v. виталевски
Шрамография. Послесвечение

Пролог

«Мы не умираем сразу. Сначала нас убивают по частям.»

Лёва не пишет. Он выдавливает буквы из пустоты, оставшейся после неё. Каждое слово – это осколок зеркала, в котором он всё ещё надеется увидеть её отражение.

Вера не ушла. Она растворилась – в немытых чашках, в трещинах на потолке, в автоответчике, который до сих пор хранит её голос: «Оставьте сообщение после сигнала».

Это не история любви.

Это – протокол вскрытия.

Где:

– Свидетели: пыль на её тумбочке, недокуренные сигареты, тишина в 3:14 ночи

– Орудия: её последнее «люблю», его неотправленные письма, время, которое не лечит

– Приговор: два сердца, которые продолжают биться врозь, хотя одно уже похоронило другое

Они думали, что любовь – это навсегда.

Навсегда оказалось короче, чем они предполагали.

«Исповедь №0» начинается на следующей странице.

Переверните – если осмелитесь.

исповедь №0.

полночь.

я пишу это не для тебя. я пишу это для того парня, которым был когда-то – того, что верил в волшебство первых снегов, в нежность утреннего кофе, в то, что чужие пальцы могут запомнить твои шрамы как дорогую карту.

но сейчас —

я сижу в квартире, где каждый угол кричит о ней. вот диван, где она засыпала под мои глупые истории. вот плита, где она учила меня готовить пасту (я так и не научился). вот зеркало, в котором в последний раз отразились её глаза – мокрые, преданные, уходящие.

я не бил посуду. не рвал фотографии. не проклинал её уход.

я просто… перестал замечать, как дни сливаются в один сплошной «потом».

а потом —

я нашёл её блокнот. тот самый, с кожаной обложкой, который она всегда прятала, и там, между списком покупок и стихами, которые я ей читал, строчка:

«боюсь, что когда-нибудь он проснётся и поймёт – я украла у него слишком много неба».

и вот тогда я разревелся. не из-за неё. а из-за себя – из-за того, что позволил ей унести столько света, даже не заметив, как сам стал тенью.

p.s.

я до сих пор просыпаюсь в 4 утра и наливаю в чашку кофе – её порцию. стоит. остывает.

p.p.s.

если ты читаешь это и думаешь: «какая банальная история» – поздравляю. ты ещё не знаешь, как пахнет предательство, когда предателем становишься ты сам.

p.p.p.s.

(но я всё ещё верю, что однажды кто-то разбудит во мне того парня, что умел любить без остатка. и тогда, может быть, я снова научусь дышать).

(это не текст. это открытая рана, завернутая в буквы. не трогай – больно.)

исповедь №1.

три часа ночи.

я не помню, когда в последний раз смотрел на звёзды. не через экран, не через смог городских огней, а так – запрокинув голову и чувствуя, как горизонт перестаёт существовать.

сегодня попробовал. вышел на балкон, закурил (хотя бросил год назад), и вдруг осознал: я даже не знаю, какое сейчас созвездие над моей головой. а она знала. она тыкала пальцем в небо и смеялась: «вот же, вот, смотри – это же Орион!» а я не видел. видел только её глаза, отражающие млечный путь.

сейчас небо пустое, или это я пустой.

в комнате за спиной – бардак. не физический (всё на своих местах, даже её заколка для волос лежит там, где она её оставила), а какой-то другой. бардак из невысказанных слов, из «я должен был сказать», из «почему я промолчал».

я начал разговаривать с её тенью. не с призраком – с тем тёмным пятном на стене, которое остаётся, когда выключаешь свет. рассказываю ему, как прошел день. вру, что всё хорошо.

а ещё я купил сегодня молоко. то самое, которое она добавляла в кофе, хотя я говорил, что это кощунство. оно стоит в дверце холодильника. срок годности истекает через неделю.

(иногда мне кажется, что всё, что я делаю – это жду. жду, когда скиснет молоко. жду, когда сотрутся её следы на паркете. жду, когда наконец перестану просыпаться с её именем на губах. но время, оказывается, лечит не всё. некоторые раны оно просто делает… тише.)

p.s.

сегодня услышал на улице её смех. обернулся – незнакомая девушка. она посмотрела на меня с испугом. должно быть, у меня было очень странное лицо.

p.p.s.

если ты читаешь это и думаешь: «ну вот, опять про бывшую» – ты не понял. это не про неё. это про меня. про то, как я стал музеем одного экспоната, в который никто не ходит.

(это не ностальгия. это некролог тому, кем я был при ней.)

отрицание №0.

четыре утра.

я не скучаю. это не она снится мне три ночи подряд – просто мозг так чинит себя, выковыривая обрывки из корзины «удалённые файлы».

я не храню её голос в записях на телефоне. это просто случайный файл, который я забыл стереть. как те старые скриншоты переписки, которые всплывают в «воспоминаниях» и заставляют пальцы на секунду замереть.

я не оставляю её место в постели пустым. мне просто нравится спать по диагонали. а если иногда просыпаюсь среди ночи и машинально тянусь к холодной простыне – это всего лишь мышечная память. глупый рефлекс, не более.

я не заказываю её любимое вино в баре. просто у меня плохой вкус. и если официант иногда подмигивает: «как обычно?» – я не поправляю его. потому что это не имеет значения.

я не вижу её в толпе. это просто девушки с похожей походкой или цветом волос. а если сердце вдруг делает сальто – значит, у меня аритмия. надо записаться к кардиологу.

я не пишу эти строки для неё. я пишу их для того парня, который до сих пор верит, что отрицание – это стадия, а не вечный дом.

p.s.

сегодня разбил кружку, которую она подарила. случайно. не специально. даже не расстроился.

(вру. расстроился. но не из-за кружки.)

(это не ложь. это альтернативная версия правды, в которой мне легче дышать.)

ghost.

рассвет.

ты спрашиваешь, вижу ли я её до сих пор.

я не вижу. я чувствую.

как запах дождя на её куртке, оставшийся в прихожей. как отпечаток пальцев на стакане, который я не мою три недели. как тихий щелчок в квартире – ровно в 2:13 ночи, когда она всегда просыпалась попить воды.

я не сумасшедший. просто память – это не мозг. это стены. это воздух. это привычное место на диване, которое теперь давит на рёбра, как забытый нож.

вчера заказал пиццу с ананасами. она их ненавидела. съел всю. подавился.

(может, это и есть исцеление – научиться жевать собственное одиночество, глотать его, даже если царапает горло.)

p.s.

иногда мне кажется, что, если я закрою глаза и сосчитаю до десяти – она всё ещё будет спать рядом.

я никогда не считаю дальше трёх.

(это не паранойя. это география потерь – я всё ещё наношу на карту места, где она больше не существует.)

канитель?

сумерки.

я зашиваю дыры в себе грубой ниткой. неаккуратно, с кровью.

это не метафора. вчера распорол ладонь о край зеркала – случайно. зеркало то самое, в котором она в последний раз поправляла волосы. теперь шрам будет повторять изгиб её улыбки.

я коллекционирую такие совпадения:

– синяк на колене (упал там, где мы целовались);

– ожог на запястье (сигарета потухла ровно через столько секунд, сколько длился её голос в трубке);

– сломанный ноготь (отрывал обои в том углу, где её тень была особенно густой).

это не самоповреждение. это археология.

я раскапываю себя слой за слоем, чтобы найти момент, когда всё пошло не так. может быть, он зарыт под окурками на балконе? или спрятан в складках простыни, которую я не менял с её ухода?

а ещё я начал находить её волосы. везде. даже там, где их не может быть. в холодильнике. внутри книг. между клавишами ноутбука.

(наука говорит, что человек теряет до сотни волос в день. значит, у меня есть запас ещё на три года. потом – тишина.)

post scriptum.

сегодня в кафе официантка назвала меня «счастливчик» (я заказал два кекса – свой и её). я не стал объяснять.

post post scriptum.

если ты думаешь, что это безумие – попробуй-ка прожить день на месте своих воспоминаний. посмотрим, кто громче захочет выть.

(это не дневник. это акт вскрытия – я аутопсий самого себя, пока не найду тот самый роковой орган, который позволил ей уйти.)

я пришел воплощать любовь.

полночь.

я пришел воплощать любовь. не ту, что пишут в открытках. а ту, что оставляет синяки на бёдрах и ожоги на губах. ту, что выбивает дверь с петель одним шёпотом.

я пришел воплощать любовь. но почему-то получаются только её суррогаты:

– ночи, где тела сталкиваются, но не встречаются;

– слова «останься», замаскированные под «всё нормально»;

– пустые коридоры между «ты мне нужен» и «я тебя люблю».

я пришел воплощать любовь. а вместо этого коллекционирую её неудачные копии:

1. девушка, которая звонит только после полуночи (мы целуемся так, будто хотим украсть друг у друга воздух);

2. та, что называет меня другим именем (я не поправляю);

3. та, что плачет в ванной (я стучу в дверь, но не ломаю её).

я пришел воплощать любовь. но мои руки – это грабли. каждый раз наступаю на одни и те же зубья.

post scriptum.

вчера увидел в метро пару: они смеялись над одним анекдотом. у меня сжались кулаки. не из-за злости. просто вспомнил – настоящая любовь пахнет не страстью, а общим шампунем.

post post scriptum.

если ты читаешь это и думаешь: «какой циник» – ты ошибаешься. циники не пишут о любви. это пишет голодный. а голод – последняя форма веры.

(это не манифест. это крик человека, который слишком долго целовал зеркала, думая, что это окна.)

Brodsky was the first

3:47 am.

Бродский был первым, кто сказал мне, что одиночество – это вертикаль. я тогда не понял. теперь – слишком хорошо.

я читал его в переходах, пил его строки вместо кофе, жевал рифмы как жвачку от тоски. он обещал, что «ничто не кончается так, как должно», но забыл добавить – а как тогда жить с этим?

я пытался писать, как он – с холодной яростью и горячим льдом в слогах. получалось только второсортное подражание. как виски из-под прилавка – жжёт горло, но не греет.

а ещё он говорил, что «лучшая часть нас – не в нас». я ищу эту часть везде:

– в сигаретном дыме на пустом балконе;

– в пятне от вина на странице библиотечной книги;

– в голосе незнакомки, которая однажды прошептала «извини» не мне.

Бродский был первым, кто заставил меня почувствовать себя иностранцем в собственной жизни. теперь у меня нет родины. только язык, который я коверкаю в попытках сказать «мне больно» без клише.

post scriptum.

сегодня снова перечитал «Ниоткуда с любовью». осознал, что все эти годы ошибался: письмо в бутылке – не метафора. это инструкция по выживанию.

post post scriptum.

если ты думаешь, что это письмо мёртвому поэту – ты не прав. это записка в будущее. тому, кто однажды найдёт этот текст и на секунду перестанет дышать.

(это не литературный анализ. это следы зубов на собственных венах.)

детство – это яркие образы, идущие приятным лейтмотивом через всё, отведённое тебе, время.

лето. трава жжёт коленки.

я пытаюсь собрать его по кусочкам, как рассыпанные бусины от маминых чёток:

– запах бензина из бака дедова «москвича» (смешанный с арбузом на заднем сиденье);

– звук телевизора в соседней комнате, где взрослые говорят о чём-то своём (а ты засыпаешь под мерцание синего экрана);

– ощущение дырявого кармана в школьных брюках (там всегда терялись монеты на мороженое).

но память – предатель. она выхватывает не то, что нужно:

1. вместо

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.