Дмитрий Подлужный
До первого дождя

Глава 1. Цвет, который знал только она

Иллюстрацией Мира занялась случайно – как всё лучшее в её жизни.

В детстве она больше всего любила два места: библиотеку и чердак. Библиотека пахла старой бумагой и пылью, и книги там были не просто книгами – они были живыми. С каждой страницей в Мириной голове рождались миры: драконы с глазами, как у ее кота Василия, замки, стоящие на облаках, девочки, разговаривающие с деревьями. Но главное – она всё это рисовала.

На чердаке бабушкиного дома, в коробках, она однажды нашла потрёпанный альбом с акварельными пятнами. На обложке было написано: «Скетчи. 1978». Это были работы дяди Серёжи – младшего брата бабушки, которого она почти не помнила. Он рисовал людей, лица, руки, городские улицы. Не «как в учебнике», а так, что Мира чувствовала, будто эти фигуры двигаются, живут, что у каждой – история. И именно тогда она поняла: рисунок – не просто форма, это язык.

Она не поступила в академию художеств – с первого раза не прошла по конкурсу. Потом не пошла во второй. Вместо этого – закончила курсы компьютерной графики, работала ассистентом в студии дизайна, рисовала открытки, логотипы, упаковку для мыла ручной работы. Деньги были небольшие, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Работала ночами, откладывала на свой первый планшет, который купила на остатки стипендии и деньги, подаренные на двадцать третий день рождения.

Первый настоящий заказ она получила случайно: знакомая подруга подруги выпускала детскую книгу – сказку про девочку и кита. Мира нарисовала три иллюстрации и вложила в них всё: не просто талант, а нежность, интуицию, своё детство, недосказанные разговоры с самой собой. Её работы были как дыхание – лёгкие, полупрозрачные, будто нарисованы акварелью в снах. С этого всё и началось.

К тридцати четырём годам у неё было более двадцати пяти книг, проиллюстрированных для разных издательств: детские сказки, романтические новеллы, сборники эссе. Она не была знаменитостью, но в узком кругу – «Мира Кольцова» звучало как знак качества. Её стиль узнавали: мягкие линии, пастельные оттенки, особое внимание к глазам. Глаза её персонажей всегда были живыми. В этом была её суперсила – она рисовала чувства, не сюжеты.

Но в последние месяцы кисть будто ослабла.

Мира чувствовала это с нарастающим страхом. Как будто её голос вдруг стал хриплым, и она не знала, как его восстановить. Она смотрела на белый лист, как на врага. Пробовала – и бросала. Даже рисунок для новой книги, заказанной крупным московским издательством, она не смогла закончить. Герои казались пустыми, как маски. Цвета – фальшивыми. Внутри неё что-то замолкло. Что-то очень важное.

Редактор писала:

«Мира, мы все понимаем, у всех бывают спады, но нам нужно хотя бы наброски. Пожалуйста, дайте знать, вы с нами?»

А Мира не знала, с кем она вообще.

Иногда ей казалось, что она застряла в иллюстрации чужих историй, чужих фантазий. Что все её героини были вымышленными женщинами, мечтающими не о своём. А она? О чём мечтала она сама? Чего хотела, кроме доброго фидбэка, красивой обложки и стабильного гонорара?

Быть увиденной.

Не как иллюстратор. Не как «жена Вадима». А как человек. Живая, настоящая, уставшая, смешная. Иногда пустая, иногда – полная до краёв.

Именно в этом её кризис был глубже, чем просто «не могу рисовать». Она теряла контакт с собой. И с тем, ради чего когда-то вообще взяла в руки карандаш.

Она знала, что искусство требует паузы. Как вдох и выдох.

Но её пауза – затянулась. И уже не была отдыхом.

Она стала пустотой.

И потому, когда пришла мысль – уехать, отключиться, исчезнуть, – она не сопротивлялась. Она знала: чтобы снова начать рисовать, нужно сначала – снова начать жить.

Глава 2. Вадим, которого не хватило

Когда Мира вспоминала Вадима, она всегда представляла его руки.

Не глаза, не голос – именно руки.

Тёплые, сухие, с аккуратными ногтями. Уверенные. Спокойные. Надёжные.

Он умел гладить – не ласково, не страстно, а как будто говорил: «Я рядом. Всё будет хорошо».

Они познакомились на книжной ярмарке. Она тогда ещё только начинала – пришла с маленьким стендом, несколькими иллюстрациями, отпечатанными на открытках, и огромным внутренним страхом. Вадим был редактором в молодом издательстве: высокий, сдержанный, в очках с прозрачными линзами и рубашке без пуговицы на воротнике. Он подошёл к её стенду, подержал одну из открыток в руках и сказал:

– Вы умеете рисовать одиночество. Очень точно.

С тех пор они начали переписываться. Сначала – профессионально, потом не совсем. Он отправлял ей тексты, делился мыслями, слушал её голосовые с запинками. Он был старше на шесть лет, спокойнее, рациональнее. С ним рядом Мира чувствовала себя меньше – но в хорошем смысле. Как будто можно не тянуть на себе всё. Можно положиться.

Вадим умел говорить правильно. Он не был ярким, но был точным. Когда он сказал, что любит её, это прозвучало не как признание, а как решение. Не пылающее «я не могу без тебя», а тихое «я выбираю тебя».

Они поженились через год. Свадьба была камерной, без пафоса: Мира в простом льняном платье, он – в сером костюме. Потом был медовый месяц в Литве, балтийские берега, сыр с тмином, крошечные музеи. Они шли рядом и молчали – не из неловкости, а потому что обоим было хорошо в этой тишине.

Первые годы были мягкими. Уютными.

Он работал много, часто до ночи, но всегда звонил.

Она рисовала. Иногда прямо на его рукописях.

Они не устраивали драм. Жили как будто правильно.

Но где-то между «всё хорошо» и «всё закончилось» что-то потерялось.

Он стал приносить домой телефоны, на которые отвлекался. Её рисунки перестали его восхищать – он листал, кивал, но глаза были уже не с ней. Она начала задавать вопросы. Он – уставать. Спокойный голос Вадима превратился в ровную стену. Даже в ссорах он был вежлив – как будто спорил с коллегой, а не с женщиной, с которой делил жизнь.

Однажды она нашла в его ноутбуке фотографию – не компрометирующую, нет. Просто другая женщина, на корпоративе. Их взгляды. Его улыбка, которой у неё не было давно. Ей не пришлось спрашивать. Всё стало ясно.

Вадим не кричал, не оправдывался. Он сказал:

– Прости. Я запутался. Думаю, нам нужно время.

Но время ничего не исправило.

Они попробовали «жить как раньше», даже ездили в отпуск. Мира старалась. Готовила любимые блюда. Принимала ванну с пеной, надеялась, что он придёт и сядет рядом. Но он не приходил.

Всё стало как бы вместе. И всё – поодиночке.

Они разошлись мирно. Без скандалов, без истерик. Подписали бумаги, забрали свои книги, разделили кота – он остался у Вадима. И даже тут Мира уступила:

– Кот больше любит тебя. Я… не потяну ещё и прощание с ним.

С тех пор прошло три месяца.

Он не звонил. Не писал.

И, наверное, это было честно.

Но иногда, по утрам, когда Мира просыпалась в одиночестве, она вспоминала его руки.

И думала: а любил ли он её хоть раз по-настоящему? Или просто – ценил её тепло. Её талант. Её молчаливую, подстраивающуюся нежность.

Может быть, всё это время она была просто иллюстрацией, которую он подобрал под свою историю. А потом – заменил на другую.

Глава 3. Развод на два цвета

Развод пахнет хлоркой. И тишиной, от которой звенит в ушах.

Мира сидела на полу своей прежней спальни, среди коробок с книгами и папками с иллюстрациями, которые никто так и не хотел забирать. Словно эти сказочные леса, акварельные замки и лисы с глазами как у людей принадлежали только ей – и прошлой жизни. На пальце – бледный след от кольца, которое она сняла три дня назад. Не вернула. Просто спрятала в маленькую жестяную банку с пуговицами.

– Подпиши здесь, – сказал Вадим, её теперь уже бывший муж, аккуратно положив перед ней бумаги.

Он всё ещё был слишком вежлив. Слишком чист. В его глазах давно не было боли, только усталость и желание закончить это как можно быстрее. Он ушёл красиво. С тем, что нашёл себе новую жизнь, новую женщину и даже новую собаку. Мира всё ещё жила в пыльной квартире с обоями, которые выбирали вместе.

Она подписала.

И что-то внутри – не сломалось, нет. Как будто разом опустел сосуд, который давно трещал по швам.

В тот же вечер она забронировала билеты на поезд. Не в Европу, не на Бали, не в Карелию и не к подруге в Тулу. А туда, где всё было не просто до него, а вовсе без него – в городок на берегу залива, где она проводила летние каникулы в детстве.

Тихая бухта. Так её бабушка называла это место, где волны шептали, а чайки смеялись, как дети.

Глава . Рисунок, который не складывается

Квартира Миры, когда-то уютная, теперь казалась ей чужой. Она ходила по ней, как по декорациям к спектаклю, где больше не играла главную роль. Пыль копилась на подоконниках, пледы лежали смятыми, как после бурной ночи – только буря была внутри, а не снаружи. Стены будто выцветали вместе с ней. Когда-то здесь стоял смех, запах кофе и влажный след поцелуев на шее. Теперь – пустота, в которой только эхо и тиканье часов.

На письменном столе лежал блокнот для скетчей. Новый, дорогой, с плотными листами, который она купила, чтобы «начать с нуля». Он был пуст. Совсем. Даже не открыт.

Мира пыталась рисовать – на прошлой неделе, позавчера, даже вчера ночью. Но каждый раз рука останавливалась. Не потому что не знала, что нарисовать. А потому что не видела в этом смысла.

Всю свою жизнь она рисовала для кого-то. Для издателей – милых сказочных персонажей, для мужа – акварельные пейзажи, которыми он восхищался из вежливости. Для друзей – забавные портреты с большими глазами. Она всегда угадывала, что от неё хотят, – и давала это. Легко. Даже слишком.

Но теперь никто не просил. И она не знала, чего хочет сама.

Она сидела у окна в старом свитере с растянутыми рукавами, смотрела на серое небо и чувствовала себя не человеком, а будто листом бумаги. Пустым. И то ли кто-то слишком сильно надавил карандашом, то ли сама нажала – но лист теперь в заломах, прожжён, и ни один рисунок уже не получится гладким.

На экране телефона мигали уведомления: смайлик от мамы, фотография новой подруги Вадима в ленте, письмо от редактора с просьбой «поскорее приступить к иллюстрациям». Она не отвечала. Уже неделю.

У неё не было сил изображать, что всё в порядке. Даже вежливость стала непосильной задачей.

Вечером она пыталась приготовить себе ужин, но забыла включить плиту. Макароны стояли в холодной воде, как и она сама – в собственных мыслях, где всё расплывалось. В холодильнике – завядшая зелень, банка с недоеденным мёдом, сыр в плёнке. Как и её жизнь – начата, но не закончена.

Она вернулась в комнату, включила старый светильник с тканевым абажуром и села на пол. Подтянула колени к груди. Телефон снова зазвонил. Мама. Она посмотрела на экран, не двигаясь. Потом нажала «отбой».

Тишина.

Мира разжала кулак. На ладони осталась тонкая цепочка – она сжала её не замечая. Подарок от Вадима на годовщину. Тонкое золото, почти невесомое. Слишком изящное, чтобы напоминать о чём-то тяжёлом. Но всё же напоминало.

Она встала, подошла к окну. За стеклом – город, равнодушный к её боли. Фонари, машины, люди с пакетами – всё продолжается, как будто её развод ничего не изменил в мире. Только в ней.

«Если я не уеду сейчас, – подумала она, – я исчезну. Молча. Без трагедии. Просто сотрусь.»

В ту ночь она не спала. Она искала билеты, смотрела карту, вспоминала, где была когда-то собой. Без семьи. Без чужих ожиданий. Без страха быть неудобной. И вдруг вспомнила – море. Дом бабушки. Шорох волн, гудок утреннего парома, запах варенья и книг. Место, где можно дышать.

Она забронировала билеты.

И заплакала.

Но это были не слёзы боли – а облегчения. Будто внутри неё раздался первый вдох после долгого подводного плавания.

Глава 4. Дом с запахом хлеба и прошлого

Пыль с дороги осела на чемоданах, пока Мира стояла у крыльца. Дом старой Агнии выглядел так, будто стоял здесь со времён Чехова. Белёная веранда, резные ставни, кованый звонок у двери, который издавал такой звук, что в груди сжималось – детство, лето, бабушка, соль на губах после купания.

– Кольцова? – Агния вышла на крыльцо, поправляя вязаную шаль. – Я тебя помню. Бегала тут в красной панаме, просила сгущёнку на хлеб. Глаза – как у твоей бабки. Вся в неё.

Она говорила просто, тепло, без сюсюканья. В её словах не было жалости – только узнавание. Мира вдруг почувствовала, что её кто-то видел. Настоящую, без фильтров, без масок.

Дом внутри был наполнен покоем. Печка, покрытая плиткой, пахла пеплом и хлебной коркой. Стены хранили тепло, как будто здесь никто и не уезжал. Агния оставила в вазе веточки черёмухи и тарелку с сухариками, как для внучки.

Ночью Мира долго лежала без сна, слушая, как ветер ходит по крыше. Ей не снилось ничего. Даже снов не осталось. Только усталость.

На рассвете, босиком по скрипучим половицам, она прошла на кухню, сварила кофе и вышла на крыльцо. Воздух был солёный, влажный, пах рыбой, тиной и чем-то очень живым.

На горизонте начинался день.

Мира впервые за долгое время почувствовала не боль, а тишину. И в этой тишине – было место для неё самой.

Глава 5. Тишина под кожей

Дом Агнии стоял на краю города, у самой воды, будто не городок прирос к берегу, а наоборот – море жило здесь испокон веков, позволяя людям строиться на его краю. Он был деревянный, с облупленной бирюзовой краской на ставнях и старинным крыльцом, которое жалобно скрипело под ногами, словно жаловалось на одиночество. Агния уехала на зиму к сестре в Воронеж, оставив Мире ключи, записку на выцветшем листке и банку малинового варенья с подписью: «Против тоски. Принимать вечером с чаем».

Первые два дня Мира жила как гостья в чужом времени. Она не распаковывала вещи до конца, оставила чемодан наполовину закрытым, словно готовилась уехать обратно, если станет слишком тяжело. На полках пахло нафталином и старой бумагой, в спальне щекотал нос аромат засушенных трав – то ли лаванда, то ли зверобой.

По утрам она варила овсянку, механически перемешивая крупу в кастрюле, и долго сидела за кухонным столом, слушая, как часы тикают в прихожей. Иногда звук был таким громким, что казалось, будто дом дышит в унисон с ними – медленно, тяжело, со скрипом в груди.

Никто не звонил. Телефон молчал. Сеть ловилась только на втором этаже, но Мире было лень туда подниматься. Она боялась, что если услышит чей-то голос, то всё снова рухнет: хрупкое спокойствие, собранное по кусочкам, как мозаика, рассыплется при одном «привет, как ты?».

На третий день пошёл дождь. Тихий, почти невесомый. Он барабанил по крыше и стекал каплями по оконному стеклу. Мира смотрела, как одна капля догоняет другую, сливается с ней и исчезает. Впервые за долгое время она не пыталась анализировать, почему всё пошло не так. Просто смотрела.

После полудня, не зная, чем себя занять, она вышла в сад. Мокрые доски тропинки скользили под ногами, клумбы заросли мятой и диким укропом. В дальнем углу, за облупленным сараем с зелёной дверью, росли два яблоневых дерева. Одно ещё держало несколько маленьких, сморщенных плодов. Другое было уже пустым, с оголёнными ветками, похожими на старческие пальцы.

Любопытство подвело её к сараю. Дверь была приоткрыта, и внутри пахло сыростью, прелыми досками и временем. Там, в полумраке, среди старых рыбацких сетей и обломков стульев, стоял он – мольберт.

Высокий, деревянный, с засохшей краской по краям и засаленными зажимами. Казалось, он ждал её. Даже паутина на нём была небрежной, будто кто-то совсем недавно пытался использовать его, но бросил, не закончив. Рядом лежала деревянная коробка с кусками угля, старыми кистями, одинокими тюбиками краски.

Мира подошла ближе. Провела рукой по поверхности, и под пальцами осталась тонкая полоска пыли. Она ощущала её не как грязь, а как след времени. Как доказательство того, что всё, что уходит, может быть найдено снова.

Она вытащила мольберт на улицу, под навес. Подложила под ножки кирпичи, чтобы стоял ровно. Села рядом на скамейку и просто смотрела на него, как на старого друга, с которым сто лет не виделась.

В голове всплыли образы: детство, каникулы, дядя Серёжа, который рисовал лодки на закате и угощал её киселём с сушками. Она вспоминала, как сидела рядом, восьмилетняя, с блокнотом и каракулями вместо рисунков. И как тогда ей казалось: когда вырастет, она обязательно будет жить у моря и рисовать каждый день.

А потом всё пошло иначе.

В тот вечер, впервые за долгие месяцы, Мира открыла коробку с красками. Аккуратно, почти бережно, словно боялась спугнуть хрупкую тишину, которая поселилась в ней. Нашла чистый лист ватмана, прикрепила к мольберту. Взяла тонкую кисть.

И провела первую линию.

Она дрожала.

Но линия была живая.

Глава 6. Мастерская у маяка

На третий день после приезда в Тихую бухту Мире стало нестерпимо тесно в доме Агнии. Комната – как скворечник, тишина – как вакуум. Она вышла на улицу без плана, просто шла, куда вели ноги. Море было рядом – его солёный запах вплетался в ветер. Волны ритмично били по пирсу, и это была единственная музыка, которую она могла вынести.

Мимо рыбного магазина, по переулку, где сирень цвела наперекор весне. Повернула за угол – и увидела дом с облупленной штукатуркой и вывеской, где под выцветшими буквами едва читалось:

«Реставрационная мастерская. Картины. Рамы. Часы.»

Дверь была приоткрыта.

Любопытство сильнее одиночества – и Мира вошла.

Внутри пахло лаком, деревом, старой бумагой и чем-то ещё – временем. Не пыльным, а плотным, настоящим. Вдоль стен – рамы: изогнутые, прямые, с позолотой и с облупившейся краской. На длинном деревянном столе – баночки с растворителями, кисти, салфетки. Над головой – тусклая лампа на металлическом проводе.

И человек.

Он стоял спиной, в серой рубашке, закатанных рукавах, с рукой, точно настраивающей угол зажима. Ладонь широкая, сильная, с тонкой линией ожога вдоль запястья. Мира остановилась – не зная, как объявить о себе. Её «извините» прозвучало почти шёпотом.

Он повернулся.

Холодные серые глаза.

Короткие волосы.

Челюсть с небритой щетиной.

Взгляд – прямой, острый. Не грубый – просто не тёплый.

– Закрыто, – сказал он. Без злобы. Просто факт.

– Я… я просто увидела свет. Не знала, что это мастерская, – Мира говорила мягко, на автомате. Как будто извинялась за присутствие.

Он кивнул. Всё ещё не улыбаясь.

– Мастерская. Вход по делу.

– А если дело – в рамке?

Он вскинул бровь.

– Повреждена?

– Нет… скорее… потеряна.

Он чуть наклонил голову, рассматривая её. Не как женщину – как объект, который не вписывается в его порядок.

А потом, впервые, заговорил чуть дольше:

– Приносите, если найдёте. Посмотрим.

Мира кивнула. Уже собиралась выйти, но взгляд её зацепился за мольберт в углу. Он был старый, деревянный, с каплями краски на перекладинах. И – удивительно – покрыт тонкой пеленой пыли, будто им давно не пользовались.

– Вы… художник?

– Реставратор.

Слово прозвучало как замыкание цепи.

Он будто поставил границу.

– А… Алексей, – вдруг сказал он. – Если нужно имя. Вы – турист?

– Не совсем. Мирослава. Просто приехала… отдохнуть. Восстановиться.

– Тогда вы по адресу. Здесь всё про «восстановление».

Сухая ирония. Не злая, но с привкусом дистанции. Он снова повернулся к своему столу, как будто разговор окончен. Но в голосе Миры вдруг нашёлся нехарактерный для неё вызов:

– А кто вас восстанавливает?

Он замер.

На долю секунды.

И ответил, не оборачиваясь:

– Никто. Мне хватает трещин.

Она вышла, не сказав ни слова.

Дверь за ней мягко хлопнула.

Ветер с моря дунул в лицо. Она вдруг заметила, что держит ладонь на груди – будто сердце пыталось вырваться вперёд.

Её интересовал он.

Не как мужчина – пока ещё нет.

А как загадка.

Как рама, которую хочется распознать: что за картина внутри? И кто её спрятал?

Глава 7. Реставратор

Алексей Кривошеин никогда не мечтал о славе, деньгах или признании. Он любил чинить – не вещи, а смысл.

Когда он был мальчиком, его любимой игрой было складывать осколки. Разбитые чашки, сломанные кораблики, рваные книги. Он подбирал, приклеивал, разглаживал. Никто не учил его этому, просто в этом был порядок, который он чувствовал телом. Как будто восстанавливая предмет, он восстанавливал и себя.

Он родился в Тихой бухте, в доме, который построил его дед – моряк. Дом с прохладными полами, кряхтящей лестницей и запахом воска и соли. Мама преподавала в местной школе литературу, отец работал в мастерской часов. Алексей унаследовал от них терпение, тонкость в деталях и умение молчать не от скуки, а от полноты.

Сначала он уехал – как все. Поступил в Академию художеств в Петербурге, учился на факультете реставрации живописи и антикварных рам. Руки у него были точные, спокойные. Ему доверяли сложные объекты – фрагменты икон, гобелены, старинные багеты с поталью. Он не спешил. Не спешить было его природой.

В двадцать семь он встретил Наташу. Она работала в библиотеке при Академии. Весёлая, живая, как весенний ветер. Она смеялась, пока он молчал. Обнимала, пока он просто держал руку. Она была его светом – беспокойным, ярким, бесстрашным.

Они жили просто, в маленькой квартире с видом на двор-колодец, пили чай на подоконнике, ездили на поездах без кондиционеров, собирали открытки с блошиных рынков. Он думал, что так будет всегда.

А потом – больница. Диагноз. Пустота.

Полгода борьбы, и одна зима, которая не кончилась.

Когда она ушла, он замолчал по-настоящему. Уехал обратно в Тихую бухту. Сначала – «на время». Потом – навсегда. Открыл мастерскую – почти по привычке. Начал принимать заказы: рамы, старые картины, часы, зеркала. Люди приносили ему то, что было треснуто, и он чинил. Молча. Спокойно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.