Саяна Горская
Бывшие. Любовь с осложнениями

Глава 1

Женя.

Смотрю на снимок собственных лёгких. Чёткие контуры узлов и тень, которая в одну секунду перевернула мою жизнь.

Страх и паника выжигают меня изнутри.

– Ну, Алин, и что ты думаешь?

Алина, моя подруга и по совместительству онколог в краевом центре, молчит. Губы её сжаты в суровую и ровную линию. Она смотрит на меня долго, пристально, словно подбирает слова, тщательно взвешивая их в своей голове.

Но в её взгляде нет надежды.

Я читаю в них свой вердикт.

– Жень, ты и сама всё понимаешь, – отворачивается. – Результаты гистологии однозначны. Да и снимки…

Мир будто рушится вокруг меня. Складывается, как карточный домик.

– Это… Это онкология? – Спрашиваю, хотя ответ уже знаю.

– Да.

Желудок сжимается в спазме, совершая экстремальный кульбит.

Всё, чего я так хотела – дом, дети, счастливая жизнь с Богданом – теперь кажется недосягаемым. Оно медленно превращается в мечту, которую мне не суждено воплотить.

Мне всего тридцать три.

Еще пару недель назад я думала, что жизнь только началась.

А теперь…

Теперь она неумолимо движется к логическому завершению.

Что я чувствую?

Не знаю… Ничего. Пустоту.

Тотальную, всепоглощающую пустоту.

Алина обходит стол и обнимает меня своими худыми тёплыми руками. Кладёт подбородок на моё плечо.

– Родная, готовься-ка ты к химии. Чем быстрее начнём, тем лучше. И Богдана своего морально готовь, – тихо-тихо говорит она, покачиваясь вместе со мной из стороны в сторону.

– Богдана?

– Мужчины такое тяжело переживают. Они когда чувствуют себя беспомощными, начинают всякую хтонь вытворять.

Да, он может.

Он заботливый очень, чуткий, эмпатичный.

И хоть он ворчит вечно, что его мягкость мешает ему стать лучшим нейрохирургом, я знаю, что именно это и сделает его в итоге самым замечательным врачом.

– Ладно, я ему… Я скажу. Ты только не распространяйся сама, ладно?

– Не буду.

Я специально не в своей больнице диагностику проходила.

Решила избавить себя от сплетен и перешёптываний. Потому что там обязательно докрутят, переврут и накинут мне за спиной ещё диагнозов сверху.

Я ведь узнала совершенно случайно. Решила сделать полную проверку организма. Была уверена, что со мной всё хорошо.

Проверилась на свою голову…

И я, положа руку на сердце, не знаю, что лучше – знать и жить в этом стрессе, или пребывать до поры до времени в счастливом неведении.

Как врач я, конечно, за первый вариант.

А вот как человек…

Мне по-человечески страшно. До жути. До одури.

– Алин, а шансы?..

– Хорошие шансы, не дрейфь, – улыбается подруга. – Повоюем. Прогноз неплохой, вовремя обнаружили. Но это дело такое, знаешь… Главное – твой настрой. Держи хвост пистолетом.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но ничего не выходит. Вместо этого губы нервно вздрагивают и растягиваются в зловещей кривой ухмылке.

– Я поняла… Ладно. Спасибо.

– Давай, родная моя. Я рядом. Запишу тебя на понедельник к нашему пульмонологу. Сходишь к нему, пускай тоже глянет. И постарайся не нервничать сейчас, это лишь усугубит состояние.

Подхватываю своё пальто со спинки стула.

Выхожу из кабинета.

В голове туман и вата.

Я в таком неадеквате, что даже не помню, как добралась до машины.

Сажусь за руль. Холодная оплётка неприятно жжёт подрагивающие пальцы.

Сжимаю их крепче.

Вдыхаю в себя воздух, пытаясь осознать то, что внутри меня сидит теперь какая-то гадость, медленно меня убивая.

Еду домой.

Улицы, ярко освещенные фонарями, кажутся теперь враждебными. Их свет – ядовитым.

Город живёт своей жизнью – машины гудят, люди спешат по делам, толпятся на остановке в ожидании автобуса. Мамы гуляют с малышами. Мир шумит, пульсирует. У всех свои заботы. У всех – будущее.

А у меня теперь… Опухоль.

Как сказать об этом Богдану?

Это наверняка разобьет ему сердце.

Он сильный, но я знаю, что это его раздавит. Он решит окружить меня неусыпным контролем, начнёт поиски лучших врачей, поднимет связи, поставит всё медицинское сообщество на уши…

Я знаю, что так будет.

Он иначе не умеет.

За те два года, что мы вместе, он уже тысячу раз доказал, что сделает всё ради меня. И я ужасно боюсь, что он погрязнет вместе со мной в этом кошмаре.

Поднимаюсь в квартиру.

Ключ соскальзывает с замочной скважины, глухо царапая металл. Меня крупно трясёт и лихорадит. Щёки горят, а онемевшие губы не шевелятся.

Психуя, стучу по дверному откосу ладонью.

Чёрт!

Дверь открывается.

– Привет, – Богдан в белой рубашке, галстуке и пиджаке. При полном параде.

Красивый, как всегда.

Улыбается так, что у меня колени подкашиваются. А серые глаза, оттенком напоминающие налитое свинцовой тяжестью туч осеннее небо, смотрят на меня с любовью.

– Привет, – почти беззвучно выдавливаю на выдохе.

– Чего скребёшься? Я думал – мышка какая.

– Это всего лишь я…

Он забирает у меня сумку и делает шаг назад.

Вхожу.

Дома пахнет волшебно… Запечённым в духовке мясом, зеленью, свежими овощами.

Замираю на пороге, стараясь сдержать слёзы.

В груди жжёт, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы удержать себя от того, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

Улыбаюсь через силу.

– Ты готовишь ужин?

– Праздничный ужин! – С гордостью.

– Что за повод?

Богдан подходит ко мне вплотную, обнимает за талию. Целует нежно в уголок губ.

– Давай, раздевайся, мой руки, – помогает мне снять пальто, убирает в шкаф. – Сейчас расскажу.

Словно запрограммированная, делаю то, что велено.

Сажусь за стол.

Богдан сияет, как рождественская звезда, и наливает мне в бокал пузырящийся напиток.

Моё внутренне состояние никак не коррелирует с атмосферой реальности.

Чувствую себя лишней в собственном доме…

– У меня для тебя неожиданные новости, – закусывает Богдан от нетерпения губу.

– Да, у меня тоже есть новости, – мой голос предательски дрожит.

Отвожу взгляд.

– Правда? Рассказывай.

– Ты первый.

Богдан кивает.

– Помнишь клинику в Цюрихе?

– В которую ты хотел попасть на стажировку?

– Ага, – Богдан отрезает толстый кусок запечённой в специях свинины, кладёт мне в тарелку. Подкладывает салат из овощей. – Они позвонили мне сегодня. Ты представляешь, я прошёл отбор! Они меня ждут!

От его слов всё внутри меня разрывается.

Это его мечта… Он уже год грезит этой стажировкой.

Он всегда хотел быть лучшим, учиться у лучших.

Всё искал способы попасть туда, и вот…

И вот.

– Это здорово… – тру переносицу, стараясь скрыть повлажневшие глаза ладонью.

– Да! – Он смеётся. – Я могу уехать уже на следующей неделе.

– Круто… Поезжай.

– Жень, ты же поедешь со мной? – Хмурится вдруг. – Это на полгода минимум. А если я зарекомендую себя, как хороший специалист, то смогу задержаться там. У них передовые технологии, лучшая аппаратура…

Он мечтательно закатывает глаза.

– Жень, ну чего молчишь? Может, и у тебя будет возможность устроиться в гинекологическое отделение, – Богдан сжимает мою ладонь, лежащую на столе, в своей. Сканирует пристально моё лицо. – Или, ещё лучше, сделаем ребёночка, как и хотели… Сейчас самое подходящее время.

Моё сердце сжимается и исходит кровью.

Сейчас не самое подходящее время… Совсем-совсем не подходящее.

Нет, я не могу ехать. Я буду для него обузой.

Его мечта – стать лучшим нейрохирургом.

А я…

Я – это диагноз, лечение, боль и несколько курсов химии.

Если я поеду, то он не сможет сконцентрироваться на стажировке.

Если не поеду – он тоже не поедет и будет скакать тут вокруг меня. А я потом всю оставшуюся жизнь, может быть и не слишком длинную, буду чувствовать вину за то, что лишила его шанса на будущее.

А ведь он так много работал, так упорно шёл к своей мечте.

– Богдан, я… Нет, я не поеду.

– Почему? – Брови хмуро встречаются над переносицей.

– Богдан, – делаю глубокий вдох. – Мне тоже нужно тебе кое-что сказать.

Его взгляд тревожно замирает на моём лице.

Глава 2

Женя.

Молчу.

Я не знаю, что говорить.

Вот он сидит передо мной – уверенный, счастливый, полный энтузиазма. А я должна разрушить его мир и грёзы.

Он не понимает, почему я молчу. Теряет терпение.

– Что значит «я не поеду»? – Голос его остаётся спокойным, но я чувствую нарастающее напряжение. – Мы же говорили об этом. И планировали ехать вместе, если меня возьмут. Женя, это же шанс! Нельзя его упускать!

Нельзя, да.

И ты его не упустишь.

Опускаю взгляд в тарелку на нетронутый кусок ароматного мяса.

Богдан прекрасно готовит.

Он вообще идеальный…

Сердце колотится так, будто собирается проломить мою грудную клетку и сбежать отсюда.

Прикладываю к нему ладонь, втрамбовывая обратно.

– Богдан, – пытаюсь собрать мысли, но в голове полнейший хаос. – Я не поеду, потому что… Потому что я хочу расстаться.

Мои слова зависают в воздухе над нами лезвием гильотины.

Богдан замирает, но уже через пару секунд выходит из ступора.

– Что за глупости? – Резко, громко. – Жень, ты что себе там придумала?

– Это правда.

Он смеётся коротко, нервно.

Отрицательно качает головой.

– Нет. Я тебе не верю. Это шутка, да? Ты решила пошутить?

– Богдан… Я серьёзно.

– Жень, прекрати. Ты что, сошла с ума?

– Я от тебя ухожу.

– Ты не можешь просто так сказать мне, что всё кончено. Почему? Нет ни единой причины! Ты любишь меня, а я тебя. У нас всё хорошо. Женя!

Нет, он не сдастся и не отстанет.

Но я должна додавить.

Должна сказать то, что точно уязвит его и убедит уйти.

И мне гадко от самой себя за то, что я собираюсь произнести вслух.

Всё моё тело сопротивляется. В горле вмиг пересыхает, язык словно набухает и прилипает к нёбу.

– Я ухожу, потому что я люблю другого мужчину, – несмотря на отвращение от самой себя и жгучего стыда, что разливается сейчас по венам вместе с кровью, я заставляя себя смотреть ему прямо в глаза.

Лицо Богдана меняется.

Его уверенность, спокойствие, сила – всё это рушится.

– Что? – Неверяще шепчет.

– Всё так. Поэтому твоя поездка очень кстати, – зло смахиваю слёзы со щёк. – Прости, что не сказала тебе раньше, я… Я пыталась набраться храбрости.

Его лицо заливает краской от гнева.

Он встаёт из-за стола.

Делает пару шагов к коридору, но останавливается и резко разворачивается ко мне.

– Набраться храбрости? Для чего? Чтобы бросить меня? Чтобы сказать, что ты, не успев расстаться с одним мужиком, втрескалась в другого? – С неприязнью и гримасой неприкрытого омерзения. – Да кто ты после этого такая, Жень?

Его слова препарируют, режут меня на куски, но я не могу ничего ответить.

Я не хочу себя защищать.

Всё внутри кричит о том, что это ложь, что я делаю это ради него.

Но сказать правду – значит обречь его.

Он выходит в коридор.

Иду за ним.

– Богдан, прости. Мне очень жаль.

– Тебе жаль? – Он горько смеётся. – Какое удобное слово! Думаешь, им можно прикрыть что угодно?

Он хватается за пальто, сдёргивая его с плечиков. Его движения резкие, злые, угловатые.

– Что ж, совет вам да любовь, – бросает он через плечо. – Надеюсь, ты будешь счастлива с ним.

– Богдан, – я делаю шаг вперёд. – Пожалуйста, прости меня. Не держи на меня зла.

Он оборачивается. Глаза – чёрные дыры.

– Нет, Жень, так не получится. Я зол. Я чертовски зол. И я… Нет, я не прощу тебе этого. Никогда.

Он открывает дверь, делает шаг за порог.

– Завтра заберу вещи, пока тебя не будет дома. Не хочу тебя больше видеть.

Дверь захлопывается, и в квартире становится оглушительно тихо.

Стекаю по стене на пол, сжимаю голову руками.

Грудь будто стянули обручем, и я чувствую, что дышать больше не могу.

Это правильно, шепчет что-то внутри. Ты сделала правильно.

Но мне всё равно очень больно…

Глава 3

Три года спустя.

Женя.

Паркую машину на своём привычном месте на стоянке для сотрудников и на мгновение задерживаюсь в салоне.

Ещё одно утро, ещё одна гонка.

Бросаю мимолётный взгляд в зеркало заднего вида.

Ах, свежа, как майская роза! – Хотелось бы мне сказать, но, увы, это далеко не так.

Под глазами тёмные круги усталости, скулы впалые, волосы тусклые.

Однако, у меня вообще есть волосы! И это настоящее счастье. Потому что ходить в парике – это пытка. Всё чешется, колется и мешается.

И как же прекрасно, что этот этап далеко в прошлом.

Хватаю сумочку с пассажирского, выхожу из машины.

Бегу к клинике.

– Женька! Жень! – Слышу голос Риты.

Оборачиваюсь.

Она чешет за мной от своей машины на каких-то неимоверных каблучищах!

– Привет, Женёк! – Догоняет меня. Тяжело дышит. – Тоже опаздываешь?

– Ага. Уже второй раз подряд. Медведев точно устроит разнос.

– Тогда не тормозим, – улыбается Рита и подталкивает меня в спину в сторону входа.

Мы вместе заходим в клинику, пикаем пропуска, перекидываемся короткими приветствиями с коллегами у стойки ресепшена.

Просторный холл частной клиники полон движения: пациенты уже трутся тут с результатами анализов, медсёстры чирикают на посту.

Аромат свежезаваренного кофе смешивается с запахом дезинфицирующих средств.

Ах, симфония!

– Давай быстрее, – шепчет Рита, поторапливая меня, когда мы забегаем в раздевалку.

Мы молча переодеваемся и мчимся в конференц-зал, где уже вовсю идёт утренняя планёрка.

Все места заняты.

Олег Викторович Медведев, заведующий, бросает на нас тяжёлый взгляд. Коротко косится на часы, но ничего не говорит.

Святой человек!

– Итак, коллеги, – продолжает он, когда мы с Ритой устраиваемся у стены. – На повестке дня две хорошие новости.

– Нифига себе, сегодня прям аншлаг, – кивает Рита на забитый зал

Да, действительно. Сегодня все в полном составе.

– Во-первых, – Медведев важно поправляет галстук, – через неделю к нам наконец-то прибудет новый рентген-аппарат, который мы с вами так долго ждали! Ура, товарищи!

По залу проносится одобрительный гул.

Толпа жиденько и лениво аплодирует.

Да, мы этот аппарат ждали больше года, все возможные очереди отстояли.

– И, во-вторых, – Медведев делает паузу, словно наслаждается моментом триумфа. – Уважаемые коллеги, мы наконец-таки нашли замену Григорьеву и отделение нейрохирургии снова откроет свои двери для пациентов. Хочу представить вам талантливого врача и просто замечательного человека, который прилетел специально ради нас из Цюриха.

Нейрохирург…

Цюрих…

Мой мозг заторможенно пытается срастить два этих факта, тогда как бессознательное вопит от паники!

Я просто перестаю дышать.

В голове звон.

Нет, это не он. Кто-то другой… Тоже нейрохирург и тоже из Цюриха.

Мало их там что ли?

– Коллеги, – голос Медведева доносится откуда-то издалека, словно из-под толщи воды. – Прошу любить и жаловать, Богдан Андреевич Ларионов.

Мир вокруг замирает.

Я не могу двинуться, даже повернуть голову, чтобы убедиться, что это действительно он.

– Ой, хорош… – мурлычет Ритка. – Мать, ты глянь, какого нейрохирурга к нам ветром занесло.

Поднимаю растерянный взгляд.

Богдан.

Высокий, уверенный в себе, с лёгкой полуулыбкой, он неторопливо обводит глазами зал.

Он такой же, как раньше, но…

Нет. Он совсем другой.

Отстранённый. Возмужавший. И нет на его лице теперь ни тени прежней мягкости.

– Уважаемые коллеги, я рад быть здесь, – голос его холодной волной растекается по аудитории. – И я крайне благодарен Олегу Викторовичу за это предложение и возможность поработать в такой замечательной клинике. Надеюсь, мы со всеми найдём общий язык.

В этот самый момент его глаза встречаются с моими.

И тут же в них мелькает то, чего я боялась увидеть больше всего.

Неприязнь.

Отвращение.

Почти брезгливость.

Как в тот самый вечер, когда я собственными руками убила нашу любовь.

Земля уходит из-под ног.

Моё сердце замирает на секунду, а потом срывается в такой безудержный галоп, что мне кажется, его нестройное биение слышат все вокруг.

Богдан не отводит взгляда, словно бросает мне вызов.

Я же опускаю низко голову и пытаюсь сделать вид, что ничего не произошло.

Но внутри я уже рушусь…

Глава 4

Женя.

После окончания летучки я по стеночке двигаюсь к выходу из аудитории, мечтая слиться с интерьером или мимикрировать под тумбочку.

Я всё ещё чувствую на себе прожигающий взгляд Ларионова, но, к моему счастью, он сейчас слишком занят – его окружает толпа коллег, мечтающая познакомиться поближе с новым нейрохирургом из самого Цюриха!

Знаю я наших девчонок, они такой лакомый кусочек ни за что не пропустят.

Тфу на них!

Ты ревнуешь что ли, Женечка?

А Женечка ревнует, да.

Нет, понятное дело, он не держал три года целибат и женщин у него, должно быть, хоть отбавляй. Но одно дело, когда всё оно где-то там… И совсем другое – когда у меня на глазах.

В голове всё ещё мутно, а сердце стучит так громко, что кажется, оно вот-вот выскочит наружу.

Богдан.

Здесь.

В этой клинике.

В пяти метрах от меня.

И новость о его переводе шокирует меня до глубины души.

Нет, я предполагала, что он рано или поздно вернётся в Россию. Но я думала, что первым делом он отправится покорять Москву и крутые столичные клиники. Наша Красноярская больница хоть и частная, хорошая, с новым оборудованием и стильным ремонтом, но всё же простовата по меркам Богдана.

Ну, или нет…

Мимо проходят коллеги, переговариваясь о новеньком нейрохирурге. Кто-то смеётся, кто-то шепчет восторженное «из Цюриха, представляешь?!».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Не помогает.

Реальность расползается по швам.

Тащусь вперёд, ничего не соображая.

– Женька! – Догоняет меня Рита. Её лицо светится, глаза горят нездоровым энтузиазмом. – А ты чего даже ничего не сказала?

– По поводу?

– Ну… Новенький! – Она едва не подпрыгивает на месте. – Это что за тестостероновая гора?! Разве нейрохирургам можно быть такими симпатишными? Может, пойти ему свой нервный тик показать? Пусть проконсультирует…

Резко хватаю её за локоть и толкаю дверь сестринской. Вваливаемся туда.

Оглядываюсь, чтобы убедиться, что здесь никого нет.

– Ой, Жень! – Рита обиженно вырывает из моей хватки руку. – Ты чего?

– Чего-чего… Помнишь, я тебе про бывшего своего рассказывала?

Рита хмурится.

– А! Ну, помню. И что?

– Мой бывший… – Взмахиваю в воздухе ладонью, подгоняя Риткин мозг соображать шустрей. – Нейрохирург… Из Цюриха…

Терпеливо жду, пока подгрузится процессор…

– Подожди… – Распахиваются шокировано её и без того огромные глаза. – Так этот Ларионов и есть твой бывший?

– Да!

– Вот блин, – с чувством хлопает себя по лбу. – Титова, ну ты и дура! Такого мужика упустить! Это ж сколько мозгов надо иметь, м?

– Дура, да.

А чего отрицать?

Самая настоящая.

Рита шумно выдыхает и, скрестив руки на груди, смотрит на меня в упор.

– Ладно, тогда демонстрацию нервного тика придётся отложить. Но я одного не понимаю: почему ты всё ещё стоишь здесь? Иди к нему! Иди и скажи, почему ты тогда с ним так поступила!

Кусаю нервно губы до боли.

– Рит, ты правда думаешь, что он станет слушать?

– Ну… Мы можем взять галоперидол в психиатрии, и тогда у него не останется выбора.

– Сумасшедшая ты, Ритка, – не могу сдержать улыбки.

Дверь осторожно открывается.

В проёме показывает голова Расула.

– О, девчонки, – тёмные брови взлетают в приветствии. – А чего вы здесь шепчетесь? Небось, новенького обсуждаете?

Расул заходит, прикрывая за собой дверь.

Он высоченный, под два метра. Даже выше Богдана, наверное.

Плечи широкие, массивные. Глаза такие тёмные, что сливаются со зрачками.

Он выглядит устрашающе, но ровно до тех пор, пока не откроет рот. Как и подобает хорошему кардиохирургу, с сердцем у Расула полный порядок – оно огромное и доброе.

Наверное, поэтому мы так быстро сдружились втроём, и теперь не разлей вода.

– Нет, конечно. Нам этот новенький вообще не интересен, – отрицательно мотаю я головой.

– Расул, ты в курсе, что это и есть Женькин бывший? – Сдаёт меня с потрохами Ритка.

Моргаю ей многозначительно.

Спасибо, блин… Заклюют же теперь меня вдвоём.

– Да ладно?! – Расул в изумлении кладёт ладонь на лоб. – Офигеть! Хочу подробностей!

Я закатываю глаза и плюхаюсь на диванчик.

– Спасибо, Рита. Теперь я знаю, кому нельзя доверять секреты.

– Какие от меня могут быть секреты, а? Я же маг дел сердечных!

– Ты кардиохирург. Это несколько иное.

– Да, я кардиохирург, и каждый день воочию наблюдаю бьющиеся человеческие сердца, – Расул лезет в шкаф на стене, достаёт пакет с печеньем. Философски взмахивает им в воздухе. – Ну, или не совсем бьющиеся. Там уж как повезет. Печеньки будете?

Ритка тянется пальцами в пакетик.

– Да уж, Титова, попала ты, – Расул откусывая печенье, небрежно стряхивает с груди крошки. – Хуже, чем работать со своей второй половинкой, может быть только работать с бывшей второй половинкой. Он же наверняка станет тебя терроризировать!

– Или полностью игнорировать, – добавляет Рита.

Расул тычет в её сторону крекером, мол, как же ты права.

– Точно! А это ещё хуже. Нет оружия страшнее полного игнора.

С раздражением закрываю лицо ладонями, пытаясь справиться с нарастающим ощущением тотальной беспомощности.

Мой тщательно выстроенный маленький мирок вдруг сдвинулся и накренился. Я больше не чувствую себя в безопасности.

После того, как я вошла в ремиссию, мне пришлось буквально учиться жить заново. Искать внутри себя опору, выстраивать надёжный фундамент.

Болезнь подкосила меня во всех смыслах, а тяжёлый разрыв с Богданом оптимизма не добавлял.

Стыдно признаться, но иногда я даже ловила себя на мысли, что не хочу без него…

Не хочу.

Но упорно вставала, расправляла плечи и снова и снова шла в свои страхи.

А теперь… Теперь снова смута и хаос.

Он так близко, на расстоянии вытянутой руки, но никогда не позволит мне к себе прикоснуться.

– Господи, вы только хуже делаете! Вы же друзья и должны меня поддерживать!

– Так мы поддержим. Конечно. Но это не отменяет того факта, что ты попала. Может, тебе перевестись по-быстренькому, м? Куда-нибудь, скажем, в Якутию?

Расул хмыкает, довольный своей шуткой, но его взгляд тут же смягчается.

– Ну что ты, Женька, не реви! Прости, глупость сморозил!

Машинально провожу рукой по лицу и с удивлением осознаю, что по щеке действительно медленно скатывается слеза.

Одна единственная, глупая, предательская слезинка.

Расул заваливается на диван рядом со мной.

– Ну всё, всё, Женёк, – вздыхает и, отложив печеньки, сгребает меня в свои неуклюжие объятия. Осторожно гладит меня по волосам, и я почти верю, что всё будет хорошо. – Тебе нельзя нервничать, забыла? Мы же врачи. Кому, как ни нам, знать о влиянии психосоматики, а?

Дверь сестринской с шумом открывается.

Мы втроём вздрагиваем, словно застуканные на чём-то противозаконном.

– Вот, Богдан Андреевич, комната отдыха для персонала. Такие есть на каждом этаже… – Олег Викторович широким жестом обводит комнату.

Руки Расула напряжённо сжимаются на моих плечах.

Ритка зависает с полным ртом крекеров, перестаёт жевать.

В дверях стоит Богдан.

Его неласковый взгляд скользит медленно по моему лицу, опускается ниже к плечам и сканирует нашу с Расулом недвусмысленную позу.

Чёрт…

Глава 5

Женя.

Мы с Расулом отскакиваем друг от друга, как две отрицательно заряженные частицы.

Чувствую, как пылают мои щёки от стыда, словно после нехилой пощёчины.

Кажется, даже воздух в комнате застывает неподвижно, изумлённый тем, как глупо я снова сама себя подставила.

Это дар, Титова! Это дар…

Мне хочется оправдаться и закричать, что это вовсе не то, чем кажется, но, чёрт возьми, как-то слишком много в наших отношениях этого «не то, чем кажется».

Хотя о чём это я?

Никаких отношений между нами нет. Богдан просто меня ненавидит.

Ненавидит, да.

Не нужно быть ясновидящей и уметь читать мысли, чтобы понять это. Ведь все его мысли на мой счёт совершенно красноречиво отражаются сейчас на его лице: нос чуть сморщен у основания, губа сложены в кривую линию. Взгляд прищуренный, колючий. И серые глаза сейчас – не меланхоличное осеннее небо, а стальное лезвие скальпеля, препарирующего меня наживую.

У Богдана такой вид, словно ему здесь нестерпимо воняет и его вот-вот стошнит.

Он даже не пытается скрыть презрения.

Холод, сквозящий в нём, проникает под кожу, буравит мясо и вонзается в кости.

И в моей голове не рождается ни единого сценария, в котором Богдан бы согласился выслушать мои сбивчивые объяснения насчёт прошлого. Ни единого.

– Как видите, Богдан Андреевич, всё здесь продумано для удобства и полноценного отдыха наших врачей, – наконец откашливается Олег Викторович, стараясь сгладить неловкость.

Он знает, что мы дружим. Не надумает себе всякого непотребного.

А вот Богдана в обратном будет очень сложно убедить.

– Да уж, – хмыкает Ларионов. – Миленько у вас тут.

Богдан бросает последний шипастый взгляд в мою сторону, разворачивается и выходит.

Олег Викторович коротко постукивает по часам на запястье, без слов напоминая о том, что скоро начнётся амбулаторный приём.

Дверь захлопывается.

Лицо Богдана всё ещё стоит перед глазами, будто выжженное на сетчатке пятнышко после яркого света.

Сдавленно выдыхаю, отворачиваюсь и зажмуриваюсь.

Зачем он здесь? Зачем жизнь снова сталкивает нас?

Голос Олега Викторовича постепенно удаляется и стихает.

– Да уж, дело дрянь… – Нарушает тишину Рита. – Похоже, он действительно тебя ненавидит.

Расул молча и виновато поджимает губы, будто он только что всё испортил.

Тянусь по дивану к пачке с печеньем, зло засовываю одно в рот. Жую, не чувствуя вкуса.

– Всё, – категорично отрезаю. – Я больше не хочу это обсуждать.

Рита размыкает губы, чтобы что-то сказать, но я уже вылетаю из сестринской.

По коридорам клиники тянется лёгкий запах антисептика. Привычный, почти успокаивающий, хотя сегодня он совершенно не помогает.

Я спускаюсь на первый этаж в клинику. Сегодня у меня только амбулаторный приём. Это значит, что я могу отвлечься и заняться делом, за которое я цепляюсь, чтобы чувствовать себя нужной.

На ресепшене Оля передаёт мне ключи.

– Вы сегодня в первом, Евгения Сергеевна.

– Спасибо. Запись плотная?

– По завязку, – Оля склоняет голову к плечу. – Это ещё если внештатно не придут.

Натягиваю на лицо профессиональную улыбку.

Мои девочки-постоянницы, как птички, уже сбились в стайку у кабинета.

– Здравствуйте, Евгения Сергеевна! – Тоже улыбаются.

Кто-то с пузиком беременным уже, кто-то с эндометриозом…

На отсутствие пациентов мне жаловаться не приходится.

Открываю дверь.

– Ну, кто там у нас первый сегодня?

Работа начинается, а вместе с ней – возможность хотя бы на время забыть о присутствии Богдана в стенах этой клиники.

***

Подбиваю собранный анамнез в электронную историю болезни и отправляю в общую базу.

В дверь стучат.

Устало потягиваюсь, разминая затёкший позвоночник и плечи.

– Входите.

– Здравствуйте! – Скромно топчется на пороге девушка. Новенькая. Раньше её у себя не видела. – Я Долгорукова. На пятнадцать тридцать.

Коротким жестом предлагаю ей сесть за стол напротив.

Открываю карту.

Марина обследовалась раньше в другой клинике, жалобы стандартные – болезненная менструация, слабость.

– Евгения Сергеевна, вы последняя моя надежда, – Марина резко поднимает на меня глаза. Пальцы, сжимающие ремешок сумки, подрагивают. Голос спокойный, но вижу, что на взводе она. – Я уже не знаю, что делать. Мы с мужем три года пытаемся… А ничего не выходит.

– Три года пытаетесь забеременеть?

– Да. Я и тесты на овуляцию покупала… Всё строго по часам. Муж обеспокоен. Да и я…

– Спокойно, Марина, выдыхайте. Давайте обо всём по порядку. Вы давно обращались к гинекологу?

– Ну… Полгода назад. Там всё нормально было, только сказали, что с циклом какие-то проблемы. Мелочи. Выписали витамины и гормоны.

Киваю.

"Мелочи".

Как же часто за этим скрывается что-то куда более серьёзное.

– Хорошо, а цикл регулярный?

Она качает головой.

– Нет, не очень. То две недели задержка, то раньше времени начнётся. А когда приходит, то… Уж простите за подробности… Кровит так, что хоть с работы уходи.

Делаю пометки в карточке.

– Боли внизу живота?

– Да, постоянно. Живот как камень становится. Иногда тошнит, голова кружится.

– Температура?

– Бывает, но я грешу на переутомление. Работа очень нервная… – Её голос срывается. – Евгения Сергеевна, у меня подруга только под вашим кураторством смогла зачать. Тоже долго маялась. Помогите, пожалуйста.

В глазах – немая мольба.

Я прекрасно знаю это желание женщины стать матерью.

Ведь мы с Богданом тоже хотели и планировали.

И в Марине сейчас я узнаю себя, только несколько иную версию. Версию трёхгодичной давности.

– Мы обязательно со всем разберёмся и найдём причину ваших неудач. Но для этого нужно будет пройти несколько исследований. Для начала осмотр. Возможно, потребуется УЗИ. Это даст нам больше информации.

Она молчит, просто кивает, будто боится, что голос её снова предаст.

Пока Марина устраивается в кресле, я надеваю стерильные перчатки и распаковываю инструменты.

Марина напряжена в струну.

– Постарайтесь расслабиться.

Осматриваю шейку матки, беру мазки.

Пальпирую живот.

– Ой! – Резко.

– Болит?

– Да, очень, – через сжатые зубы.

Хмурюсь.

Матка увеличенная, болезненная, с признаками возможного эндометриоза или… Опухоли.

Но Марине я пока этого не говорю – не стоит раньше времени пугать.

– Одевайтесь.

Стягиваю перчатки, швыряю в мусор.

Сажусь за компьютер, заполняю бланк первичного осмотра и пишу рекомендации для пациентки.

Марина садится напротив. Ёжится, словно от холода.

– Евгения Сергеевна, там что-то серьёзное, да?

Пытаюсь подавить тревогу, пульсирующую внутри.

– Пока поставить точный диагноз я вам не могу – мало данных. Но есть признаки воспаления или, возможно, эндометриоза. Также я вижу, что матка увеличена. Нам нужно сделать УЗИ, чтобы понять, что происходит. А если будет возможность записаться на МРТ органов малого таза, то будет ещё лучше.

– Это… Это опасно?

– Всё опасно, если запустить. Но также почти всё мы можем взять под свой контроль. Не будем гадать. Я направлю вас на обследования, сдадите общий анализ крови, гормональный профиль. После этого будем решать.

Марина кивает, но я вижу, что глаза её влажно блестят.

Осторожно касаюсь её ладони, лежащей на столе.

– Марина, я беру вас под свой личный контроль. Всё будет хорошо.

– Правда? Вы обещаете?

– Обещаю, – передаю ей распечатанный бланк с направлениями.

– Спасибо вам, Евгения Сергеевна! Спасибо! До свидания!

– Всего доброго.

Она выходит.

Закрываю глаза, мысленно себя ругая.

Нельзя. Нельзя давать пациентам таких обещаний, потому что есть риск их не сдержать.

Но как человеку жить без поддержки?

Сложно… Мне ли не знать.

Однако у неё есть муж, она не одна и не одинока.

И снова вектор мои размышлений упрямо берет курс на Ларионова.

Хорошо, что работаем мы в сферах таких далёких друг от друга, что можем даже не пересекаться в стенах больницы.

Мотаю головой, прогоняя ненужные мысли.

Кыш! Хватит уже!

Дверь открывается, Оля врывается в кабинет.

– Евгения Сергеевна, Медведев срочно собирает врачей на экстренный консилиум! Явиться всем!

Глава 6

Женя.

Бегу по коридору стационара, заполненному пациентами и персоналом, но мне кажется, я всё равно слышу собственное сердцебиение. Воздух тяжёлый, пахнет антисептиком. Он вязнет в лёгких.

Впереди маячит розовый халат Тани – нашего второго гинеколога. Она тоже торопится.

Догоняю.

– И тебя дёрнули? – Бросает она на меня усталый взгляд.

– Оля сказала, собирают всех. Что-то экстренное.

– М-да, значит, будет жарко.

Мы переглядываемся. Таня хмурит изящные тонкие брови.

– Ты не в курсе, что там?

– Нет, весь день на приёме просидела.

– Я тоже…

Внутри сидит это гнетущее ощущение срочности.

Не люблю его… К нему сложно приспособиться, потому что иногда счёт идёт на минуты, и от скорости принятия наших решений зависит чужая жизнь.

Иногда очень страшно осознавать, сколько власти дано в наши руки.

Влетаем с Таней в конференц-зал, уже полный врачей.

Ритка с Расулом, живо что-то обсуждая, шепчутся в углу.

Богдана я замечаю сразу, как только захожу. Он стоит у большого экрана на стене, скрестив руки на груди. Сосредоточенно всматривается в снимок, но оборачивается, когда дверь за моей спиной громко хлопает, закрываясь.

Безошибочно определяет меня в толпе.

И если бы не ступор, сковавший моё тело, то я бы ни за что не вынесла этого взгляда – словно крюком влезли в самую душу, разворошили там всё и извлекли наружу нечто очень важное.

Олег Викторович молча подаёт нам с Таней распечатки – медицинскую карту пациента, в чью честь мы все здесь собрались.

Рывком опускаю в документ глаза и почти тут же ощущаю, как по спине пробегает неприятный холод.

– Пациентка, двадцать восемь лет, поступила три часа назад после ДТП, – громко рапортует Медведев. – Шоковое состояние, выраженная бледность, тахикардия, гипотония. Травмы: множественные переломы рёбер, травма живота с подозрением на повреждение внутренних органов, признаки внутреннего кровотечения. Сейчас пациентка на операционном столе, наши хирурги уже работают и принимают стабилизационные меры. Нам же с вами необходимо экстренно определить объём и приоритетность дальнейших вмешательств.

В конференц-зале становится совсем тихо. Все напряжённо изучают данные в распечатках.

Бегу глазами по строчкам.

Высокая СОЭ и лейкоциты. Гемоглобин и эритроциты, напротив, очень низкие.

Поднимаю голову.

– Нужно проверить состояние органов малого таза, исключить кровотечение и…

– На КТ головы признаки травматической субарахноидальной гематомы, – холодно перебивает Богдан. – Давление на мозг растёт, состояние критическое. Нужна срочная декомпрессия, иначе потеряем все шансы спасти её.

– Да, но у неё явные показатели повреждения органов малого таза. Это может быть причиной кровотечения, – снова пытаюсь протолкнуть своё предположение.

Богдан бросает на меня взгляд, полный неприкрытого раздражения. Лицо каменное, губы сжаты в плотную линию.

– Давление на мозг – это вопрос жизни и смерти. Всё остальное может подождать, – говорит он, обращаясь, однако, к Олегу Викторовичу.

– Но кровотечение тоже угрожает жизни, – повторяю настойчиво. – Нужно провести дополнительное обследование, чтобы оценить состояние органов малого таза и решить, нужно ли срочное вмешательство.

Ларионов морщится, словно я сказала что-то совершенно несуразное

– Прошу прощения за грубость, но что здесь вообще делает гинеколог? – С пренебрежением. – Я думал, это обсуждение экстренного пациента, а не плановый осмотр в женской консультации.

Меня захлёстывает злость, топит волной обиды. От негодования учащается пульс, грозясь сорваться в тахикардию. Но я сжимаю кулаки, чтобы не показать свою слабость.

– Не стоит так преуменьшать мою значимость, Богдан Андреевич, – выдавливаю через сжатые зубы.

Он усмехается.

– Вашу значимость, Евгения Сергеевна, сложно преуменьшить. Это как делить на ноль. Скажите честно, как часто вы оперируете? Хотя бы раз в неделю стоите за хирургическим столом?

– Достаточно часто, чтобы понимать, что кровотечение может быть причиной летального исхода. Если это внутреннее кровотечение из малого таза, то промедление может стоить пациентке жизни!

В конференц-зале воцаряется стерильная тишина. Все, кажется, даже дышать перестали – с интересом наблюдают за извечным конфликтом врача хирургической и терапевтической направленности.

Я чувствую, как идёт пятнами от гнева шея и лицо.

– Олег Викторович, я настаиваю, – перевожу взгляд на Медведева в поисках поддержки.

Богдан перебивает меня снова:

– Я забираю пациентку себе. Первым делом спасаем мозг. Это приоритет.

Олег Викторович кивает одобрительно.

– Хорошо, Богдан Андреевич, так и поступим.

– А что с органами малого таза? Мы ведь должны проверить… – Робко подаёт голос Таня.

Богдан резко оборачивается к ней.

Его лицо озаряет демонстративно-благожелательная улыбка.

Он скашивает взгляд вниз, на хромированный бейджик, сияющий на груди моей коллеги.

– Блестящая идея, Татьяна! Рад, что в нашей команде есть думающие специалисты. Вы идёте со мной.

Таня, довольная и гордая собой, следует за Богданом на выход.

Растерянно смотрю им вслед…

Горло перехватывает, словно на нём сжимаются стальные клешни.

Молча глотаю обиду.

Голоса Богдана и Тани удаляются.

– Что с тобой, Титова? – Медведев с укором качает головой. – Как с цепи сорвалась, ей-богу…

– Олег Викторович, да я…

– Возвращайся в клинику, заберёшь пациенток Татьяны. Она пока здесь нужна.

Он уходит.

И все остальные тоже потихоньку расходятся.

Я же не могу двинуться с места. Ощущаю себя так, словно меня толкнули.

Внутри что-то с хрустом ломается.

Насколько же сильна его ненависть, раз он не может удержаться от шпилек даже в такой напряжённой ситуации…

– Женёк, ты как? – Рита обнимает меня за плечо.

– Нормально.

– Вообще не нормально. Выглядишь хреново, – на другое плечо ложится рука Расула. – Он, конечно, вообще не прав.

Вымученно улыбаюсь.

– Куда ты там советовал уехать? В Якутию?

– Отставить Якутию! – Хмурится. – Так, в конце рабочего дня не разбегаемся, дамы. Приглашаю вас в бар.

– Кто приглашает, тот и платит, – кокетничает Ритка.

– Скряга. Но так уж и быть, – густые брови Расула чуть приподнимаются. – За мой счёт.

– Нет, я не пойду.

– Тогда я тебя на плечо закину и унесу. Женька, ты же знаешь, не заржавеет за мной.

Улыбается вроде. А глаза серьёзные.

Да, не заржавеет…

– Да нет у меня настроения.

– Так вот, примем экстренные меры для его возвращения. Нужно как следует тебя встряхнуть, и я знаю только два рабочих способа: или бар, или разряд дефибриллятором. Выбирай, Титова.

Знаю, что и дефибриллятором меня долбануть за друзьями не заржавеет.

Вздыхаю.

– Ладно, чёрт с вами… Бар, так бар.

Глава 7

Женя.

Небольшое «окно» между пациентами стараюсь использовать с пользой для себя – пытаюсь привести в порядок мысли после стычки с Богданом.

Помешиваю кофе в изящном фарфоровом стаканчике.

Ложечка стучит о стенки – тонко, пронзительно и раздражающе.

Надо бы перестать, но я продолжаю, наблюдая, как кофе закручивается в маленькую спираль в центре стакана.

Откуда эта нелепая тревога внутри?

Глубокий вдох.

Глоток.

Горьковато-сладкий вкус обжигает нёбо, пробивается теплом сквозь комок нервов, стоящий в глотке.

На минуту становится легче, а потом опять – обида, злость, тревога. Круг замыкается.

Богдан…

Не могу перестать думать о нём.

Глупо. Всё это глупо.

Прошло ведь уже три года.

Целых. Три. Года.

Люди за это время успевают построить карьеру, создать семью, найти новую работу, с нуля начать жизни. А он, похоже, даже на миллиметр не сдвинулся с той точки кипения, в которой я его оставила.

Пытаюсь внушить себе, что так даже лучше. Что именно это – его холод, его ненависть и презрение – поможет мне поставить точку там, где до сих пор было многоточие.

Но мне страшно признать: нет, оно не помогает.

Я ведь прекрасно понимаю, почему он так смотрит на меня. Знаю, почему фыркает при любом моём слове, обесценивает мои знания, будто его личная миссия – доказать мне, что я здесь никто. Это всё понятно.

Гораздо хуже то, что мне не удаётся его игнорировать. Его взгляд прожигает насквозь, даже если я стою к нему спиной. А колкости он отпускает так мастерски, что ему даже не нужно повышать голос, чтобы выбить почву у меня из-под ног.

Нет ничего хуже, чем когда войну тебе объявляет человек родной и близкий, знающий досконально все твои стратегически слабые места.

Господи, мне только работать с ним не хватало…

Слово за словом, мысль за мыслью, я упираюсь в очевидное: если так будет продолжаться, я просто не выдержу. Я же знаю, как это работает. Ненависть в воздухе растёт, давит, перекрывает кислород.

Ненависть плохо поддаётся лечению временем. Она лишь усиливается, пока не найдёт выхода наружу.

Делаю ещё один глоток, и горячий кофе обжигает губы.

Секунда боли трезвит.

Может, уехать?

Почему нет?

Я ведь давно уже об этом думала. Красноярск, конечно, неплохой город, но что меня здесь держит?

Может, покрутить глобус, закрыть глаза, ткнуть пальцем в случайное место. Снова стать чужой в новом городе. Искать, создавать, заново строить. Это ведь лучше, чем оставаться здесь и каждый день ощущать эту ядовитую атмосферу.

А я смогу?

На секунду я закрываю глаза, откидываюсь на спинку кресла.

Смогу, наверное…

Но почему я чувствую, что бегство будет ещё большим поражением? Почему я не могу просто уйти – оставить всё это позади?

Он всё равно считает меня слабой. Не способной. Не стоящей даже капли уважения.

Вот это и останавливает.

Глупо.

Не его мнение. Не его фырканье.

Глупо позволить всему этому определять мою жизнь.

Три года.

Все три года я пыталась убедить себя, что он для меня больше не существует. Что я двигаюсь дальше, что у меня, как и у него, новая жизнь.

Но вот он здесь, рядом, совсем близко.

И я понимаю, что лгала себе все эти три года.

Богдан всё ещё в моей голове. Всё ещё внутри.

И он…

Ненавидит меня.

А я – люблю.

Делаю глубокий вдох.

Не думать. Не думать о том, как сложно теперь будет. Не думать о том, как сильно он влияет на меня.

Надо собраться. Просто собраться и заниматься тем, что я умею лучше всего – помогать людям.

Телефон звонит, на экране высвечивается имя Артёма, нашего анестезиолога, которого мы в коллективе между собой называем Айс, за его хладнокровие и невозмутимость.

– Да?

– Женя, готовься сменить коллегу, – безапелляционно.

– Что-то случилось?

– Таня не может найти причину кровотечения. Пулей, плиз.

– Бегу.

Бросаю трубку и мчусь наверх.

В предоперационной ждёт медсестра.

Быстро стягиваю с себя одежду, забираю из её рук стерильный хирургический костюм. Под шапочку убираю все волосы. На лицо маску, закрывающую рот и нос. После – халат, который медсестра помогает завязать на спине.

Мою руки, обрабатываю антисептиком, давая им обсохнуть на воздухе.

– Давайте перчатки, – вытягиваю ладони вперёд.

Медсестра подаёт стерильные перчатки. Ловким движением надевает одну, другую. Проверяет, чтобы они герметично сели на рукавах халата.

Вхожу в операционный блок.

Богдан стоит у головы пациентки. Он нагружает операционную команду своими короткими, резкими приказами. Череп пациентки вскрыт, изнутри блестит кость черепа.

В воздухе висит густое напряжение.

– Давление восемьдесят пять на пятьдесят. Долго не протянет, – Айс не отводит взгляда от мониторов.

– Жень, я всё проверила. Матка, трубы, яичники – всё цело, – Таня сводит брови над переносицей. – Кровотечение есть, но я не понимаю, где. Я везде посмотрела.

– Значит, не везде.

– Было бы неплохо, если бы вы приступили к работе, Евгения Сергеевна, – цедит Богдан.

Подхожу к операционному столу вплотную. В голове прокручиваю возможные причины кровотечения и план действий. Время на счету, и каждая минута может стоить этой несчастной жизни.

– Жень, надо было сразу тебе пойти, – шепчет Таня.

– Нормально всё.

Таня не выходит на экстренные операции, только на плановые. Так что не удивительно, что растерялась немного. Бывает. Она молодая ещё, три года практики.

– Сатурация падает, – тянет Айс. – Даю кислород.

– Таня, ретракторы. Дай мне доступ к матке. Отсос, – тяну руку.

Медсестра вкладывает инструмент.

Зачищаю пространство в малом тазу, убирая сгустки крови.

– Всё равно не видно, крови слишком много. Пинцет с тампоном.

– Давление падает, – раздаётся спокойный голос Айса.

– Стабилизируй, мне нужно время.

– Начинаю инфузию допамина. Вентилирую с повышенным давлением, чтобы компенсировать гипоксию.

– Побыстрей, Евгения Сергеевна. Мы спасаем мозг, а без давления это не имеет смысла.

– Здесь нет кнопки «ускорить», Богдан Андреевич. Помолчите и дайте мне делать свою работу, – убираю очередной сгусток, напряжённо вглядываясь в поле.

Руки Тани, сжимающие ретракторы, заметно дрожат.

– Смотри. Повреждение спряталось за параметрием. Венозное кровотечение. Ангиоклещи, быстро.

– Давление семьдесят пять на сорок, – сообщает Айс. – Уходит.

– Держи!

– Сердечный выброс снижается, поднимаю дозу норадреналина. Большая потеря крови!

Аккуратно фиксирую сосуд.

– Ещё не затянули?

– Сейчас…

– Шовный материал, – киваю медсестре. – Айс, показатели?

Ушиваю вену.

– Давление стабилизируется. Девяносто на пятьдесят.

Хочется выдохнуть с облегчением, но не позволяю себе.

Выдохну после.

Проходит несколько долгих минут, и, наконец, я поднимаю глаза.

– Готово. Кровотечение остановлено. Айс, что там?

– Сатурация девяносто семь процентов. Снижаю дозу норадреналина до поддерживающей. Гемодинамика стабилизировалась, продолжаю мониторинг.

– Отлично. Таня, зашивай и заканчивай здесь.

– Поправьте угол освещения, – просит Богдан, склоняясь над головой пациентки. – Приступаю к установке субдурального дренажа.

Разворачиваюсь к выходу.

– Хорошо, что всё-таки нашёлся специалист, который может с этим справиться.

Со злостью разворачиваюсь на пятках.

– Ваш сарказм сейчас крайне неуместен, Богдан Андреевич.

– Это не сарказм. Правда. Хорошая работа.

Я не вижу его лица, почти полностью скрытого за маской и хирургической шапочкой, но глаза…

Его глаза серьёзны, и в них действительно нет насмешки.

Размыкаю губы, чтобы ответить, но тут же поджимаю их.

Киваю.

Выхожу из операционной, стягиваю перчатки и развязываю ленточки халата за спиной.

Остатки напряжения наконец начинают отпускать моё тело…

Глава 8

Женя.

Прощаюсь с последней на сегодня пациенткой. Тру ошалевшие от усталости глаза с таким остервенением, что перед ними начинают кружить черные мушки.

Поясница ноет, ноги гудят, но самое неприятное – это ощущение, будто внутри меня всё стянуто в тугой узел. После сегодняшнего дня я должна быть опустошена, однако вместо этого всё тело словно находится в постоянной готовности к бою.

Телефон вибрирует на столе.

Расул: Мы с Ритой у выхода, ждём тебя. Скоро там?

Быстро набираю ответ.

Женя: Ещё минут двадцать.

Мне нужно просто выйти на свежий воздухе, пройтись, забуриться за столик в баре с друзьями и забыться в разговорах. Это единственное, чего я хочу.

Но сначала кое-что сделаю…

Выключаю компьютер, закрываю свой кабинет. Оли на ресепшене уже нет, и я кладу ключи в верхний ящик её стола.

В коридоре уже совсем тихо.

В конце смены больница всегда становится другой – вроде это всё те же стены, но атмосфера разительно меняется. Днём – это место, где люди выздоравливают, ночью – место, где они сражаются за свою жизнь. Давление падает, сердца останавливаются, дыхание прерывается, словно тьма приходит испытать, хватит ли у людей сил противостоять ей. Она, как безжалостный судья, подводит черту, и те, кто прошёл испытание, доживают до рассвета.

Ночь в больнице – это испытание и для пациентов, и для врачей. Но именно в это время ты особенно остро понимаешь цену каждой спасённой жизни, каждого упрямого удара сердца.

На лифте поднимаюсь на четвертый этаж в реанимацию – «ремка», как ласково зовут это место врачи.

Датчики тихо пищат, мониторы гудят своим механическим ритмом.

На посту сидит Яна, молодая медсестра. Подрабатывает здесь, пока заканчивает последний курс медицинского.

Она уставшая, с выразительными кругами под глазами, но всё равно приветливо улыбается, когда замечает меня.

– Здравствуйте, Евгения Сергеевна.

– Привет. Спокойно?

– Слава Богу! – Чуть прикрывает глаза Яна.

Ещё один интересный факт – врачи любят упоминать Бога. Даже те, кто в него не особо верит. Это что-то вроде невидимого щита, который мы выставляем перед собой. Когда ты каждый день видишь, как хрупка жизнь, иначе нельзя. Тебе просто необходима опора, хоть какая-нибудь. Кто-то, кто разделит с тобой груз принимаемых решений. Потому что очень сложно удержать такой вес на одних плечах.

– Как наша новенькая?

– Которая после ДТП?

Киваю.

– Тяжёлая, но стабильная, – Яна пожимает плечами. – В пятой палате она.

Ноги сами несут меня туда.

Толкаю дверь.

Внутри тусклый свет, приборы издают свои монотонные сигналы.

Девушка лежит под одеялом. На бледном полотне лица ярко выделяются налитые синяки и ссадины. Даже через все трубки и бинты видно, как она молода. Ей всего двадцать восемь. Её жизнь только начинается.

А теперь?

Теперь всё это висит на ниточке.

Подхожу ближе, рассматриваю данные на мониторах. Сердце стучит стабильно, давление держится. Грудь её слабо поднимается под ритм аппарата ИВЛ.

Её глаза плотно закрыты, а лицо, несмотря на травмы, спокойное. Почти безмятежное.

Но я знаю, какая буря происходит у неё внутри.

Эта девушка… У неё, наверное, есть мечты, любимый человек. Наверняка кто-то ждёт её дома. Кто-то, с кем она хотела разделить завтра утренний кофе.

Но её жизнь изменилась за секунду. И всё, что ей остаётся сейчас, – это бороться.

Дверь тихо приоткрывается.

Я оборачиваюсь.

Богдан, уткнувшись в планшет, заходит в палату. Поднимает медленно глаза.

Через тонкие прямоугольные стёкла очков одаривает меня таким взглядом, словно мне на голову ушат ледяной воды вылили, но не говорит ни слова. Игнорируя моё присутствие, он подходит к мониторам и вносит данные в планшет.

Рассматривает девушку.

Прочищаю горло, чтобы избавиться от спазма, сдавившего его.

– Ваш вердикт, доктор?

Он на секунду замирает. Поднимает голову и смотрит на меня поверх оправы.

– Эта ночь покажет, – сухо. – Но есть необратимые повреждения мозга. Высок риск когнитивных нарушений.

– Хотите сказать, что возможно изменение личности?

– Возможно. Даже вероятно.

– Это ужасно, – шепчу.

– Это жизнь, – бросает он равнодушно.

Сжимаю руки в кулаки. Не потому, что злюсь. Потому что чувствую, что могу потерять контроль над голосом.

– Надеюсь, у неё есть близкие, которые о ней позаботятся.

Он хмыкает, резко, почти насмешливо.

– Близкие люди не всегда бывают рядом, когда нужны, – отвечает он, и я вздрагиваю от этих слов.

Молчу несколько долгих секунд, которые своим писком отмеряет кардиомонитор.

– Богдан… Раз уж так вышло, что мы теперь работаем вместе, то давай поговорим. Всё обсудим.

– А разве нам есть что обсуждать?

– Да, – киваю. – Я же вижу, что ты обижен.

Он качает головой и фыркает, будто я сказала что-то смешное.

– Не проецируйте на меня свои комплексы, Евгения Сергеевна. Наши прошлые отношения не имеют никакого значения.

Его слова как удар. Даже не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

– Не имеют значения? – Задыхаюсь от возмущения. – Ты чуть пациентку не угробил из-за своей гордости и обиды!

– Вы заблуждаетесь, Евгения Сергеевна. У меня и в мыслях не было пытаться отомстить вам через пациентку. Я привык работать с профессионалами. Привык к тому, что мои коллеги обладают достаточными навыками и компетенциями. И когда я брал на операцию Татьяну, я по умолчанию предполагал, что она ничуть не хуже вас. Поэтому вопрос о намеренном зловредительстве здесь не стоит, как бы сильно вам не хотелось притянуть его сюда за уши. Однако, я признаю свою ошибку, и впредь буду выяснять уровень хирургической подготовки врача.

Слова слетают с его губ так чётко и слаженно, словно он готовил речь.

Я же в полном раздрае.

– И это всё? – Мой голос предательски срывается.

– Что ещё?

– Богдан, я хочу поговорить с тобой. Спокойно. О том, что тогда произошло. Возможно, ты не простишь меня, но хотя бы поймёшь…

– Ваши объяснения мне не нужны, – перебивает с раздражением. Морщась, словно откусил лимон, взмахивает в воздухе рукой. – Больше нет.

Он клацает по кнопке блокировки на планшете и суёт его в широкий карман халата.

Проходит мимо меня к двери.

– Богдан, – на каких-то вопящих в агонии инстинктах ловлю его за запястье.

Толчок в плечо.

Оказываюсь резко прижата к стене.

Лицо Богдана прямо напротив моего. Серые глаза жидкой ядовитой ртутью въедаются в мои.

Отвожу взгляд, но большой палец Богдана ловит угол моей челюсти. Давит, заставляя приподнять голову.

Его горячее дыхание опаляет щёку.

Наши тела так близко, что я чувствую его тепло – всё ещё родное, хорошо знакомое.

Богдан облизывает губы. Ещё немного подаётся вперёд.

Длинные пальцы на моей шее чуть подрагивают, впечатываются в истошно трепыхающуюся сонную артерию.

На короткое мгновение мне кажется, что сейчас мы неминуемо сорвёмся в поцелуй, но…

– Не смей. Меня. Трогать, – цедит он с ощутимой угрозой в голосе. Прикрывает глаза, словно даже смотреть на меня доставляет ему физический дискомфорт. – Больше никогда. Не смей.

Он резко разворачивается и выходит в коридор.

Обнимаю себя за плечи, выхожу следом.

– Богдан!

Не реагирует.

– Богдан! Ты не можешь меня игнорировать!

Ни на секунду не сбавляя скорости, он поворачивается, продолжая шагать спиной вперёд. Разводит руками в стороны, мол, смотри, могу.

Выходит из блока.

Разочарованно пялюсь ему вслед.

Из палаты напротив выходит Яна.

Она останавливается, смотрит на меня, потом переводит взгляд на двери, за которыми только что исчез Богдан.

– Что-то случилось? – Хмурится.

– Нет, – сглатывая ком в горле. – Просто обсуждали с Богданом Андреевичем дальнейшую терапию.

Яна понимающе кивает.

– Евгения Сергеевна, хотите конфетку? Меня тут угостили, а мне сладкое нельзя. – Улыбаясь, она идёт к своему посту.

Я следую за ней, не зная, что делать с этим раздражением внутри.

Яна открывает ящик и вытаскивает маленькую коробку дорогих шоколадных конфет в подарочном оформлении. Ставит передо мной.

– Угощайтесь. Мне мама говорит, что людям сладкое нужно, потому что без сладкого они вредные и злые.

Да уж.

Вот бы Богдану Андреевичу всю эту коробочку внутривенно, для профилактики вредности.

Беру одну конфету, зло закидываю в рот. Шоколад тает на языке, раскрывая горький привкус коньяка. Внутри терпкая и густая вишнёвая начинка.

Закатываю глаза, наслаждаясь вкусом, и на долю секунды забываю обо всём.

– Ян, слушай, а с родственниками девушки уже связались?

– Дневная смена связалась, да. Родители её не здесь живут, но уже в пути. Завтра будут у нас.

– А парень? Муж?

– Вахтовик. Они ипотеку взяли недавно, вот он и вкалывает.

– Ему сообщили?

– Да, тоже едет… Жалко так. Молодая совсем, – Яна роняет взгляд в пол. – Евгения Сергеевна, она же не овощ?

Содрогаюсь мысленно.

– Нет! – Закрываю коробку конфет перед собой. – Ты видела, сколько вмешательств она перенесла? И жива.

– Боец.

– Боец. Так что не сбрасывай её со счетов. Девчонка ещё покажет всем нам. Ладно, спасибо за конфеты, – киваю Яне и иду к выходу из блока.

Подхожу к лифту, нажимаю кнопку.

Пытаюсь не думать.

Пытаюсь убедить себя, что этот день, что всё это закончится, как только я окажусь за дверями больницы.

Я спущусь, переоденусь и проведу спокойный вечер с друзьями.

Но когда створки лифта открываются, я буквально цепенею.

Богдан, чтоб его, Андреевич.

Классическое чёрное пальто сидит идеально, через плечо небрежно перекинут шарф. Волосы чуть растрёпаны. И фонит от него снова этой недоступной холодной самоуверенностью.

Вздыхаю глубоко.

Первым порывом хочется сбежать, но я не позволяю телу этого сделать – слишком уж трусливо.

Дергая себя за какие-то невидимые рычаги, заставляю сопротивляющиеся ноги сделать пару шагов вперёд.

Нам вдвоём в лифте тесно.

Или мне только кажется?

Его запах – холодный, с горчинкой, будто свежий воздух морозным вечером – сводит меня с ума.

Мы стоим в молчании. Стараюсь смотреть на панель с кнопками, а не на его профиль, на его губы. Они такие… идеальные. И я бы отдала всё, чтобы прикоснуться к ним, чтобы снова почувствовать вкус его поцелуя, как раньше.

Вот бы мы застряли здесь. Тогда он бы не смог сбежать и я бы заставила его меня выслушать. Хотя, зная Богдана, он скорей вскрыл бы лифт, как консервную банку, и сиганул в шахту.

– Ты права, – нарушает он внезапно напряжённое молчание.

Резко поднимаю голову.

– Что?

Взгляд его вворачивается шурупом мне между бровей.

– Ты права, – повторяет. – Нам сложно будет работать в одной клинике.

Моё взвинченное до предела сердечко пропускает удар.

– Да. Поэтому мы должны спокойно поговорить. Как взрослые люди.

Лифт издаёт короткий звук, сигнализируя об остановке.

– Нет. Кто-то из нас двоих просто должен уйти. И это буду не я.

Двери открываются, Богдан выходит.

Я остаюсь стоять на месте, обалдевшая, ещё несколько секунд, пока двери лифта снова не начинают закрываться.

Выставляю вперёд руки, раздвигая створки.

На ватных ногах выхожу в холл.

Ритка с Расулом, уже одетые, сидят на диванчике у выхода. Богдан, проходя мимо них, награждает Расула взглядом весом в пару сотен атмосфер.

– Коллеги, – чуть кивает на прощание.

Автоматические двери за ним закрываются.

Глава 9

Женя.

Бар «Гадкий цыпленок» находится прямо за углом от больницы, что является его главным преимуществом, из которого вытекает и главный недостаток – здесь всегда можно встретить кого-то из коллег. Всегда. В любой день недели и, кажется, в любое время суток.

Кто-то отмечает успешную операцию, кто-то топит в алкоголе стресс, а кто-то просто зашёл убить пару часов до следующей смены.

Наш любимый столик прячется в углу зала у самого окна. Отсюда хорошо видно больницу, и это странным образом успокаивает. Как будто даже находясь в баре можно контролировать то, что происходит сейчас там.

– Неужели так и сказал? – Рита подаётся вперёд, скрестив руки на столе. Её глаза горят таким интересом и любопытством, что я немного раздражаюсь.

– Да, так и сказал. «Одному придётся уйти, но точно не мне». – Я нарочито копирую его холодный тон и манеру говорить.

Расул фыркает, откидывается на спинку стула и отставляет свой стакан с лимонадом.

– Жень, отправь его к Ритке. Пусть сердечко проверит. А если там что-то не так – ко мне на стол. Может, подправлю какие клапаны.

Рита поворачивается к нему с прищуром.

– Руки прочь от чужих клапанов, мясник. Вы, хирурги… Вам лишь бы кромсать да подправлять! К тому же, любовь – она не в клапанах.

– Да? Всё ещё придерживаешься теории, что она в левом предсердии?

– В левом предсердии, конечно, – серьёзно кивает Рита. – Оно же принимает кровь, насыщенную кислородом. А значит, с него всё и начинается.

Я закатываю глаза, но диалог друзей уже встал на старые рельсы.

– Всё начинается с левого желудочка, – поправляет Расул, назидательно поднимая указательный палец вверх. – Там берёт начало большой круг кровообращения. А любовь – это не кислород, а адреналин. Дайте мне скальпель, и я покажу тебе, где именно в сердце она живёт.

Рита поднимает брови, её лицо становится таким же надменным, как и тон.

– Я же говорю – мясник.

– Да ладно тебе, – усмехается он, игнорируя выпад. – Все знают, что главный клапан в любви – митральный. Если он не работает, то всё, никаких бабочек в животе. Только одышка и застой крови.

– Чушь, – парирует Рита. – Всё зависит от аортального клапана. Если он не пропустит кровь, то вместо любви будет ишемия.

Спорят, как обычно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.