Андрей Зеленин
Между седьмым и восьмым

© Издательство «РуДа», 2023

© Зеленин А. С., текст, 2023

© Рюмшина М. В., обложка, 2023

* * *

Елизавете на 14-летие

Глава 1. Да пропади он пропадом!

Катька сидела на заборе; за спиной школьный двор, перед глазами – банальная для их городка четырёхэтажка.

– Чо, красоту показываешь? – Лосось подкатил к Катьке со спины и попытался заглянуть под юбку.

Катька лениво прихватила короткий подол одной рукой, другой продолжая держаться за железную поперечину забора, и не удостоила говорившего даже взглядом.

Лосось не заставил себя ждать с очередной попыткой. Ловко протиснулся в проём, где не хватало одной вертикальной железяки – в своё время её выбили одиннадцатиклассники, сразу несколько человек, на спор – и оказался в травяных зарослях за пределами школьного двора.

– А если отсюда посмотреть?

Катька, по-прежнему лениво, махнула правой ногой в сторону мальчишки.

– Шик! – высказался предусмотрительно отскочивший Лосось. – Вижу, чёрное предпочитаешь! – и потерял бдительность за следующими словами: – Но это в общем, а хотелось бы детально…

Катька моментально двинула другой ногой, по касательной попав однокласснику носком туфли в голову, куда точно – не заметила.

– Ох! – сказал Лосось и свалился в траву – аккурат между сдавленной банкой непонятно какого пива и окурком, что плавал в плевке весьма солидных размеров; ещё на перемене Катька плевала на этот окурок семь раз, пять раз попав и лишь дважды промазав.

Впрочем, окурок был не Катькин. И Лосося она не пожалела. Во-первых, сам виноват. Во-вторых, пнула она не сильно, а так, лишь бы отвязался. Вот если бы со всей дури – тогда да, тогда, наверное, надо было бы вызвать скорую. А так…

– Больно же… – через минуту простонал Лосось и перевернулся на спину, зацепив ею пивную банку.

Он запрокинул голову в третьей, на сей раз совершенно бесперспективной попытке разглядеть то, что можно было без труда и в изобилии найти в интернете. Катька, заметив грозящую неприятность, успела соскочить с забора за мгновение до того, как парень решил ещё раз попытать своё счастье. Дурачась, коснулась пальцами русых – нечесаных, как у большинства одноклассников, – волос. Что-то сказать не успела.

– Лосев! Киршина! Вы почему не на уроке? Звонок пять минут назад прозвучал! – голос директрисы, шагнувшей из ворот школьного двора на асфальтовую дорожку, ведущую в неглубокую глубь городка, звенел булатной сталью прошлых веков и канувших в лету поединков на мечах.

– Оказываю первую помощь! – Катькин голос тоже зазвенел, но в отличие от воинственной директрисы – мелодичным колокольчиком. – Упал с забора, – Катька кивнула на одноклассника. – Несколько минут без сознания лежал. Я осмотрела, вроде бы, голова в порядке…

– Ну-ка, отодвинься! – Лира Илларионовна, отшвырнув в сторону свою сумочку, буквально прыжком оказалась в траве рядом с Лосевым и тоже взялась за голову парня.

– Я здоров! – попробовал сделать попытку приподняться Лосось, но охнул, придавленный рукой человека, привыкшего к власти.

А директриса уже командовала:

– Лежи, не двигайся! Киршина, достань из моей сумки телефон, вызови скорую!.. Не двигайся, я сказала! Да поторопись ты – где как коза, а где как улитка! Звони!.. Ещё раз говорю: только пошевелись мне!..

Через пять минут, ехидно улыбаясь, Катька смотрела, как Лосося укладывают на носилки и грузят в фургон медицинской «Газели», что должна была отправиться в краевой центр – тридцать пять километров от их городка. Про себя Катька приговаривала: «Поделом тебе, старый невежа!» В последнее время она здорово увлеклась русской классикой, начав перечитывать её, соответственно, с незабвенного Александра Сергеевича.

На все слова Лосева, что он здоров и невредим, что Киршиной показалось, что ему хочется на уроки, на заверения фельдшерской бригады, что вроде бы и вправду ничего такого нет, Лира Илларионовна отвечала:

– Лучше перестраховаться! – кстати, в самый последний момент, круша собственные планы на обед, она решила поехать со скорой: – Не приведи господь, если что, а так пусть все знают: я всё делала так, как надо!

– А ты куда? – уже из машины спросил Лосось у Катьки.

Вместо неё ответила директриса:

– В школу! Скажешь Татьяне Ивановне, что я тебя тут задержала! Я потом подтвердю!

– Так и передам! – ответствовала Катька, подумав, что Татьяне Ивановне, учителю русского языка и литературы, слова Лиры Илларионовны станут очередным поводом перемыть косточки директрисе; косноязычие последней давно стало притчей во языцех.

…На заборе она, вспорхнув на прежнее место – легко и эротично, – просидела до конца урока. На кой чёрт ей сдалась литература, когда она и так дома читает больше, чем вся её школьная параллель, вместе взятая! К тому же такая шикарная отмазка, как слова директора «…я тебя тут задержала!», однозначно прикрывала её отсутствие на уроке. Да ещё и май, практически его середина, – не самое лучшее время проводить сорок пять минут личной жизни в душном кабинете.

Некоторое время Катька смотрела налево, затем направо… Потом она рассматривала, что делается в биомире, поднимающемся из земли до трети забора: видела божью коровку, кучу муравьёв, пару бабочек и ещё нечто мелкое, но летающее, что несколько раз пыталось усесться на её ноги. Ноги она тоже несколько раз поднимала – не столь высоко, как хотелось бы отсутствующему Лососю, но достаточно для того, чтобы некоторые, и не только из микромира, увидели: и ножки у неё тоже неплохи.

Тот, кто сидел за шторой окна второго этажа четырёхэтажки, удачно построенной напротив школы задолго до Катькиного рождения, точно должен был поверить в её, Катькину, неотразимую красоту. Штора колыхалась за всё время Катькиного сидения на заборе раз двадцать. При этом Катька раз двадцать прищуривала правый глаз, чтобы убедиться: штора колышется не от ветра, а… А ещё она думала. Впрочем, периодически плюясь, и уже не на окурок, а куда придётся: «Зараза!»

Слово «зараза» относилось не к тому, кто прятался за шторой, а к однокласснику – к Лососю. А за шторой должен был находиться Илья Дробан из девятого «б». Из их школы. По нему, практически круглому отличнику, но при этом спортсмену-футболисту и лыжнику, да ещё и красавцу-брюнету – высокому, стройному, одевающемуся прямо-таки моднюче, – сохли даже некоторые акселератки-пятиклассницы. И не было житья в социальных сетях этому человеку вселенной их городка от сообщений неопознанных компьютерных объектов – реальных и выдуманных. Даже сейчас, когда он уже второй день не ходил в школу из-за травмы. На матче против одиннадцатого «а» Илья вколотил выпускникам два безответных мяча, и тогда старшаки завалили звезду местного футбола на газон стадиона, повредив Дробану правую руку. Слава богу, не сломали, а то бы Катька им показала! Да и не она одна…

«Да пропади он пропадом! – подумала Катька, уже не обращая внимания на колыхание шторы окна второго этажа. – Как он догадался, что я красоту показываю?! Зараза!»

Очередная мысль про Лосося, перебившая мысли про Илюшу Дробана, вывела Катьку из себя. Она наконец-то спрыгнула с забора, решив, что урок истории – лучшее, что может отвлечь от безобразия, заполнившего её голову.

Глава 2. И что это было?

Смартфон задёргался в смс-припадке на второй минуте истории. Звук телефона Катька на уроках отключала, но вибрацию оставляла: мало ли? Впрочем, в мёртвой тишине, наступившей в их седьмом «в» после слов «истерички», что сейчас она устроит контрольную, даже вибрация прозвучала громом первой майской грозы, промчавшейся над их городком прошедшей ночью.

– Киршина! – истошно взвыла Ирина Егоровна.

– А вдруг мама?! – хватая смартфон, выдала Катька. Она даже руками развела: – Болеет же.

– Кто болеет? – не поняла «истеричка».

– Мама, – выдохнула Катька и округлила глаза, мол, неужели непонятно.

– Ну-ка, посмотри! – потребовала Ирина Егоровна, издалека, от учительского стола показывая пальцем на смартфон, зажатый в Катькиной руке.

Катька раскрыла сообщение с неопознанного номера и глаза её, едва успевшие вернуться в прежние границы, округлились снова.

– Что? – не поняла учительница.

Выдержав паузу, Катька пробормотала:

– Давление, блин…

На экране смартфона высвечивалось одно слово, набранное заглавными буквами: СВОЛОЧЬ.

– Да, давление – это плохо, – вздохнула Ирина Егоровна, задумавшись о чём-то своём.

После этого с вероятностью в сто процентов должна была последовать-таки контрольная, но жизнь внесла коррективы в течение последнего на сегодня урока.

Смартфон в руках Катьки выдал ещё одну «вибротрель», заставив вздрогнуть весь класс. Причём половина дёрнулась совершенно искренне, а другая – так, чтобы стулья скрипнули, столы стукнули и посыпалась на пол всякая мелочь: ручки, тетрадки…

– Что на сей раз? – в голосе Ирины Егоровны металл смешивался с дрожью.

Мельком глянув на экран, Катька опечалилась:

– Эх-х!

– Давление? – уточнила «истеричка».

– Ну… – коротко, но многозначно выдала Катька, успев трижды за секунду перечитать новое сообщение, отправленное всё теми же немаленькими буквами: ГАДИНА.

– Так! – приняла решение учительница. – Киршина… Кто тебе больше нравится: Наполеон или Бонапарт? – спросила Ирина Егоровна, делая жутко серьёзное лицо.

Половина седьмого «в» задумалась, четверть – промолчала, отличники – хихикнули.

Катька спокойно пожала плечами:

– Вообще-то, это один человек.

– Это была шутка, – подтверждая Катькины слова, расплылась в довольной улыбке «истеричка».

– Правда?! – совершенно искренне выдал Костик Байков, двоечник и охламон, обладавший единственным положительным качеством: в школьной столовой он съедал всё, что ему давали.

И класс грохнул – даже те, кто несколько секунд назад размышлял: как нужно ответить?

– Тихо! – рявкнула Ирина Егоровна. Обведя семиклассников сквозь толстые стёкла жёстким очковым взглядом, она заставила всех замолчать. И вновь уставилась на Катьку: – Теперь серьёзно. Что происходило в одна тысяча семьсот сорок первом – одна тысяча семьсот сорок третьем годах?

– Вроде, со шведами воевали, – Катька дёрнула правым плечом – почему-то нервно.

Учительница кашлянула:

– Так. А вот Вольтер, Монтескьё, Дидро, д'Аламбер…

– Вы про политику просвещённого абсолютизма? – перебила Катька.

– Ну-у?.. – задумалась «истеричка». И вновь ожесточилась: – Во что была преобразована Духовная коллегия, которая управляла церковными делами?

– Да в Синод, – Катька дёрнула левым плечом.

– В какой? – потребовала уточнения учительница.

– В Святейший. – Катька пожала обоими плечами.

– И правительствующий! – ткнула пальцем в потолок кабинета Ирина Егоровна.

– Ну да, – согласилась Катька и вздрогнула от третьей эсэмэски.

– Всё! – «истеричка» остановила Катьку, выставив в её сторону ладони. – Киршина может идти домой. Поможешь матери, если что. И если что, вызывай врача, поняла? За урок пять. Остальным – контрольная! Предварительная! Но – контрольная! И по всему материалу! За год!

Класс нервно вжался в столы и стулья, забыв позавидовать и плюнуть вслед однокласснице.

А Катька счастливо выдохнула и, схватив сумку, выскочила в школьный коридор.

На экране смартфона высвечивалось: КОЗА. Впрочем, Катьку это не задевало, она даже чмокнула экран с этим словом:

– Лосось, ты зараза, но я тебя обожаю – ты меня с контрольной вытянул!

Смартфон тут же выдал ещё одну эсэмэску: ДУРА.

Вот теперь надлежало действовать. Катька решительно набрала номер, с которого приходили сообщения, приложила аппарат к уху. И… долго ждала ответа. И не дождалась.

– Не поняла?! – произнесла сурово и набрала номер во второй раз. А когда где-то далеко что-то щёлкнуло, дав понять, что абонент наконец-то на связи, тут же наехала на него – без предварительной подготовки: – Ты чего, совсем, что ли? Точно голову отбило? И не судьба сразу ответить, да?

Она взяла паузу, чтобы дать Лососю возможность оправдаться, и уже наслаждалась грядущей дрожью его голоса, что должен был – обязательно! – раздаться в ответ, однако! Однако вместо этого вздрогнула сама.

– Да! – ответил её смартфон. В её, Катькино, ухо. – Не судьба, – а потом голос спросил: – А вы кто?

– А… – сказала Катька и замолчала.

Голос был не Лососевский. Ну не мог её одноклассник, даже после мнимого падения со школьного забора, говорить таким голосом! Хриплым, уставшим, далёким, но самое главное – взрослым.

– Алло, – повторил голос. – Вы меня слышите?

– Слышу-слышу, – на автомате отозвалась Катька зайцем из старого советского мультсериала.

– Вы… – мужчина из далёкого «откуда-то» задумался, прежде чем произнести новые слова. – Вы, наверное, ошиблись?

– Я?! – искренне изумилась Катька. Ошибиться после «сволочи», «гадины», «козы» и «дуры» было сложно, но. – Даже не знаю, что и сказать! – выдала она в конце концов, думая про себя примерно так: «Не, ну нормально! Обозвали! Оскорбили! Накатили! И – ошиблись?! И как вам это, нормально?!»

В следующее мгновение смартфон ошарашил ещё раз.

– Когда будете знать, что сказать, пожалуйста, перезвоните, – раздалось из трубки. А затем в ухо запиликало: – Пи-ип, пи-ип, пи-ип.

Говоривший с Катькой мужчина отключил свой аппарат. Просто отключил.

Просто. Отключил.

– И что это было? – спросила Катька у пространства.

И пространство ей тут же ответило. Правда, уже знакомым голосом – Татьяны Ивановны.

– Вот и я спрашиваю: что это было? Ты почему на литературе отсутствовала?

Возвращаясь в реальный мир, Катька выдала:

– Ой! Татьяна Ивановна! Вы не представляете, что было! Что бы-ыло-о! Но Лира Илларионовна велела передать, что это она меня задержала. Она потом сама вам скажет, когда из больницы вернётся. Её на скорой увезли.

– Кого увезли? – округлила глаза учительница русского языка и литературы, так некстати оказавшаяся на школьном крыльце, где оказалась после ухода с истории и Катька.

– Лиру Иннокентьевну увезли, директора, – Катька с трудом сдержала улыбку. – Она ещё сказала, что, мол, пусть все знают, что она делала всё, как надо.

– А… – открыла рот Татьяна Ивановна.

– И всё! – развела руками Катька. – А я домой. Меня Ирина Егоровна отпустила.

Проводив Катьку взглядом до калитки в школьном заборе, Татьяна Ивановна распахнула дверь родного учебного учреждения и рысью припустила. Куда? Ну, наверное, всё-таки в учительскую.

«Ой, что там сейчас будет! Или не сейчас, а на перемене!» – злорадно подумала Катька, не задумываясь о том, что, возможно, будет с ней самой – завтра.

Глава 3. Второй случай за сегодня

Мама была дома. Спала, но проснулась от скрежета ключа в замке входной двери.

– Катька, ты? – полусонно вопросила мама.

– А как бы ты хотела? – парировала Катька, оказываясь на пороге родной квартиры.

Мама замолчала, однако ненадолго, и задала второй вопрос, видимо, глянув на часы:

– А почему так рано?

– А я лучше всех историю знаю! – не преминула похвастаться Катька и, избавившись в прихожей от обуви, протопала в большую комнату, которую мама почему-то называла гостиной. – Представляешь, Ирина Егоровна решила контрольную устроить. Предварительную, но за весь год. А я ей устно на вопросы ответила, и она мне пять поставила! Круто?

– Нормально, – вздохнула мама и потянулась, закинув руки за голову.

Лежала она на неубранном после ночи диване и, судя по всему, так и не вставала с того момента, как легла спать. Вернулась она домой после двойной смены поздно, спросила у Катьки, сидевшей на кухне за Достоевским и двумя пряниками, всё ли нормально, и, услышав, что всё тип-топ, упала на заранее расправленный Катькой диван.

Мама работала кондуктором. И смены были плавающими – по графику. Однако иногда у кого-то из сменщиц заболевал ребёнок, кто-то сам уходил на больничный… Тогда приходилось трудиться за двоих. Туда-обратно семьдесят километров. Разумеется, на автобусе. Утром и вечером переполненном: по утрам люди уезжали из городка в краевой центр на работу и учёбу, чтобы вечером вернуться в свои квартиры. В свои четырёх- и пятиэтажки. Других домов в городке не было, даже частных. А жаль. Мама мечтала о собственном домике.

– Представляешь, – сказала она, – собственный дом! Лежишь, и над тобой никто не топает. А под тобой не курят и не поют в полночь гимн Советского Союза. Ладно бы в записи, а то ведь вживую!

– Сегодня же не пели! – пожала печами Катька, проходя через гостиную в маленькую комнату, по-маминому – детскую.

– Зато топали! – мама сменила позу, перевалившись со спины на живот, и раскинула руки в стороны. – Но я, вроде, отоспалась.

– Значит, вечером за Лоркой ты пойдёшь? – из детской, переодеваясь в домашние шорты и футболку, поинтересовалась Катька.

Чаще всего отводить в детский сад и забирать оттуда вредную мелочь, пусть и подготовишку, приходилось старшей сестре. Особой радости это никому не доставляло. Ссорились сёстры регулярно. И даже дрались. При этом, когда мать влепляла им обеим за вой, мирились моментально – садились в обнимку на первом этаже двухэтажной кровати и долго жалели друг друга. А когда вставали, снова начинали обзываться, пинаться, кусаться и тырить друг у друга разные вещи: Лорка – Катькины канцтовары и заколки, Катька – Лоркины игрушки и резинки для волос.

Ещё у Катьки и Лорки были разные отцы. У Катьки – Роман, у Лорки – Магомет.

С Катькиным отцом мама прожила почти восемь лет, а развелась, когда того посадили. Пьяная авария, к тому же подрался – сначала с хозяином машины, в которую врезался, потом – с приехавшими полицейскими. Матери от отца тоже перепадало – до приличных синяков. И Катька помнила, что творилось иногда дома, только вспоминать старалась как можно реже. В общем, тюрьма и развод совпали. К счастью. К несчастью, мама познакомилась с Магометом. Он был офицером и… погиб при исполнении служебных обязанностей, как было написано в официальной бумаге, которую маме вручил командир бригады, в которой служил Магомет. Кроме этой бумаги и денежного пособия, у мамы от Магомета осталась ещё Лорка. Её несчастье. Потому что иногда мама смотрела на мелкую и вспоминала её отца. И начинала плакать. Лорка родилась после того, как Магомета не стало.

– Сходи ты, – по-прежнему не поднимаясь с дивана, попросила мама.

– Я сегодня утром отводила. Вчера вечером забирала. Вчера утром отводила. Позавчера вечером забирала… – начала перечислять Катька.

– Ленивая ты! – остановила её мама. И диван заскрипел от движений встающей хозяйки. – Вместе пойдём. Вечером.

– А кто уроки будет делать? – попыталась возмутиться Катька.

– Ты! – Мама прошлёпала босыми ногами по линолеуму и остановилась в дверном проёме между большой и маленькой комнатами. – В кафе хочешь?

– Сейчас?! – удивилась Катька.

– Вечером, – мама пожала плечами и по-доброму улыбнулась. – С Лоркой пойдём. Из садика в кафе.

– Типа готовить не хочешь, – Катька тоже улыбнулась, но – ехидно.

– И это тоже, – мамина улыбка превратилась в виноватую.

Катька задумалась и потребовала точного ответа:

– Короче!

– Ну… – мама обхватила плечи, в одно мгновение став хрупкой и беззащитной. – Ты не представляешь, как трудно одной.

– А ты одна, что ли? – искренне не поняла Катька.

– Я не про вас, – мама вздохнула. – Про мужчину…

– Тебе чё, мужика надо?! – Катькино возмущение не нашло более подходящих слов.

– Дура! – мама резко всплеснула руками, так же резко развернулась и ушлёпала в ванную.

– И чё такого я сказала? – пожала Катька плечами, но за матерью не пошла. Крикнула вслед: – Тебе что, с нами плохо?

Ответом был звук бегущей воды – мама открыла кран.

Катька на цыпочках поспешила к ванной. Встала у прикрытой двери и прислушалась. Потом позвала:

– Эй! – и спросила: – Ты не топиться собралась? – и, не дождавшись ответа, толкнула дверь. – Ты чего, мам?

Мама плакала. Сидела на краю ванны и плакала. Тихо, беззвучно – слёзы бежали по лицу, крупные, тяжёлые, падали на серый пушистый коврик на полу, оставляя на нём тёмные пятна.

Катька встала – руки крест-накрест, внутри клокотала непонятная злость:

– Я тебя не понимаю. Не можешь на домик заработать, решила третьего родить и землю получить? За счёт государства? Так, что ли?

Мама поняла голову, с ненавистью глянула на Катьку: – Что-о?!

– Что-о-о?! – передразнила Катька. – Что слышала! За меня ничего не дали, а за Лорку несколько сотен тысяч получила! За третьего страна землю даёт… А чё, давай тогда четвёртого и пятого рожай! Озолотишься! Сейчас-то: Лорочка да Лорочка! Лорке платья, Лорке игрушки! Лорке фрукты, ягодки! Лорочка, поедем в цирк! Лорочка, а в зоопарк не хочешь? Как же, на Лорку пособие есть! Да ещё из Баку чё-то шлют! А я? А мне? Я твоё ношу! Не заметила?!

– А юбка? А туфли? – через ненависть у мамы просквозили нотки наивности.

– А чё, от Лоркиных отцепила? На меня? И не пожалела.

Катька не договорила. Мама одним движением встала и влепила ей пощёчину.

Головой, затылком, Катька врезалась в косяк, и – будто выключили свет. Разом исчезло всё: мама, ванна, звук бьющейся в раковину воды.

Очнулась Катька тоже как-то разом. Поняла, что лицо мокрое. Не поняла, отчего: то ли мама плеснула, то ли мамины слёзы. Потом Катьку вырвало. Потом приехала скорая.

Уже знакомая фельдшерица, ощупывая Катькин затылок, удивлялась:

– Надо же! Второй случай за сегодня!

В больницу Катьку увезли одну. Мама осталась, кому-то надо было забрать из детского сада Лорку.

– Как себя чувствуешь? – по дороге спрашивала фельдшерица. – Голова болит? В ушах шумит?

…В приёмном покое Катька спокойно, даже чересчур спокойно отвечала другой женщине в белом халате:

– Голова? Голова кружится. Немного. Болит ещё. Слабость? Да. Тошнит? Нет, подташнивает… – а на вопрос: «Как ударилась?», ответила: – Пошла в ванную умыться, поскользнулась и упала. Только не помню, обо что ударилась. Хорошо, что мама дома была. Она помогла. И скорую тоже она вызвала. Она со мной не поехала. У нас папы нет, а сестра младшая есть. Её из садика забрать надо.

Потом Катьку на каталке повезли на рентген, и там она неожиданно уснула.

Глава 4. Ненормальные

Мама приехала вместе с Лоркой. Виноватая-виноватая! Даже не сразу в палату вошла. Лорка – та сразу без лишних церемоний протопала в дальний угол, где стояла кровать, на которой лежала Катька, и с ногами забралась на больничное место старшей сестры. И, разумеется, на саму Катьку – на её ноги. Затараторила, путая «л» и «р»:

– Пледставряешь, у нас сегодня чего было! У-у-у! Котреты дали – из ка-бач-ков! Гадость!

– А я бы съела. – Катька, отходя от сна, из которого её выдернул стук в дверь палаты (стучали мама и Лорка, причём в основном старалась мелкая), поморщилась.

– Чего скливирась? – Лорка пристально уставилась – глаза в глаза – на старшую сестру.

– Живот урчит, – на маму Катька старалась не смотреть. – Неприятно это, вот и морщусь.

В палате кроме семейства Киршиных никого не было. Из четырёх койкомест занято было только одно – Катькино. Три кровати пустовали, неприятно раздражая взгляд старыми, ещё советскими, наверное, железными сетками.

– Хоть бы матрацы постелили, – пробормотала мама. И сделала первый шаг к старшей дочери: – Ты прости меня, дуру!

– Иди отсюда! – выдала Катька, ощущая, как к затылку приливает жгучая боль, а в горле встаёт комок.

– Катя… – мама подошла ближе, поставила на тумбочку шуршащий пакет. – Катя.

– Тринадцать лет Катя, и что? – Катька спихнула с кровати Лорку и перевернулась на живот, головой забившись под подушку – никого не видеть, никого не слышать.

Лорка с грохотом свалилась на пол, приложилась пятой точкой, взвыла:

– Ма-ам-ма-а!

– Катя! – вскричала мама.

И тут же, заглушая все звуки и заставляя смолкнуть – моментально! – Лорку, раздался строгий, немного хрипловатый мужской голос:

– Тихо! – а когда пауза слегка затянулась, тот же голос спросил: – Вы понимаете, что вы делаете?

– Что? – спросила мама.

– А говорить уже можно? – переставая выть, поинтересовалась Лорка.

– Кто вас сюда пустил? – голос не сбавлял строгости, игнорируя вопрос ребёнка.

Катька осторожно приподняла подушку и свернула голову набок и вниз – в сторону дверей.

Там стоял врач. Мужчина. Нестарый. В белом халате. И в зелёных штанах.

– А это моя дочь… – начала было мама.

– Предполагаю, – оборвал её врач. – И надеюсь, вы осознаёте, что после травмы её нельзя волновать.

– А я.

– А я видел и слышал, – врач быстро и почти бесшумно прошёл к Катькиной кровати, сдвинул в сторону – достаточно резко – маму и Лорку, присел рядом с тринадцатилетней пациенткой, убрал подушку с её головы, прохладной рукой коснулся Катькиных висков. Потребовал – Перевернись на спину! – тут же задержал движение поторопившейся Катьки: – Не так резко! – внимательно посмотрел в глаза. Усмехнулся и попросил: – Язык покажи.

Катька высунула. Слегка.

– Ты всегда так дразнишься? – врач усмехнулся ещё раз. – Мне весь язык надо.

– Я не дразнюсь, – ответствовала Катька. – Уже давно, – уточнила: – Старая я, чтобы дразниться.

Она думала, что врач начнёт смеяться, скажет, что её жизнь только начинается, будет «комплиментить»…

– Да, старая, – согласился мужчина. – Была бы молодая, исполняла бы то, что взрослые требуют.

Катька округлила глаза: вот это наглость!

Мама тронула врача за рукав:

– Простите…

– Не прощаю! – доктор поднялся с кровати. Глянул на Катьку: – Сейчас пришлю медсестру, она тебе укольчик сделает. С кровати не вставать. Захочешь в туалет, зови. Пост рядом с твоей палатой. Медсестра подойдёт, даст утку. Понятно?

Катька пожала плечами, давая понять, что ну как бы, вроде.

Маму и Лорку врач вывел из палаты, взяв за плечи – подталкивал перед собой:

– Приедете завтра. Проведать. Если захотите. Если нет, послезавтра заберёте. Потому что ничего такого серьёзного. Ну, если вдруг хуже будет, хотя. Тогда через два дня заберёте. А сейчас – домой, домой.

На какое-то время наступила тишина, которая Катьку… напугала. Недавно она смотрела по телевизору ужастик, так там тоже в больничной палате женщина осталась одна. И в полной тишине какая-то тень спустилась с потолка и с хрустом и чавканьем съела вопящую тётку.

«Заорать?» – подумала Катька, с тревогой глянув на потолок; тот был сер и неприятен. Теней на нём не наблюдалось. «Может быть, пока там никого? А потом, позже, только отвернусь или закрою глаза…»

Когда дверь палаты распахнулась, Катька уже настолько была на взводе, что чуть не завопила: «Мама!». С трудом удержалась от крика, но не от слов – сказала тихонечко:

– Ой, ма.

– Всего лишь укол! – вошедшая в палату медсестра держала в руках шприц, укрывая иглу кусочком ваты.

– В руку? – спросила Катька, глазами показывая на шприц.

– Нет! – усмехнулась медсестра. – Внутримышечно.

– Чего-о? – не поняла Катька.

– Взад! – одним словом произнесла медичка – полная, явно за сорок лет тётка.

– У меня нет зада, – замотала головой Катька. – У меня попа.

– Значит, в неё! – медсестра смахнула в сторону одеяло, заставила Катьку перевернуться на живот, оголила ягодицы и, как показалось Катьке, с наслаждением воткнула иглу в самое чувствительное место.

«Как они выбирают именно то самое место?!»

– Уй-ё-о!

– Терпи! – посоветовала медсестра. И тут же озаботилась: – Но если в туалет хочешь, не терпи! Утка под кроватью. Возьмёшь, отольёшь и обратно поставишь.

– А врач сказал, что это вы утку дадите, – Катька морщилась, приходя в себя после укола.

– Ага! – ответила медсестра. – Счас! У меня сорок человек в отделении! И ни одной санитарки! Знаешь, сколько санитарки получают?

Катька не знала.

– Вот! – сказала медсестра. – Тогда, если захочешь, что можешь, делай сама. Понятно?

– Ну… – Катька пожала плечами. И встревожилась: – А я здесь что, одна останусь? В палате.

– А чем тебе не нравится? – деланно возмутилась медичка. – Тишина, покой. Все условия.

– А… – сказала Катька.

– А если грустно, телефон возьми и поиграй. Телефон у тебя есть?

– Не знаю, – Катька задумалась и впервые глянула на саму себя как бы стороны.

Одета она была в домашнее – шорты и футболка. И всё. Привезли её в больницу как есть. Смартфон, значит, остался дома.

– Ну тогда спи! – медсестра уже переминалась около двери. – Тоже польза, – впрочем, ушла она не сразу. – Мне кажется, или гудит что?

– Где? – Катька осторожно обвела взглядом палату.

– Да где-то тут, – медсестра махнула рукой на тумбочку у Катькиной кровати.

На тумбочке стоял пакет. И… гудел.

– Там! – медичка издалека ткнула в него пальцем. – Это что?

– Это мама оставила, – ответила Катька и чуть не хлопнула себя по лбу: – Блин! Это же телефон!

Звук она выключила ещё в школе, смартфон стоял на вибрации и сейчас тихонечко гудел через полиэтилен.

– Спасибо, мама, – сказала Катька, совершенно не прощая мать, и полезла в пакет – в яблоки, бананы, бутерброды с копчёной колбасой и сыром, зефир в шоколаде и конфетное ассорти: «Так семейный бюджет разорять! Обалдела!».

– Ну, я пошла, – медсестра практически незаметно оставила Катьку одну.

– Аллё? – Катька нашла смартфон и поднесла его к уху.

– Долго трубку брали, – выдал уже знакомый мужской голос. – Впрочем, я не об этом. Я хочу попросить у вас прощения.

– Да? – удивилась Катька.

– Да, – подтвердил незнакомец. И продолжил: – Я тут решил отправить сообщение и. Нет, не вам, другому человеку. И вдруг увидел. Это, конечно, странно, потому что я в принципе так не выражаюсь, но вы только поймите правильно… Я увидел, что с моего телефона были отправлены сообщения несколько ненормального характера. На ваш номер. Но я их не отправлял. Честное слово! Мне очень неловко.

– Мне тоже, – призналась Катька. – Но когда я позвонила и начала ругаться, я просто думала, что это мой одноклассник. Знаете, такая мелкая мстя.

– Что? – не понял мужчина.

– Ну, мстя! Месть, то есть. – Катька поморщилась и покрутила рукой так, будто её могли видеть. – Понимаете.

– Нет, я не про это! – незнакомец прервал её. – Вы сказали: мой одноклассник. Вы. Вы – ребёнок?

– Я?! – в полный голос возмутилась Катька. – Мне летом четырнадцать исполняется! Я паспорт получаю! А этот Лосось.

– Кто?

– Да Лосось! Ну. Лосев его фамилия!

– Лосев?

– Да!

– Лосев Олег?

– Откуда вы его знаете? – Катька помотала головой и поняла, что она у неё кружится. – Ой, что-то мне плохо.

– Не-ет, – протянул мужчина. И пообещал: – Вам плохо не будет. Вот Лосеву будет плохо, а вам – не-ет!

И тут Катька испугалась. То ли тона, который ничего хорошего Лососю не обещал, то ли того, что перед глазами у неё стало мельтешить. В общем, она завопила. В свой смартфон:

– Не-ет! Не на-адо!

– Ты чего кричишь? – дверь палаты распахнулась почти тут же.

На пороге стояла встревоженная медичка. А из-за её спины выглядывал…

– Лосось?! – удивилась Катька, автоматически отключая телефон. – Ты что здесь делаешь?

– Я? Я в туалет шёл, – искренне признался одноклассник. – А ты?

– А я не шла, – ответила Катька. – У меня утка.

– А-а-а! – сказал Лосось.

Медсестра несколько раз перевела взгляд с мальчишки на девчонку и обратно и констатировала:

– Ненормальные!

Глава 5. Наглость тоже счастье

– Мой мобильник в рюкзаке остался. А рюкзак – в школе. Хорошо, что я твой номер на память знаю. Меня сюда привезли, домой позвонить разрешили. С местного телефона. А тебе – уже нет. Ну я взял и у соседа телефон спёр, пока он дрых. В коридор вышел и отправил. Что о тебе думаю. Потом подумал и ещё отправил. И так четыре раза, – Лосось коротко хохотнул. И загрустил: – Вообще-то я о тебе так не думаю. Я по-другому думаю.

– Под юбку заглянуть? – Катька хмыкнула.

Лосось не ответил, молча содрал шкурку с банана и откусил. Сразу половину. От банана.

Бутерброды они уже съели. Зефир тоже. В пакете, что принесла в палату Катькина мама, оставались бананы, яблоки и конфеты.

– Она бы лучше планшет принесла, – Лосев решил сменить тему разговора.

– У нас нет, – Катька взяла яблоко, откусила с сочным хрустом, смачно. – У нас только компьютер. Старый. Ста-ци-о-нар-ный.

– Фигово живёте! – покачал головой Лосось.

– Фигово, – согласилась Катька.

– А как игры, музыка, интернет? Ты же контачишь, я к тебе сколько раз заходил, а ты меня не дружишь…

– Вон у меня, – Катька кивнула на лежащий на тумбочке смартфон. – Мама старый отдала, себе новый купила. А в друзья я себе ради количества не добавляю.

– А я не количество, я – качество! – самонадеянно выдал Лосев.

– Ты? – призадумалась Катька. – Да ты даже не количество.

– Оскорбила! – Лосось одним прыжком соскочил с кровати, с печальным скрипом закачавшей Катьку. – Злая ты. Уйду я от тебя.

– Ещё бы! – откликнулась Катька. – Всё сожрал и пошёл. Мужская логика.

– Тебя я не ел! – указательный палец правой руки Лосося дал направление Катькиному взгляду – в потолок.

Катька вздрогнула, снова вспомнив ужастик, и напомнила:

– Иди-иди, тебя там сосед дожидается, у которого ты телефон спёр. Он пообещал, что тебе плохо будет.

– Не будет! – Лосев скорчил гримасу. – Его после обеда выписали. Вместо него нам дедка подсунули. С самого севера. Он нам песни поёт. А у самого башка пробита – говорит, с кедра упал.

– А этот… – Катька задумалась. – У которого ты телефон брал. Он с чем лежал?

– Да рука у него в гипсе. Правая. Его положить хотели, а он только посмеялся. Дождался, когда рентген сделают, кости сложат да загипсуют. Поспал немного, и всё, бывай. Даже два дня толком не вышло.

– А какие кости?

– Ну пальцы там, лучезапястный.

– Это же больно! – Катька даже поёжилась, вдруг представив, что это у неё раздроблены пальцы.

– Ну… кому как! Вот боксёры, – пояснил свою мысль Лосев, – они же к этому делу привычные!

– А он боксёр? – у Катьки пробуждался странный интерес к незнакомцу, хотелось узнать о нём больше, хотя зачем – непонятно.

– Выглядит прилично, – Лосев вернулся на кровать, и та снова заскрипела, закачала сразу двоих. – Видно, что из спортсменов. Только уже на пенсии.

– Старик?! – удивилась Катька.

– Да не-е… – протянул Лосось. Рассказывал дальше, видя, что одноклассница не замечает его тихих поползновений в сторону обнажённого бедра. – Спортсмены же рано на пенсию выходят. Этому лет сорок, наверное. Может, чуть больше. Я не особо в возрасте разбираюсь. Знаю только, что богатый.

– Почему? – Катька почувствовала, как рука Лосева коснулась её ноги, но не дёрнулась, решив отыграться чуть позже.

– Часы золотые. У меня у отца тоже золотые, но эти – круче, видно. И мобила навороченная. Корпус у неё крутой. Если бы точно знал, сказал бы, что платиновый. И с ноутбуком был. Ему неудобно было работать одной левой, но что-то там писал, стучал по клаве. Я глянул: что-то насчёт поставок. Суммы охренительные – миллионы! Представляешь?

– Представляю, – Катька, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

– Откуда? – вопрос Лосося звучал неискренне, парень только что сумел положить свою ладонь на Катькину ногу, и теперь его потряхивало.

– Книги разные читала, – Катька мотнула головой, прогоняя дремоту, борющуюся с её нервным смехом, рвущимся наружу. – «Приваловские миллионы», Мамин-Сибиряк написал. «Золотой телёнок» прочитала. Это уже Ильфа и Петрова работа. Мне мама посоветовала в прошлом году, когда я «Двенадцать стульев» прочитала. А ты что читаешь?

– У-гу… – потерянным совёнком отозвался Лосев и попытался погладить девичью ногу.

– Стоп! – рявкнула Катька и резко шлёпнула одноклассника по ладони. – У тебя тысяча есть?

– З-зачем? – от неожиданности Лосось начал заикаться.

– Положить руку на мою ногу стоит одну. Тысячу. Рублей, – Катька улыбнулась, думая, что в этот момент поднимает себя на какую-то неведомую доселе высоту.

– А… – открыл рот Лосев.

– А погладить… – Катька сделала паузу. – Один раз. Пять тысяч.

– А руку? – Лосось приходил в себя. – Погладить?

– От пяти сотен и выше, – Катькина улыбка стала шире. – Если выше – больше, – и решила добить одноклассника: – А поцеловать. В щёчку. Один раз. Пятьдесят штук.

– О-о!.. – вырвалось из глубин Лосевского тела. – Правда?!

– Да. Но. Но тебе, как земляку, скидка, – Катька коротко хихикнула, чтобы уж совсем не расхохотаться.

– Сколько? – Лосось облизнул ссохшиеся губы.

– Двадцать пять! – Катька приблизилась к лицу парня – глаза в глаза. – Тысяч, – и резко сорвала чужую руку с ноги, превратившись в злобную фурию: – Иди давай! И помни, что тысячу ты мне уже должен! Понял? И если завтра не принесёшь, поставлю на счётчик. По сто рублей сверху с завтрашнего вечера. Каждый день. Понял? – не дожидаясь ответа, она так же резко толкнула Лосева в плечо, и тот повалился с кровати. – Вали отсюда, и скажи спасибо, что ужинал бесплатно!

С пола Лосось поднялся молча. Поникнув головой и плечами, прошаркал больничными тапочками на босу ногу до двери. Остановился, вздохнул:

– Ладно! – глаза его сверкнули раскалёнными угольками, когда он поднял голову. – Я тебя за язык не тянул!

– Исчезни! – ответила Катька и завалилась на кровать, натянула на себя одеяло. Но сладостной дремоты уже не ощутила. – Чёрт бы его побрал!

Несколько минут она бесцельно пялилась на потолок, забыв про страшную тень, затем схватила с тумбочки личное средство связи. Потыкав пальцем в экран, поняла, что пока смартфон оставался без хозяйки, то есть без неё, ей звонили и писали. «Четыре звонка от Ольки, три от Наськи, один… от Ирины Егоровны?! – Катька округлила глаза. – Чего это учительница-то звонила? Ну классная, и что, звонить теперь мне, что ли, надо?»

Эсэмэсок было две. «Ты где?» – спрашивала Наська. И «Гулять пойдёшь?» – интересовалась Ольга.

– Гулять не пойду! – в пространство ответила Ольке Катька.

И сообщила Наське: «Я в больнице, представляешь?».

Разговаривать с Ириной Егоровной она не стала. Хмыкнув: «Наглость тоже счастье», отобразила на экране смартфона предыдущие звонки и ткнула в тот самый, который…

– Да? – практически сразу же отозвался человек – мужчина, бывший спортсмен и кратковременный пациент больницы.

– Здра-авствуйте, – ехидно протянула в трубку Катька. – А скажите, пожалуйста, как вас зовут?

Можно было услышать в ответ брань, тишину, звук отключения, наконец, имя и фамилию. Однако в ответ прозвучало:

– Простите, я сейчас очень занят. Я перезвоню.

– Правда? – произнесла Катька первое, что пришло в её больную голову.

– Правда, – твёрдо сказал мужчина. – Завтра. Когда будет свободное время.

Глава 6. Супер-супер-супер

К утру Катькина палата заполнилась. Сначала, где-то после двух ночи, привезли двух красоток. После аварии. Обе были почти в стельку, ничего не соображали, и бинтами их замотали изрядно. У одной – голову и даже нос, так что видны были только глаза и рот. Но при этом рот выдавал наружу та-акой выхлоп!

Катька, не переносившая даже запах спиртного, распахнула створки окна, и тут же об этом пожалела. Не из-за девок, которые прогундосили до самого подъёма, а из-за комаров. Они, несмотря на то, что окно Катька закрыла почти сразу же, всю ночь зудели не хуже аварийных красоток, с той лишь разницей, что девки не кусались.

А под самое утро, когда Катька только-только начала засыпать, плотно закутавшись в одеяло и спрятав голову под подушку так, что дышать можно было лишь одной ноздрёй, в палату доставили бабку с отбитой спиной. В пять часов ей, видите ли, захотелось ещё раз посмотреть собственное завещание, и она полезла на антресоли, где это самое завещание прятала. У стула подломилась ножка, и бабка со всего маху приложилась об останки стула – опять же таки собственной спиной.

Бабка села напротив Катьки, её единственной ноздри, и принялась причитать:

– Ой, спина! Ой, моя спинушка! Да за что же мне такое? Да кому же я жить не дала? Да кому ж я жить-то не даю! Ой, спинушка моя, спина, да почто же ты боли-и-ишь?

Катька сдуру зарычала, и бабка тут же принялась за неё:

– И у тебя, не вижу, кто тут лежит, что болит… И у меня болит. У меня-то спина, а у тебя что, родимая? Не спина ли? А как же ты лежишь, ежели у тебя спина? Я-то вот, погляди, только сидеть могу. А как лечь-то хочется! Ой, спина! Да отзовись же ты, кто тут есть…

Спасла Катьку медсестра. Уже не та, что была прошлым днём, – другая, худенькая и молодая. Она вошла в палату, заявив, что пора подниматься, и погнала Катьку на анализы. Дала кучу бумаг, протараторила, что делать и куда идти, предупредила, что некие баночки стоят прямо в туалете и они стерильные, сказала, чтобы не опаздывала на завтрак, потому что кто не успеет, тому не оставляют, и взялась за бабку:

– Вам тоже нужно анализы сдать.

– Да как же я со спиной-то?! – взвыла старушенция.

– Да вот, пусть она поможет… – медсестра повернулась в сторону Катьки, но та за пять слов, произнесённых медичкой, и за те несколько секунд её движения так втопила в коридор, что чуть не сбила там человека на костылях.

– Что, прижало? – спросил тот. И пригорюнился. Вздохнув уже в спину исчезающей Катьке: – Я вот тоже быстро хочу, но быстрее не получается.

Поставив баночку с желтоватой жидкостью на требуемое место, Катька направилась к кабинету, на котором красовалась пожелтевшая от времени табличка «ЗАБОР КРОВИ». В очереди к «забору» из двадцати с лишним измученных болезнями и жизнью человек стоял и Лосось – четвёртым у заветной двери. Не раздумывая, Катька направилась к нему и остановилась рядом.

– Это куда это? – возмутилось сразу пол-очереди.

– Я с ним, – обведя очередь весёлым взглядом, заявила Катька. – Он занимал.

– Никто ничего не занимал! – возмущённых стало в два раза меньше.

Завопила серая, как её же халат, тётка, стоявшая за Лосевым:

– Он ничего не говорил! Я не слышала! Мальчик! – она дёрнула Лосося за рукав футболки, требуя подтверждения собственному крику. – Она же не занимала!

Лосев медленно повернул голову в сторону Катьки и произнёс тихо:

– Не занимала.

– А-а-а! – взревела уже вся очередь, за исключением троих, что стояли ближе к двери «забора крови». – Наглая какая! Молодёжь! Пошла! Пошла! В конец! Мы тут стоим, чуть не падаем!

Катька ухмыльнулась и развела руками:

– Ну бывает! Ну простите, – и враз стала суровой, глянув на Лосося: – Счётчик включаю днём. После двух часов, понял?

– Что она сказала, мальчик? – тётка, стоящая за Лосевым, снова дёрнула парня за футболку.

– Я не мальчик! – жёстко отозвался Лосось.

– А кто? – тётка округлила глаза.

– Молодой человек, – Лосось тоже «сделал» глаза и повернулся спиной к тётке.

– Нахал! – вскипела тётка, забыв про Катьку. – Маленький, а туда же! Да все вы вместе…

– Мы не вместе, – Катька вежливо погладила рукав тёткиного халата. – Мы порознь, – и отправилась в конец очереди, натужно улыбаясь: «Ну, Лосось! Ну ты и.»

Кровь у неё взяли через полчаса. Взяли два раза – из пальца и из вены.

Из пальца оказалось больнее, но из вены – хуже, потому что там получилось маленькое кровоизлияние.

– Синяк будет, извини, – лаборантка, работавшая в «кровяном» кабинете, мельком глянула на список людей, что её посетили. – Ты у меня с утра уже сорок восьмая. У меня сил нет.

– Бывает, – вздохнула Катька.

– Заживёт, – пообещала лаборантка.

– До свадьбы – сто раз! – с примесью горечи улыбнулась Катька.

– А ты не торопись выходить, – попросила медичка. – Пусть лучше двести раз заживёт. Чтобы надёжнее было.

Простые слова помогли Катьке пережить отсутствие завтрака, на который она опоздала. Утренней едой стали последнее яблоко и пара конфет из маминого пакета; имелись ещё бананы, но они просто не полезли в горло.

Вернулась бабка-соседка и принялась пенять:

– Вот что за молодёжь нонче пошла! Ведь всё у вас есть, а вы? Ведь и помочь могла бы! А то ведь раз – и нету её! И как кровь сдала, хоть бы глянула, когда мимо проходила! Я вот, когда маленькая была, как ты, так нас за маленьких уже не считали! В школе надо было бы учиться, а я работала! Да в колхозе! Война была… А сейчас!

– А сейчас не война! – нагрубила Катька и отправилась в коридор; чем-то нужно было заняться, чтобы скоротать время до врачебного обхода.

Потом вспомнила, что у неё есть телефон и можно кому-нибудь позвонить.

Первым, чей номер она набрала, оказалась Ирина Егоровна. К счастью, Катька угадала на перемену, поэтому историчка не особо возмущалась:

– Киршина, ты почему не в школе?

– Ой, Ирина Егоровна! – выпалила в ответ Катька. – Вы даже не представляете, что за пятки скользкие у людей пошли!

После некоторой паузы классная настороженно спросила:

– Ты это о чём?

– О пятках! – Катька пожала плечами и двинула головой, будто Ирина Егоровна могла её видеть. – Я вчера себе череп пробила! Ну не совсем, конечно, – поспешила она заявить, услышав, как ахнула, и представив, как схватилась за сердце историчка. – Захожу в ванную вчера, и тут моя пятка ка-ак поскользнётся! И я ка-ак приложусь! Затылком о пол. И всё. Перелом. Я так думала. А в больницу привезли – нет, только сотрясение мозга.

– Сильное или так, не очень? – голос Ирины Егоровны задрожал, будто классная искренне переживала за свою ученицу.

– Не-е, нормальное! – отмахнулась Катька от невидимой собеседницы. – Сознание всего два раза теряла. Но доктор сказал, что сегодня выпишет. Или завтра, если хуже будет. Если сегодня хуже будет. Если сегодня хуже, то завтра выпишет, а если не хуже, то сегодня.

– Пусть будет не хуже! – голос исторички стал категоричным. – А выписывают пусть лучше завтра! Отлежись, все обследования пройди – пусть тебя подлечат, и только тогда в школу.

– Да вы что! – деланно возмутилась Катька. – У нас же завтра пятница! Там два дня выходных, и всё – последняя неделя! Надо же учебный год завершать! Не-ет! – протянула она. – Я в школу хочу! Если не отпустят, сбегу! Я, кстати, чего позвонила! – спохватилась вдруг Катька. – Во-первых, сказать, чтобы не теряли. Во-вторых, вы мне вчера звонили, но я в отключке была. А что звонили?

– Ой, да! – тут же перешла на другую волну Ирина Егоровна. – Я ведь тебе спасибо хотела сказать.

– За что? – удивилась Катька.

– Ну как же! Сейчас так мало подростков, которые так искренне заботятся о близких своих! А ты так за маму переживала! За её давление… – учительница шмыгнула носом. – Представляю, как она сейчас переживает за тебя! Ведь, Катюшка, поверь мне. На слово поверь. Мама – это такой человек, такой человек!.. Вот только когда его не станет, поймёшь, как он нужен! Поэтому, – Ирина Егоровна откашлялась, приходя в себя, – береги свою маму. Пожалуйста. Очень тебя прошу. И не волнуйся за учёбу. Тройка у тебя только по английскому выходит. Но я с педагогом переговорю, чтобы она тебе авансом четыре поставила. А по остальным предметам у тебя всё замечательно. И по истории я тебе пять за год поставлю!

– Вот спасибо! – обрадовалась Катька.

– Извини, звонок! – Ирина Егоровна вдруг стала суровой. – Я на урок, а ты лечись. И смотри, не сбегай из больницы!

– Ладно, – пообещала Катька и, едва успела отключиться, как вздрогнула от того, что смартфон завибрировал в её руке.

– Я обещал позвонить.

– Правда? – как бы не поверила Катька.

– Да! – звонивший был серьёзен. – Вот только поговорить у нас опять не получится. Я сейчас улетаю. Срочно. Дела. Звонить из самолёта нельзя. А когда я прилечу на место, я миную несколько часовых поясов. На месте прибытия будет уже вечер. Поздний. Деловые переговоры и сон – всё. Перезвоню завтра. Договорились?

– Да можете не звонить! – непонятно на что обидевшись, хмыкнула Катька. – Больно надо!

Она сама отключила телефон, мотнула головой, как бы поправляя чёлку, и ахнула. Про себя. Потому что. По больничному коридору. В сопровождении врача. Шёл. Илюша Дробан.

Он о чём-то разговаривал с медиком и не обращал на Катьку никакого внимания. Впрочем, до поры до времени. Буквально в двух шагах от неё он замолчал и посмотрел прямо перед собой. И увидел её. Катьку. Удивился:

– Ого! Надо же, и тут, оказывается, наши есть, – и поздоровался – обычно так поздоровался, привычно, будто триста лет знаком: – Привет!

– Привет, – шёпотом отозвалась Катька, чувствуя, как под коленками возникает именно трёхсотлетняя дрожь, а ноги становятся ватными.

– Ты в какой палате? – Илья уже был весел.

– В шестой, – так же шёпотом отозвалась Катька.

– А я в двенадцатой буду, – улыбнулся Илья. – Заходи после обхода, поболтаем, чтобы от тоски не умереть!

– Обязательно! – пообещала Катька и совершенно лишилась голоса. Наверное, от счастья: «Супер-супер-супер, и-у-у!!!»

Глава 7. Сама жизнь

От мамы пришла эсэмэска: «Сегодня тебя не отпустят. Я звонила врачу. Можно, мы вечером приедем? Я подменилась:)».

Катька стёрла сообщение, злорадно улыбнувшись: «Без комментариев!».

– Чего лыбишься? – бабка с кровати напротив перестала стонать, но не лежала, а по-прежнему сидела, держась обеими руками за спину – лучше ей не стало, но за уколами она уже ползала дважды, самостоятельно.

– На свидание пригласили, – хмыкнула Катька. И обнаглела: – А вас?

Бабка ответила, думая о своём:

– А мне вот снова колоться идти сейчас…

Катька тут же выдала, свалившись от хохота в подушку:

– А говорят, это молодёжь наркоманит! Древность жару даёт!

– Угомонись! – пьянчуги-аварийщицы за время, проведённое в больнице, протрезвели, какое-то время лежали молча – не храпели, не стонали – видимо, соображали, что к чему. А тут не выдержали: – Головы раскалываются от твоего треска! Заткнись, сикавка!

Катька смолкла – эти, в отличие от бабули, несмотря на всю свою забинтованность, могли подняться и чего-нибудь сотворить. С Катькой.

Бабка в этот момент попыталась подняться:

– И-и-эх! – и завалилась на бок: – Ох, спинушка!

Не отдавая отчёта своим действиям, Катька быстро поднялась со своей кровати и наклонилась над «древностью»:

– Ладно, давайте помогу.

На вид бабка казалась лёгкой, воздушной, но на деле!..

Когда Катька взялась за протянутую навстречу руку и потянула старушку – божий одуванчик на себя, глаза тут же полезли из орбит – весила бабка изрядно!

– Кости. Кости… – стонала бабулька. – Старая станешь, так же поправишься: с виду худа, а внутри добра – что говна. И откуда что берётся?

Катька через натугу прыснула, не рискуя хохотать: «Говна! В туалет надо ходить – почаще!».

Двигалась бабка медленно. Пока дошли до процедурной, Катька узнала, что старушку зовут Евдокией Васильевной, что вот уже два года как ей идёт девятый десяток, что завещание она составила племяннику:

– Всё ему: и квартиру, и гараж, и деньги, что скопила. Пусть похоронит только. А там уж как совесть ему скажет: захочет поделиться с кем из родных – пущай делится. А на нет суда нет. Что уж тут.

– А чего не детям? – Катька изнемогала под тяжестью бабкиного тела, всё больше наваливавшегося на неё.

– Так нету, – у процедурного кабинета Васильевна остановилась. – Захочешь, так расскажу попозже. Мне тут, видать, и помирать придётся. Сколько-то времечка будет – расскажу, – за уколом она хотела зайти в кабинет самостоятельно, без юной сопалатницы, но не смогла: – Вот как оно, видишь? Ноги уже из-за спины не держат.

Катька выдохнула: «Ну, перхоть!» А вслух сказала:

– Ладно, вперёд! – и задом открыла дверь, чуть не снеся медсестру, собиравшуюся на выход.

– Да!.. Твою!.. – медсестра не сдерживала эмоций. – Чтоб!..

Впрочем, Катька тоже решила не сдерживаться. Тем более обслуживающий персонал – это вам не две залётные пьянчуги.

– А я чё, за вас всех таскать должна? На своём горбу? Детям вообще работать нельзя! Это ваша обязанность! Маме позвоню – пусть жалобу на вас напишет! И за мат тоже!

– Да пусть пишет! – взъелась медсестра, но под взглядом Васильевны поникла и закашлялась. Потом разрешила, остывая – Ладно, заголяйтесь. И на будущее: не опаздывайте, я уже пять минут как закрыться должна была.

В процедурном даже не пахло – воняло процедурами. Катька была рада, что укол медсестра сделала моментально. Возмущалась только Евдокия Васильевна:

– Помедленней бы, а то ведь как насквозь! А больно – аж дыхание спирает…

До палаты они добрались еле-еле: бабка задыхалась непонятно отчего, а Катька – от тяжести бабкиного тела. На кровати свалились вместе: одна сидя, другая лёжа – каждая на свою.

Почти тут же зашёл врач. Не один. Его сопровождали двое – оба в накинутых на одежду серо-белых халатах. Все трое подошли к автоводительницам, к их кроватям.

– Можете забирать, – махнул на них врач – уже другой, не вчерашний. Он был солиден, имел профессорскую бородку, очки в толстой оправе. – Только порезы и ушибы. И очень, – врач сделал упор на этом слова, – оч-чень высокая степень опьянения. А сегодня – похмелье. Головушки болят. Но, – «профессор» развёл руками, – поболят и перестанут. Хотя… – он немного призадумался. – Их ведь в СИЗО?

– Туда, – качнул головой старший из двоих, и Катька поняла, что это полицейские.

– Я надеюсь, они там в медкабинет попадут, а не сразу в камеру? – врач киношным жестом поправил очки – указательным пальцем правой руки поднял чуть выше по переносице.

– В изолятор, – снова согласился старший и глянул на девок. – Ну, сами пойдёте или наряд вызвать?

Минут через десять, после препирательств и мата, от которого хотелось зажать уши, палата наполовину очистилась.

– Господи-господи! – качала головой Евдокия Васильевна.

– Кошмар! – высказалась и Катька. Но тут же поинтересовалась у врача: – А за что их в полицию?

– За непреднамеренное убийство, – врач картинно сложил руки на груди и присел на кровать бабки, уставившись на Катьку. – Ну-с, что у нас?

– Не-е! – заявила Катька. – Подождите! Чего они сделали? Эти! – и она красноречиво кивнула головой в сторону двери.

– Ночью катались по городу. На внедорожнике. Папином, – рассказывая, врач делал ненужные паузы, Катька морщилась: «Можно ведь и поскорее!». Впрочем, говорить с паузами для доктора было нормой. – Катались они со скоростью сто пятьдесят километров в час. Вылетели на красный. На перекрёсток. Врезались в такси. В результате таксист мёртв. Остались жена и двое детей. Жена не работает. Дети маленькие. Вот так.

– Сволочи! – выдала Катька, представив, что это они с Лоркой остались на руках у матери, а отца убили такие вот… – Убила бы!

– Не надо, – попросила бабка. – Бог с них спросит. Когда срок придёт.

– Сейчас надо! – рыкнула на старушку Катька. И глянула на врача. – А почему их двоих в тюрьму? Не вдвоём же они за рулём были!

– А-а… – протянул врач. – Много выпили. Чересчур. Так что кто точно был за рулём, сами не помнят. Но вспомнят. Если папочка мешать не будет. В смысле помогать. Папочка – богатый. Владелец заводов, земель ну и ещё чего-то.

– Чего ж он не здесь? – Катька удивилась. – Чего ж не выручает, гадина?

– За границей, – «профессор» ласково пошлёпал Катьку по руке. – И хватит нервничать. Вот персонально вам, – он выделил слово «вам», – нервничать вообще запрещено. На что жалуетесь?

– Да всё нормально, – пожала плечами Катька.

– Ну и замечательно! – обрадовался доктор. – Значит, завтра выпишем. Но таблеточки кой-какие попьёте. И другое лечение. На ближайший месяц. Поменьше компьютера, телефона. Желательно поменьше музыки. Особенно через наушники. Ну и побольше спать и просто гулять. От школы мы вас на недельку освободим.

– Так у нас через неделю каникулы! – вырвалось у Катьки.

– Вот и замечательно! – снова обрадовался врач. – Значит, к следующему учебному году никаких проблем быть не должно! – закончив с Катькой, он повернулся к Евдокии Васильевне: – Ну-с, а у вас? Болит?

– Ой, болит! – обрадованная вниманием к себе, с чувством пожаловалась бабулька.

Врач аккуратно приподнял халат старушки, задел костлявое тело правой пятернёй, и Васильевна взвыла.

– Н-дас-с… – выдал «профессор», возвращая халат на место и берясь за свою бородку. – А вот на рентгене всё почти замечательно! – он нахмурился. – Спали?

– Да как?! – вскинулась бабка. – Я ж лечь не могу!

– Зря-а… – протянул врач. Хлопнул по кровати. – Посмотрите-ка, мы тут всё для вас устроили. На матрац досочку положили. Чтоб удобнее было. Так что вы на животик и – баиньки. Уснёте, и полегче будет. Ну и укольчики ещё, и таблеточки. А если тяжело, медсестра сама придёт. И покушать сюда принесём. Давайте-ка, при мне ляжете.

– Да не сплю я на пузе-то! – нервно дёрнулась бабка.

– А вы попробуйте, – настаивал врач.

– Дак вот лягу – и помру! – пригрозила Васильевна.

– Да у вас ещё вся жизнь впереди! – попытался отшутиться врач, а затем всё-таки настоял на своём.

С помощью Катьки и «профессора» бабка таки легла на живот. Свернула голову набок и вздохнула:

– Вот смерть моя и придёт сейчас, а я к ней задом лежу – хорошо ли?

– Да никто не придёт! – возразил врач и вздрогнул.

Вздрогнула и Катька.

А бабка – та просто охнула:

– Смертушка моя!

Дверь палаты скрипнула, распахнувшись, и на пороге палаты встал. Лосось.

Он мельком глянул на пустые кровати, задержал взгляд на «профессоре» и протопал к Катьке. На ногах кроссовки, джинсы, на теле – рубашка и джемпер, как в школе.

– Меня выписали, – сказал Лосев. И протянул Катьке тысячерублёвую купюру – Держи. Я тебе ничего не должен. Понятно?

– Ещё бы! – эхом отозвалась Катька, принимая денежную бумажку.

Лосось тут же развернулся и отправился обратно. К двери. Там задержался:

– И учти! Мы ещё встретимся!

Слова прозвучали угрозой, но Катька улыбнулась, уже веселее повторив:

– Ещё бы! – она даже не подозревала, что надумал за ночь и за утро Лосось, поэтому мило и прощально сделала ему ручкой: – Пока!

– А вы говорили: смерть! – воскликнул врач, когда за парнем закрылась дверь, и тронул Евдокию Васильевну за плечо: – Это не смерть. Это сама жизнь!

И он был прав. Жизнь из Лосося так и пёрла. И – не прав. Потому что…

Глава 8. Скажи мне

Евдокия Васильевна умерла во время обеда.

…«Профессор» покидал палату, когда Катька вспомнила: «Илюша! Он же меня после обхода звал!».

Из палаты они вышли вдвоём: врач и пациентка.

– Вот и замечательно! – в который уже раз выдал врач. Наверное, уже о чём-то своём. И спросил. У Катьки: – Ты видишь, что медсестры на посту нет?

– Вижу, – согласилась Катька – стол и стул рядом с её палатой действительно пустовали.

То есть стол пустовал не совсем. На нём лежал толстый журнал, наполовину исписанный разными почерками. Рядом валялась ручка, упаковка каких-то таблеток, листок бумаги… А стул пустовал.

– О чём это говорит? – лицо доктора выражало сплошной интеллект. – Это говорит о том, что медсестёр у нас мало. Вызвали. Ушла. А к тебе будет просьба.

– Ну! – буркнула Катька, догадываясь, что сейчас ей предстоит «попахать» и «забесплатно».

– Найди старшую сестру отделения. Её кабинет. Дойдёшь до конца коридора, повернёшь налево, там будет ответвление. Налево крайний кабинет. Сестру зовут Кира Константиновна. Скажи, что Вадим Александрович. А это я, – врач ткнул пальцем себе в грудь и поморщился, будто сделал себе больно. – Скажи, что Вадим Александрович очень просил. В шестую палату. Полыгаловой. Обед принести в палату. И процедуры все, что назначены, тоже в палату. Я бы и сам сходил, – доктор скроил кислую мину, – но у меня ещё восемь человек. Обход. Понимаешь?

– Понимаешь, – согласилась Катька.

Кабинет старшей сестры оказался закрыт. И тогда Катька тупо пошла по травматологии, заглядывая во все палаты.

Три повстречавшихся женщины в белых халатах кем только не оказались – только не Кирой Кстантиновной.

С четвёртой повезло.

– Девочка! – горестно вздохнула медсестра, когда услышала всё, что передала ей Катька. – Людей у нас не хватает. А сейчас ещё двух травмированных привезли. Я тебя очень попрошу: сходи на кухню. Записку напишу, чтобы тебе судки выдали.

– Но тогда и на меня! – обнаглела Катька. – Чё я туда-сюда мотаться буду?

Кира Константиновна взглянула на неё, печально покачала головой и согласилась:

– Ладно.

С запиской Катька потопала на кухню, на первый этаж. Со второго – это не так далеко. Если вниз. А вот если наверх да с двойной порцией! Она пожалела, что потребовала свой обед в палату. Зато потом, вольготно расположившись на кровати – полулёжа, ощутила некий кайф. Совершенно забыв о том, для чего вообще покидала палату.

Утвердив судок с супом на подушке, положенной на колени, Катька потребовала у Васильевны:

– Ну, давайте! Рассказывайте. Про детей.

Бабка тяжело вздохнула.

– Или вас покормить? – Катька задумалась. – Я могу. Честное слово. У меня сестра младшая, Лорка. Я за ней как вторая мама ходила. Когда Лорка маленькая была, а мама на работе.

Бабка вздохнула ещё раз, с тяжёлым хрипом выдохнула:

– А я так вовсе матерью была.

– У вас же нет детей! – изумилась Катька. – Вы же сами говорили!

– Своих не было, а вот сёстры да брат. – Евдокия Васильевна, слегка меняя позу, а она всё так же лежала на животе, руки вдоль туловища, повернула голову в противоположную от Катьки сторону. Слова бабки теперь уходили в стену, невнятным эхом наполняя небольшое помещение. – У меня мать-то два раза замужем была. Да кой два раза! Один! А другой раз – так, чуточек. Первый-то, батька мой, на Дальний Восток сбёг, да там, говорят, посадили. А второго на войне убило. Орудием он командовал, артиллеристом был.

– Что? – переспросила Катька, опуская наполненную супом ложку обратно в миску: «Магомет тоже служил в артиллерии, а отца посадили. Ни фига себе совпадения!» Есть ей сразу расхотелось, и уже совсем искренне Катька произнесла: – Ну, и дальше что?

– Я вот тридцать первого года, а сестра Катерина… – тут Катька округлила глаза – мол, ну надо же, прямо как меня! – но бабка этого, естественно, не заметила. – Катерина, та с тридцать шестого. Через год, как она родилась, отец от нас и рванул. Добрые люди нашлись, написали потом письмишко-то. Аж из Владивостока. Мол, с милицией повздорил, а у него и без того рыльце в пушку. Посадили. И так вестей не слал, а тут и вовсе пропал. А Василий Фомич – он из ссыльных. Был. Тоже оттуда, с Дальнего Востока. В тридцатом его, слышь, сослали туда со всем семейством, из-под Ростова. Говорит, артелью командовал да хлеб взял да людям роздал, когда надо было не людям – государству. Его и сослали: не перечь против закона. Семья у него. Все померли: кто по дороге, кто в тайге – жена, мать, детишек двое. А ему ж, вот, возвращение выписали. Повезло как-то. Он и поехал. Поездом. В Кунгуре на станции вышел – в буфет, взять чего съестного, а его по головушке тюкнули. Шантрапа местная. Обобрали. Тут и совпало. Мать у меня Катьку лекарям возила, дыхалка у ей замирала. Ну да. Там на вокзале и встретились они. Пожалела мать Василия, с собой взяла. Ночь на вокзале переночевали, наутро в деревню, домой.

Катька нервно заёрзала на кровати, чуть не расплескав суп, хотела сказать, что и она не так далеко от Кунгура живёт, да не вышло.

– И вот ведь какое дело! – бабка не останавливалась. – От родного отца ласки не видала, а как этот по голове раз погладил, я так и заревела. А он: чего ты, Дуся, я ведь добром. А будто я не вижу? Вижу ведь! Остался он у нас. А в тридцать девятом, мать на сносях уже была, в армию его взяли. Да в Монголию отправили. С япошками воевать. Три письма оттудова пришло. В первом сообщал, что хорошо у него всё, что над людьми поставили да пушку дали. Приветы передавал, у всех всё расспрашивал: у матери, у меня, у Катьки – как да что. Во втором просил детей по-евонному назвать: Лёнькой да Райкой. Они уж родились тогда. А в третьем… – Васильевна всхлипнула, не сдержав старческих слёз. – Товарищи его писали. Хорошо писали. И командир его, над всеми пушками который был, подписался. А после того посылочка пришла – от командира, от солдат: деньги они слали, мыло, зеркальце Райке, гильзы Лёньке да гимнастёрку отцову. Я ведь Василия-то отцом звала! И отчество его взяла. Тогда. В сельсовет пошла да как шарахну кулаком по столу: переписывайте! Вот кто моим отцом был! А там и не спорили. Мне восемь годков только исполнилось, да. Вот и глянь, коли сможешь: стоит перед мужиками да тётками девчоночка да кулаком – по столу!

В палату заглянула медсестра из процедурного. Со шприцем. Возмутилась, увидев полную посуду:

– Почему не едите?

– Надо будет, съедим! – сурово ответила Катька. – И унесём сами.

Медсестра только крякнула и, быстро сделав Евдокии Васильевне укол, удалилась.

– Мать… – вздохнула бабка.

– Чего? – не поняла Катька, подумав, что укол оказался чересчур болезненным и старушка ругнулась.

Однако у Васильевны просто сорвалось дыхание:

– Мать у меня в сорок втором померла. Зимой. Сено с поля вывозили на ферму. Лошадь легла, мать поднимала, да не получилось. Пешком в деревню пошла. А метель!.. Через два дня нашли. Мне ребят в детдом сдать предлагали. Я отказалась. Чего уже – одиннадцать лет, двенадцатый. Взрослая. И в колхозе, и с ними. На трудодни-то чего давали? Слёзы. Коза у нас была да куры – они спасли. А в колхозе я за всё бралась, чтоб активисткой быть. Активистам премии давали: когда картошки мешок, когда отрез на платье. Я по три платья из одного шила. Лёнька у меня до пяти годков в бабском щеголял. А после пяти пришёл да спрашивает: «Я мужик?» «Мужик», – отвечаю. «Как отец?» – говорит. «Как отец», – говорю, а сама слёзы утираю. Взяла гимнастёрку отцову да из неё и пошила Лёньке. И рубаху, и портки. Так он в них и в школу пошёл.

Я ребят выучила: и в школе, и в училище – Лёнчика, и Катьку – в техникуме. И Райку – в институте. Потому и замуж не вышла, что некогда было. Потому и завещание – племяннику. Да-а… А тебя парень-то пригласил. Куда? К себе?

Катька не сразу поняла, что бабка обращается к ней. И той пришлось повторить.

– А-а! – поняла Катька. Качнула головой: – К себе. Он тоже здесь. В двенадцатой палате.

– Не ходи! – как отрезала бабка.

– Почему? – Катька выпучила глаза.

– Не мы их, они нас выбирают, – бабка говорила тяжело, задыхаясь, паузы делала почти через каждое слово. – Пусть они и ходят. Ежели им надо. А ты выбирай. Да не всякого. А сердечного! – тут Васильевна, кряхтя и плача, плача по-настоящему, повернулась лицом к Катьке. – Мать у тебя… Ой, береги мать! Не знаешь ты, как оно, без матери! Скажи мне, что мать любить будешь! Скажи!

– Так люблю. – Катька растерялась, не понимая, что происходит.

А бабка понимала. Она знала, что сейчас произойдёт.

– Вот и всё, – сказала горестно, постепенно умолкая, только слёзы продолжили вытекать из тускнеющих глаз. – Вот и смерть. А мать – береги. Одна она.

Потом наступила тишина.

Где-то в коридоре кто-то ходил, кто-то разговаривал. На улице, за окном, дважды прогудел сигнал автомобиля. Что-то прогрохотало – опять же на улице.

Некоторое время Катька продолжала сидеть, не понимая, что сидит рядом с уже неживым человеком. А когда поняла, осторожно-осторожно, стараясь не скрипнуть сеткой кровати, половицей старого пола – будто боялась потревожить спящую, – поставила нетронутый суп на тумбочку, встала и медленно-медленно вышла из палаты.

Навстречу попалась старшая сестра:

– Что, плохо? На тебе лица нет.

– Евдокия Васильевна… умерла, – ответила Катька и, не сдерживая рыданий, зарылась лицом в халат Киры Константиновны.

Глава 9. Счастье

Тихого часа у Катьки не получилось.

Когда Евдокию Васильевну увезли из палаты – на каталке, закрыв всю, с головой, серой простынёй, Вадим Александрович озаботился:

– Надо родным её сообщить, но она номер телефона не оставила.

Кира Константиновна предложила:

– Давайте её вещи посмотрим. Может, телефон есть.

В тумбочке стоял нераскрытый пакет Евдокии Васильевны.

Катька с непонятной грустью, сжимающей сердце, образующей комок у горла, смотрела, как медики перебирают чужие вещи.

В пакете бабки оказалось чистое бельё, зубная щётка с пастой, полотенце, мыло в старой советской мыльнице, молитвенник – маленькая книжица, пара конфет, огурец и банан. Телефон тоже оказался. Смартфон – чуть попроще, чем у Катьки. Но у Катьки техника работала, а эта – нет.

– Аккумулятор сел, – с сожалением констатировал врач.

– А у меня зарядка есть, – откликнулась старшая сестра. И пояснила: – Телефон такой же. А зарядку с собой беру, потому что разряжается быстро. Старый.

– Ага, – качнул головой Вадим Александрович. Потом попросил: – Сходите, зарядите. И позвоните, пожалуйста, родным. Сообщите. Ну, если что, позовите меня – я поговорю.

Вещи старушки Кира Константиновна оставила в палате. И телефон тоже. Сходила к себе, вернулась обратно в палату – с зарядным устройством.

Смартфон, к счастью, не был запаролен. Ожил практически сразу. Но, сколько ни листала старшая сестра контакты, фамилия Евдокии Васильевны – Полыгалова – ей не встретилась. А контактов было много – не меньше ста.

– Разговорчивая была… дама, – поджала губы Кира Константиновна. – И что теперь делать?

Делать пришлось не ей, а Катьке. Она сама и предложила:

– Давайте не звонить, а эсэмэски отправлять. Кто поймёт, в чём дело, кому надо, перезвонит. И сюда тоже. И вам проще – разговаривать не нужно.

– Сообщения отправлять – время надо, – Кира Константиновна печально покачала головой. – У меня времени мало. И текст надо составить понятный. Тоже надо придумывать.

– А чего придумывать? – пожала плечами Катька. – Умерла Евдокия Васильевна Полыгалова. Сегодня. Номер больницы указать и номер телефона. И контактное лицо. Всё.

– Молодец, – похвалила Катьку старшая сестра и, аккуратно нажимая экран бабкиного смартфона, набрала сообщение. – Ну, начнём с первого номера.

Эсэмэска ушла благополучно.

Некоторое время Кира Константиновна ждала ответа, но дождалась совсем другого.

Дверь палаты распахнулась, на пороге возникла дежурная медсестра:

– Кира Константиновна! Несколько человек с аварии привезли…

Старшая сестра рванулась на выход, на мгновение задержалась, глядя на чужой смартфон в своей руке, махнула свободной рукой:

– Потом отправлю!

– А если я? – сказала Катька и удивилась собственной инициативе.

– Что – ты? – не поняла старшая сестра.

– Да эсэмски отправлю! – пожала плечами Катька. – Здесь ребёнок справится.

– А-а?.. – задумалась Кира Константиновна и тоже пожала плечами. – Ну да! Пожалуйста, солнышко! Отправишь?

– Всем! – пообещало «солнышко». – По списку.

Деньги на телефоне Евдокии Васильевны закончились на пятом или шестом сообщении, на тётеньке с фамилией Боровых.

– Чёрт! – ругнулась Катька и, повздыхав, взялась за собственный смартфон – денег на счету хоть и немного, но было.

Фамилии в контактах Евдокии Васильевны были разные. Имена тоже.

«Разговорчивая была старушка! – думала Катька без всякой иронии. – И телефончик у неё для бабки крутой! – потом к ней пришла мысль о том, что и её денег, скорее всего, не хватит, чтобы сообщить всем о смерти человека. – А ведь пообещала, что всем отправлю! – запечалилась Катька, вспомнив собственные слова, сказанные Кире Константиновне. – Блин-оладушки!»

Ей повезло. Сообщения она отправила всем, кто был записан в телефоне Евдокии Васильевны. Правда, не сразу.

Дверь палаты скрипнула и в узкую щель между косяком и самой дверью просунулась знакомая – милая-милая! – голова.

– Привет! – сказал Илья Дробан и, оглядев видимое перед собой пространство, распахнул дверь. – Хорошо устроилась – одна на всю палату.

– Угу! – несколько рассеянно отозвалась Катька.

– Я ж тебя в гости звал! – Илья выглядел несколько обиженным. – Чего не пришла?

Катька оторвалась от смартфона, подняла на парня голову – одарила спокойным взглядом. В этот момент она сама себе показалась взрослее, чем есть, – вспомнила чьи-то слова и Евдокию Васильевну.

– Знаешь, – сказала она, – кто-то мне говорил, что девушкам не стоит бегать за автобусами и за парнями. Обязательно придёт следующий. И, может быть, лучший.

– Да ну-у! – восхищённо протянул Илья и оказался напротив Катьки – в проходе между кроватями. – Слушай, уважаю! Мне так никто ещё не говорил.

– Значит, меня ты запомнишь надолго, – улыбнулась Катька. – Я у тебя буду первой, а потому такой – единственной.

– Точно, уважаю! – Илья протянул руку. – Дай пять, я с тобой дружить буду!

Катька, подумав, ответно протянула свою – лапку в сравнении с Илюшиной клешнёй:

– Не уверена, что я буду дружить, но. Если по дружбе. Здесь где-нибудь поблизости аппарат, чтобы деньги на телефон положить, есть? Я как-то внимания не обратила.

– На первом этаже, рядом с приёмным отделением, – Илья заинтересованно смотрел на Катьку. – На твой положить?

– Угу! – снова по-совиному гукнула Катька и, забравшись – конечно же, не буквально – в тумбочку, достала из неё тысячу Лосося, подумав: «Как ты вовремя, Лосев, попал на мою ногу!» – Номер запиши.

– Под первым номером! – пообещал Дробан и достал из кармана треников свой телефончик. – Диктуй… – и ушёл класть деньги на Катькин телефон.

Впервые в жизни на счету Катькиного телефона находилась такая огромная сумма. Впрочем, скоро она начала уменьшаться: Седова, Серова, Сибагатуллина, Сима, Соловьёва… Тамара, Татьяна, Тевосяны, Тепляков, Торчковы. Уля, Улитина, Умкова, Усанина, Уткины.

На букве «Ф» смартфон завибрировал – кто-то пытался дозвониться.

– Алло, – сказала Катька.

В трубке помолчали, а потом спросили – женским голосом:

– Простите, а это кто?

– А вы кто? – поинтересовалась Катька.

– Мне пришло сообщение, что умерла Евдокия Васильевна. С вашего телефона сообщение.

– Да, – согласилась Катька. – Я с Евдокией Васильевной в одной палате лежала. Она вот-вот. Только что… – слёзы не удержались в глазах, и Катька заревела. И сквозь рёв закончила: – Вот, сижу, отправляю всем эсэмэски, кто у Евдокии Васильевны в телефоне есть.

– Спасибо тебе, – сказала незнакомая женщина. – И за то, что плачешь, спасибо. Хороший человек была Евдокия Васильевна. Дай ей Бог.

Таких разговоров у Катьки случилось много. Даже когда мама с Лоркой приехали, и то её оторвали от разговора с родными звонком про Евдокию Васильевну.

Сегодня маму с младшей в палату не пустили. Катьке пришлось самой идти к своим на первый этаж, в холл, где всё – стены, пол, потолок, окна, двери, всё пространство – гудело от десятков голосов: к болящим людям пришли их родственники и друзья, и вот теперь все разговаривали.

– Нам Ирина Владимировна сегодня сказки читала, и Татьяна Ивановна – тоже. Из той же книжки. Представляешь? – говорила Лорка, забравшись на Катькины колени. Сегодня буквы в её речи вставали на требуемые места. – Мы ей говорим, Татьяне Ивановне, что нам Ирина Владимировна эту же книжку читала, утром, а Татьяна Ивановна сказала, что повторенье – мать ученья. Я вот и думаю: зачем нам ещё одна мама, у нас же у каждого своя!..

Для Катьки с Лоркой нашёлся свободный стул. Мама стояла напротив, доставая из пакета и показывая то, что принесла. Вынула и книгу:

– Извини, забыла спросить, что ты читаешь, взяла первое, что попалось.

– Спасибо, мам, – отозвалась Катька. Призналась, слегка покривив душой, но помня недавние события: – Ты у меня золото. Только книги мне сейчас и не хватало.

– Правда? – не поверила мама и расцвела улыбкой. – Ты.

– Ты, если хочешь, – перебила её Катька, – сходи в кафе. Без меня. Но с Лоркой. А я потом. Как-нибудь.

Вибрация заставила Катьку прервать разговор, она достала из кармана шортиков смартфон, отжала иконку:

– Да?

– Вы про Евдокию Васильевну.

– Да, умерла, – Катька кашлянула. – Вы с теми, кто хоронить будет, созвонитесь, они всё расскажут.

– Кто-то умер? – не поняла мама.

– Да, – согласилась Катька. – Хороший человек. Бабулька одна. Рядом со мной лежала. Жалко, что у меня такой бабушки нет. Я на её контакты всем сообщала, что она… того… Так мне уже больше двадцати раз позвонили. Представляешь?

– Представляю, – сказала мама. И попросила: – Можно я тебя поцелую?

– Можно, – милостиво разрешила Катька.

И мама обняла её вместе с Лоркой – обеих:

– Господи, какое же это счастье, что вы у меня есть!

Глава 10. Усы

Книжка оказалась про Хому и Суслика. В другое время Катька предпочла бы – из-за ситуации – что-нибудь менее смешное, но уж что оказалось под маминой рукой.

Под рукой, кстати, но уже под Катькиной, оказался и Илья Дробан.

Ужинали они вместе, за одним столом.

Больничная столовая была маленькой, неуютной, в ней пахло хлоркой и духами. Хлоркой – от пола и столов, духами – от тётки-пациентки, что долго возмущалась недосоленной, по её мнению, рыбой. Она не стала доедать свою порцию – ушла из столовой, глухо ворча, оставив после себя долгий запах и ощущение присутствия.

– Хорошо быть левшой, – улыбался Илья. – И в тетрадке можно писать, и рыбу есть… – правая рука у него была на перевязи. – Представляешь, – качал он головой, – думали – ушиб, а оказалось – трещина.

– А мне даже читать запретили, – пожаловалась Катька на врачей.

– А хочется? – продолжал улыбаться Дробан; улыбка у него была обворожительная.

«Интересно, как он целуется? – думала Катька. – Девки говорили, что видели, как он.»

Вслух она ответила:

– Ага.

– И книжка есть? – спросил Илья.

– Есть, – ответила Катька, а мысли так и лезли в голову: «Вот бы с ним по городку пройтись! Не, лучше сначала по школе! Чтобы подошёл, обнял так и чмокнул. Не, не в губы, – Катька брезгливо поморщилась, она вообще не представляла, как это целуются по-настоящему, потому что ни разу в жизни ещё не целовалась. – В щёчку! Так, по-домашнему. Как будто мы с ним уже давно вместе. Как бы… живём», – она облизнула пересохшие враз губы: – Есть книжка.

Дробан с интересом наблюдал за Катькой: «Надо же! А она ещё и красивая! А как язычком по губам провела. Интересно, как она целуется?».

Вслух он сказал:

– Давай сейчас поужинаем, и я тебе почитаю. Мне-то можно читать!

– Хорошо, – согласилась Катька.

И после ужина они ушли в её палату. Правда, интимного одиночества не получилось. На одной из освободившихся коек лежала молодая женщина – во всю левую щёку синяк, глаз, левый же, заплыл. Положили её ещё при Катьке. Она как раз собиралась выйти к маме и Лорке. От медсестры, приведшей в палату новую пациентку травматологии, Катька узнала, что Наталью побил муж. Спьяну. Хотел побить и маленького сына, но Наталья не дала, поэтому ей досталось ещё и по ногам, и по рукам, и по туловищу. Ногами.

Мужа забрала полиция. Сына – бабушка, Натальина мама.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался Илья.

Женщина не ответила, стыдливо отвернувшись к стене. Всхлипнула.

– Может… – Илья сделал неопределённое движение головой в сторону коридора.

– Нет, – мотнула головой Катька и ощутила лёгкое головокружение; всё-таки сотрясение у неё было реальным. Пересилив себя, закончила – Здесь.

Илья сел на кровать Евдокии Васильевны, положил толстенную книженцию на колени, прочитал с обложки:

– Альберт Иванов. Всё о Хоме и Суслике, – поддел, глядя на рисунки: – Я смотрю, детское читаешь.

– А сам-то… Взрослый, что ли? – пикировала Катька, чувствуя, как хорошо и легко становится ей. Сама она уселась на свою кровать, спиной навалившись на спинку, бросив на ноги одеяло – так, чтобы правая нога, голое бедро, хорошо было видно Илье. Прикусила губу: – Ну, читай.

– Подряд или на выбор? – Илья сразу остановил взгляд там, где хотелось Катьке, и она улыбнулась: сработало!

А вслух сказала:

– На выбор.

Илья раскрыл книгу и начал читать, бессознательно умудряясь скашивать глаза на Катькину красоту:

– Как Хома с друзьями об усах рассуждали. В тот день Хома, Суслик и Ёж привычно собрались у Зайца.

Читал Илья замечательно! Будь Катька Татьяной Ивановной, или руссиш-литеш, как её иногда называли школьники, она Дробану сплошные пятёрки ставила бы! Даже Наталья, лежавшая лицом к стенке, заслушалась и повернулась к ребятам лицом.

Речь в рассказе шла, естественно, об усах. Зачем они нужны. Варианты у персонажей книжки Иванова были разными: для того, чтобы нос греть, – раз. Для важности – два. Чтобы нюхать – три. Воров пугать – четыре. Для слуха – пять. Но на самом деле оказалось, что.

– Проводил Заяц друзей за порог. Глядят, скачет мимо чужая симпатичная Зайчиха. Взглянула она на рослого Зайца. «Какие усы! – восхищённо сказала она. – Какой красивый!» Все молча переглянулись. А Заяц ещё и гордо напыжился. Вот для чего усы! До этого они не додумались. Для красоты. И спорить тут нечего. Со стороны виднее.

Смеялись ребята долго. И Наталья – вместе с ними. Потом сказала. И не про рассказ. И не им, а просто так:

– Я вот за своего шла – тоже усы понравились. Кому-то колется, а мне так щекотно было. Когда целовал, – и загрустила: – А потом… доцеловались.

Катька с интересом глянула на Илью – у него усов не было, пробивалось над верхней губой только нечто светлое. Впрочем, то, что светлое, было и так понятно – Дробаны все блондины: и отец, и мать, и сестра Ильи – Алька, пятиклассница. Непонятно было: а что же вырастет, когда вырастет?

Илья перехватил взгляд девчонки, расплылся в довольной, счастливой улыбке:

– Я и без усов целоваться умею. Никто не жаловался!

Мужчины часто бывают глупы, потому что долго остаются детьми. Так говорят взрослые женщины. Дробан был ещё ребёнком. Катька в сравнении с ним оказалась старше.

– Дурак! – сказала она, крутанув пальцем у виска. Резким движением, так, что снова картинка перед глазами поплыла. И сразу же почти полностью закрылась одеялом – наружу только голова, плечи и руки. Потребовала: – Иди отсюда!

– Почему? – удивился Илья; он искренне ничего не понял.

– Иди-иди! – насмешливо потребовала со своей кровати и Наталья. Добавив слегка унизительно: – Целовальник…

Илья кхекнул, что-то сообразив, прикусил губу, поднялся с кровати, положил книжку. Не глядя на Катьку, выдохнул:

– Я ведь так. Просто. Пойми!

– А я не так, – сказала Катька. – И не просто.

– Молодец! – похвалила её Наталья, когда Дробан утопал к себе. – Так им и надо!

Катька промолчала, взяла смартфон, вибрировавший несколько раз во время ужина и чтения: «Так. Что тут у нас?».

«У нас» было несколько звонков от подружек и пара сообщений с неизвестного номера. Не с того – с другого.

«Кому звонить? – ненадолго задумалась Катька. И решила: – Наське!»

– Чего звонила? – без всяких предисловий начала она разговор.

– Так ты же в больнице! – отозвалась Анастасия. – Как, что? Чем занимаешься?

– Да вот… – Катька дёрнула плечами и… широко и довольно, прямо как Илья Дробан несколько минут назад, улыбнулась. – Да вот, целовалась только что.

– В смысле? – не поняла подруга.

– В прямом! – Катька коротко хохотнула.

– С кем?! – в двух словах прозвучало сразу столько эмоций, сколько может вместить в себя только подросток в пубертатный период.

– С Илюшей. – Катька томно вздохнула. И добила: – С Дробаном.

– Как?! – эмоций на другом конце связи меньше не стало, при этом выразилось всё в одном-единственном слове.

– Как-как! – буркнула Катька. В душу плеснуло раздражением болезни. – Молча!

– А он где? – Наська не понимала ситуацию.

– Да здесь! Я в шестой, он в двенадцатой, – уже холодно ответила Катька. – В палатах… царских.

– А как тогда целовались? – совсем затупила подруга.

– Ты песню слышала: «Может, это ветерок твои губы колышет?»

– Ну…

– Ну вот! У него такие губы! – Катька, пытаясь исправить настроение, снова хохотнула – Ветерок дунул, и у него дотянуло!

– Ну-у…

– Баранки гну! – Катька рассердилась и отключила смартфон. Потом резко дёрнулась: «Сообщения! Что за… И от кого?».

Сообщений было три. Коротких. Первое: «СВОЛОЧЬ». Второе: «ГАДИНА». Третье, разумеется: «КОЗА». Четвёртого, насчёт дуры, не было. Мальчик умнел буквально на глазах.

– И это радует! – вслух сказала Катька.

– Что? – не поняла соседка по палате.

– Ничего, – Катька с силой выпустила из себя воздух и спиной сползла по кровати так, чтобы голова наконец-то оказалась на подушке. – Спокойной ночи.

Последней мыслью уходящего дня у неё была такая: «Интересно, а какие усы будут у Лосося?».

Глава 11. Утро началось с…

Утро началось с телефонных звонков. Перед сном, не подумав, Катька заменила вибрацию, и вот.

– Здравствуйте. Мне пришло печальное известие. Слишком поздно увидела. Не стала на ночь глядя звонить. А сейчас. Я не побеспокоила?

– Разбудили, – сквозь зубы процедила Катька, вырванная из сна, где она купалась в море – над ней пролетал крылатый конь, а на берегу стоял сказочный шатёр, её шатёр. Именно шатёр, почти как у Шамаханской царицы.

– Ох, ну уж простите великодушно! А Евдокия.

– К родственникам! Всё к родственникам! – Катька отключилась и полезла головой под подушку.

Телефон зазвонил через две минуты – Катька считала, про себя: «Сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать.»

– Да!

– Я по поводу Евдокии Васильевны, – голос был мужским.

– Да, умерла.

– Я знаю. Я вчера с вами разговаривал.

– М-м-м… – промычала Катька, не успев определиться: наорать на собеседника или просто отключиться.

– Вам тоже плохо. Понимаю. Простите. Я хотел сказать вам спасибо.

Катька икнула от удивления:

– За что?

– За то, что сообщили всем. За то, что были рядом с ней. Бабука была замечательным человеком.

– Кто-о-о?! – Катька проснулась окончательно.

– Я звал её бабукой. С детства. Когда маленьким был, не получалось назвать бабушкой, а потом так и осталось: бабука да бабука. Я разговаривал с врачом и старшей сестрой, они сказали, что вы помогали. До последнего рядом были… – мужчина, общавшийся с Катькой, всхлипнул. – Простите.

– Прощаю, – Катька вздохнула: что уж делать, раз так!

– Не знаю, увижусь ли с вами сегодня… Погода у нас нелётная. На похороны вас приглашать. Как-то вот. Может, на поминки приедете? Мы на семейном совете решили, что похороны будут в воскресенье. И поминки потом. В три часа дня.

– Я не… – начала и недоговорила Катька.

– Понимаю, – поспешно согласился мужчина. Потом спохватился. – Я ведь не преставился, господи! Михаил. По батюшке Леонидович.

– Племянник! – догадалась Катька. – Наследник.

– Да, – Михаил Леонидович всхлипнул ещё раз. – Бабука и это сказала? Плохому человеку она бы не стала говорить. Ничего. Знаете, что… – спохватился он вдруг. – Вы читать любите?

– Конечно! – Катька чуть не обиделась непонятно на что.

– Замечательно! – обрадовался Михаил Леонидович. – Тогда давайте сделаем так. После поминок, все разойдутся. Вы подъезжайте к восемнадцати часам. В воскресенье. На Мира, сорок восемь. Квартира три, первый этаж. Пожалуйста.

– Ну. – Катька хотела сказать что-то ещё, но передумала и согласилась: – Постараюсь.

– Выздоравливайте! – попросил племянник Евдокии Васильевны. И попрощался: – До свидания. Простите, если уж что не так.

Катька шумно выдохнула и начала подниматься.

Очередной звонок заставил её зарычать.

Не глядя на экран, она ответила:

– Да, она умерла. Похороны в воскресенье. Поминки в три. Всё! – и отключилась. В смысле отключила звонящего. Не глядя. – Всё, я зубы пошла чистить!

Мама достала Катьку, когда она была в туалете. То есть не совсем в туалете. Просто в этом же помещении располагались и умывальники.

Шумела вода, полусонные и полуголые тётки пытались приводить себя в порядок…

– Катюшка!

– Ну фто ефо?! – вполголоса взвыла Катька, закусив зубную щётку и давясь пастой.

– Ты живая? – судя по голосу, маме было не до шуток.

– Ефть фавианты? – Катька была зла.

– Что? – не поняла мама.

– Живая! – проорала Катька, напугав всех, кто был вокруг.

На неё заворчали, гаркнули:

– Ты что?! Здесь же больница!

– Здесь туалет! – рявкнула Катька, но всё же выскочила в коридор. – Короче! Что?

– Мне только что Настя позвонила, – голос мамы дрожал. – Ну Настя, твоя одноклассница! Сказала, что ты… – тут мама не выдержала и заплакала, – умерла. Сказала, что она тебе позвонила, а ей сказали: всё, похороны в воскресенье!

– Дура! – выдала Катька.

– Кто? – мама замолчала, вовсю шмыгая носом.

– Наська дура, – уточнила Катька. Рыкнула: – Приеду домой – прибью нафиг! – и снова уточнила: – Наську! – приходя в себя, поинтересовалась. – Ты меня сегодня будешь забирать? А то они несовершеннолетних без родителей не отпускают.

– Конечно-конечно! – засуетилась мама. – Я на один рейс подменилась, приеду. Но… – замялась она тут же.

– Лорку из садика забрать? – догадалась Катька.

– Ну и это…

– Заберу, – согласилась Катька. Спросила: – А что ещё?

– У тебя… на самом… деле, – голос мамы прерывался, – нормально?

– Ма-ам! – с соответствующей подростковой интонацией протянула Катька.

– Всё-всё! – забеспокоилась мама. – Увидимся!

На этом телефонные звонки не закончились.

Буквально через пять минут перезвонила Наська:

– Катька, мне твоя только что позвонила. Катька, я дура, да?

– Кто бы сомневался! – выдала Катька и в двух словах объяснила ситуацию: про умершую бабку, про эсэмэски на номера с её телефона, про звонки тех, кто получал сообщения…

– А-а! – протянула подруга. И засуетилась: – Ну, ладно. Тогда у нас урок. Всё.

Через минуту позвонила Ольга:

– А ты правда с Дробаном целовалась? А как целовалась? А как он целуется? А губы у него сухие или мокрые? А он тебя обнимал?

Катька с трудом остановила подругу:

– Ты почему не на уроке?

– Да-а… Ну как бы задержалась. Попросила Лизку предупредить, ну, типа в туалете. Ты же не звонишь, ничего не говоришь. Все новости через Наську. Ты представляешь, что она сказала?!

– Что я умерла.

– Во! – Ольга не договорила.

Катька её перебила:

– Значит, жить я буду дольше, чем вы все, вместе взятые!

– А Илья? – напомнила Ольга.

– Чего – Илья? – как бы не поняла Катька. – Сколько жить будет?

– Да не! Как вы с ним… это? Ну, целовались? – Ольгу, наверное, трясло от желания узнать все подробности – видимо, Наська рассказала ей про разговор с Катькой только-только – и слава Богу, что не вчера. – Ну?

– Да никак! – Катька скривилась, будто подруга могла её увидеть.

– В смысле?! – Ольгин вопль был истеричен.

– Да я его послала куда подальше, и всё.

– Ты?! Его?! – других слов у одноклассницы не нашлось.

– Всё, – попросила Катька. – У меня сейчас завтрак.

– Ага, – согласилась Ольга. Но не отстала: – Потом расскажешь?

– Если настроение будет.

– Обязательно-обязательно! Я ждать буду, слышишь?

Катька только нацелилась отключить связь, но смартфон, будто ожидая именно этого мгновения, за долю секунды до отключки в очередной раз дёрнулся в экстазе звонка.

– Ч-ч-чёрт! – прошипела Катька.

Высветившийся номер был незнакомым, но голос, ударивший в ухо уральским «чо», спутать было невозможно ни с каким другим.

– Чо, не ожидала? – спросил Лосось. И пояснил: – Я с отцовского телефона.

– И что? – Катька встала посреди коридора, умудрившись упереть руки в бока, а смартфон прижать к уху плечом.

– Завтра учебный день. Ты в курсе?

– Нет! – резко выдохнула Катька, не меняя позы. И задумалась: «Девки обо всём говорили, кроме этого. И что? Да ничего! Им всё пофиг!». Вслух сказала: – У меня освобождение от уроков до конца учебного года.

– У меня тоже! – хихикнул Лосев. – Но я всё равно завтра в школу пойду. А ты? Слабо?

– Что-о?! – протянула Катька.

– Приходи, – попросил Лосось вполне миролюбиво. – Тебя же сегодня выпишут.

– И что будет? – Катька сменила тон, поскольку ею овладело банальное женское любопытство.

– Ну, увидишь… – Лосев замолчал, волнительно подышал в аппарат и… отключился.

– Заинтриговал! – сама себе сказала Катька. Затем, ловко поймав скользнувший с плеча смартфон, набрала номер, с которого звонил Лосось и поинтересовалась: – А эсэмэски-то ещё будут?

Лосев не ответил, вновь отключившись, но через несколько секунд на Катькин смартфон пришло сообщение: «НЕ СВОЛОЧЬ».

– Да ну?! – не поверила Катька, не успев обрадоваться, потому что вслед за первой пришла вторая эсэмэска: «НО ГАДИНА».

Глава 12. Как бы про море

– Ты море видела? Настоящее море.

– Давно! Очень. Мне пять лет было. Ещё отец с нами был.

– Был? Ага. Но. А что-то запомнила?

– Волны запомнила. Камни. Я из них башенки делала – много. Их дети ломали. Разные. Бегали и пинали. А я плакала.

– А родители?

– Отец плавал. А мама говорила, что чем больше я башенок построю, тем больше уцелеет. Она мне и строить помогала.

– А море как?

– Ну… волны. Я плавать ещё не умела. Сейчас-то – да, в бассейн ходила. За класс первое место зимой заняла.

– Молодец.

– Сама знаю.

– Тоже молодец. Только вот представь себе, что море не синее, а зелёное.

– Так оно зелёным и было. Хотя называлось Чёрным, а мама говорило, что оно синее.

– Нет, я не про это! Вот представь: лес – и море.

– В смысле, море – лес?

– Ну да! Я сегодня утром проснулся, а в окошко – море! А я знаю, что я в лесу, в тайге. В домике гостевом, охотничьем. На Дальнем Востоке. Море там тоже рядом – океан, Тихий. Но он за горой. А тут – тайга. И в окно плещет! Волнами словно. Зеленью! Хвоей! Запах опять же.

– Окно открытое, да?

– Нет, закрытое. Но ощущения, что запах – насквозь: сквозь стены, стекло, через меня.

– Жуть!

– Жуть потом была…

– Реальная?

– Не то слово! Я с дивана встал, к окну подхожу, носом к нему прилипаю, а мне с той стороны – нос в нос – медведь! Морда – во! Здоровенная! И ощущение, что улыбается.

– И что?

– Я как заору!

– А он?

– И он тоже!

– А потом?

– А потом мне объяснили, что этого мишку гости прикормили. Сгущёнку ему оставляли. Он и повадился. Как кто приезжает или прилетает, под утро приходит и… улыбается. Сладкое так выпрашивает. Научился же!

– А почему утром?

– Так народ-то пьющий в основном приезжает. С вечера да ночью гудят, а утром отходят.

– И?

– А мишка, как я, алкоголь не переносит. Под утро, как всё немного выветривается, идёт.

– Здорово!

– А теперь ответь мне: почему, когда я позвонил, ты мне в трубку зарычала? Я-то ведь, грешным делом, подумал, что это опять зверь лесной припёрся – даже в окошко поглядел.

– Да-а! – Катька махнула рукой. – У нас тут бабулька вчера умерла. Ну я доброе дело сделала – всем её знакомым эсэмэски отправила. Вот и звонят. Достали уже!

– Зря ты так. Если звонят, значит, человек хороший был. Дай Бог, чтобы по нам так звонили, когда уйдём.

– Я ещё не собираюсь.

– Я тоже. Но кто знает… Я тут недавно с писателем познакомился. Фамилия Зеленин. У него стихи, оказывается, есть. Разные. Коротенькие – такие умильные! Одно мне запало. Называется «О кирпичах».

– Прочитаете?

– А как же! Слушай!

Катька поудобнее умостила пятую точку на своей кровати, приготовившись слушать долго, но стих действительно оказался коротким.

– Кирпич. Силикатный. Крепкий. Тяжёлый – всё здорово! Но почему на мою голову?!

Катька задумалась, а потом затряслась от смеха – захрюкала, заставив вздрогнуть Наталью.

– Ты чего?

– Да мне тут стихотворение прочитали! – Катька хрюкнула ещё раз.

– Ты с кем-то, не одна?

– Нас в палате двое.

– А-а! А мне пора.

– И всё?! – изумилась Катька.

– А что, понравилось?

– Да, – Катька искренне вздохнула. – Прямо как сказку прочитали. Про медведя. И море я вспомнила…

– Ну тогда я ещё раз позвоню. Правда, не сегодня.

– Ладно, – согласилась Катька. И дёрнулась: – Э-э-эй!

– Чего? – не поняли её.

– Давайте хоть, в конце-то концов, познакомимся! – потребовала она. – Меня Екатериной зовут. По отчеству Владимировной. Но оно мне не нравится. Я летом паспорт буду получать – сменю. Только ещё не решила, на какое.

– А меня зовут Матвей. По отчеству – Михайловичем, – мужчина на том конце явно куда-то торопился. Неплотно прикрыв трубку рукой, кому-то сказал: – Секундочку, я заканчиваю разговор.

– А фамилия у вас есть? – понимая, что сейчас придётся расставаться, заторопилась Катька.

– А как же! – Матвей Михайлович рассмеялся.

– Какая? – потребовала Катька ответа.

– Еврейская! – мужчина уже не рассмеялся, а расхохотался. – Всего тебе доброго!

– И вам, – вздохнула Катька. – Тоже.

Некоторые здорово умеют разговаривать. Им даже не нужно здороваться. Позвонил, спросил: «Ты море видела?» – и всё. И получился разговор. Хороший такой, даже настроение улучшилось! А то после завтрака.

На завтрак Катька пошла с Натальей. Той, правда, стыдно было – за лицо. Но Катька уговорила.

– Нормально! – сказала. – Здесь все ломаные да треснутые. Кому глядеть захочется?

И правда, глядели не особо. Кто ночь с болью промучился – не до чужих синяков было, кто только что поступил, не знал, куда двигаться, некоторые выглядели интеллигентно, а интеллигентам вести себя надо соответствующе, вот и вели…

Илья подошёл сзади:

– Привет!

– Не разговариваю! – отшила его Катька.

Однако Дробан не отстал. К ним за стол, конечно, не сел, но занял место за соседним – напротив. И весь завтрак буравил Катьку взглядом. Почти не ел.

– Уж очень ты его… зацепила, – заметила Наталья.

– Да ну его! – попыталась отмахнуться Катька.

– А парень видный, – Наталья сделала попытку улыбнуться, но тут же скривилась от боли, потому что от губы на щёку пошла кровяная трещинка.

Катька заволновалась, но женщина быстро достала из кармана халата платок и приложила его к губе.

– Очень больно? – спросила Катька, понимая: да, больно.

Наталья согласно качнула головой, на глаза набежали слёзы. Она прошептала:

– Я маме позвонила, чтобы пока ко мне не приходили. Не хочу, чтобы сын меня такую увидел. Испугается.

Некоторое время они ели молча. Меню: каша манная, хлеб с маслом, чай – немножко сладкий.

Катька почему-то представила, что это её отец избил мать до такого состояния – как Наталью. Подумала, что это она осталась дома, одна, без мамы. Ну или с бабушкой, которой, правда, у неё не было: мать из детдома, у отца родители рано умерли. Каково было бы ей? Без мамы.

– Зря вы так! – подумав, Катька обратилась к своей сопалатнице. – Ему так тяжелее будет. В тысячу раз! А так придёт, обнимет, на коленках посидит – спросит: больно? И вы всё расскажете. И он, может, поймёт, чтобы потом, когда вырастет, нормальным быть. Ему сколько?

– Два, – Наталья всхлипнула, – третий.

Сыну Наталья позвонила сразу после завтрака. Ну, понятно, не ему – бабушке, своей маме, но расцвела, когда и малыш что-то пробулькал в трубку. Самой Наталье никто не звонил. А вот Катьке… И до обхода, и один раз во время обхода, и потом – Матвей Михайлович.

Врач предупредил:

– Поверь мне, солнце нашего отделения! Не нужны тебе сейчас телефоны! И компьютеры, ещё раз повторюсь! И даже книг лучше избегать! И телевизор – подавно! Вот по телефону поговорила, и как себя чувствуешь? Голова кружится?

Катька призадумалась и скорчила грустную рожицу: точно, кружится!

– Вот! – Вадим Александрович с чувством поскрёб свою профессорскую бородку. И поставил точку: – И музыку не слушай! Как матушка приедет, пусть зайдёт сразу в ординаторскую, я ей выписку дам и – постельный режим! Дома. Без школы.

– А-га! – выдала Катька, вспомнив оригинальное приглашение Лосева – на субботу.

Отключить телефон она не успела – позвонили и без всяких яких спросили про море. И ей стало хорошо. И телефон она не выключила: ну и пусть звонят! К тому же мама тоже должна была с ней связаться – а как, если телефон отключить?

«Кстати, как люди жили без телефонов раньше? И вообще, была ли жизнь без телефонов? Вот человек в тайге, на Дальнем Востоке – медведи в окна улыбаются, и мобильная связь есть! Интересно, а медведи умеют пользоваться телефонами?»

Этот вопрос Катька задала маме. Мама умудрилась приехать до обеда. И Катька спросила:

– А как я есть буду?

– Ложкой и руками, – улыбнулась мама. – Дома.

И тогда Катька спросила:

– А медведи умеют пользоваться телефонами?

– А как же! – тут же отозвалась мама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.