплечья на пол спальни, оставляя маленькие темные пятна на светлом ламинате. Кит зажимал рану другой рукой, но смотрел не на нее, а куда-то в пустоту, сквозь отражение в зеркале. Боль от содранной кожи смешивалась с пульсирующей болью под лопаткой и тошнотворным ужасом от того, что он увидел на своем теле.


Первая реакция – паника, отвращение, желание вырезать эти чужеродные элементы из своей плоти, как раковую опухоль. Стереть, уничтожить, вернуть все как было. Но как можно вырезать кость, растущую изнутри? Как содрать стену, ставшую твоей кожей?


Мысли метались, как обезумевшие звери в клетке. Что это? Наказание? Проклятие? Побочный эффект? Или… или это и есть цена? Та самая цена, о которой он подумал перед тем, как снова прикоснуться к стене?


Он медленно опустился на край кровати, продолжая зажимать рану. Голова гудела. Он попытался заставить себя думать логически, как привык на работе. Анализировать.


Что произошло? Я прикоснулся к «заряженной» стене. Видение стало интенсивнее, продолжительнее. Я не отступил, а остался, выплескивая свои эмоции. Видение… растворилось. Не оборвалось, а именно истлело. А потом… появились они. Отросток на спине. Пятно на руке.


Связь казалась очевидной. Он не просто увидел чужую боль. Он как-то… взаимодействовал с ней. Возможно, абсорбировал часть? Или нейтрализовал? И этот процесс оставил физический след на его теле. Ужасный, отвратительный, но… след.


И тут пришла другая мысль, неожиданная и странная в своей простоте. А что стало с той болью? С тем видением? Оно исчезло? Насовсем? Или просто затаилось, чтобы проявиться снова? Он не знал ответа. Но оно растворилось. Впервые.


Сердце снова забилось чаще, но на этот раз не только от страха. От чего-то еще. От… надежды?


А что, если… Мысль была настолько дикой, что он сначала отогнал ее. Что, если это… работает? Что, если я действительно могу как-то… очищать эти места? Не просто видеть чужую боль, а… стирать ее?


Он вспомнил Валентину. Ее захламленную квартиру, ее пустые глаза, ее паралич воли. Сколько боли ее матери было впитано в те стены? Той самой тихой, удушающей боли, которую он мельком увидел вчера. Что, если он сможет прикоснуться к ее стенам и выдержать? Растворить этот ядовитый осадок прошлого?


Станет ли ей легче?


Этот вопрос завис в воздухе. Психологическая теория говорила, что исцеление идет изнутри. Что нельзя просто «убрать» травму извне. Но то, что происходило с ним, выходило далеко за рамки известной ему психологии. Это была какая-то… психо-мистическая хирургия. Если среда, в которой живет человек, буквально пропитана эхом его травмы, если стены кричат от боли – может ли очищение этой среды принести облегчение? Хотя бы частичное? Убрать этот постоянный фон, который давит, напоминает, не дает двигаться дальше?


Он не знал наверняка. Но интуиция, его проклятая эмпатическая интуиция, подсказывала: да. Возможно, да. Возможно, это может помочь. Не заменить терапию, но… дополнить ее. Убрать невидимые путы, которые держат человека в прошлом.


И если да… Готов ли он платить такую цену? Смотреть в зеркало и видеть, как его тело превращается в жуткий коллаж из чужих страданий? Чувствовать, как под кожей растут кости, а на руках проступают трещины старой штукатурки? Терпеть боль, отвращение, страх?


Он посмотрел на свою кровоточащую руку. На место под лопаткой, где скрывался костяной отросток. Цена была высока. Чудовищна.


Но потом он снова подумал о Валентине. О той безымянной женщине из видения. О сотнях, тысячах других людей, запертых в своих невидимых клетках боли, эхо которой оседало на стенах их домов, их городов.


«Когда человек получает силу помогать, он обязан помогать».


Эта мысль, почти максималистская в своей простоте, пришла сама собой. Это было кредо? Оправдание? Или просто констатация факта его собственной природы? Он был эмпатом. Он чувствовал чужую боль как свою. И теперь, когда эта связь стала физической, когда у него появился – пусть ужасный, пусть опасный – но инструмент, мог ли он просто отвернуться? Спрятать этот «дар» (или проклятие) под перчатками и толстыми свитерами? Жить дальше, зная, что мог бы помочь, но испугался цены?


Нет. Он не мог.


Страх никуда не делся. Отвращение к собственному меняющемуся телу было почти невыносимым. Но под ними разгоралось что-то другое – странная, мрачная решимость. Если это его путь, его ноша – значит, он понесет ее. Если ценой помощи другим будет его собственное тело, его собственный комфорт, его собственная… нормальность… значит, он заплатит эту цену.


Он встал с кровати. Подошел к аптечке в ванной, достал перекись, вату, пластырь. Аккуратно обработал рану на руке, стараясь не смотреть на жуткую кирпичную текстуру под кровью. Заклеил ее широким пластырем. Боль под лопаткой никуда не делась, но он решил пока игнорировать ее.


Нужно было собираться. Скоро придет Андрей. А потом – Евгения. А после них… возможно, он снова навестит Валентину. Не как психолог. А как… кто? Чистильщик? Экзорцист поневоле? Он не знал. Но он знал, что должен попробовать. Он был эмпатом. Эмпатом хреновым, который теперь носил чужие стены и кости на собственном теле. И, кажется, это было только начало.

## Глава 4. Перчатки и шрамы

Утренний кофе был выпит, рана на руке обработана и скрыта под пластырем, решение – принято. Но с принятием решения не пришел покой. Кит стоял перед шкафом, и привычный выбор одежды превратился в стратегическую задачу. Футболки, рубашки с коротким рукавом – все это теперь было под запретом. Любая случайность, любое неосторожное движение могло привести к контакту.


Он выбрал плотную темно-серую водолазку с высоким воротом, которая скрывала шею и большую часть предплечий. Поверх – свободный темный кардиган с длинными рукавами. Брюки – обычные, но он подсознательно выбрал те, что поплотнее. Это было похоже на создание брони, тонкой, тканевой, но все же брони против мира, который внезапно стал тактильно опасен.


И главный элемент новой экипировки – перчатки. Он достал из ящика комода пару тонких кожаных перчаток черного цвета. Не зимние, скорее демисезонные, но плотно облегающие руку. Кит медленно натянул их. Ощущение было странным, непривычным. Кожа перчаток стала барьером между ним и миром. Гладкая, прохладная, она глушила ощущения, создавала дистанцию. Он сжал и разжал кулаки. Движения были чуть скованными, но приемлемыми. Теперь случайное касание стены, дверной ручки, подлокотника кресла не приведет к немедленному погружению в чужой ад. По крайней мере, он на это надеялся.


Он посмотрелся в зеркало. Высокий мужчина в темной, почти полностью закрытой одежде и перчатках. Выглядело немного странно для приема пациентов дома, но не настолько, чтобы вызвать откровенные вопросы. Можно списать на легкую простуду, на желание создать более формальную атмосферу, на эксцентричность, в конце концов. Главное – это давало ему иллюзию контроля. И скрывало широкий пластырь на правом предплечье. Костяной отросток под лопаткой не был виден под слоями одежды, но Кит постоянно чувствовал его присутствие – тупой, ноющей болью и холодным знанием того, что там.


Сегодняшние приемы должны были пройти у него дома. Андрей, а затем Евгения. Это немного успокаивало. Его квартира, его территория. Он знал ее историю (или думал, что знал, до вчерашнего дня). И теперь, с перчатками, он чувствовал себя… не то чтобы в безопасности, это слово больше не подходило к его реальности, но… чуть менее уязвимым. Он мог сосредоточиться на работе, не вздрагивая от каждого шороха, не боясь прислониться к стене. Расслабленным его состояние назвать было нельзя – под внешней оболочкой спокойствия все еще бурлил котел из страха, отвращения к собственным изменениям и мрачной решимости. Но по сравнению с утренней паникой, это было почти дзен-буддизмом.


Он прошел в гостиную, которая служила ему и кабинетом. Два кресла друг напротив друга, журнальный столик между ними. Он машинально поправил стопку книг на полке, стараясь касаться их только кончиками пальцев в перчатках. Сел в свое рабочее кресло. Кожа перчаток чуть скрипнула о подлокотник. Глубоко вздохнул. Нужно было собраться. Через полчаса придет Андрей. И Кит должен был быть для него психологом, а не человеком, чье тело начало необъяснимо и жутко меняться под грузом чужих страданий. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать образ фаланги пальца на своей спине и кирпичной кладки под пластырем на руке. Работа ждет. И его новая, странная миссия – тоже.


Ровно в назначенное время раздался звонок в дверь. Не настойчивый, не робкий – один аккуратный, почти запрограммированный нажим. Кит глубоко вздохнул, мысленно надевая маску спокойного профессионализма поверх бурлящего внутри хаоса, и пошел открывать.


На пороге стоял Андрей. Тридцать семь лет, ровесник Кита, но выглядел он старше и… изношеннее. Не физически – морщин было немного, волосы аккуратно подстрижены, – а как-то внутренне. Он был одет в тщательно отглаженную светло-голубую рубашку, застегнутую на все пуговицы, включая верхнюю, и темные, чуть мешковатые брюки. Классический образ «хорошего парня», старательно поддерживаемый, но лишенный всякой индивидуальности, словно униформа.


Плечи его были чуть сутуловаты, будто он нес на них невидимый, но тяжелый груз – груз своих обид и разочарований. Голова слегка наклонена вперед. Когда Кит открыл дверь, Андрей поднял глаза – взгляд был быстрым, цепким, но почти сразу скользнул в сторону, избегая прямого контакта. В его глазах Кит уловил смесь застарелой горечи, плохо скрытой надежды (иначе зачем бы он приходил?) и уже готового ко всему скепсиса. Он словно заранее ожидал подтверждения своей теории о несправедливости мира.


"Здравствуйте, Никита Сергеевич," – голос был ровным, но немного напряженным, лишенным живых интонаций. Он протянул руку для рукопожатия, но тут же осекся, заметив перчатки Кита. На его лице мелькнуло мимолетное замешательство, легкая тень подозрения или просто удивления, но он быстро это подавил, опуская руку. Профессиональная привычка к анализу невербальных сигналов у Кита сработала автоматически, но теперь к ней примешивалось новое, тревожное ощущение – он словно чувствовал эту волну замешательства, исходящую от Андрея, как статическое электричество.


"Здравствуйте, Андрей. Проходите," – Кит отошел в сторону, пропуская его в квартиру.


Андрей шагнул внутрь как-то боком, неуверенно. Он быстро оглядел прихожую, его взгляд задержался на стопке книг, потом на закрытой двери в спальню. Движения были скованными, он словно боялся что-то задеть или нарушить невидимые границы. Он снял легкую куртку, аккуратно сложил ее и вопросительно посмотрел на Кита, ожидая указаний, куда ее деть. В этом тоже читалась его пассивность, нежелание брать инициативу даже в мелочах.


"Вешайте сюда," – Кит указал на крючок на стене, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично.


Они прошли в гостиную. Андрей сел в кресло для клиента – не развалился, а именно сел, почти на краешек, выпрямив спину. Руки он положил на колени, пальцы нервно переплелись. Он снова избегал прямого взгляда, рассматривая рисунок на ковре у своих ног.


Кит сел напротив, чувствуя прохладную кожу перчаток на подлокотниках своего кресла. Он смотрел на Андрея и видел не просто клиента с проблемой. Он видел человека, запертого в своей собственной ментальной конструкции. Видел обиженного ребенка в теле взрослого мужчины. Чувствовал исходящую от него ауру глухой фрустрации, одиночества и подспудной злости, тщательно прикрытой маской вежливой «хорошести». Эта аура была почти осязаемой, она давила, наполняла комнату тяжестью невысказанных претензий к миру. И Кит, с его обострившейся до физического уровня эмпатией, ощущал это давление особенно остро, словно сидел рядом с источником низкочастотного гула, который выматывал и вызывал глухое беспокойство. Он должен был помочь Андрею услышать этот гул в себе самом, но сделать это, не разрушив его окончательно, было задачей ювелирной точности. Особенно сейчас, когда его собственные внутренние демоны были так близко.


Кит начал сеанс с обычных вопросов о том, как прошла неделя, но Андрей быстро перешел к тому, что его волновало больше всего. Он ерзал в кресле, взгляд его бегал по комнате, избегая глаз Кита.


"В общем… я попробовал," – начал он с вызовом, словно защищаясь заранее. "Помните, мы говорили… проявить инициативу? Не ждать у моря погоды?"


"Помню," – кивнул Кит, сохраняя нейтральное выражение лица. "Расскажите".


"Ну, я… есть у нас на работе девушка. Лена. Из соседнего отдела. Симпатичная… вроде нормальная, не из этих… ну, вы поняли. Не фифа". Он произнес это так, будто «не фифа» было высшей похвалой и гарантией успеха. "Я решил… пригласить ее на кофе после работы".


Он замолчал, собираясь с мыслями или смелостью. Пальцы на его коленях сжались сильнее.


"Я готовился," – продолжил он, и в голосе прозвучала нотка обиды, словно сам факт подготовки уже должен был гарантировать результат. "Я продумал, что скажу. Как подойду. Выбрал момент, когда она была одна у кулера. Подошел… Поздоровался… Она улыбнулась". Он сделал паузу, как бы подчеркивая этот обнадёживающий факт.


"Я спросил, как у нее дела, она ответила – нормально. Поболтали пару минут… ну, ни о чем. О погоде, о новом проекте… Я видел – она не спешит уходить. Значит, вроде как… интерес есть?" – он вопросительно посмотрел на Кита, ища подтверждения своей интерпретации. Кит молча кивнул, предлагая продолжать.


"И я… я сказал. Так и сказал: 'Лена, может, выпьем кофе после работы? Тут рядом неплохая кофейня открылась'. Я старался говорить спокойно, уверенно. Как вы советовали. Не мямлить".


"И что она ответила?" – мягко спросил Кит.


Лицо Андрея помрачнело, плечи снова опустились. "Она… замялась. Сказала: 'Ой, Андрей, спасибо большое за приглашение, это очень мило, но… я сегодня не могу. У меня планы'. И улыбнулась так… виновато, знаете?"


"Понимаю".


"Я спросил: 'А может, в другой день? Завтра? Или на выходных?' Ну, чтобы показать настойчивость… но не слишком".


"И что она?"


"Она опять: 'Ой, Андрей, я сейчас такая замотанная, столько дел… Давай как-нибудь потом, спишемся'. И быстро так ушла, мол, ее ждут. Всё! Понимаете? 'Как-нибудь потом, спишемся'! Это же вежливый отказ, я же не идиот!" – голос его дрогнул от обиды. "Я же вижу! Она просто не захотела! Нашла стандартную отмазку!"


Он умолк, тяжело дыша. В комнате повисла напряженная тишина, наполненная его фрустрацией.


"Почему?!" – почти выкрикнул он, ударив кулаком по своему колену. "Почему опять?! Я же все сделал правильно! Был вежлив, не навязчив, предложил конкретное место… Я же не урод, не хам! Я нормальный, работаю, зарабатываю… Что им еще надо?! Почему они все выбирают каких-то… мудаков?! Я видел, как она вчера смеялась с этим… Витьком из IT-отдела! А он же… он же бабник известный, и двух слов связать не может без мата! А ей – нормально! С ним она, наверное, 'не замотанная'!"


Он откинулся на спинку кресла, лицо его исказилось от смеси гнева и отчаяния. "Вот видите? Я же говорил! Бесполезно! Они все одинаковые! Им не нужны нормальные парни! Им подавай драму, эмоции, чтобы их на руках носили, а потом бросали! А такие, как я… мы просто… фон. Удобный, безопасный фон, на который можно иногда опереться, но не более того!"


Он замолчал, уставившись в окно невидящим взглядом. Кит видел, как в нем снова ожил весь этот клубок обид, как каждая неудача лишь укрепляла его в мысли о собственной никчемности и враждебности мира. Он видел, как Андрей интерпретировал вежливый отказ Лены не как возможное стечение обстоятельств (может, у нее действительно были планы? может, она не готова к свиданиям сейчас? может, он просто не в ее вкусе, и это нормально?), а как очередное доказательство глобального заговора против «хороших парней» и лично против него. И эта уверенность была настолько сильной, настолько прочно впечатанной в его картину мира, что любые другие объяснения просто отскакивали от нее, как горох от стены.


Кит молча слушал тираду Андрея, не перебивая, давая ему выплеснуть накопившуюся горечь. Он видел не просто рассказ о неудачном приглашении на кофе, а кристально чистое проявление тех самых когнитивных искажений и защитных механизмов, над которыми они работали. Кит мысленно раскладывал ситуацию по полочкам, как опытный хирург анализирует рентгеновский снимок.


Катастрофизация и черно-белое мышление: Андрей воспринял отказ Лены не как частный случай, а как абсолютное подтверждение своей теории о том, что все женщины его отвергают и всегда предпочтут «подонка». Он не допускал полутонов: либо она немедленно соглашается (что означало бы «я хороший и нужный»), либо отказывает (что немедленно переводилось в «я ничтожество, а она такая же, как все»). Нюансы, такие как реальная занятость, личные предпочтения Лены, ее возможное смущение или просто неготовность к свиданию именно с ним – все это отметалось как несущественное перед лицом его глобального вывода.


Чтение мыслей и персонализация: Он был абсолютно уверен, что знает, почему Лена отказала («просто не захотела», «нашла стандартную отмазку»), и что она думала («виноватая улыбка»). Он интерпретировал ее поведение исключительно через призму своего предполагаемого несоответствия и ее предполагаемой неискренности. Он также персонализировал ее отказ, воспринимая его не как ее выбор, а как атаку на него лично, как оценку его как мужчины и человека. Тот факт, что она могла отказать по причинам, не имеющим к нему никакого отношения, просто не рассматривался.


Проекция и обесценивание: Его гнев на «подонков» (в данном случае, на Витька из IT) и на Лену – это во многом проекция его собственной фрустрации и чувства неполноценности. Обесценивая предполагаемого соперника («бабник», «двух слов связать не может») и объект симпатии («такая же, как все», «им подавай драму»), он пытался защитить свое раненое эго. Если они «плохие» или «глупые», то их выбор не имеет значения, а его отвержение не так болезненно.


Экстернальный локус контроля: Вся ответственность за неудачу возлагалась на внешние факторы – на Лену, на «всех женщин», на «подонков», на несправедливость мира. Он совершенно не рассматривал возможность того, что его собственное поведение, его неуверенность, его транслируемая обида или даже просто отсутствие «химии» могли сыграть роль. Его позиция была пассивной жертвой обстоятельств, а не активным участником ситуации.


Скрытый контракт «хорошего парня»: В его словах («Я же все сделал правильно!», «Я же не урод, не хам!») сквозило убеждение, что соблюдение определенного набора правил «хорошего поведения» автоматически должно приводить к желаемому результату в отношениях. Он не видел, что привлекательность – это гораздо более сложная и иррациональная вещь, чем просто «быть хорошим». Его «правильность» могла восприниматься как скука, предсказуемость или даже как скрытое давление («я для тебя хороший, теперь ты мне должна»).


Кит понимал, что за всем этим стоит глубокий страх отвержения и низкая самооценка. Андрей так боится не понравиться, что заранее строит вокруг себя стену из цинизма и обвинений, которая, парадоксальным образом, и отталкивает от него людей. Он сам создает самосбывающееся пророчество: ожидая отказа, он ведет себя так (напряженно, обиженно, неуверенно под маской спокойствия), что этот отказ становится более вероятным. А получив его, говорит: «Ну вот, я же говорил!»


Задача Кита была не в том, чтобы переубедить Андрея словами или указать ему на ошибки. А в том, чтобы помочь ему самому увидеть эти паттерны. Мягко, шаг за шагом, подвергнуть сомнению его железобетонные убеждения, показать альтернативные интерпретации событий и, самое главное, сместить фокус с внешнего мира на его внутренний – на его страхи, ожидания и ту самооценку, которую он так отчаянно пытался защитить, разрушая при этом свои шансы на близость.


"Андрей," – начал Кит спокойным, ровным голосом, выдержав паузу после его гневной тирады. Он смотрел на него прямо, но без осуждения, скорее с внимательным участием. Перчатки на руках чуть скрипнули, когда он сцепил пальцы. "Я слышу вашу боль и ваше разочарование. Это действительно очень тяжело, когда вкладываешь силы, готовишься, идешь на риск – а в ответ получаешь то, что воспринимается как отказ. Это ранит. И злиться в такой ситуации – это нормальная реакция".


Андрей дернулся, услышав валидацию своих чувств. Он ожидал спора, нравоучений, но Кит начал с признания его боли. Это немного сбило его с толку. Он посмотрел на Кита с недоверием, но уже не с такой откровенной враждебностью. Он сделал короткий, прерывистый вдох.


"Да… это… несправедливо," – буркнул он, но уже тише.


"Давайте попробуем разобраться не в том, 'справедливо' это или нет – мир редко бывает справедливым, к сожалению, – а в том, что именно происходит с вами в такие моменты," – Кит мягко сместил фокус. "Вы сказали: 'Я же не идиот! Это же вежливый отказ!' Вы абсолютно уверены, что это был именно отказ? И что причина этого отказа – именно в вас или в том, что Лена предпочитает 'подонков'?"


Андрей напрягся. "А что же еще?" – он снова начал заводиться. "Все же очевидно! 'Как-нибудь потом, спишемся' – это классика!"


"Возможно," – согласился Кит. "Возможно, это действительно был вежливый способ сказать 'нет'. А возможно, у нее действительно были планы. Или она была не готова к такому предложению именно сейчас. Или, может быть, вы просто не в ее вкусе – такое ведь тоже бывает, и это не делает ни вас, ни ее плохим человеком, правда?"


Андрей фыркнул, отводя взгляд. "Легко говорить…"


"Я не говорю, что это легко принять," – уточнил Кит. "Я предлагаю рассмотреть разные варианты, а не останавливаться только на том, который причиняет вам наибольшую боль и подтверждает вашу теорию о враждебности мира. Скажите, Андрей, когда Лена отказала, какие мысли первыми пришли вам в голову? Не потом, когда вы анализировали, а вот в ту самую секунду?"


Андрей задумался, нахмурив брови. Он потер подбородок. "Ну… Сначала… удивление, наверное. А потом… такая… пустота. И мысль: 'Ну вот, опять. Я так и знал'". Он сделал глубокий вдох, словно набираясь смелости признаться. "И… стыд, наверное. Что я вообще полез. Что выглядел глупо".


"Стыд…" – Кит повторил слово, давая ему повиснуть в воздухе. "Стыд за то, что проявили инициативу? За то, что рискнули?"


"Ну да… Получается, зря старался. Зря надеялся," – Андрей снова посмотрел на свои руки. Его пальцы нервно теребили друг друга.


"А что, если бы она согласилась? Что бы вы почувствовали тогда?"


Андрей на мгновение поднял глаза, в них мелькнуло что-то вроде удивления от вопроса. "Ну… Радость, наверное. Удовлетворение. Что… что я не зря все это затеял".


"То есть, ваше ощущение 'зря' или 'не зря' полностью зависит от ее ответа?" – Кит задал вопрос мягко, но прямо.


Андрей замялся. "Ну… а как иначе?"


"А что, если ценность вашего поступка – в самом поступке? В том, что вы решились. Что вы преодолели свой страх и сделали шаг. Независимо от ее реакции. Вы ведь готовились, вы проявили смелость, вы вышли из зоны комфорта. Разве это само по себе не заслуживает уважения? Вашего собственного уважения к себе?"


Андрей молчал, обдумывая. Эта мысль была для него новой, непривычной. Он привык измерять себя только через реакцию других. Он шумно выдохнул.


"Может быть…" – неуверенно произнес он.


"Давайте вернемся к Лене и Витьку из IT," – Кит снова сменил направление. "Вы видели, как она смеялась с ним, и сделали вывод, что с ним она 'не замотанная', в отличие от вас. Вы уверены, что знаете, о чем они говорили? Может, он рассказал удачный анекдот? Или они обсуждали рабочую проблему в шутливой форме? И значит ли ее смех автоматически, что она предпочтет его вам в романтическом плане?"


"Не знаю…" – Андрей пожал плечами, но уже без прежней уверенности. "Но выглядит это именно так".


"Выглядит – да. Наш мозг очень любит достраивать картину, особенно когда мы ищем подтверждение своим страхам," – пояснил Кит. "Мы видим улыбку – и додумываем флирт. Видим отказ – и додумываем отвержение нашей личности. Мы часто становимся заложниками собственных интерпретаций. Андрей, попробуйте на минуту допустить мысль, что отказ Лены – это просто отказ Лены на конкретное предложение в конкретный момент. Не приговор вам как мужчине. Не доказательство ее 'испорченности'. Просто… событие. Одно из многих. Как вы себя почувствуете, если посмотрите на это так?"


Андрей долго молчал. Он смотрел в окно, его челюсти были слегка сжаты. Кит видел, как в нем идет внутренняя борьба. Признать эту точку зрения – значило отказаться от привычной, хоть и болезненной, картины мира. Значило взять на себя часть ответственности за свои чувства и реакции. Это было трудно.


"Не знаю," – повторил он наконец, но уже другим тоном. Не таким категоричным. Более задумчивым. "Странно как-то… Если это так… то… на что тогда злиться?"


"Может быть, и не нужно злиться?" – мягко предположил Кит. "Может быть, можно почувствовать грусть? Разочарование? Но не глобальную катастрофу. А потом… попробовать еще раз? С кем-то другим? Или даже с Леной, но позже, когда ситуация изменится?"


Кит видел, что зерно сомнения было посеяно. Андрей все еще был напряжен, его тело выдавало внутренний дискомфорт, но взгляд стал менее затравленным, более осмысленным. Он глубоко вздохнул, как будто впервые за долгое время его легкие наполнились воздухом без примеси обиды. Работа только начиналась, но лед тронулся.


Сеанс с Андреем подошел к концу. Он уходил не таким просветленным, каким, возможно, хотел бы его видеть Кит, но определенно другим. Задумчивым, менее колючим, с проблеском сомнения в своей железобетонной картине мира. Прощаясь, Андрей даже мельком встретился с Китом взглядом – прогресс, пусть и маленький. Он забрал свою аккуратно сложенную куртку и тихо вышел, оставив после себя лишь легкое эхо своей фрустрации и… надежды.


Кит закрыл за ним дверь и на несколько минут остался стоять в прихожей, прислонившись спиной к двери. Сеанс вымотал его. Не только интеллектуально, но и эмоционально. Чувствовать чужую боль так остро, как он начал ее чувствовать, было истощающим, даже несмотря на перчатки, которые, казалось, лишь немного приглушали фоновый шум чужих эмоций, но не убирали его совсем. Он чувствовал себя опустошенным, словно отдал Андрею часть своей энергии, чтобы помочь ему пробить брешь в его защитной стене.


Он снял перчатки, потер руки. Кожа под ними была влажной. Пластырь на предплечье неприятно напоминал о себе. Боль под лопаткой тоже никуда не делась – тупая, ноющая, постоянное напоминание о цене его новой «способности».


Нужно было переключиться. Через час придет Евгения. Совершенно другая история, другой клубок страхов и боли. Если Андрей строил вокруг себя стены из цинизма, то Евгения жила в постоянном тумане тревоги, боясь каждого шороха, каждого намека на возможную потерю.


Кит прошел на кухню. Механически сполоснул чашку из-под утреннего кофе, налил себе стакан воды. Пить не хотелось, но нужно было восстановить баланс. Он посмотрел на коробки с пиццей, оставшиеся с вечера. Есть тоже не хотелось. Аппетит пропал на фоне утренних событий и рабочего напряжения.


Он вернулся в гостиную. Поправил подушки на кресле, где сидел Андрей, словно стирая его энергетический след. Проветрил комнату, впустив струю свежего, прохладного воздуха. Нужно было очистить пространство – и физически, и ментально – перед приходом следующего клиента.


Он сел в свое кресло, снова надел перчатки. Закрыл глаза. Попытался отстраниться от переживаний Андрея, от собственных тревог по поводу меняющегося тела. Нужно было настроиться на Евгению. Вспомнить ее историю, ее страхи, ее хрупкость. Представить ее внутренний мир – мир, где любовь и безопасность кажутся чем-то временным, ненадежным, что нужно постоянно заслуживать и удерживать из последних сил.


Он глубоко дышал, стараясь вернуть себе состояние профессиональной эмпатии – сочувствующей, но не захлестывающей. Он должен быть для Евгении спокойной гаванью, надежным якорем в ее бушующем море тревоги. Он должен помочь ей найти опору не в муже, не во внешних подтверждениях, а в самой себе.


Задача была сложной. Особенно сейчас, когда его собственная реальность трещала по швам. Но он должен был справиться. Ради нее. Ради себя.


Он открыл глаза. Взгляд был собранным, спокойным. Он был готов. Готов встретить Евгению и ее страхи. И готов к тому, что ждет его самого после этого дня.

## Глава 5. Хрупкое равновесие

Звонок в дверь прозвучал иначе, чем у Андрея. Тише, короче, почти нерешительно. Словно палец задержался на кнопке лишь на долю секунды, боясь потревожить. Кит поправил ворот водолазки, провел ладонью в перчатке по кардигану, разглаживая несуществующие складки, и пошел открывать.


На пороге стояла Евгения. Внешне она была воплощением аккуратности. Светлая, идеально выглаженная блузка с небольшим воротничком-стойкой, строгая юбка-карандаш чуть ниже колена, туфли на невысоком, устойчивом каблуке. Волосы – русые, без единого седого волоска – были собраны в тугой, безупречный пучок на затылке, ни одна прядь не выбивалась. Легкий, почти незаметный макияж – тон, немного туши, бледно-розовая помада. Она держала в руках небольшую кожаную сумочку правильной геометрической формы, сжимая ее ручку так, что костяшки пальцев побелели. Все в ее облике кричало о контроле, об усилии выглядеть «правильно», «нормально». Но эта безупречность была хрупкой, натянутой, как струна.


"Здравствуйте, Никита Сергеевич," – ее голос был тихим, мелодичным, но с едва уловимой дрожью, которую Кит, с его обостренным восприятием, уловил мгновенно. Она сделала попытку улыбнуться – уголки губ чуть дрогнули, но глаза остались напряженными, тревожными.


Ее взгляд… это было отдельное поле для наблюдения. Он не был прямым и оценивающим, как у многих. Он был сканирующим, быстрым, почти лихорадочным. Ее глаза метнулись к лицу Кита, задержались на долю секунды, словно пытаясь считать его настроение, его оценку, а затем тут же соскользнули на его руки в перчатках. Кит увидел, как в ее зрачках мелькнуло мимолетное беспокойство – новая деталь, отклонение от привычного ритуала сеанса. Любое изменение, любая неопределенность для нее были потенциальным источником угрозы. Она не спросила про перчатки, но ее пальцы на ручке сумочки сжались еще крепче.


"Добрый день, Евгения. Проходите, пожалуйста," – ответил Кит как можно мягче.


Она шагнула в квартиру почти на цыпочках, боком, стараясь занимать как можно меньше места. Сняла легкое пальто, тщательно расправила его и, прежде чем повесить на предложенный крючок, вопросительно посмотрела на Кита, словно прося разрешения на это простое действие. Получив его молчаливый кивок, она аккуратно повесила пальто, еще раз одернула его, проверяя, ровно ли висит.


Пока они шли в гостиную, Кит ощущал исходящее от нее напряжение почти физически. Это было не агрессивное давление, как у Андрея, а скорее… статическое поле тревоги. Оно вибрировало в воздухе, делая его плотным, труднопроходимым. Евгения двигалась осторожно, словно боясь что-то уронить или сломать – не только предметы вокруг, но и само это хрупкое равновесие, которое она так отчаянно пыталась поддерживать.


Она села в кресло – не так, как Андрей, на краешек, а наоборот, глубоко, словно пытаясь спрятаться в нем. Но ее поза не была расслабленной. Спина была прямой, плечи напряжены. Сумочку она поставила рядом с креслом на пол, но руки ее не нашли покоя – она то теребила край рукава блузки, то разглаживала невидимые складки на юбке, то сжимала и разжимала пальцы на коленях. Ее взгляд снова начал блуждать – по книжным полкам, по картине на стене, по ковру, лишь изредка возвращаясь к лицу Кита, и тут же снова ускользая.


Кит сел напротив. Он видел перед собой женщину, которая жила в постоянном ожидании удара. Ее безупречный внешний вид был броней, но броней тонкой, как яичная скорлупа. Под ней бился панический страх – страх быть недостаточно хорошей, страх быть отвергнутой, страх остаться одной. Этот страх определял каждое ее движение, каждое слово, каждый взгляд. И Кит, ощущая эту всепроникающую тревогу почти как свою собственную, понимал, какая тонкая и деликатная работа ему предстоит, чтобы помочь ей хотя бы немного ослабить эту мертвую хватку страха.


Кит смотрел на Евгению, и за ее внешней безупречностью, за ее тихим голосом и бегающим взглядом он видел сложную, многослойную структуру ее личности, искаженную тревогой. Он мысленно собирал пазл ее психотипа, опираясь на прошлые сеансы и на то, что он видел и чувствовал сейчас.


Тревожно-избегающий тип привязанности: Это было ядро. Евгения демонстрировала классические признаки человека, который в раннем детстве, скорее всего, не получил стабильного, надежного отклика от значимых взрослых. Возможно, ее потребности игнорировались, или родительская любовь была условной, зависела от ее «хорошего» поведения. Как результат, у нее сформировалось глубинное убеждение, что она недостойна любви просто так, что близость опасна и ненадежна, и что ее вот-вот бросят, как только она перестанет быть идеальной или удобной. Этот страх покинутости стал центральным в ее картине мира.


Перфекционизм как защитный механизм: Ее безупречный внешний вид, стремление все делать «правильно», контролировать каждую мелочь – это не просто черта характера. Это отчаянная попытка заслужить любовь и предотвратить отвержение. В ее подсознании живет установка: «Если я буду идеальной (идеальной женой, хозяйкой, сотрудницей), то меня не за что будет бросить». Она постоянно ходит по канату перфекционизма, и любой срыв, любая ошибка воспринимается ею как предвестник катастрофы – потери любви и одобрения.


Высокая чувствительность к критике и отвержению: Из-за низкой самооценки и страха покинутости Евгения гиперчувствительна к любым намекам на неодобрение. Нейтральное замечание мужа она может интерпретировать как критику ее личности. Его молчание – как признак охлаждения. Его занятость – как свидетельство того, что он ищет кого-то на стороне. Ее мозг постоянно находится в режиме «поиска угроз» в отношениях, и она находит их даже там, где их нет.


Склонность к слиянию и потере себя в отношениях: Парадоксально, но при всем страхе близости, она склонна растворяться в партнере. Ее самооценка настолько зависит от его одобрения, что она подстраивает свои желания, интересы, даже мнения под него, лишь бы сохранить отношения. Она теряет собственные границы, собственное «я», становясь эмоциональным придатком мужа. И чем больше она теряет себя, тем больше боится его потерять, ведь без него она рискует остаться не просто одна, а вообще «никем».


Подавление собственных потребностей и эмоций: Чтобы быть «удобной» и «идеальной», Евгения научилась подавлять свои негативные эмоции (злость, раздражение, обиду) и игнорировать собственные потребности. Она боится конфликтов, боится выразить несогласие, так как это может (в ее представлении) привести к разрыву. В результате внутри нее копится огромное напряжение, которое не находит выхода и лишь усиливает ее фоновую тревогу.


Как она запустила этот недуг? Кит предполагал, что корни уходят в детство. Возможно, эмоционально холодная или чрезмерно критикующая мать. Возможно, отец, который ушел из семьи или был эмоционально недоступен. Возможно, опыт предательства или резкого отвержения в ранних романтических отношениях, который реактивировал детские травмы. Триггером для обострения ее состояния могло стать любое событие, пошатнувшее ее хрупкое чувство безопасности – например, рождение ребенка (и страх, что муж теперь любит не только ее), успехи мужа на работе (и страх, что он найдет кого-то «более достойного»), или даже просто наступление среднего возраста с его переоценкой ценностей.


Конкретный механизм запуска был не так важен, как то, что этот «недуг» стал самоподдерживающейся системой. Ее страх порождал тревожное поведение (контроль, подозрительность, потребность в постоянном подтверждении любви), которое создавало напряжение в отношениях. Это напряжение она интерпретировала как подтверждение своих страхов, что еще больше усиливало ее тревогу. И так по кругу. Она сама, не осознавая того, создавала условия для реализации своего самого большого страха.


Кит чувствовал исходящую от нее вибрацию этой глубоко укоренившейся тревоги. Это было похоже на низкий, постоянный гул страха, который пронизывал все ее существо. И его задача была – помочь ей услышать этот гул, понять его источник и найти способ его уменьшить, не разрушив при этом ее хрупкий мир окончательно.


"Евгения, как прошла ваша неделя?" – начал Кит мягко, стараясь голосом создать атмосферу безопасности.


Евгения вздрогнула, словно вопрос застал ее врасплох, хотя она знала, что он прозвучит. Она сделала короткий вдох, ее пальцы нервно сжались на коленях.


"Прошла…" – она замялась, подбирая слова. "Тяжело, Никита Сергеевич. Очень тяжело". Ее голос был тихим, почти шепотом, словно она боялась, что ее слова услышит кто-то еще.


"Расскажите, что было тяжелым?" – Кит подался чуть вперед, показывая свое внимание.


"Он… он снова задержался на работе," – начала она, и ее глаза быстро метнулись к лицу Кита, ища реакцию. "Два раза. Во вторник и в четверг. Говорит – совещание, потом отчет срочный… Я же понимаю, работа… Но…" Она снова замолчала, губы ее дрогнули.


"Но?" – подтолкнул Кит.


"Но я не могла найти себе места," – выдохнула она. "Я приготовила ужин… его любимый. Жду. Шесть – его нет. Семь – нет. Звоню – сбрасывает. Потом присылает смс: 'Занят, перезвоню'. И все. Я сижу одна в квартире, смотрю на этот ужин… и в голову лезет всякое…"


Она снова умолкла, теребя край рукава. Кит видел, как в ее глазах плещется паника при одном воспоминании.


"Что именно лезет в голову, Евгения?"


"Ну… что это не работа," – прошептала она, словно произносила страшную тайну. "Что он не на совещании. Что он… с кем-то. Что он врет мне. Что он ищет повод, чтобы не идти домой. Что я ему надоела. Что он вот-вот скажет: 'Прости, я встретил другую'". Она произносила это быстро, сбивчиво, словно боясь не успеть выговорить весь свой страх.


"И как вы себя чувствовали, когда эти мысли приходили?"


"Ужасно!" – она вскинула на него глаза, полные отчаяния. "Сердце колотится, руки холодеют… Тошнит… Я ходила по квартире из угла в угол. Не могла ни читать, ни телевизор смотреть. Все валилось из рук. Я перебирала в голове все наши разговоры за последнюю неделю – где я что не так сказала? Чем я могла его обидеть? Может, я выглядела плохо утром? Может, ужин был невкусный вчера?" Ее голос дрожал все сильнее. "Я просто… сходила с ума от неизвестности".


"А когда он приходил домой? Что происходило?"


"Он приходил уставший. Говорил – тяжелый день. Извинялся, что не звонил. Целовал меня… Но я… я ему не верила," – призналась она тихо. "Я смотрела на него и искала… признаки. Запах чужих духов, след помады, просто… холодность во взгляде. Я задавала ему вопросы – как прошло совещание, кто там был… Он отвечал, но мне казалось – уклончиво. Раздраженно. Наверное, потому что врал".


"Или, возможно, потому что устал и чувствовал ваше недоверие?" – мягко предположил Кит.


Евгения вздрогнула, но промолчала.


"А потом… в четверг… он пришел позже обычного," – продолжила она еще тише. "Сказал, что после работы зашел выпить пива с коллегой. Просто расслабиться. А я… я не поверила. Я устроила ему… допрос. С кем пил? Где? Почему меня не позвал? Он… он разозлился. Сказал, что я его контролирую, что он имеет право на личное пространство. Мы… поругались". В ее глазах блеснули слезы. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони.


"И теперь… теперь я уверена, что он уйдет," – закончила она почти беззвучно. "После этой ссоры… он точно понял, что я ему не доверяю. Что я… невыносима. Он найдет кого-то… спокойного. Нормального. А меня бросит. Это только вопрос времени".


Она сидела, сжавшись в кресле, излучая волны страха и отчаяния. Ее идеальная прическа, строгая одежда – все это казалось теперь лишь хрупкой оболочкой, под которой бушевала буря паники. Она не просто боялась – она знала, она была убеждена в неизбежности катастрофы. Ее тревога создала реальность, в которой любое действие мужа подтверждало ее худшие опасения, и эта реальность теперь душила ее саму.