Вульф Слободкин
Собранье пёстрых глав

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Признаюсь: я пишу дано. Когда держу в руках сочинения настоящих, больших писателей, или поэтов, с огорчением вижу, что мои намного слабее. Да и тематика очень небогатая. Но писать тянет. Сочинив очередной пустяк, записываю в … собранием назвать – язык не поворачивается. Заношу в «чулан». Заходя в чулан, просматриваю накопившееся и – о стыд! – иногда что-то нравится. Сначала только рифмовал, позже стал записывать впечатления и воспоминания, но не автобиографию, а эпизоды. Будучи человеком очень обыкновенным, но при этом нескромным, стараясь выделиться необыкновенностью эпизодов и выдающимися качествами своих добрых друзей. Стал показывать записанное друзьям – чёрт возьми! – хвалят! Читаю прелестным ветреницам – улыбаются!

Был даже случай, написал я автореферат своей кандидатской, а мне сказали, что язык слишком цветаст и выдаёт нескромное самомнение автора. Сел выкорчёвывать «архитектурные излишества»! А душа болит. И стал зачем-то выкорчеванное рифмовать. И получился параллельный текст. И, вот, развозя экземпляры членам диссертационного совета, признался я одному из них, что у меня есть и другой («параллельный») автореферат, и, не разрешит ли он мне ему оставить вместе с настоящим, официальным. Он согласился и тут же при мне стишки мои прочёл и сказал: «Ну, что же! Что бы там на Совете ни произошло, но я буду голосовать за Вас.» (Яков Исаевич Хургин – профессор Кафедры прикладной математики МИНХиГП и «тренер» команды КВН этого же института, неоднократно выигрывавшей всесоюзные телевизионные соревнования.) Этот реферат размещён в конце этой замечательной книги в качестве приложения.

Были, конечно, и другие мнения и оценки. Некоторые Вас даже очень сильно огорчили бы. Но многие чуть ли не требовали публиковать. Я на это отвечал, что ещё ни одно издательство мне это не предложило. А они предлагали, что они «скинутся», а за деньги любое издательство что угодно напечатает. А я высокомерно отказывался. И постепенно друзья настаивать перестали, и тут обнаружилось, что я тщеславен, и опубликовать хочется. Но я же сказал, что я не груздь и в кузов не полезу. Сам своему тщеславию на горло наступил. Не отступать же!

И тут ЛитРес, оказывается, предлагает за свой счёт, подчёркиваю: за их ЛитРеса счёт выставить мои шедевры на полках своего магазина. (А дальше, уж как получится. С каждого проданного экземпляра мне какой-то процент. Это же … Это же компромисс!) Это же выход из положения! «И все, Все-все! Сюда пришли. Не просто! А на помощь к Нам! И вскоре выход мы нашли! Точнее, он нашёлся сам! Так славься! Славься в небеса, великий подвиг ЛитРесА!»

Милый Приобретатель КНИГИ, которую ты держишь в руках, расскажи, расскажи своим друзьям, где и как можно стать таким же счастливым, как и Ты

 Я – забияка! Я- атлет!

 В моих усах твои уста!!

 Мне снова только двадцать лет!!!

 Правда, на этот раз до ста

МОЙ ДВОР В МОЕЙ СТРАНЕ

(Байки с психологией)

Название немного странное, да? Я потом, может быть, название поменяю. Когда допишу. Но пока пусть так и висит, чтобы, рассказывая о необычной встрече маленького мальчика с взрослым дядей, я помнил, что намереваюсь отважиться на некоторые умозаключения о свойствах человеческой натуры вообще, и, исходя из этих догадок, основанных не более, чем на двух плохо запомненных эпизодах и одной старой сказке, вернуться опять всего к одной фигуре, чтобы …

Итак, на Леснорядской улице в девятой квартире дома номер семь жил был мальчик. К дому примыкал двор. В нём мальчик гулял и играл с другими мальчишками, большею частью жившими в этом же дворе. А девчонки? – спрашивает себя начинающий писатель семидесяти семи лет. Нет, что-то не помню. Была одна, но на три года младше. А три года, когда тебе восемь, большая разница. Брату её было ещё года на полтора меньше Юрка и Нинка Просины. У них ещё старший брат был. Толик. Но он был лет на пять меня старше, и с нами «не водился».

А писатель-то, пожалуй, совсем ничего не помнит. У него же у самого двоюродная сестра на год младше. Нас же бабушка вместе и кормила, и ругала – воспитывала. Но в играх мальчишеских я её не помню. В драках – да! Она, защищая старшего брата (меня), часто дралась с другими мальчишками, от которых мне часто доставалось. То-то, я смотрю, в одном предложении я себя назвал мальчиком, а соседских ребят – мальчишками. О чём-то это да говорит, да?

Что я о дворовой жизни помню? Ну, ребята целыми днями бегают и кричат. Ну, по выходным дням отец, поставив меня по другую сторону козел, доверял мне тянуть за ручку пилы, когда «мы» пилили дрова на неделю (колол только он). Зимой – каждое воскресенье. Печное отопление. Тогда был только один выходной в неделю. Но часто пилили и летом. Бабушка готовила не только на примусе, или на керосинке, но и на дровяной плите. (Электроплиток той поры почему-то не помню)

И ещё у нашего двора была особенность. – В нашем дворе жили две коровы и две лошади. И только в нашем дворе летом стояла телега, а зимой – сани. Когда хозяин – Игнат Просин – запрягал, мы, и часто мальчишки соседних дворов, стояли вокруг, и остро завидовали Юрке, которому отец то давал что-то подержать, то что-то отнести в сарай, то что-то «принесть» из сарая, и, когда он появлялся обратно, держа в руках кнут … Юр! – просил кто-нибудь, подержать дай!

Но большую часть времени бегали (носились) и каждый кричал (орал) что-то, имеющее смысл только для него самого, потому что после «давайте в войну!» беготня и шум начинались немедленно, не всегда даже пытались разделиться на «немцев» и «наших», а, если и пытались, то не помню, чтобы приходили к согласию. Среди самопровозглашённых командиров не было ни тактиков, ни завалящих стратегов. Каждый знал лучше всех не только свою боевую задачу, но и, что должны делать все остальные.

Общепризнанным авторитетом был всё же Вовка Пахомов. О том, как он посылал нас кричать на всю улицу о проснувшихся в нём чувствах, я расскажу как-нибудь потом.

Очень скоро кого-нибудь сбивали с ног, и, если это был кто-то из младших – слёзы. И, как только просыхали обиды, «Теперь в Красных и Белых!» и опять огонь в глазах и оглушительные ура! И утром. И вечером. Пока «домой не загонят».

Впрочем, вечерами иногда что-то менялось. Во двор к самодельному столу с двумя простыми скамейками выходили взрослые. Домино. Обычно шестеро. Бывало и больше. Но не меньше пяти, ибо при игре двое-на-двое, азарт возникает только, если играть «на высадку» так, чтобы в проигравшей команде у каждого было время высказать своё мнение об интеллектуальных особенностях партнёра. А мы «носимся» и «галдим».

Когда играли в «наших» и «немцев», в руках у нас были круглые палки, которые держались двумя руками у груди, и крик был: «та-та-та-та-та-та!». У некоторых были сучки, напоминавшие букву «г», а крик был короткий, отрывистый: «пах!», «пах!». Но, когда в «красных и белых», предпочитали мы плоские реечки, стёсанные с обоих боков, и заострённые на конце. Сами строгали. Сабельками размахивали. Не помню, что бы кто-нибудь кого-нибудь такой палочкой ударил, или сильно ткнул. Хотя теперь даже подумать страшно.

И, вот один из проигравших доминошников мне, пробегающему, и говорит: «А покажи-ка мне твою!» Такому вниманию взрослого противостоять невозможно. Моё оружие у него. Этот очкарик – а стёкла у него невиданной толщины – глаза за ними кажутся мне крохотными – каким-то не очень ловким движением, точно не залихватским, по моим понятиям, делает два или три рубящих воздух движения, а потом ещё и тычет кого-то воображаемого перед собой. «Ой, хороша!» восклицает он, и намного тише добавляет: «А мою, хочешь посмотреть?» – «Да» – тоже почему-то тихо отвечаю я. «Пойдём.»

Он жил на первом этаже в общей квартире. У него с женой одна комната. В квартире проживают ещё две семьи. В довольно большой комнате трое. Старушка мать и двое детей: сын и дочь уже взрослые. И ещё две комнаты – их занимает семья извозчика Просина Игната. Комната, в которую мы вошли очень маленькая и тесная. Диван, кровать, большой круглый стол и два, или три шкафа. Жены его – Екатерины Наумовны – женщины необъятных, даже чудовищных размеров, едва из-за этого передвигающейся, странным образом дома не было. Вот имени хозяина комнаты не помню. Буду звать «фехтовальщик». Войдя со мной, «фехтовальщик» дверь запер, сдвинул занавески на окне и, кряхтя, стал просовывать руку между стеной и спинкой дивана. Он достал что-то продолговатое, во что-то завёрнутое.

Это была шашка, но сначала я увидел белые (слоновая кость?) ножны, по поверхности которых были рассыпаны голубые, зелёные и розовые драгоценные камни, и натянутый на рукоять красный бархатный чехол. Когда лезвие было вытянуто из ножен, а бархатный чехол снят, я увидел, что по клинку от острия к рукояти тянется какой-то чёрный узор, а сама рукоять покрыта драгоценными самоцветами. Если по ножнам они были как бы рассыпаны, то рукоять была ими плотно усеяна.

– Хочешь подержать? – спросили меня.

Что-то сглотнув, я сжал вспотевшей ладонью рукоять, почувствовал вес шашки и каким-то образом остроту и звонкость её лезвия, и, не размахивая, как этот дядька моей щепкой, медленно и очень не на много поворачивал перед собой это чудо.

Сейчас у меня взрослого возникли бы подозрения, не из пластмассы ли ножны, не стекляшки ли украшают и их, и рукоятку. – У мальчика сомнений не было. И он был прав. – Приблизительно года через два на последней странице газеты Правда сообщалось: «Вчера к очереди, стоявшей у трапа в ожидании посадки на самолёт рейса на Москву в аэропорту Ташкента, подъехали две чёрных Волги, и вышедшие из них сотрудники предложили гражданину (фамилию не помню) открыть его чемодан. Когда чемодан открыли, очередь была поражена. Чемодан был плотно набит купюрами высшего достоинства. Гражданин такой-то арестован.» Это и был мой сосед с шашкой за диваном.

– Нравится? – Тихо спросил он.

– Да! – Прошептал я.

– Ну, давай. Хватит.

Шашка была завёрнута и опущена за диван.

– Смотри! Никому не говори! – сказал он, отпирая дверь.

Я молча утвердительно кивнул.

Мне теперь и самому непонятно, почему я не рассказал об этом маме и папе, не сообщил учительнице в школе, или председателю Совета отряда, Почему не написал «кому следует», да, мало ли!

Мне ещё менее понятно, почему я не проболтался во дворе мальчишкам, ну, хотя бы из хвастовства, или «просто так». Мне не было ещё и девяти. Я стал развлекать этой историей знакомых, когда шёл уже шестой десяток. (В скобках: я имени моего «фехтовальщика» не называю не из осторожности. Забыл я, как его звали. Жена – помню – Екатерина Наумовна. Наверно бабушка её имя часто при мне произносила. А его не помню. Еврейская фамилия.)

Но это – пустяки! Почему это сделал он?! Вот вопрос! Ведь не совсем же без головы! Вон, чемодан купюрами набил.

Я думаю, что догадываюсь. Я ещё и второй похожий случай знаю. Приблизительно из того же времени. Первые два-три года после войны. Праздновали день рождения. Застолье. Жена, взрослая дочь. Маленькая, но наибольшая из двух комнатёнка, в которых они и жили втроём, в большой коммунальной квартире на несколько семей. Гостей – человек двенадцать родственников, некоторые с детьми. Даже тесно. Когда дали чай, именинник, офицер орденоносец в отставке, потерявший на войне ногу, вдруг и говорит: «А вы обратили внимание на то, чем чай помешиваете?» Не знаю, как другие, но один из младших гостей очень даже обратил. Очень уж черпала сияли, а черенки посверкивали. (А Вы знали, что эти части так называются?) Вопросительные взгляды гостей, а именинник продолжает: «Это ложечки Екатерины Второй.»

Чем занимался и кем работал владелец ложечек, предания до меня не донесли, а фехтовальщик, прославленный на всю страну в центральной прессе, заведовал аптечным складом в одной из московских больниц. Заработок – раза в два с половиной меньше, чем у моего папы, да и мамы. (Инженеры).

Оба обладателя музейных редкостей жили в общих квартирах, жёны их готовили на общих кухнях. Имея богатства, позволявшие им купить себе по дворцу, («улучшить жилищные условия»), они и их жёны и дети, впрочем, у моего фехтовальщика детей не было, дожидались своей очереди в туалет. Говорили потом уже, что Екатерина Наумовна часто стряпала у себя в комнате на керосинке, Соседи догадывались, что там было что-то более вкусное и дорогое, чем у них, у соседей. Да и запахи. И посуду в комнате не помыть. Но считалось, что тёте Кате из-за комплекции стоять у плиты трудно.

Маскировались, конспирировались. А при детях пробалтывались. Очень опасно – но невозможно удержаться. Как же! У них нет, а у меня есть. Хмм, у меня есть, но никто не знает. Они не знают, так им и не нужно. Получается, что я старался, рисковал (очень серьёзно страшно рисковал), теперь у меня есть, а оказывается, то, что у меня есть, им не нужно. Никому не нужно! Раз никому не нужно, зачем это мне?!

Ну, хоть кто-нибудь должен хотеть! Но для этого этот кто-нибудь должен узнать. Вон, как у этого дурачка от сабли глаза разгорелись! Засопел! Дурачок!

Я же обещал, кроме двух эпизодов ещё и сказку. Был «там, у одного» секрет, важный секрет. Обладатель важного секрета – важный человек. Но секрет. Никто не знает, что он знает нечто очень важное. Невыносимо. Распирает. Идёт на берег реки и шепчет тростнику. Сказка. А, вот и история. Настоящая. Не моя. В печати было:

Зорге рассказывал. Ему нужны были секреты японского командования. Секреты можно выпытывать, подслушивать, воровать, покупать, но проще всего, чтобы тебе их рассказали просто так. Зорге познакомился с японским принцем и, усердно позанимавшись в библиотеках историей Японии, стал рассказывать принцу, как складывались отношения Японии и Германии в конце 19-го и начале 20-го веков. В чём были цели, причины. Глубокие познания собеседника области, которая очень интересовала принца. А принц не знал. Ему бы пойти в такую же библиотеку. У него же вагон референтов. Но в очередном разговоре принцу важно не это. Важнее всего для принца показать, что он – принц – знает значительно больше, чем этот немец! А что он знает такое, чего не знает этот умный Зорге, так понимающий то, что было вчера? А не знает он, что происходит сегодня. У принца это есть. Очень ценное есть. Только почти никто не догадывается, какой осведомлённый этот принц, и какова эта ценность! «Подумаешь! Красуются знаниями о вчерашнем. А, вот, я им расскажу!»

Ещё пример: Священник – сама скромность и честность – красуется перед телекамерой в дорогущих часах.

Или представьте, что я очень крупный чиновник, и у меня есть дворец. Дворец, правда, записан не на меня, а на какого-то там «некто». Все и думают, что это нектин дворец. Но дворец-то мой. Дворец один из лучших в мире! И мой! Но никто не знает. Только я и этот «некто». Невыносимо. Этот некто приглашает меня на новоселье. По сравнению со мной этот некто просто никто, не по чину ему такие гости. Это-то все знают, а про дворец никто! Вот я и еду, и фотографируюсь на балконе. Зачем?! Слухи! Скандал! Но никак не удержаться.

Вот, рассказал я вам о каких-то, может быть, не совсем обычных встречах, о каких-то не очень надёжных догадках. А для чего? Такого, что у меня есть, у Вас полно. Но, раз Вы это храните, раз Вы это не выбрасываете, то это для Вас какая-то ценность. Моё, значит, тоже ценность имеет. Не то, что у этих, которым надо было в ценности своих сокровищ себя же ещё и убеждать. Подтверждений от нас ждали. Чтобы завидовали.

Я иногда вдруг задумываюсь, а, что, если бы я, выйдя, от подпольного миллионера, рассказал бы мальчишкам о том, что я узнал, а они и не подозревали, как бы у них глаза разгорелись! Как бы они на меня глядели! Даже Вовка Пахомов! Вот я Вам рассказывал, и Вы уже пятую страницу подряд слушаете. Приятно!

Но, разве может это сравниться с тем, что было бы тогда, тогда – среди мальчишек во дворе?! Эх …

Из письма сестры:

Как ты прекрасно пишешь! Я помню толстую Екатерину Наумовну, хоть и не помню ее мужа… И Игната помню, и столик с лавками во дворе, где Игнат сидел залитый кровью, после того как подрался с сыном…

Про драку я только слыхал. Сестре было лет 5, или 6, (раз она сама во дворе гуляла). Значит, мне было 15, или 16, и мир уже вышел из дворовых границ

НЕСКОЛЬКО ЭПИГРАММ САМОМУ СЕБЕ

Ты только раздуваешь

 Ты только раздуваешь пламя,

 Когда сердито губы дуешь

 И смотришь хмурыми глазами

 На голову мою седую.

 Напрасны строгие слова

 И укоризны, и насмешка.

 Под пеплом здесь не голова,

 Но пышет жаром головешка.

Гуляка, фантазёр

 Гуляка, фантазёр, горлан – петух;

 Теперь огонь в его глазах потух,

 Хвост поредел, и набок гребешок;

 И, видишь, как невзрачен мой стишок.

 Певец теперь раздёрган и раздолбан,

 И глупостей огонь почти угас.

 Ещё бы раз! Ну, пусть, граблями по лбу!!

 А сам упрямо думает о Вас.

Увяла наша роза

 А, что увяла наша роза,

 Забудем с помощью склероза.

На липком блюдце

 На липком блюдце сладкого кокетства

 Жужжат и бьются волокитства мухи,

 Жужжаньем выражая обожанье.

 Твой колокольчик звонок, словно детство,

 А мы умеем только дребезжанье.

 И кажется – залипшие не в духе

 Их арии похожи на брюзжанье…

 Такие, уж, у мухи голос, ухи.

Усердием запасшись

 Усердием запасшись до бесстыдства,

 я важный труд составил о кокетстве,

 я написал о нём как важном средстве

 в сложнейшем механизме волокитства.

 Доклад не сложен – семь коротких строчек.

 Ни морщить лоб, ни в книжном хламе рыться.

 Нельзя об этом проще и короче.

 Но ты не проявляешь любопытства.

ЖЕСТОКОСТЬ КРАСОТЫ

С обеденного перерыва опаздывали все. Даже мужики, которые и не уходили никуда, а весь перерыв резались в домино, услышав звонок об окончании обеда, вспоминали, что уже 50 минут не курили. А. как же не покурить?! – В результате свои места за письменными столами все занимали минут через пять – семь.

Женщинам было труднее. Перерыв тратился на обход ближайших «продуктовых». Запыхавшиеся и усталые они опаздывали минут на десять пятнадцать. Последние из возвращавшихся всегда имели вид виноватый. Но на этот раз Тася Форпененко, придя «с обеда» позже всех, имела вид хоть и измученный, но торжествующий. В руках у неё был объёмистый, но нетяжёлый, судя по её осанке, свёрток в обёрточной бумаге. И вместо того, чтобы смущённо шмыгнуть на рабочее место, она остановилась в дверях, сияя. В ответ на удивлённые наши взгляды она выдохнула: «дублёнка»! Это было … ну, нет! Я не о проблемах развитого социализма рассказываю, а о чуткости и нежности женской души, и о жестокости женской же красоты. Услышав слово «ДУБЛЁНКА», некоторые мужчины даже привстали, а женщины – все, и молоденькие и постарше, повскакали со своих мест и мгновенно окружили вошедшую. Свёрток был развязан, Тасе помогли снять пальто, и Тася надела обновку.

– Как?! Где?!!

– Ну, за углом. Там оказывается закрытый распределитель, а эта кому-то не подошла и её принесли сдавать. И я случайно рядом стояла.

– … (гул одобрения)

Даже мужчины столпились – потрогать. И выделку кожи, и мех! Заставили снять, чтобы подержать в руках и оценить лёгкость. И все только вздыхали, или восклицали: «Вот это да! Вот это вещь!» И всем стало ясно, что Таське страшно повезло. И теперь ей будет и тепло, и легко. Не то, что … Что-то говорили о цене. Но я не об этом.

– Тась, а можно и мне примерить?

Некоторое замешательство. Дашь одной, потом каждой. Но – коллеги!

– Конечно.

Вот уже и третья померила, и каждая гляделась в зеркало и обсуждала, какого цвета она надела бы шарфик, и перчатки, и, снимая, грустнела, а Тасенька становилась всё счастливее. И тёплая, и лёгкая, и практичная, и не такая уж дорогая. В комиссионке такая втрое дороже. И всем видно, что дефицит!

– Надя! А ты, что?

– А можно?

– Да, чего уж? Всем, так всем!

И Надя Сойка надевает, глядясь в зеркало, и поворачивается к нам с весёлой и вопрошающей улыбкой. И ещё не перестали покачиваться разлетевшиеся от поворота полы шубки, как мы замолкаем. … Слов не находим. Это сейчас в каждом рекламном ролике такие красотки в шубках, что глаз не оторвать. А тогда … О чём это мы так горячо говорили только что? О качестве? О практичности? Об удобстве и цене?! О дефиците? Мы молчим в восхищении. Молчим. Немножко грустно молчим.

Надя снимает шубку и тихо произносит: «Спасибо». Таисья ничего не отвечает, а мы, ошеломлённые тем, что нам выпало мельком увидеть что-то из мира какой-то лёгкой , красивой, но нереальной жизни, поворачиваемся и молча расходимся к своим письменным столам. Когда мы снова поворачиваем головы к двери, нам видно только спину Таисьи Ферпоненко, уносящей возвращать в магазин своё счастье.

ВЕЛОСИПЕДНАЯ ПРОГУЛКА

 Werd ich zum Augenblicke sagen:

 Verweile doch! du bist so schön!

 Гётте.

 Купи на грошик вдохновенья.

 И, если времени не жаль,

 Попробуй удержать мгновенье…

 Или, хоть жалкую деталь.

 Слободкин

Едем по гребню дамбы. Гребень – асфальтированная велодорожка. Ширина – метра два. Травяные обочины с обеих сторон по полметра. Потом в обе стороны склоны. Высота склона справа – метров три-четыре. После чего – вода. Море. Вдоль кромки в воду уходят крупные булыжники, что подсказывает известное и без этой «подсказки»: Дамба – дело рук человеческих. Насыпана. Сам склон в траве. Спуск налево – две ступени. Первая часть склона к автомобильному шоссе. Шоссе с двусторонним движением. По полосе в обе стороны. Потом опять склон и там тоже . . . вода. Но не всё время – временами поле. Справа вода до горизонта. Слева, если вода, до горизонта не доходит, то переходит в поле, но без холмов, а поля уж до горизонта. Плоскость. Редко рощица, или сад. Сумма высот двух частей склона слева (от велодорожки до шоссе и от шоссе до поля, или воды) – метров четыре-шесть. Больше, чем справа. В этом и смысл дамбы. Море справа метра на два выше, чем поля слева. Вы это давно знаете с четвёртого класса, или ещё раньше. Я тоже. Но, вот, вижу это сам. С велосипеда. С гребня дамбы. Всё правда. Море выше суши. Море от меня справа, потому что я еду из Амстердама на Запад. Солнышко сначала в спину, а потом слева. Когда возвращаться, тоже будет в спину. Удачно, что не в глаза.

– Это ещё не море, Вульф Маркович. – говорит Лёвка.

– А, что же это?

– Это, видите ли, устье реки.

– Амстел?

– Вы совершенно правы – Пиво их так называется. Если решим окунуться, то увидите, что вода пресная.

Идея!

Место совершенно открытое и пустынное. По склону к морю, правда, на травке встречаются редкие парочки. Сверху – с гребня дамбы, по которому мы едем, они ничем не заслонены, а друг от друга только тем, что дамба не прямая. Извилистая. Из-за поворота парочки друг другу не видны, а, если на противоположных сторонах вклинивающегося залива, то уже вполне далеко друг от друга. – «Заливчики» не сильно вклиниваются. Радиус кривизны большой. Расстояния между ними достаточные. Впрочем, парочки эти не лежат, как (им) хотелось бы. Склон для этого слишком покат. Полулежат. Беседуют. Не очень удобно, но, если очень хочется? Кто в одежде, а кто в купальниках. У нас же с Лёвкой проблема – про плавки мы и не подумали. Окунуться очень хочется, но натягивать брюки на мокрое, и в этом мокром крутить педали не очень хочется.

Фантазия была такая. Лёва, – сказал я дня за два до этого, хотелось бы мне побывать в какой-нибудь голландской деревушке, которая не являлась бы достопримечательностью. Чтоб, не толкаться в толпе туристов с фотоаппаратами на шее. Чтоб тихо было. Тихо и естественно, как будто нас там нет. Ты поспрашивай у своих коллег на работе. У местных.

Совсем бы хорошо, чтоб от Амстердама близко, чтобы на велосипедах. (!) Сам думаю, а доеду? На велосипеде?

Свидание было назначено у пункта вело-проката на шесть утра неподалёку от моей гостиницы. Велосипед себе подбирал с робостью. Старался всё предвидеть. Главным образом, чтобы от долгого сидения радикулит не схватить. Это было бы лишним. И обошлось бы дорого. Ну, и, с ножным тормозом. С ручным, если неожиданно надо будет, не сразу отреагирую, а до выезда из города не меньше часа. Правда, Голландия. Везде специальные дрожки, и нам преимущества, а всё-таки. Руль поставил себе повыше. Седло приспустил. Чтоб сидеть, «как за самоваром». (От кого-то слышал.) Но всего не предусмотреть. Точнее – не предугадать. У них там переднее колесо чуть дальше вперёд вынесено. Я это понял, только ощутив. А ощутил я, что стоит мне руль чуть повернуть, как я, оказывается, виляю сильнее, чем привык. Боялся, что толкну кого, или кому-то дорогу перегорожу. Пока по городу ехали, удовольствия мало. Не до осмотра архитектуры было.

Но, вот и выехали! Слава тебе господи. И вскоре дамба. (Смотри выше.)

(Может быть, композиционно, только теперь и место для того, с чего я начал. Это несложно. В клипборд взять и переставь. Но я это Вам доверяю.).

Итак, едем. Небо серовато голубое. Лёвка то впереди, то сзади, то рядом. Ветерок.

Чтобы разговаривать, надо бы рядом. Но навстречу тоже иногда едут. Тогда перестраиваемся в затылок. Поэтому беседа прерывиста.

Едущие навстречу часто мне улыбаются. А я – старый дурень – не сразу понимаю, что это из-за моей бороды сивой. Впрочем, встречные рассматривают друг друга не очень долго. Мелькнули, и всё! Я лица встречных иногда и вовсе не вижу, потому что коленки интересней.

Наконец, первая деревенька. Слева от нас домики в один ряд. Фасадами к морю.

Если есть второй ряд построек за ними, то это сараи (Русскому читателю придётся поверить, что это совсем не то, что нам видно. Но у меня не хватает чего-то очень простого, чтобы это описать.) Итак, сараи (не по виду, но по очевидному назначению и расположению), хлевы, амбары. Но не за всеми домиками. Большинство белые, очень маленькие, (думаю, высота потолков не больше двух метров, и фасады нарочито мещанские не в русском, а советском смысле слова) – Перед фасадами крошечные палисаднички и цветы – часто наши «золотые шары» или мальвы. Не ручаюсь, что названия правильны, но впечатление нарочитой буколичности. А мимо всё мерседесы, бээмвэ и сверкающие полированные бентли. (Конечно, там и вольвы, и форды, но на солнце очень сияют)

Описанный раньше склон к морю справа начинается уже не сразу, а до склона есть ещё лужайка переменной ширины, достигающей иногда метров двадцати,– Шоссе, а вместе с ним и наша велодорожка как бы вильнули «вглубь суши», и справа от нас, правда, к нам спинками (лицом к морю) деревянные скамейки. Деревня вытянулась вдоль берега домиков на сто – сто пятьдесят. И в дальнем её конце пристань, около которой несколько нарядных яхт. На некоторых заметна деловая суета, и два, или три маленьких кораблика более рабочего вида. У входа на коротенький пирс (Интересно, я правильно употребил это слово?) так вот, у входа – маленькая лавчонка, где можно купить рыбки – свежей, копчёной, не знаю, ещё какой, но пахнет до одури вкусно, и откуда-то дымком потягивает.

Этого уже просто нельзя вынести. Возвращаемся (по моему настоянию) к центру деревеньки, где замечен был ресторанчик – (домик, ресторанчик, лавчонка, окошечко, скамеечка) Ресторанчик, всё же побольше всех окружающих построек (построечек) и, кажется, двухэтажный. Внизу помещаются три или четыре компании человек по пять шесть, но есть и небольшие столики на двоих, и мы завтракаем! С пивом! Несмотря, что потом ещё весь день крутить, но как удержаться?! И потом ещё выходим посидеть на скамеечке, жмурясь от бликов на воде до самого горизонта. Я побаивался, сумею ли распрямиться после всего, на седло взгромоздиться. Лёвка сообщает, что это рыбацкая деревня, ну, конечно, кто-то до сих пор держит коров – надо же, чтобы у жителей были свежие деревенские молоко и сливки, и, действительно, есть одна или две семьи рыбаков, но все остальные домики, стоящие по миллиону долларов и больше, давно принадлежат амстердамским дантистам и юристам. И это не то, куда предполагается попасть, а туда ещё ехать и ехать, и, поэтому,

в пути

Итак, солнце припекает, море справа плещется, и поэтому предлагаю смущение преодолеть, и… Впрочем, мы-то преодолеем, но не позвонит ли кто-нибудь в полицию нравов? Рассказываю Лёвке, как в Америке его сверстники – соотечественники- приятели, выехав за город, и съехав с шоссе на полянку, решили поиграть в футбол. Было жарко, они скинули брюки и, оказавшись не в спортивных цветастых, а ослепительно белых, хочу думать, что чистых, увлеклись азартной. Но недолго. – Подъехал наряд полицейских, и долго пришлось объяснять, что «мы не знали, у нас в России все так», Полицейские отпустили, сказав, что они вообще не слыхали, что белые медведи, выходя в места общественные, на себя бельё натягивают. В общем, после некоторых колебаний мы, воровато озираясь, окунулись, и вытершись рубашками, которые всё равно ехали в багажниках, поехали дальше приятно освежённые.

Часам к четырём, а, может к пяти, стала видна колокольня. Мы свернули с дамбы и вдоль прекрасно асфальтированного пустынного «просёлка», и здесь сопровождаемого дорожкой для вело, въехали в небольшую деревеньку. Деревеньку тоже пересекал канал, а, может быть, и два. Ширина каналов не превышала метров четырёх. Берега не имели парапетов, но кое где проступали, укреплявшие берега насыпи из крупного камня. Берега заросли чем-то похожим на наши осоки, но немного. – Зеркало воды было достаточно широким. Имелись мостики. По крайней мере, один из них был разводной. Ну, не разводной, что предполагает две части, но подъёмный. Дома стояли редко. – Каждый имел, окружавший его с трёх сторон сад с хозяйственными постройками. А дорога к передней входной двери и к воротам в сад была уже не асфальтовой, а брусчатой. По улицам и набережным прохаживались утки, свиньи и гуси, часть уток и гусей спокойно передвигалась по своим делам по воде. Животных было не очень много. Улочки были пустынны. (В смысле – людей почти не встречалось) Но были. Брусчатую «площадь» перед одним из домиков шваброй мыла женщина. Мыла мыльной водой. Колокольня, которую мы видели раньше, и на которую свернули, принадлежала, как оказалось, церкви не этой деревни, а где-то дальше. Стоял уже сентябрь, и часа через три должно бы было смеркаться, и пора было в обратный путь. Тишина. Солнце ещё очень яркое, но уже закат. И, мне на досаду, попалась двухэтажная гостиница. – Вот тебе и «Нетуристическое место»(!) Гостиница, конечно, маленькая. И мне в утешение имела такой вид, что когда в следующей жизни я повезу свою молодую в свадебное путешествие в Италию, конечно, я всё-таки выберу маршрут через Голландию, чтобы хотя бы один полный день провести в этой деревне. Приехать, погулять, ночь спать в этом «отеле», чтобы в ней проснуться и гулять снова весь день, заглядываясь на небольшие флотилии уток, слушая мирные похрюкивания свинок, и зная, что сегодня мы никуда не торопимся, и уезжать в свою Италию только назавтра.

Не помню, была ли там школа, но кабачок – Ура! – был. Конечно, не без никелированных новинок, но столы, стулья, скатерти, занавески, фикус, передник на хозяине, и то, что он переговаривался с какой-то женщиной через приоткрытую дверь за стойкой, как-то эти новшества компенсировали. На одной из стен «зала» была табличка, что в тысяча восемьсот таком-то году Его Величество в этот трактирчик заворачивали. Просим, чтобы нам налили именно того же самого, что и Их Величеству. Получаем, и запиваем, на всякий случай, кофеем. И, але! – Але-то оно Але, но ногу залихватски перекинуть, через седло – уже такой скрип в… (нельзя же в современном тексте вовсе без непристойностей!). Хорошо, что велосипеды больше похожи на дамские.

Мечталось, что на обратном пути в той же рыбацкой деревушке, в том же ресторанчике … (это отточие не скрывает никакой непристойности. Просто неспособность описать сладость мечты, и горечь разочарования) Смеркается быстро. Уверенности в том, что пункт велопроката открыт достаточно поздно, нет. Приближаемся к утраченному раю. Темно. Ну, не так темно, что ни зги – дорожку от обочины хорошо различаю, место-то открытое. Дорожка идеальная – уговариваю себя – никаких неожиданных выбоин. Но … Чуть больше света не помешало бы. Фонарей вдоль дорожки нет. По шоссе, которое ниже, но теперь уже справа, проносятся автомобили с яркими фарами. Но на них лучше не смотреть. Потом действительно хуже видно. Навстречу, слава богу, почти никого. (И никто на мою бороду подбадривающее не смотрит). Ни взглядов, ни, простите, опять же, коленок. Но и не до них. Некоторая напряжённая внимательность и отгоняемая тревога. Итак, навстречу никого, но иногда обгоняют. Сзади два щебечущих женских голоса.

– Я, когда к Лене в Бостоне заходила … -

– Простите – говорю я – Вы не о Лене Каждан?

– Да!!! А Вы кто?

– А я её брат Вулик! Здравствуйте!

– О! Я о Вас слышала. Здравствуйте!

– А Вы кто?

Темно. Лиц не видно. Голландия, пустынное место. Ночь. Почти невероятно. Последовали разъяснения, которых теперь уже не помню, и имени не записал. Однокурсница. Конечно: А Вы и с этим знакомы? А, что Вы здесь делаете? А Вы? А что завтра? –Завтра вечером в Москву. Так Вы в Росси живёте? А Вы? (это уже к Лёвке) – А я преподаю в Утрехте. О, мы …Мы вскоре разъехались – они (или мы) свернули где-то, куда-то. Но дорога до города стала легче. Напряжённость отступила.

Велосипеды сдавали в полночь.

Собственно всё. Но сел я это записывать не ради того, что Вы уже одолели. Совсем не из-за этого. А главное было ещё по дороге «туда». Но места подходящего не подобрал. Даже не знаю, как бы это … Только Вы читайте внимательно. Я попробую рисовать (!)

Итак, мы крутим, солнышко греет, ветерок обдувает. Справа, и впереди как я уже говорил, море. (Пусть Лёвка уверяет, что разлившееся устье) То есть, справа и сзади – тоже море, но назад, когда на велосипеде, как-то не часто смотришь. Дамба, как я уже тоже говорил, не прямая, но, вот, где-то, пока ещё довольно далеко как бы резкий поворот налево. Так что получается, что там велосипедисты едут по дороге к моей перпендикулярной. И справа от меня, нет-нет да попадается парус, но там за этой перпендикулярной дорогой яхт этих как-то особенно много. Паруса, в основном, белые. Над ними небо ясное, но с редкими белыми облачками. Облачка очень редкие. И на эти паруса и облачка солнце светит у меня из-за спины. И светит так ярко, что они даже не белые, а светящиеся белым, и слепящая гладь моря – не гладь, конечно, а блики невысоких волн. Без барашков, но блики сверкают, и гаснут.

Теперь – про яхты. Они, конечно, на разном от берега и от меня расстоянии, но настолько от меня пока ещё далеко, что разница между расстояниями между ними по сравнению с расстоянием до меня уже не столь велика. И поэтому они как бы почти одного роста. Об этом росте. Возьмите в руку спичку, так, чтобы спичка была вертикальна, и вытяните свою руку в направлении этих яхт. Теперь могу сказать, что высота парусов получается от спички до половины. Конечно, где-то далеко за ними тоже кто-то плывёт, но те парусочки уж совсем малы, так что даже временами пропадают во впадинах между волнами. Мы-то волн не видим, и поэтому кажется, что они просто временно тонут, как, скажем, поплавки удильщиков во время поклёвки. Ветер, думаю я теперь, дул мне в правый бок. И, следовательно, вся эта толпа? стая? Весь этот рой парусов движется в развёрнутой передо мной картине налево.

Теперь, велосипеды. Там далеко моя дорога сворачивает налево, и по этой перпендикулярной к моему направлению части навстречу мне едут велосипедисты. Скоро они свернут направо и, когда мы встретимся, каждый мне улыбнётся. В тот момент, который я пытаюсь Вам нарисовать, их случилось много. То ли группа большая, то ли случайно так вышло, но вереница длинная. Паруса позади этой вереницы. Обода колёс, шестерни педалей и рули никелированы и ярко блестят. Даже спицы, которые, конечно же, не видны, образуют круги серебрящегося тумана, или дыма. Они (не спицы, а люди) в разноцветных рубашках, брюках, юбках, кофточках. И, хотя, каждый (каждая) одеты, может быть, и не слишком ярко, но вереница празднично пестра.

Паруса и велосипеды движутся навстречу друг дугу, и поэтому кажется, что скорость очень большая.

Итак, картина. Нижняя десятая или восьмая её часть – зелёная полоса левого (для меня) склона дамбы. Над зелёной частью ещё одна полоса почти такой же ширины, заполненная велосипедистами и парусами, тоже шириной в одну восьмую, а дальше до самого верха картины – синева неба с редкими маленькими облачками и синева моря, и граница между небом и морем не видна. И синева эта – точнее всего описывается словом простор. А разделяющая синеву и зелень полоска – праздничная лента, вытканная каким-нибудь Кандинским, только ещё с добавлением ослепительных бликов, и встречное движение парусов и велосипедов с велосипедистками и велосипедистами создаёт впечатление, что лента эта трепещет на ветру, и каждый пролетающий по ней изгиб меняет свои краски и яркость. Передо мною шедевр, но я не на выставке и не в музее. Солнце, оживляющее каждую деталь этой картины, припекает мне спину. И ветер, который в этой картине дует, обдувает и меня. Да, что там?! – Я сам в этой картине. А Вы стоите перед ней, и большая сутулая фигура в правой её части, уезжающая от вас на велосипеде – это я.

И, как же хорошо, что в эти несколько секунд, никто мне навстречу не едет и на меня не смотрит! Лёвка далеко оторвался вперёд и тоже меня не видит! Художник нарисовал меня сзади. Вам видна только моя спина. Но я справа сбоку, и почти ничего не заслоняю. Весь праздник перед Вами. И, как зрителю догадаться, что я плачу?

БЕЗ НАЗВАНИЯ

 Наконец-то кастрюлю сняли

 И напялили на мочало

 Шляпу ту, что носил профессор

 Лет пятнадцать. Ну да. Не меньше.

 Эта шляпа когда-то мысли

 От нескромных скрывала взглядов,

 Берегла от вопросов глупых.

 Там всё кванты и хромосомы,

 Гравитация и нейроны,

 И распад тоталитаризма!

 Я же видел, как этой шляпой

 Толпы дамочек восхищались.

 Может, … я? … им теперь понравлюсь?!

 И очки из-под шляпы этой

 Лучше смотрятся чем с кастрюлей.

 Может, в этом наряде важном

 Даже я поумнею малость?

 Вот, вчера дочь хозяйки дачи

 Утром рано бежала к душу,

 И халат, как всегда, распахнут.

 Но, случайно меня заметив,

 Свой халатик вдруг запахнула,

 Правда, сразу от смеха прыснув.

 Вряд ли, что измениться может.

 Но, когда поднимается ветер,

 И кружат надо мною птицы,

 Мы друг другу радостно машем –

 Птицы – крыльями, я – рукавами,

 Потому что я Огородное пугало.

БЕДНЫЕ СТЁКЛА

ПОЭМА В 4-Х ЧАСТЯХ БЕЗ РИФМ И БЕЗ РИТМА

 А, может быть, и камень терпит боль,

 когда его резец упрямый режет

 Перец Маркиш

"От смеха стёкла дрожали ". Кто-нибудь слыхал, как дребезжат стёкла окон от смеха?

Семейный скандал. Муж грохнул дверью и ушёл. Стёкла – "звяк", и всё. Лаконично. Жена может вслед что-то обидное крикнуть. Но на это стёкла не обратят никакого внимания. От смеха – дольше дребезжат.

Как от смеха, я слыхал только два раза.

***

Начну с грустного. Звяканья стёкол, грохота двери не слышал. Но вообразил. И вы могли, если бы увидели то, что я попробую рассказать.

Тёмный вечер начала зимы в городе Ярославле. Улица в центре. Дома двухэтажные. Народу много. Машины в два ряда меня обгоняют. Снег идёт и тает. Какие-то серые и мокрые языки его лежат на тротуаре. Сверху снежинки крупные. То ветрено, то – дождь. От проезжающих машин всплески тающего снега обдают прохожих. Мокро и холодно. Обувь промокла. Мне и большинству встречных, и обгоняемых, и обгоняющих – всем мокро и холодно. Фонари были не на столбах, а висели на проводах над улицей и сильно раскачивались от ветра и противно поскрипывали. Свет то в лицо, то куда-то вперёд. Никто никуда не смотрит. Головы наклонены и зябко втянуты. У меня ещё и очки заляпаны. Вид хмурых граждан нагоняет тоску. Да я и не смотрю. Чего я там не видел?

Но, что это?! Навстречу мне босой молодой мужик. Всей одежды на нём – трусы и майка. И больше ничего. Трусы черные и длинные. Почти до колен. Тогда эти плавочки только у избранных были. И майка с большими вырезами для рук и головы. Я таких никогда не носил. Сейчас майка и трусы намокли и облепляют. Руки сильные. На лоб свисает красивый чуб. У него и лицо красивое, решительное. В твёрдых шагах и на лице гордость отчаяния, и из-под пяток летят брызги. Мы все вокруг стараемся брызг не поднимать, а он – вот!

Позади босого идет его друг. Одет нормально, но через одну его руку переброшены брюки, ещё что-то (свитер? рубашка?), а в другой – ботинки. Поспешая за босым, он канючит. По лицу видно, что канючит. А когда поравнялись, слышно: "Коль! Ну, Коль, ты хоть оденься!"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.