Алан Брэдли
Когда лопата у могильщика ржавеет

Посвящается Ширли

Когда лопата у могильщика ржавеет,

Он эль пьет в долг и оттого грустнеет.

– «В конце», Эндрю Доддс

Alan Bradley

What Time the Sexton’s Spade Doth Rust

© Alan Bradley, 2024

©Amadeus Enterprises Limited, 2024

© Измайлова Е., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1

Все величайшие умы вселенной иногда по утрам раздражительны, и я не исключение. Если мне предначертано возвыситься над заурядностью, я нуждаюсь в одиночестве, подобно тому, как воздушному шару требуется газ.

Именно поэтому спустя минут пятнадцать после торопливого одинокого завтрака в Букшоу, я, спрятавшись под черным зонтиком, пришла на старинное кладбище Святого Танкреда – единственное место, где меня точно не потревожат.

Есть особый тип могильной земли, который под дождем начинает пузыриться. У меня есть теория касательно этого феномена, но перед тем, как изложить ее на бумаге, мне нужно будет явиться сюда для дальнейших изысканий.

По моему опыту, ничто не бодрит так, как пребывание на сельском кладбище под зонтиком во время дождя и сырости. Прямо над головой по черному шелку ливень отстукивает военный марш, нос жадно втягивает освежающую вонь могильных камней, мокрой травы и старого мха – запах, открывающий чертоги вашего разума, о которых вы даже не подозревали.

Мох на кладбище очень мягкий, но влажный. Миссис Мюллет говорит, что если я буду на нем сидеть, то заработаю ревматизм, и мне придется вставить новые кости.

Невзирая на холод и сырость, есть особенная прелесть в том, что я здесь совершенно одна (если не считать мертвецов).

У мертвых не бывает внезапных вспышек ярости и свирепости, они не швыряют тарелки и столовые приборы, не шипят и не раздражаются, у них нет обид и приступов неконтролируемого бешенства. Мертвецы просто лежат под вашими ногами, являя собой главное блюдо на роскошном банкете для жирных черных червей, а грибы тем временем радостно переваривают то, что осталось от деревянного гроба. Это мир гармонии и мрачной удовлетворенности, мир тихой благодати и красоты. Это радостный танец смерти.

Я вспомнила тот год, когда в Ночь всех усопших я устроила фейерверк в уединенном уголке этого самого кладбища, наклеив на каждую ракету этикетку с именем мертвеца, похороненного здесь и практически забытого.

Бум!

Это была Нетти Саваж (1792–1810).

Вжжух!

Сэмюэль Поул (1715–1722).

Тыдыщь!

Арден Глассфилд (1892–1914).

Бум! Бум! Бум!

Тройной залп в честь Энни Старлинг, главной старой девы местного прихода (1744–1775).

К несчастью, одна из ракет Энни угодила в церковную трубу, рухнула на дурацкую кучу мусора и устроила возгорание в доме божьем. Чтобы потушить небольшой, но сильный огонь, пришлось вызывать бригаду Бишоп-Лейси. Отец выразил свое неудовольствие, заставив меня совершить пожертвование в пожарный фонд, но, поскольку это были его деньги, конкретно эта часть наказания не доставила мне затруднений. Сложнее всего оказалось вручить каждое пожертвование лично, и сначала я мучилась, чувствуя себя червяком, но в результате перезнакомилась со всеми пожарными и познала химию тушения пожаров.

О, славные времена! О, если бы их можно было вернуть!

Теперь мои единственные друзья – это грибы. Когда порой меня одолевает бессонница, то притворяюсь, будто я гриб, тихо и незаметно ползущий по слизи в свете луны, жадно поглощающий беззащитные обломки коры и чавкая так, как может только гриб.

Чвяк! Славная сосновая иголка. Чвяк! Обломок горькой ивы. Чвяк! Неожиданно попадается щепка от крышки гроба со сладким привкусом формальдегида. Воодушевленная, я ползу дальше в надежде на что-то более питательное.

И так далее и тому подобное… пока не проваливаюсь в серый мутный сон.

Вернемся же к дождю и кладбищу Святого Танкреда.

Мне нужно уединение.

– Флавия!

Тысяча проклятий! Это Ундина, моя зловредная кузина и бич Букшоу. Как она меня нашла? Я припрятала мой верный велосипед «Глэдис» за порогом церкви, чтобы уберечь ее и от влаги («Глэдис» любит бегать под дождем, но ненавидит стоять под ним), и от лишних глаз.

Я присела еще ниже, медленно сжимаясь всем телом, как будто могла уменьшиться или вообще стать невидимкой. Возможно, эта вредина примет мой мокрый зонт за часть черного мраморного надгробья.

– Флавия!

Я затаила дыхание и стиснула зубы. В макинтоше и непромокаемой шляпе она выглядела маленьким вурдалаком.

Но она меня заметила.

– В чем дело, о драгоценная моя? – наконец выдавила я, смахивая каплю дождя с ресниц.

Она уставилась на меня, распахнув рот, как будто я только что спустилась с небес по золотой веревке.

– Почему ты постоянно преследуешь меня? – спросила я.

– Потому что я твой крокодил, – прошипела она, стукнула зубами и издала отвратительный щелкающий звук горлом. – Щелк-щелк. Щелк-щелк.

– Катись к чертям, – велела я.

– Ты чокнутая, – заметила она. – Ты в курсе? Чокнутая.

Я почувствовала подступающую тошноту. И прикусила язык.

– Я хочу, чтобы мы, ты и я, поклялись здесь и сейчас, – сказала я, – на священной могиле Святого Танкреда, так сказать, что мы будем добрее друг к другу. Мы обе сироты, помнишь? А сироты должны держаться вместе. Понимаешь, что я имею в виду?

– Эге-ей! – с энтузиазмом ответила она.

– Не говори «эге-ей», – сказала я. – Звучит, как будто ты говоришь из живота чревовещателя. Ты слишком много времени проводишь с Карлом Пендракой.

Карл – один из бывших ухажеров моей сестрицы Офелии, военнослужащий из Цинциннати, штат Огайо. Хотя пыл Карла поутих после того, как Фели вышла замуж за его соперника, он продолжал шататься вокруг Букшоу и после свадьбы, возможно, как говорит моя вторая сестра Даффи, «в поисках добычи попроще».

– Карл – отличный парень, – возразила Ундина. – Он учит меня пукать на мотив «Привет вождю»[1].

– Ундина! Что за грубости!

– Я хотела, чтобы он научил меня «Правь, Британия», но Карл сказал, что это концертное произведение и для новичка слишком сложное. Надо потренироваться, не так-то просто испускать тройной пшик. Пока что у меня получается только «Малютка Утка»[2]. Карл говорит, мне нужно научиться запускать контральто и сдерживать брызги. Так что я иногда прихожу сюда попрактиковаться. Ну понимаешь, во избежание эксцессов. Скажи, Флавия, отгадаешь загадку? Что это такое – белое с ручкой и летает?

– Не знаю и знать не хочу, – ответила я.

– Ночной горшок! – завопила она, складываясь пополам от смеха и хлопая себя по коленям.

– Ты отвратительна, – сказала я, сдерживая улыбку, чтобы не поощрять ее.

– Я не отвратительна. Я предприимчива. Ты знаешь, что француз по имени Жозеф Пуйоль ужасно разбогател, пуская газы при большом скоплении публики? И не просто музыкальные отрывки, он мог подражать животным!

– Не хочу об этом слышать.

– Карл говорит, что мне нужно увеличить количество капусты в рационе и добавить побольше бобов. А еще Карл говорит, что это заставит даже ангелов молить о пощаде.

– Меня это не интересует.

– Ты ханжа.

– Я не ханжа. Я приличный человек.

Ундина прищурила один глаз и оценивающе посмотрела на меня, будто я товар на восточном базаре.

– Ты де Люс из Букшоу. Вы все одинаковы. Кучка снобов. Крахмал и соус. Ля-ди-да. Понюхай мою юбку. Ибу часто над вами смеялась, знаешь ли.

Ибу – так она называла свою покойную мать Лену, встретившую свой ужасный и зрелищный конец под дождем из витражного стекла, некоторые элементы которого датировались XIII веком[3].

Ундина обеспокоенно уставилась на меня сквозь воображаемое пенсне и с надменным и неодобрительным видом запела:

     «Тише вы, тише, шептаться не стоит. Кристофер Врен нам лестницу строит».

– Не очень оригинально, – с трудом нашлась я.

– Она слышала это на спектакле в Оксфорде или где-то еще, – объяснила Ундина. – Но сказала, что эти слова идеально соответствуют де Люсам из Букшоу.

– Возможно, она права, – сказала я, демонстрируя ангельское смирение, но внезапно почувствовала себя грязной.

Что я могу сделать, чтобы воссоединить расколотую семью? Что бы отец подумал обо мне?

Внезапная смерть отца стала для меня сильным ударом. Все утратило смысл. Сначала я пыталась изолироваться и притвориться, что он все еще жив и просто недоступен, как обычно: где-то возится со своей чертовой коллекцией марок. Но шли дни, недели, тянулись месяцы, и я все чаще и чаще просыпалась посреди ночи в слезах. И при виде промокшей от влаги подушки я ощущала в глубине души стыд, причины которого не могла – или не хотела – объяснить даже самой себе.

Жена викария отвела меня в сторону для, как она обозначила, «короткой беседы». Она понимает, что значит быть одиноким, но я не должна чувствовать себя плохо из-за этого; одиночество – это не грех.

Когда кто-то переступает невидимую границу, отделяющую вашу частную жизнь, это всегда неловко. Пусть даже вам желают добра, но граница нарушена и уже никогда не будет такой непроницаемой преградой, как прежде.

Я поблагодарила ее за заботу, но не стала говорить, что меня пожирает не одиночество, а нехватка любви, и это тоже не грех.

Кроме того, есть кое-что еще.

Я первая соглашусь с мнением, что меня нельзя назвать обыкновенной девочкой в привычном понимании, но дело в другом: в моей жизни начало оформляться что-то странное и тревожащее.

Как будто между мной и реальным миром образовывается стеклянная стена – почти прозрачная, едва ощутимая: изолирующая меня мутная дымка. Нужно что-то предпринять, пока не стало слишком поздно: пока я не оказалась в ловушке, откуда нет пути на другую сторону.

Мне нужна подпитка.

Но начнем с практических вещей. Сначала лопаты и зубила, потом храмы.

Ундина наклонилась над могилой неподалеку, ковыряя в носу и притворяясь, что читает надпись.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Доггер попросил меня сходить за тобой и привести домой, – ответила она. – Немедленно.

– Есть конкретная причина?

– Я знаю только то, что смогла подслушать через дверь, – ответила Ундина. – Дело в миссис Мюллет. Кажется, она кого-то убила.

2

Мы неслись по асфальту, и шины «Глэдис» пели под дождем. Ундина, похожая на изломанного аиста, сидела передо мной в корзине, держась за руль и во весь голос распевая какую-то языческую песню с припевом «Унга-бунга». Я была слишком занята мыслями, чтобы заставить ее прекратить.

Убила? Миссис Мюллет? Вряд ли в это можно поверить. Кого?

Доггер поступил правильно, послав за мной Ундину. Единственный человек, кроме нас, кто оставался в доме, это Даффи. Моя сестра Даффи.

Я еще сильнее надавила на педали.

Пусть она… пусть она…

Мы пронеслись через ворота Малфорда и влетели на длинную каштановую аллею. Впереди я уже видела черный «Уолсли»[4] инспектора Хьюитта, припаркованный перед входом в Букшоу и внушающий дурные мысли. На водительском месте кто-то сидел – молодой констебль с ничего не выражающим лицом. Когда мы подъехали, он уставился на нас. Я его не знала. Он явно находится тут, чтобы помешать преступникам сбежать из дома.

Я резко затормозила, отчего Ундина полетела на гравий, еле удерживая равновесие на тощих дрожащих ногах.

– Осторожно, – сказала я. На самом деле я не хотела причинить ей вред.

Она пронзила меня взглядом из-под шляпы, но у меня не было времени на анализ.

Проходя мимо машины, я отсалютовала пальцами констеблю, но его крупное белое лицо за стеклом было неподвижно, как невыпеченная буханка хлеба.

Я влетела в дом и понеслась прямо в кухню. Я знала, что миссис Мюллет не позволит допрашивать себя за пределами своего царства.

Она сидела за кухонным столом с неподвижным лицом, но, как только она меня увидела, маска треснула, и она разрыдалась.

– О, мисс Флавия, – прорыдала она. – Вы должны сказать им… никого я не убивала… Я не… не могла!

Напротив нее неподвижно стоял инспектор Хьюитт с блокнотом в руке. Он кивнул мне.

– Мисс де Люс.

Так вот, значит, как теперь будет? Официально до кончиков ногтей? Мы с ним не раз сталкивались в прошлом, и каждый раз был другим, каждый раз мы начинали все сначала, как будто видим друг друга впервые.

– Инспектор, – сказала я, – не могли бы вы объяснить, что здесь происходит?

Лучше утвердить свой авторитет с самого начала, подумала я. В конце концов, это мой дом. Как мне объяснили сухие седые мужчины с огромными руками, он достался мне по сложно составленному завещанию матери.

Кажется, я застала инспектора Хьюитта врасплох. Возможно, он прочитал мои мысли по лицу.

Нас с инспектором объединяло неоднозначное прошлое. Он никогда не знал, чего от меня ожидать, в то время как я читала его как открытый телефонный справочник. Я много раз помогала ему в расследованиях, но, как со всеми, у кого власти больше, чем у нас (и о которых святой Петр завещал молиться Фоме: «за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте»[5]), это ничего не значило. Мои усилия оказались тщетны.

Именно в этот момент появился Доггер – внезапно, тихо и очень вовремя, как он умеет. Секунду назад его не было, и вот он стоит у входа в кухню. Он молчал, и я сразу поняла, что он хочет, чтобы на него не обращали внимания.

Доггер – наша опора: мастер на все руки, советник, садовник, защитник и друг. Он был в военном плену вместе с отцом, и шрамы на его душе до сих пор не зарубцевались. В один миг он мог быть несокрушимой стеной, в другой – хрупким дрожащим листом. Я коротко улыбнулась ему.

– Некая персона мертва, – наконец сказал инспектор. – Возможно, миссис Мюллет может предоставить объяснения.

Очень разумно с его стороны. Я знала, что правила запрещают ему делиться информацией публично, но миссис Мюллет вполне могла проговориться о том, о чем раньше умолчала. Хорошая игра, инспектор, подумала я.

– Инспектор говорит, это майор Грейли, – сказала миссис Мюллет, утирая глаза передником. – Он мертв. Вы знаете, что я готовлю и убираюсь у него в коттедже «Мунфлауэр», с тех пор как ваш отец… то есть полковник де Люс… простите, мисс Флавия… я не хотела…

Я сжала ее плечо.

– Он умер, – повторила она.

Но о ком она говорит?

Насколько я знаю, майор Грейли вышел в отставку несколько лет назад и обосновался в маленьком домике на окраине Бишоп-Лейси. Я его не встречала, но мне казалось, что он предпочитает уединение. Мелкий госслужащий – так он отрекомендовал себя викарию. Зачем кому-то убивать такого человека?

– Я знала, он любит грибы на завтрак, – продолжала миссис Мюллет. – И я пособирала немного по пути в его коттедж. Они растут за перелазом на поле Грейнджера. Вы знаете это место. Приготовила их и подала ему вместе с тостами. И бамц! Он мертв. Грибы оказались ядовитыми, и это моя вина, и ничья больше.

Грибы! Я не могла поверить своим ушам. Должна признать, что я долго молилась богу, Деве Марии и всем святым, чтобы мне подвернулось старое доброе отравление грибами. Не то чтобы я желала кому-то смерти, но зачем наделять девочку склонностью к науке, точнее, к химии, и не давать ей возможности пользоваться своими талантами?

Кроме того, миссис Мюллет собирала и готовила грибы уже лет сто и отлично разбиралась во всех их видах, как и любая женщина, живущая в сельской местности. Это она когда-то преподала мне основы, как разбираться в съедобных грибах, – задолго до того, как я углубилась в изучение более редких ядовитых веществ.

Тем временем миссис Мюллет продолжила тихо рыдать. Инспектор взглянул на нее с таким видом… что это было? Сомнение?

– Кто-то догадался послать за мужем миссис Мюллет? – спросила я, стараясь не смотреть на инспектора Хьюитта. При взгляде на него у меня появлялся странный привкус во рту. Мозг предварительно обозначил это ощущение как новую разновидность злости.

– Да, – сказал инспектор, – но его еще не нашли.

– Он ушел рыбачить, – прошептала миссис Мюллет. – Я говорила ему взять болотные сапоги, но он забыл.

Я положила руку ей на плечо.

– Все в порядке, миссис М., – сказала я. – Уверена, что здесь какая-то ошибка. Мы во всем разберемся.

Она накрыла мою руку своей ладонью, и я поняла, что мои слова услышаны.

Инспектор Хьюитт стрельнул в меня кривой, горькой улыбкой. Он не хуже меня знает, что закон не запрещает утешать обвиняемых.

– Я не скажу больше ни слова, пока не явится Альф, – заявила миссис Мюллет, утирая лицо фартуком.

Она давала мне дополнительное время на размышления, и я молча вознесла благодарственную молитву.

Тем временем Ундина настороженно рассматривала неподвижно стоящего в дверях Доггера. Бог знает, что у нее на уме.

– Еще несколько вопросов, миссис Мюллет, – сказал инспектор Хьюитт, – и мы отвезем вас домой.

Миссис Мюллет скрестила руки на груди и сердито уставилась в потолок.

– Что ж, – заметил инспектор Хьюитт, аккуратно засунув ручку «Биро» в хитрое отделение своего блокнота и закрыв его. – Тогда только один вопрос. Вчера перед завтраком майор Грейли был в добром здравии? Вы не заметили ничего необычного?

– Ну… он был молчалив. Накануне ездил в офицерский клуб в Литкот. Знал там кое-кого. Был там навроде знаменитости. Братья по оружию любили пропустить пинту и поболтать с ним. Делали ему маленькие презенты – мясо, масло, кока-колу, иногда сигару. То, чего нет в свободном доступе. Какая глупость, янки могут достать все, а мы до сих пор голодаем, хотя война закончилась восемь лет назад.

– Ясно, – сказал инспектор, делая заметки. – До того, как вы подали ему завтрак, он был таким же молчаливым, как после?

Несколько жестоко, на мой вкус, но, возможно, инспектор не имел в виду ничего дурного.

– Меня арестуют и повесят! – миссис Мюллет всхлипнула, вдохнула и зарыдала. – Закуют в наручники, наденут мешок на голову и поставят на помост. Так поступают с убийцами. Я читала в газетах.

Что нашло на миссис Мюллет? Запоздалый шок? Почему обычно практичная и невозмутимая женщина пришла в такое волнение?

– Вы не убийца, миссис М., – заявила я.

– Я приготовила грибы и подала ему своими руками, да? Вы думаете, его отравили, так ведь? Вы думаете, что во всем виновата я, и никто другой?

Она пошла по кругу. Смысла в этом нет.

– Инспектор, могу я увести ее прилечь ненадолго? – Попросила я. – Пока не придет муж миссис Мюллет?

– Думаю, да, – хмурясь, ответил он. – Это не по правилам, но не вижу в этом вреда.

По его голосу я поняла, что он разочарован. Инспектор надеялся на приступ разговорчивости со стороны миссис Мюллет, но лавочка не открылась.

Доггер шагнул вперед и подхватил миссис М. под руку, а я поддержала ее с другой стороны. Мы медленно повели ее через вестибюль и вверх по лестнице. Затем повернули в западное крыло.

– Мы положим ее в комнату Фели, – сказала я.

Офелия все еще совершает гранд-тур по Европе вместе с мужем Дитером, мыча от восторга при виде памятников Моцарту. Должна признать, что ужасно по ней скучаю, даже по ее жестокости. Фели может заставить вас смеяться, даже расчленяя на части. Жить с ней – это сладкая пытка, и я время от времени размышляла, как справляется Дитер.

Когда Фели уехала, в ее комнате воцарилась грустная пустота. Я почти скучала по тем временам, когда она вышвыривала меня из спальни. Странное ощущение – наваждение наоборот.

Мы с Доггером осторожно провели миссис Мюллет, обмякшую, как мешок с влажной мукой, в комнату и уложили на кровать. Доггер закрыл дверь.

Повисла тишина.

Миссис Мюллет громко чихнула и открыла один глаз.

– Ладно, – сказала она и внезапно села. – Этот человек выводит меня из себя, вот что я вам скажу. Ненавижу, когда со мной обращаются как со старой шарманкой. Я знала, что нам нужно потянуть времечко. Надеюсь, вы не против, что я добавила немножко драмы.

Мы с Доггером переглянулись.

– Так это был спектакль! – сказала я.

– И очень профессиональный, если мне позволено сказать, – добавил Доггер.

– Я же играла Офелию в юности, – гордо заявила миссис Мюллет. – «Амлет», так это называлось. Постановка театральной ассоциации. Два раза. В пятницу вечером и в субботу днем, вот как это было.

Она откинулась на кровать, опираясь на одну руку и прикрыв лоб локтем другой. После короткой паузы произнесла:

– «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!»[6]

Этот глубокий низкий голос не мог принадлежать миссис Мюллет, голос звучный, исполненный боли и трагедии, от которого меня охватила дрожь с головы до пят. Казалось, эти слова издала золотая труба с фиолетовой бархатной обивкой. Что за незнакомка живет в нашей кухарке?

Я поймала себя на том, что у меня отвисла челюсть.

– Вот черт! – сказала я.

– Чудесно, миссис Мюллет, – сказал Доггер. – Осмелюсь заметить, что вы – самая восхитительная Офелия, когда-либо украшавшая собой сцену – или опочивальню. – Он улыбнулся.

– О, не стоит, – мило покраснела миссис Мюллет, накручивая прядь волос на палец.

Но нельзя терять время. В конце концов, полиция ждет.

– Поскорее расскажите нам о майоре Грейли, – сказала я. – В нашем распоряжении, наверное, пара минут.

– Это было вчера, – начала миссис Мюллет. – Как я сказала этому инспектору, майор любил время от времени есть грибы на завтрак. Так что я собрала немного по пути к его дому. Мы называем их «пуговки Молли». Вы тоже их ели. Абсолютно безвредные. Изжарила их на масле, как написано в поваренной книге Элизы Эктон и как я всегда делаю – с солью, мускатным орехом и кайенским перцем. Он так и любил их, да. Точно как делала его матушка. Только так, и никак иначе. Я поставила перед ним тарелку и наблюдала, как он уплетает. Надела пальто и отправилась прямиком в Букшоу. Приготовила вам завтрак. И больше ничего об этом не слышала до сегодняшнего утра, когда явился инспектор Хьюитт.

«Что вам нужно?» – спрашиваю я.

«Вас», – говорит он.

«Меня?» – говорю. Я страшно удивилась.

– Инспектор сказал вам, что майор мертв? – уточнила я.

– Сначала нет, – ответила миссис Мюллет. – Он спросил, когда я последний раз его видела, как он выглядел, как себя вел и все такое. Все то же, что сейчас. Заметила ли я что-то странное… был ли кто-то неподалеку… И кто готовил грибы и все в таком духе. Я рассказала ему то же, что и вам.

– Он сказал, что обнаружил тело?

– Нет, – ответила она, подумав. – Вы знаете этих полицейских. Замкнуты, как раковины.

– О да, – заметил Доггер.

– Вы говорили инспектору, заметили ли вы кого-то еще в коттедже? – спросила я, внезапно подумав, что в доме был кто-то еще.

Мне показалось или глаза мисс Мюллет затуманились? Она явно подбирала слова для ответа.

– Я шла через кладбище, – сказала она. – И вы знаете не хуже меня, что можно увидеть на кладбищах.

– И вы видели что-нибудь? – уточнила я.

Ее челюсти сомкнулись, будто их сковал гипс.

– Что-то померещилось, – сказала она. – Должно быть, я съела испорченное яйцо.

Похоже, мне потребуется время, осознала я. Миссис Мюллет не из тех, кого можно поторопить и к кому можно отнестись несерьезно.

– Нам нужно вернуться вниз, – сказала я. – Нельзя заставлять инспектора ждать. Оставайтесь тут и отдохните, миссис Мюллет.

– О, я в порядке, – сердито сказала она, вскакивая. – У меня полно дел.

– Лучше подождать, – вступил Доггер. – Мы же не хотим, чтобы у инспектора сложилось превратное впечатление. Не так ли?

– Думаю нет, – согласилась миссис Мюллет, сбрасывая туфли на пол и вытягиваясь на кровати с блаженным вздохом. – «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!» – снова повторила она, и у меня напряглась шея.

Она скрестила руки и закрыла глаза, давая понять, что разговор закончен.

Что происходит в голове этой женщины, подумала я. Она что-то скрывает? Или просто склонна драматизировать? Или это бедное создание на грани безумия от стресса?

Или дело во мне?

Я начинала понимать по себе, что скорбящий человек живет в мире расколотых зеркал. Все не то, чем кажется. Мне нужно сосредоточиться, собраться и снова стать целостным, мощным, острым разумом, как прежде. И нужно сделать это быстро.

Начну с инспектора.

Я облачилась в невидимые доспехи Мисс Чопорности и отправилась вниз по лестнице.

Инспектор сидел за кухонным столом напротив радостной Ундины. Она сдвигала карты в колоде для игры в «Выгони Джека из города». Хотя Ундина всегда называет эту игру «Разори соседа», в Букшоу это есть и всегда будет «Выгони Джека из города».

– Теперь ваша очередь отвечать на мои вопросы, – заявила она инспектору.

– О чем тебя спрашивал инспектор Хьюитт? – мило поинтересовалась я, вваливаясь в помещение немного быстрее, чем планировала.

– Ни о чем, – ответила Ундина. – Он меня еще не обыграл.

– И, судя по всему, не смогу, – сказал инспектор Хьюитт, выравнивая колоду и протягивая ее Ундине. – Почему бы тебе не сбегать во двор и не помучить констебля Роупера? Он там скучает. Попроси его показать наручники. Это его всегда бодрит.

– Зловещие браслеты, да? – переспросила Ундина. – Уверена, что смогу избавиться от них. Для моего возраста у меня очень тонкие запястья, знаете ли.

И она испарилась донимать констебля Роупера.

– А теперь, – сказал инспектор Хьюитт, как только она исчезла, – я хочу окончательно прояснить один момент.

Я догадывалась, о чем он. И оказалась права.

– Я не желаю, чтобы ты вмешивалась в это дело, – объявил он. – Никоим образом. Это ясно?

– Да, сэр, – сказала я, наклоняясь вперед, протягивая ему правую руку для рукопожатия и одновременно пряча левую за спиной и скрещивая пальцы. – Совершенно ясно.

– Что ж, отлично, – продолжил он. – Рассказывай, что тебе известно об этом?

– Ничего, – ответила я. – Вы были тут раньше, чем я узнала.

– Что ж, пусть так и будет, – сказал он, убирая свой неизменный блокнот и напуская привычный официальный вид.

Ха! Контрольный выстрел. Мне это прекрасно знакомо – как и любому человеку, у которого есть старшие сестры. Первым моим порывом было расшаркаться и рассыпать воображаемые розовые лепестки к его ногам, затем пасть на колени и покрыть его черные ботинки поцелуями. Но я сдержалась.

– Да, сэр, – ответствовала я, одаряя его милой, но серьезной улыбкой, которая в моем каталоге проходит под номером Д22 – дерзкая.

Он долго смотрел на меня, едва заметно кивнул и удалился.

После того как он ушел, я выдохнула и приготовила себе сэндвич с вареньем.

Сестрица Даффи вплыла на кухню, когда я облизывала пальцы.

– Я пропустила все веселье, да? – поинтересовалась она.

Я пожала плечами.

– Смерть мелкого государственного служащего. Как в романах Найо Марш[7] или Агаты Кристи? Тоненький зеленый томик из киоска Смита[8], чтобы почитать в дороге.

– Откуда ты знаешь? Про мелкого государственного служащего?

Именно этими словами майор охарактеризовал себя викарию.

– Дымоход, – Даффи ткнула пальцем вверх.

Когда мы с сестрицами были младше, мы часто лежали на полу этажом выше и часами подслушивали через этот своеобразный горячий телеграф, приносивший новости и сплетни из огромного количества помещений. Зная, какие заслонки открыть или закрыть, мы могли слушать разговоры даже из самых удаленных гостевых спален.

– Отсюда следует, что инспектор уже пообщался с викарием, – сказала я, совершенно точно понимая, что это первый шаг в новом расследовании. Не видя тела, не изучив сцену преступления, я буду вынуждена работать задом наперед – как в Зазеркалье. Подвиги Геркулеса на цирковом велосипеде.

Что ж, в любом случае я собираюсь очистить честное имя миссис Мюллет. Все остальное будет приятным сюрпризом.

Конечно, я должна проконсультироваться с Доггером. Мы организовали агентство – «Артур У. Доггер и партнеры. Осторожные расследования». Хорошо звучит, не так ли? Мы могли бы выбрать название вроде «Сыщики в лайковых перчатках», но это разрушило бы нашу идею. Люди, нуждающиеся в наших услугах, умеют читать между строк.

Но сначала я должна закончить с Даффи. Миссис Мюллет все еще на втором этаже в другом мире – в том или ином смысле. Доггер за ней присмотрит.

– Итак, что ты о нем знаешь? О майоре Грейли, имею в виду.

Даффи пожала плечами.

– Не больше твоего, полагаю. Видела его в церкви. Водянистые глаза навыкате. Старомодный костюм, слишком тесный. Сидит в задних рядах и вечно хрустит таблетками от кашля во время службы. Если бы не очки Национальной службы здравоохранения[9], он был бы похож на мистера Пиквика[10]. Приходские дети и их заботливые родители любили его.

– Почему?

Даффи пожала плечами.

– Он ремонтировал их игрушки и все такое. Починил Нетти Тук скакалку, потерянную в поле и попавшую под плуг. Переплел ее, как сказал викарий. Она стала как новая. Должно быть, служил моряком. Носил малыша Джорджи Мэнди на спине на соревнованиях по бегу в мешках на празднике.

Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но, может, я просто становлюсь циничной.

– Но кто мог захотеть убить такого человека? – спросила я.

– Это воистину невероятно, не так ли? – сказала Даффи.

Даффи всегда говорит что-то вроде «воистину невероятно» в тех случаях, когда я сказала бы: «Что ж, я сбита с толку».

Полагаю, это дело вкуса.

– Но отвечая на твой вопрос, – продолжила Даффи, – никто не хотел его смерти – во всяком случае, в Бишоп-Лейси. Обычная канитель, Холмс. Всмотрись в знамения прошлого!

Сказав это, она с мерзкими видом потерла руки, цапнула последний ломтик моего сэндвича с вареньем, сунула его в рот и выплыла из кухни.

И как будто по заказу, дверь в огород распахнулась и, вытерев ноги, вошел Альф Мюллет.

– Где моя миссус? – поинтересовался он. – Я принес ей рыбы. – Он стоял, развернув плечи и выпрямив спину, как будто шомпол проглотил. Альф, неизменный солдат.

– Она дремлет наверху, – сказала я. – Боюсь, здесь было суматошно. Инспектор Хьюитт полагает, она кое-кого убила. Вы с ними не встретились?

– Я пришел через огород, – ответил Альф. – Как обычно. И кого же она убила?

– Я серьезно. Майор Грейли отравился грибами, которые собрала и приготовила для него миссис Мюллет. Инспектор в машине во дворе. Можете пройти через вестибюль, если желаете.

Альф выплюнул слово, которое я не должна повторять во избежание вечных мук, затем развернулся и промаршировал на выход. Он даже не попытается сократить путь через дом. Он подойдет к парадной двери, как положено человеку, знающему свое место.

Но когда он там объявится, не хотела бы я быть на месте инспектора. Даже за весь китайский чай в мире.

Еще в раннем детстве я научилась порхать как мотылек, вот и сейчас я вылетела из кухни в короткий темный коридор, оттуда в вестибюль. Подойдя к входной двери, я прижалась к ней ухом. Старое дерево служило огромным резонатором, и я слышала каждое слово так отчетливо, будто стояла рядом с инспектором.

– Полагаю, вы мистер Мюллет? – говорил инспектор.

Черт! Я пропустила первый выход.

– Полагайте, что хотите. Это свободная страна, – ответил Альф.

– Кажется, мы уже встречались? – спросил инспектор Хьюитт.

– Скорее всего, здесь, в Букшоу, – сказал Альф. – Пару лет назад, когда здесь снимали фильм. Тут кто только не околачивался.

Уфф! Осторожно, Альф, подумала я. Ты же не хочешь угодить в наручники?

– Теперь скажите мне, что это за чепуха насчет того, что моя жена кого-то убила?

– Никто не утверждал ничего подобного, – возразил инспектор. – Мне просто нужно задать ей несколько вопросов. Она очень расстроена, и я был бы благодарен за вашу помощь.

– Можете задать ваши вопросы мне, – сказал Альф, – и не беспокоить ее.

– Боюсь, это невозможно, – ответил инспектор.

– Почему? – возмущенно спросил Альф.

– Мы полагаем, что она может обладать некоторой информацией. Это все, что я могу сейчас вам сказать.

Альф что-то проворчал в ответ, что я не смогла разобрать, и потом я услышала шорох шагов по гравию. Нельзя, чтобы меня поймали за подслушиванием. Я развернулась и в несколько длинных прыжков пересекла вестибюль.

Звонок в дверь. Инспектор демонстрирует безупречные манеры.

Чужой человек, которого пригласили в дом, может выйти назад и вернуться без звонка, но период, когда он может это сделать, очень короткий.

Я быстро развернулась, сосчитала до пятнадцати и открыла дверь. Инспектор стоял на пороге, и Альф обходил дом в сторону кухни.

– А! – сказала я. Иногда «А!» достаточно.

– Не будете ли вы так добры пригласить миссис Мюллет, – сказал инспектор. – Уверен, мы быстро справимся.

Я открыла дверь шире и шагнула назад.

– А! Миссис Мюллет! – сказал инспектор, взглянув поверх моего плеча.

Я обернулась и увидела миссис Мюллет на верху лестницы, поддерживаемую Доггером. Они начали медленно спускаться. Ее лицо было пепельно-серым. Интересно, это пудра?

Я покачала головой, чтобы сфокусировать взгляд.

Они спускались по главной лестнице и вполне могли бы быть королем и королевой фейри во плоти. В один миг миссис Мюллет купалась в теплом свете воспоминаний, в следующий – выглядела как слегка подогретый завтрак Смерти.

Она что-то скрывает. Ну конечно же! Почему я раньше не поняла?

О, миссис М., подумала я. Во что вы ввязались?

Когда они приблизились к подножью лестницы, инспектор Хьюит подошел и взял миссис Мюллет за руку.

Разве не мило, подумала я, но потом меня осенило. Нет. Постойте. Он проверяет ее пульс.

Я знаю, как работает подозрительный ум, поскольку я сама так устроена. Обладать блестящим умом не всегда легко.

– Пойдемте, я поставлю чайник, – сказала я, делая одновременно величественный и скромный жест в сторону кухни.

Дражайший друг моего покойного отца, викарий, демонстрировал освежающую прямоту в личной беседе. Он однажды сказал: «Чай и вера побеждают все».

Я не могла не заметить, что на первое место он поставил чай.

Значит, сейчас мне нужно открыть глаза и уши и закрыть рот. Быть Полли-поставь-чайник-де Люс[11]. Надо быть сдержанной.

– Инспектор Хьюитт и миссис Мюллет, пойдемте за стол. Я заварю чай, и Доггер достанет чашки и блюдца.

Доггер поднял руку, словно собираясь убрать прядь волос со лба, но в последний момент изменил движение, смахнув воображаемую пылинку с рукава. Я одарила его незаметной улыбкой из тех, которыми мы обмениваемся, и он ответил мне тем же. Один взгляд, в котором тонна смысла.

Я начала возиться с заваркой – идеальный предлог, чтобы задержаться и послушать.

– Итак, миссис Мюллет, – приступил к делу инспектор, открывая блокнот. – Продолжим с того места, на котором остановились?

– Я рассказала все, что могла, – сказала миссис Мюллет.

– Что ж, тогда расскажите еще раз, пожалуйста, – попросил инспектор.

Миссис М. извлекла носовой платок откуда-то из недр своего платья и приложила его к глазу, хотя я заметила, что слез не было.

Она кивнула.

– Возвращаясь ко вчерашнему дню, вы утверждаете, что собрали грибы утром по пути к коттеджу «Мунфлауэр», приготовили их, подали майору Грейли на завтрак, потом ушли и больше не возвращались.

– Да, – подтвердила миссис Мюллет.

– Не будете ли вы любезны объяснить в таком случае, почему два свидетеля независимо друг от друга заметили, как вы уходите из коттеджа «Мунфлауэр» через несколько часов после завтрака?

– Должно быть, они с кем-то меня перепутали, – сказала миссис Мюллет. – Бывает.

Я заметила, что Альф наблюдает за своей женой так же пристально, как инспектор, и даже более пристально. А она внимательно смотрит на него.

Что, черт возьми, здесь происходит, задумалась я, наливая чай. Если бы мне удалось застать миссис Мюллет в одиночестве, я бы вмиг вытянула из нее правду, но инспектор Хьюитт умудрился сбить ее с пути. Как она выразилась? «Этот человек выводит меня из себя».

Когда он умудрился вывести ее из себя? Где? Как? Почему?

Раздражение как мотив для убийства часто упускают – дело не в том, что миссис Мюллет убийца, дело в принципе. Даже незначительное раздражение, которое лелеют и питают, может превратиться в потрясающий и порой неожиданный приступ ярости.

Доггер как-то вскользь сказал, что ярость – родственница сложного процента[12], и этот комментарий от человека, никак не связанного с финансовой сферой, показался мне странным. Тем не менее я запомнила эти слова, и теперь, кажется, они объясняли, как инспектор Хьюитт вывел миссис Мюллет из себя, пусть я еще и не поняла почему.

У меня закружилась голова. Почему я не могу так же легко взять ситуацию с расследованием под контроль, как делала это раньше? Мне мешает невидимый туман? Теряю хватку?

Инспектор Хьюитт и миссис Мюллет сидели за столом друг напротив друга, неподвижные, как восковые фигуры.

Застой. Вот слово, которое я пыталась подобрать.

Кухонная дверь неожиданно распахнулась, и в помещение с грохотом влетела Ундина. То что нужно, подумала я.

– Флавия! Флавия! – она издала свой фирменный пронзительный вопль, слишком громкий для человеческого уха. – Ты только представь! Этот майор Грейли! Покойник! Он раньше служил палачом! Мне сказал констебль Роупер!

Стул инспектора Хьюитта с грохотом опрокинулся на пол. Ему потребовалась секунда, чтобы совладать с выражением лица, и он устремился в вестибюль. Дверь захлопнулась за ним с громким хлопком.

– Сработало, – сказал Альф еле слышно и коротко глянул на меня. Потом сказал жене: – Ты не глотнула чаю, милая.

Она подняла голову и одарила меня горестным взглядом со словами:

– «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!»

Иногда только и остается признать, что у тебя в голове опилки. И это тот самый случай. Меня вчистую уделала соплячка с лицом, похожим на недопеченный пудинг. Какой идиоткой, должно быть, я выглядела в глазах инспектора Хьюитта.

Терпеть не могу шипеть «Т-с-с!» и волочь человека за руку в коридор, но это именно то, что я сделала с Ундиной.

– Что, черт возьми, ты творишь? – прошипела я ей в ухо, чувствуя, как мое горячее влажное дыхание отражается от ее шеи. Я испытывала почти непреодолимое желание укусить ее, прямо как Дракула.

– Остынь, Флавия, – сказала она, отстраняясь. – Ты завидуешь, потому что я тебя обскакала. Представь себе заголовки: «Юная кузина докапывается до грязных подробностей, пока девочка-сыщик разливает чай».

– Надо вырвать твой язык и скормить его кошке, – сказала я.

Но она права: я действительно завидую. Я привыкла держать все под контролем, когда дело касается убийства.

– Как ты это сделала? – спросила я. – Имею в виду, вытащила информацию из констебля Роупера.

– Я надула его, – гордо ответила Ундина. – Меня Ибу научила. Человек в форме – легкая мишень. Надо только научиться целиться. Сначала я высказала восхищение его полицейским свистком. Ну а дальше проще простого.

Я задумалась, чему еще мать научила это дитя, – но лишь на секунду. На самом деле я не хочу знать.

– Знаешь, иногда ты даже похожа на человека, – признала я.

Она выпятила грудь колесом.

– Убирайся с глаз моих долой, – сказала я, но с улыбкой, и Ундина ускакала заниматься тем, чем занимаются эти комки слизи, когда им велят удалиться.

Мне надо взять контроль над ситуацией: я должна действовать, а не ждать, пока мне поднесут тарелку с объедками.

Когда я вернулась на кухню, Доггер поймал мой взгляд и сделал почти незаметное движение в сторону кладовки. Я последовала за ним.

Он повернулся ко мне и прошептал:

– Что нам делать, мисс Флавия?

– Я собиралась задать вам тот же самый вопрос, – сказала я.

Доггер посмотрел мне в глаза.

– Полагаю, мы должны заняться этим делом.

– Я надеялась, что ты это скажешь. Миссис Мюллет не должна пострадать. Это самое меньшее, что мы можем для нее сделать, – произнесла я.

Доггер кивнул.

– Предполагаю, что вы могли бы прогуляться по окрестностям коттеджа «Мунфлауэр». Полагаю, воздух там особенно освежающий.

Разумеется! Наиболее очевидное место для начала расследования – это коттедж «Мунфлауэр». Я должна обследовать территорию глазами, ушами, носом, пальцами и ногами, и мне надо сделать это быстрее, чем Боб Крэтчит[13] поставит точку.

Ровно через семь минут мы с «Глэдис» неслись к деревне с такой скоростью, как будто за нами гонятся все фурии ада. Скорее всего, так и было. Дождь прекратился, и небо начало проясняться.

3

Расположенный прямо за церковным кладбищем, дом майора Грейли был единственным зданием на узкой улице и совершенно не соответствовал своему имени[14]. Не место для романтического приключения, а скорее убежище для грусти и раскаяния в глубокой тени деревьев в конце Брамблинг-лейн – разбитой дорожки, которая ведет от северо-восточной части кладбища Святого Танкреда. Этот дом повидал много дождей и насквозь пропитался сыростью. Как будто летний домик царя Нептуна, подумала я.

Полицейские еще не успели разместить никаких запрещающих объявлений, и охраны тоже не было видно. Что ж, я ведь знаю, где сейчас инспектор Хьюитт? Устраивает разнос констеблю Роуперу в Букшоу, и он не запрещал мне уходить. Это дар свыше, и я вознесла благодарственную молитву старому доброму Провидению.

Поскольку передняя дверь была заметна с дороги, я прогулочным шагом обошла здание и подергала оконные рамы. Увы, окна были закрыты, и черный ход тоже.

Я обладаю неплохими навыками вора-домушника, что неудивительно для человека, имеющего старшую сестру. С учетом того, что у меня две старшие сестры, я просто легенда.

Я забралась на ветки подходящей груши и пролезла в удивительно красивое георгианское створчатое окно, выделявшееся на стене как Золушка среди уродливых сестер. Его отливающие зеленью стекла светились словно от гордости за собственную красоту.

На секунду я остановилась и прислушалась. Ничего, если не считать пения птиц во дворе. Сильнее всего в этом месте ощущалась атмосфера печали, непреходящая аура далеких и не очень счастливых времен.

Правда, это странно, что печаль первым делом определяется по запаху? Можно было бы ожидать, что первенство будет у глаз, но именно нос замечает ее первым. Печаль – как дым, решила я, это запах, возникающий на грани ощущений.

Я сделала мысленную пометку исследовать этот вопрос, как только у меня будет возможность, и, может быть, даже написать небольшую монографию на эту тему. Бог знает, в моей жизни было много грусти, которой хватит на пухлый том – или даже несколько, если мне захочется погрузиться в эту тему.

Я вытерла нос рукавом и осмотрелась.

Как жаль, что Доггер не здесь. Две пары глаз лучше, не говоря уже о двух носах…

Я не стала звать Доггера с собой в коттедж «Мунфлауэр», потому что, когда дело касается взлома, компания не нужна. И я не хотела толкать его на нарушение закона. Забраться в чужой дом – не такое уж преступление, но вы понимаете, что я имею в виду. И в конце концов, поскольку Доггер старше меня, от него будут ожидать, что он лучше разбирается в том, что хорошо, а что плохо.

Несмотря на соблазн покопаться в вещах мертвеца, сначала нужно хорошенько изучить место преступления, до того, как его – или меня – потревожат. Начнем с главного. Доггер будет мной гордиться.

На цыпочках я пошла в сторону кухни вниз по темной узкой лестнице, которая должна была скрывать прислугу от глаз хозяев дома, словно плащ-невидимка прямо из арабских сказок.

Кухня, наоборот, оказалась на удивление яркой – как картина Вермеера. Несмотря на недавний дождь, робкие лучи солнца в шахматном порядке падали сквозь высокие створчатые окна на темные доски пола.

В середине помещения располагался маленький добротный квадратный стол с единственным стулом. Очевидно, именно здесь майор Грейли встретил свой конец.

Отравление грибами – грязное дело: не то, о чем Элизабет Барретт Браунинг захотела бы написать стихи. Гриб, наколотый на вилку, – вовсе не поляна с грибами, эффектно открывающаяся вашему взору.

И здесь не осталось ни единого следа.

Вы бы никогда не догадались, что здесь произошло. Кто-то явно приложил много сил, чтобы прибраться, и я задумалась почему.

Как полиция это допустила? Или они сами все убрали? Кто-то из них так напортачил? Возможно, злосчастный констебль Роупер? Я с ним даже не познакомилась, но мое сердце уже устремилось к нему на нежнейших крыльях.

Я опустилась на колени и забралась под стол, наклонив голову, чтобы рассмотреть обратную сторону столешницы. В делах об отравлении есть то, что чаще всего пропускают, и это изучение нижних частей и обратной стороны предметов обстановки. «Медицинская юриспруденция» Тейлора об этом не упоминает; и Агата Кристи, кстати, тоже.

Тыльная сторона столешницы всегда темнее верхней, и этот стол не стал исключением. Я не сообразила захватить с собой фонарик, но это не помеха. В конце концов, кухня – это склад инструментов, и в ее ящиках и шкафах обычно полно всего.

Я встала на ноги. Решение обнаружилось в третьем ящике: набор посеребренных ложек. Я выбрала самую яркую, потерла ее о свою юбку и вернулась под стол. Нацелив ручку ложки на ближайший квадрат света на полу, я поворачивала мой импровизированный фонарик, пока он не отбросил луч света на тыльную сторону столешницы.

Я провела пальцем по грубым деревянным доскам. Они были слегка влажными – не сухая, как лист поверхность, какую ожидаешь найти в старой деревенской кухне. Я поднесла палец к носу. Запах хлорки ни с чем не спутаешь. Кто-то здесь прибрался. И совсем недавно.

Я выбралась из-под стола и перевернула стул.

Ага!

Я нашла недостающее: не частички непереваренной говядины, как в случае с призраком Марли[15], но следы непереваренных грибов. Я поскребла их ногтем.

Временами я благодарна судьбе за то, что перестала грызть ногти, и это тот самый случай. Остатки присохли, но не до такой степени, чтобы не подлежать анализу. Пока я отдирала их, мое внимание привлекла вспышка света: почти незаметная, но явно не воображаемая. Как будто где-то вдалеке мигнул маяк, замеченный вахтой на корабле.

Быстрый рывок к ящику со столовыми приборами – и вторая ложка для супа у меня в руке. Это будет непросто: с помощью первой ложки я сфокусировала солнечный свет на остатках грибов, а вторую ложку я перевернула, чтобы ее тыльной стороной отразить это что-то.

Я чувствовала себя девочкой с десятью большими пальцами из волшебной сказки, но, клянусь подвязкой королевы, у меня получилось!

Как я подозревала, отблеск света оказался кристаллом: крошечным, но тем не менее. Скорее бы вернуться домой и изучить его под мощным микроскопом Ляйца.

Чтобы быть хорошим химиком, требуются острое зрение и крепкий желудок, и у меня есть и то, и другое. Должна заметить, если я еще этого не сделала, что, хотя у меня есть пара очков для чтения в черной оправе, на самом деле мне они не нужны. Их всучил моему отцу недобросовестный офтальмолог в темной лавчонке рядом с Ковент-Гарден, и я надеваю их, только когда мне нужно вызвать сочувствие и у меня мало времени.

На секунду я думала, не похитить ли одну из этих ложек и не сделать ли на ней гравировку: «Необходимость – мать изобретательности». Прекрасный сувенир на память об этом необычном деле.

Но как же доставить содержимое желудка покойника в Букшоу? Нужно что-то мягкое, чтобы предотвратить дальнейшее разрушение. Что-то, что защитит от воздуха и пересыхания.

Озарение снизошло на меня, как ангелы науки с небес.

Я отвернула накрахмаленный плоский белый воротничок, который меня заставила надеть миссис Мюллет, нанесла остатки завтрака майора Грейли на изнанку и аккуратно вернула его на место. Никто не найдет здесь смертельный образец.

Внезапно свет заслонила какая-то тень. Кто-то прошел мимо окна? Вместо того чтобы упасть на пол или прижаться к стене, я замерла на месте, словно пойманный ястребом кролик. Любое движение, даже самое незаметное, может привлечь внимание.

Разве полицейских не учат не ходить под окнами? Я думала, им это вбивают в головы начиная с первого дня в полицейском колледже.

Я не осмеливалась даже переместить взгляд.

– Ты поймана, черт тебя возьми! – рявкнул хриплый голос прямо мне в ухо, и меня грубо схватили за локоть. Сердце ушло в пятки.

Я резко повернулась и обнаружила себя нос к носу с Ундиной.

– Я следила за тобой, – радостно объявила она, не дожидаясь, пока я начну отрывать у нее конечности.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я, опасаясь говорить громче.

– Вторгаюсь на чужую территорию, – сказала она. – Как и ты. Давай продолжим.

В моей голове пронеслись разные мысли – и ни одной доброй.

– Иди встань у входной двери. Найди окно. Сделай так, чтобы тебя никто не заметил. Крикни, если кто-то появится.

– Да, о великая! Благодарствую, о великая! – сказала Ундина, падая на колени и молитвенно складывая ладони.

Я вышла из комнаты, предоставив ее вариться в собственной глупости.

По темному коридору я вышла в переднюю часть дома. Пользуясь своим собственным советом, я выглянула сквозь занавески того, что я приняла за гостиную и откуда было хорошо видно калитку.

В поле зрения никого.

Я медленно повернулась, рассматривая помещение.

По сравнению со светлой кухней, маленькая мрачная гостиная казалась темницей. Стены оклеены унылыми обоями цвета кожи молодого человека, точно описанной Гилбертом и Салливаном:

     Юноша этот бледен и худ, Хоть долговяз он, но слабая грудь, По галерее плетется Гросновер, Юноша бедный почти уже помер![16]

На стенах висели многочисленные картины маслом, изображающие лошадей и гончих на фоне мрачных сумерек. В темноте прятался маленький темный ветхий стол.

Главное место в комнате занимал огромный кожаный диван-честерфильд серо-желтого цвета, напомнившего мне о некоторых любопытных видах грибов. Без сомнения, родом из какого-то богемного джентльменского клуба на Пэлл-Мэлл и предназначенный скорее для зала заседаний, чем для частного дома. Интересно, как такой огромный предмет меблировки оказался в Бишоп-Лейси? Он крупнее любого предмета в Букшоу.

Я потрогала эту штуку. Поверхность оказалась мягче и приятнее, чем можно было ожидать, – как щека девы Марии в юности. Такую кожу нельзя подделать. Так бывает, только когда ее годами полирует множество задниц, простите за мои слова.

После быстрого осмотра красного турецкого ковра (можно узнать о здешних обитателях куда больше, если изучить обе стороны ковра и пол под ним, чем если рассматривать, например, потолок) я направила внимание на темный стол в углу. Заурядный образец из магазинов «Армия и флот»: простой, долговечный и дешевый.

Я открыла ящики. Пусто.

Как странно, подумала я. Ящики существуют для того, чтобы в них что-то хранить. Пустой ящик означает, что либо в него ничего не положили, либо из него что-то забрали.

Возможно, стол купили совсем недавно. Может, майору надоело читать корреспонденцию за кухонным столом. Если так, то где он хранил бумаги?

С учетом приходящей кухарки (дражайшей невиновной миссис Мюллет), он, вероятно, держал их в спальне. Первым делом надо посмотреть там.

Но не успела я сделать и шага, как за спиной послышалось:

– Тс-с-с!

Я резко обернулась.

Опять Ундина.

– Я обыскала сортир, – сказала она. – Слишком чистый. И воняет «Слиппо».

Старое доброе «Слиппо» – моющее средство, которое есть в самых приличных уборных.

– Гм-м-м, – протянула я, почти готовая обнять ее.

– Смотри, – прошептала она, ткнув над моим плечом.

Не осмеливаясь сделать резкое движение, я медленно повернула голову и увидела, что у калитки тормозит машина. Я произнесла ругательство, от которого мои уши слегка порозовели.

Гром и молния на этого человека! Он как прилипчивая жевательная резинка на воскресной туфле!

Я вспомнила, как викарий однажды сказал мне: «Совпадение – это чушь».

Моя жизнь превращается в шахматную доску. Возможно, черно-белые квадраты на кухонном полу – это знак: Ундина последовала за мной на кладбище, инспектор Хьюитт сделал свой шаг в Букшоу. Я ответила появлением в коттедже «Мунфлауэр». Ундина пошла за мной сюда. А теперь снова инспектор Хьюитт. Я как будто падаю сквозь зеркало Алисы, и через несколько секунд здесь появится Красная Королева и скажет: «Привет, Флавия! У тебя есть хлеб и масло?»

Но мне на пятки наступала не Красная Королева, а Ундина.

– Быстро! – сказала она, дергая меня за локоть. – Надо спрятаться.

Но где? Мы в нескольких футах от передней двери, и в любой момент может войти инспектор. Двери и окна вне досягаемости. В комнате только два предмета обстановки – стол и честерфильд.

Стол слишком мал, чтобы спрятать нас обеих.

– Иди за мной! – сказала Ундина. Она нырнула за диван и исчезла как по мановению волшебной палочки.

– Ты где? – спросила я, пытаясь не паниковать.

– Внутри, – ее голос был приглушен кожей и лошадиным волосом. – Забирайся в дыру сзади дивана.

Я засунула руку между подушками. К моему изумлению, внутри этой штуки было полно места.

– Это моя щиколотка, – хихикнула Ундина. – Давай, пока нас не поймали.

Я легла и просунула ногу в диван.

– В офицерском клубе в Мандалае была такая штука, – прошептала Ундина. – Я часто там пряталась, когда таскала у них мелочь.

– Ш-ш! – сказала я. – Кто-то идет.

Я забралась в самую дальнюю часть дивана, толкаясь локтями и поясницей. Как выразилась бы Даффи, тут изумительный простор.

И тут было темно.

Шаги приближались, и я затаила дыхание. Я чувствовала ступню Ундины рядом с моим плечом, и, кажется, у нее дрожали пальцы ног.

Шаги остановились, судя по звуку, в нескольких дюймах от нас.

– Эй! – послышался голос. Это был не инспектор Хьюитт. Должно быть, кто-то из его констеблей.

– Эй! – снова позвал незнакомец. – Тут кто-нибудь есть?

Он почувствовал наше присутствие? Или заметил движение за занавесками?

Мы ждали, почти не дыша.

Шли годы. Века. Мелькали эпохи.

У меня начали летать мушки перед глазами. Нехватка кислорода, решила я. Мне нужно расслабиться и сделать глубокий вдох, как тибетский лама или индийский святой.

Медленно, тихо и с полнейшим самообладанием я начала втягивать воздух, и тут… пф-ф… рядом со мной как будто фея уронила нежный цветок.

Но потом меня как молотком ударила вонь.

Никакая это не фея. Это не нежная ромашка.

Это Ундина! Эта мерзкая вонючая дрянь Ундина!

Она издала беззвучный залп, который мог бы убить весь скот в радиусе одной мили и погубить все деревья.

Я чуть не задохнулась и с трудом совладала с собой, проклиная Карла Пендраку за то, что он научил ее этим дурнопахнущим фокусам.

– Кто здесь? – спросил неведомый констебль. – Я знаю, что вы тут.

Отлично, констебль, подумала я. Вас ждут великие дела.

И потом на меня напала смешинка. Она началась в горле, потом добралась до подбородка и груди и проникла в желудок. Я просто не смогла совладать с собой.

– Ладно. Выходите. Быстро.

В диван проникла рука, задела мой нос и схватила щиколотку Ундины.

– А ну, выходите, – повторил констебль.

Делать нечего, пришлось повиноваться. Я выбралась из-под подушек, хихикая и не в состоянии остановиться.

– Прошу прощения, – с извиняющимся видом сказала Ундина. – Это был Безмолвный убийца. Набросился на меня. Должно быть, виноваты кабачки, которые я употребляю в повышенном количестве.

И я снова залилась смехом. Ничего не могу с собой поделать.

Должно быть, это было то еще зрелище: две девочки, сгибающиеся от неудержимого смеха, и массивный полицейский констебль, чье огромное, бледное, чужое лицо, нависшее над нами, казалось, являло собой единственное светлое пятно в темноте комнаты. Он не был настроен на веселье.

– Начальник хочет поговорить с вами, – бесстрастно сказал он. – Машина. Во дворе.

– Не думаю, что мы знакомы, – произнесла я, с профессиональным и решительным видом протягивая руку. – Флавия де Люс.

– Я хорошо знаю, кто вы, – ответил он, ткнув большим пальцем в сторону окна и «Уолсли». – Начальник хочет поговорить. Машина. Во дворе.

Я высокомерно убрала руку и вытерла ее о юбку. Не говоря больше ни слова, я развернулась и направилась во двор.

Оставлю Ундину здесь, поскольку она уже познакомилась с констеблем в Букшоу и тут тоже могла бы извлечь массу информации. В обществе полицейского она будет в безопасности. На самом деле, если кому и стоит переживать, так это ему.

Оказавшись снаружи, я быстро оглянулась и увидела, что констебль стоит в дверях и наблюдает за мной. И выражение лица у него было не как у полицейского. Это что-то совершенно другое: взгляд поверженного соперника. Возмущение и негодование.

Собирается ли констебль воспользоваться находкой для своего продвижения? Хочет ли он использовать меня и Ундину, чтобы удовлетворить заветное желание своей стареющей заботливой мамаши? Захочет ли развлечь ее после службы историей о вонючем диване? Будет ли она смеяться? Преисполнится ли ее старое сердце гордостью за сына?

Но времени нет. Инспектор ждет.

Прогулочным шагом я двинулась к «Уолсли». Инспектор Хьюитт сидел внутри, глядя вперед и не шевелясь. Встал в позу. Я открыла дверь и села на пассажирское сиденье рядом с ним.

Повисло долго молчание. Один из моих талантов.

– Флавия, Флавия, Флавия, – наконец проговорил инспектор.

Я радостно улыбнулась, как будто только что его заметила.

Было время, когда мы с инспектором Хьюиттом были хорошими друзьями. Однажды его жена Антигона, которую я обожаю, даже пригласила меня на чай. Но потом у них родился ребенок, костер дружбы потух, и я не поняла почему. Дело в ребенке или я что-то не так сделала или сказала?

– Да, инспектор? – с готовностью отозвалась я, как будто в предвкушении нового поручения.

Вот! Я это сделала! Мяч снова на его стороне.

– Флавия, Флавия, Флавия, – повторил он.

– Да, инспектор?

Я могла играть в эту игру так же долго, как он, и ему это известно.

– Это должно прекратиться, – сказал он. – Я уже вежливо попросил тебя не совать нос в официальные дела. Теперь я снова это повторяю, уже не так вежливо.

Теперь корова вышла из сарая, лошадь из конюшни, говорите как хотите. Перчатка брошена.

– Это угроза, инспектор?

– Это предупреждение, – объявил инспектор Хьюитт. – Предостережение. Мой следующий шаг будет решительным. Очень решительным.

– Благодарю вас за совет, инспектор, – сказала я. – Приму к сведению.

Я открыла дверь автомобиля и вышла, не оглядываясь. Закрыла дверь медленно, с раздражающей осторожностью и с сильно преувеличенной заботливостью. А потом со всей небрежностью, которую я смогла изобразить, выкатила «Глэдис» из-под дерева, где ее припарковала, слегка протерла подолом юбки, задрала подбородок и укатила прочь в облике сияющей добродетели.

Я практически слышала, как потрескивает пламень недовольства за моей спиной.

Я могла бы прокричать: «Не валяйте дурака с Флавией!»

Но мне и не нужно было, правда же?

Крутя педали на пути домой, я осознала, что очень хочу оказаться в Букшоу как можно скорее. Только в уединении химической лаборатории я чувствую себя собой. Это мое царство, и за его пределами я пустая оболочка, скорлупа отвратительного насекомого, просто фантик. Хотя нормирование сладкого закончилось только в начале этого года[17], года коронации, я обнаружила, что совершенно разлюбила конфеты. Даффи сказала, что все эти слова о запретном плоде – правда и что мне нужно научиться хотеть что-то другое. Она предложила кубинские сигары или джин «Гордонс», но я уверена, что она шутит.

Но, как уже сказала, я начинаю осознавать, что есть внутренняя я и внешняя я, и сейчас меня не особенно интересует внешняя. Я становлюсь собой только в одиночестве среди стеклянных мензурок и реторт в моей бесценной химической лаборатории, расположенной в пустующем восточном крыле Букшоу.

Когда двадцать пять лет назад умер мой двоюродный дед Тарквин, или Тар, как его называли, после него осталась лаборатория, при виде которой химики Оксфорда и Кембриджа зарыдали бы от зависти.

Он также оставил клад из своих записных книжек и дневников, которые, несмотря на строгий запрет загадочного и неведомого государственного департамента, остались в Букшоу, где я изучаю их годами.

Дядюшка Тар занимался кое-какими невероятными исследованиями, которые поражали воображение и сводили с ума. Я едва осмеливалась даже думать о них в страхе, что меня ночью схватят, увезут в тюрьму, будут пытать и на заре повесят на проеденной солью перекладине.

Моя семья почти все время своего существования имела отношение к суперсекретным операциям. Моя мать была членом какой-то загадочной правительственной организации под названием «Гнездо».

Мне неоднократно намекали (в том числе Уинстон Черчилль на похоронах моей матери), что мне тоже предназначено стать ее членом, хочу я того или нет. Тетушка Фелисити, сестра моего покойного отца, тоже была замешана в делах «Гнезда», но до какой степени, я не знала. Под надуманным предлогом она временно отправила меня в Канаду в ужасную академию, которая, по моим догадкам, служила прикрытием для какой-то могущественной организации. Когда после моего неожиданного возвращения домой умер отец, я подумала, что провалила испытания. Но теперь я стала подозревать, что мое поражение на самом деле было специфической разновидностью успеха.

Все это так запутанно. Поэтому все время ищу знаки и предзнаменования. Я не суеверна, но где-то впереди есть что-то огромное. Чувствую это спинным мозгом.

Нужно привести в порядок этот перевернутый мир и определить мое место в нем раз и навсегда.

Или, может, я просто становлюсь женщиной? Эта мысль пару раз приходила мне в голову, и, хотя она пугает меня до ужаса, у меня получается ее игнорировать.

С одной стороны, это самое жуткое, с чем мне приходилось столкнуться.

Как только ты становишься женщиной, ты превращаешься в пленницу. Тебя засасывает в загадочное состояние, где ты частично реальна, а частично призрачна, как человек на противоположной стороне лужайки, едва заметный сквозь туман. Я наблюдала, как это происходит с моей сестрицей Фели и ее подругами, и мне страшно до жути.

С другой стороны, в глубине души эта перспектива кажется странно притягательной. Я словно пересекла финишную прямую и наконец оказалась дома и одновременно снова в начале пути и жду выстрел стартового пистолета.

Становиться женщиной в мои планы не входило. Перспектива стать леди была еще хуже.

Думаю, это как родиться второй раз. Интересно, существует ли такая штука, как реинкарнация? Я больше не буду Флавией де Люс. Во что я превращусь? И еще хуже – кем я стану? Женой провинциального торговца металлоломом, сидящей у освинцованного окна и сочиняющей стихи о хрупкости и печали, глядя на маковое поле? Или рабыней в древнем Египте, перемалывающей кукурузу камнем, чтобы испечь лепешки и накормить рабов, таскающих камни для пирамид?

Но, может, и нет. Мир меняется, и я вместе с ним. К тому времени, как я снова появлюсь на свет, я могу стать ученым – естественно, химиком, – калибрующим какое-нибудь новое немыслимое устройство, которое позволит проникнуть прямо в самое сердце вселенной. Наконец я смогу доказать свою теорию, что мы все – не что иное, как древний свет.

Но чего я лишусь?

Девочка моих лет – абсолютная невидимка. Никто не даст за нас и ломаного гроша. Но становясь женщинами, если мы не обзаводимся накладными зубами и бородавками и не одеваемся как пугала, то превращаемся в мишени. Слишком ужасная участь, если подумать.

Возможно, это одна из причин моей любви к химии. Возможно, однажды я изобрету и запатентую эликсир вечного детства.

По дороге в Букшоу «Глэдис» радостно поскрипывала цепью в районе моих щиколоток, и я знала, что она со мной согласна. Для нее – обещание постоянного смазывания; для меня… я начала мычать слова старого-престарого гимна: «Пусть я, Господи, буду как есть…»[18] Шины «Глэдис» весело аккомпанировали мне своим шорохом.

Вернувшись домой и не желая, чтобы меня тревожили, я забралась на дерево, перебралась через подоконник и оказалась в лаборатории. Вряд ли кто-то заметит мое присутствие в восточном крыле.

«Сначала главное» – вот мой девиз, во всяком случае, один из них.

Я заперла дверь и осторожно сняла свой круглый воротничок. Поместив его на стеклянную тарелку, я включила мощный свет и пинцетом откинула кружева. При мысли о том, что мой образец продолжает портиться, у меня заныл желудок.

Надо поторопиться!

Грибы – не самые стойкие организмы, и после того, как их собрали, приготовили, съели, частично переварили, потом выстрелили ими в воздух, словно пушечным ядром, после чего остатки отрикошетили от пола, прилипли к днищу стула, их соскребли и намазали на кружевной воротничок в целях транспортировки, – это не самое аппетитное зрелище.

Лезвием бритвы я перенесла липкие остатки на стекло. Липкость – это хороший знак, доказательство того, что из вещества не до конца испарилась жидкость.

Я уже мысленно составила план исследования.

Ключом стал проблеск в темноте под столом. Я снова обдумала логику своих рассуждений: нет никаких сомнений, что в рвотных массах майора Грейли была какая-то кристаллическая субстанция. Если миссис Мюллет или кто-то другой отравили его чем-то настолько быстродействущим, что он больше не встал из-за стола, это возможно только с помощью бледной поганки (Amanita phalloides).

Загвоздка вот в чем: в Amanita phalloides не содержатся кристаллические вещества.

Следовательно, причиной смерти майора Грейли было что-то другое, и грибы – это просто прикрытие.

Что снимает подозрения с миссис Мюллет, по крайней мере, частично. Но пока я не смогу предоставить полную и неопровержимую цепочку химических доказательств, все должно остаться под сомнением.

Я знала лишь несколько таких быстродействующих ядов. Во главе списка – молниеносные капсулы с цианидом вроде той, с помощью которой Герман Геринг покончил с собой после падения нацистской Германии. Они действуют за считанные минуты.

Была ли – возможна ли? – связь между майором Грейли и Нюрнбергским трибуналом? Мог ли майор оказаться в числе палачей, которым поручили надеть холщовые мешки, наручники и петли на приговоренных к повешению за преступления против человечества?

Возможно. Я снова и снова изучала зернистые фотографии в стопках газет и затхлых журналов, хранящихся под лестницей: Sun… Star… Mirror… Express…

И все они полны того, что Доггер именует «громадами хаоса». Для этих снимков нет запретных тем. Красочные и крупные планы тупого оружия, острых клинков и окровавленных тел. Я вздрогнула от волнения при мысли о том, чтобы снова все это изучить: все убийства, все расследования, все суды и казни. Жутко, но очень информативно.

Но я искала не примеры грубого насилия.

Есть яд, по сравнению с которым цианид – просто конфетка. Он настолько сильнодействующий, что его количество в размере одной восьмой доли песчинки может убить за считанные секунды.

Это вещество настолько убийственно, что о нем даже сейчас мало кто знает, в том числе среди химиков.

Я наткнулась на эту штуку в одной из секретных записных книжек дядюшки Тара: потрепанном карманном блокнотике, который выглядел так, будто по нему плачет мусорное ведро. В то время я еще удивлялась, почему вещи, обладающие самой большой силой, так часто выглядят невзрачно. Например, священная Библия – традиционно черная.

Так получилось, что эта записная книжка тоже имела черный переплет, и где-то в середине на обороте страницы сверху было написано слово «сакситоксин».

Ха! – подумала я. Сакситоксин. Самый ядовитый из всех известных морских токсинов.

В записках дядюшки Тара было ясно указано, что это дело чрезвычайной секретности: военные изучают этот быстродействующий сильный яд, и это вопрос первостепенной важности и глубочайшей секретности. Это было написано больше двадцати лет назад. Что, если они до сих пор держат это в секрете?

Что еще более интересно, так это тот факт, что дядюшка Тар разработал тест для определения присутствия сакситоксина, включающий окисление образца при немного повышенной температуре с помощью перекиси водорода – вещества, известного каждой матери в Британской империи, которая чистит уши своим милым крошкам.

Вот это вишенка на торте: грязная, смертоносная, но тем не менее, или, как написал бы Диккенс, невзирая ни на что вишенка.

Я не смогла удержаться и не потереть руки в классическом жесте радости – разумеется, перед тем как надеть резиновые перчатки.

Доказательство в пудинге[19], если оно вообще требуется, заключается в том, что смертельный заряд сакситоксина, в отличие от яда бледной поганки, существует в кристаллической форме.

И сейчас докажу это.

Я положила подготовленное стекло на маленькую стеклянную подставку, которую с помощью пинцета поместила в стеклянную мензурку, а ту, в свою очередь, поставила на круглую подставку, зафиксированную на надежной стойке хитроумным резиновым зажимом.

Я отчетливо понимала, что у меня достаточно яда, чтобы за секунду убить всех членов боулинг-клуба «Мемориальная лужайка Ватерлоо» в Бишоп-Лейси.

Не то чтобы я собиралась, конечно же. Но никакая осторожность не может быть чрезмерной.

Рядом с образцом я поместила несколько капель перекиси водорода и накрыла мензурку белым керамическим диском.

А потом очень осторожно я зажгла слабый огонь в бунзеновской горелке под мензуркой. Аккуратнее, Флавия. Нам нужна температура не выше ста градусов по Цельсию.

К счастью, по информации дядюшки Тара, сакситоксин плавится при температуре четыреста двадцать градусов по Фаренгейту[20], так что мне не стоит сильно беспокоиться по поводу уничтожения улик.

Для этого не нужно много времени, и, пока мензурка нагревалась, я быстро обошла лабораторию, закрывая ставни.

Теперь комната была освещена только огнем горелки. Я вытащила себе табурет и уставилась на мензурку.

– Флавия! Флавия!

Послышалась серия стаккато по двери.

– Кто там? – без всякого интереса спросила я, прекрасно зная ответ.

– Джек Без Кожи! Явился за твоей душой и селезенкой!

Даже в темноте запертой лаборатории я вздрогнула. Что меня так поразило?

Я вцепилась в край табуретки.

– Флавия! Это я! Впусти меня!

– Убирайся, – проворчала я.

– Это важно! Впусти меня.

Стук не прекращался.

Есть только один способ справиться с упрямой врединой, и это – сохранять тишину. Молчание более эффективно, чем тысяча бранных слов.

– Флавия, открой. У меня для тебя подарок.

Закрываю глаза и мысленно удаляюсь в Антарктиду.

– Смотри, что нашла в коттедже «Мунфлауэр».

Я открыла дверь.

– Давай сюда, – сказала я, протягивая руку через порог.

– Только если ты разрешишь мне войти, – объявила Ундина. – У меня преимущество, и ты должна это признать.

– Котел проклятий! – я сердито смотрела на нее.

– Поцелуй меня в игадицы, – ответила она.

– Куда?

– В игадицы. То, на чем ты сидишь.

– Это называется ягодицы, – поправила я. Надо отдать ребенку должное. Если она не смогла произнесли слово правильно, это значит, что она его где-то прочитала. Как говорит Даффи, есть благодать, которая снисходит на человека только в процессе чтения печатного текста. Надо признать это. Когда-то это была привилегия священства, и умение прочитать вслух по-латыни третий стих пятьдесят первого псалма[21] могло спасти вас от виселицы. Хотя эта практика похоронена несколько веков назад, в некотором роде она еще жива.

Хорошо, что я увлечена химией, а не символами веры и каноническим правом.

– Что ж, поцелуй их тоже, как бы это ни называлось, – заявила Ундина, просачиваясь между дверью и косяком в комнату.

Я отвернулась от нее и сосредоточила внимание на подогревающейся мензурке.

Внутри ничего не изменилось, и мое сердце сжалось.

Но пока я разочарованно наблюдала, начала твориться магия. Кристаллическое вещество засветилось ярким, нереальным голубым светом.

– Флюоресценция! – громко запела я. – Флюоресценция! Флюоресценция!

Значит, яд есть! Сакситоксин! И я молодец!

Я поймала себя на том, что обнимаю мерзкую Ундину.

– Вот так-то лучше, – сказала она.

Я доказала свою правоту. Майор Грейли умер не от отравления бледной поганкой, но от сакситоксина – вещества, известного очень узкому кругу людей, включая меня.

Если бы все факты были известны, я бы оказалась подозреваемой – или следующей жертвой.

На моей щеке был запечатлен влажный поцелуй Дракулы. Я высвободилась.

– Посмотри сюда внимательно, – сказала Ундина и сунула мне в лицо что-то вроде простой деревянной коробки. И завопила: – Света! Больше света неверным!

Я выключила огонь под горелкой и открыла ставни ближайшего окна.

– Дай сюда, – сказала я, ставя коробку на подоконник. – Теперь рассказывай, где ты это нашла?

– В том доме. На кухне.

– Я обыскала кухню и не видела это.

– Просто ты – не удивительная я! – радостно пропела она.

Это дитя начинает действовать мне на нервы. Она кого-то мне напоминает.

– Оно лежало под ящиком со столовыми приборами, – хихикнула она. – Кто бы догадался заглянуть под ящик с вилками-ложками? Никто, кроме меня! – добавила она с жутковатым кудахтаньем, яростно размахивая руками.

Это правда. Плоская коробка такого же размера, как ящик с драгоценной утварью, – самое безопасное место в доме. Кто догадался бы заглянуть под коробку со столовым серебром?

Так вот где майор держал свои ценности.

Любопытно. Что может быть достойно хранения с такой дьявольской хитростью?

Я открыла крышку.

И отшатнулась, не то от удивления, не то от шока, не могу сказать точно.

На дне, в небольших, оббитых черным шелком углублениях лежали миниатюрные фигурки – куколки, сделанные из пустых катушек и выкрашенные в телесный цвет. Они были одеты в искусно сшитые костюмчики – платье и шапочка няни, кожаный передник обувщика, форма водителя лондонского омнибуса…

Я пересчитала их. Ровно тринадцать.

И на поникшей шее каждой фигурки была тщательно сплетенная веревочка из того, что могло быть только человеческим волосом.

– Он был палачом, – прошипела Ундина мне в ухо. – Палачом, Флавия!

Мысленно я была вне себя.

– Видишь? – вопила Ундина, пританцовывая на месте. – Видишь, Флавия?

– Вижу. – И я действительно видела.

Или так мне казалось. Но я также думала о том, что меня обскакали. Это маленькое чудовище влезло в мое расследование и обнаружило самую главную улику. Вся слава достанется ей.

Мне стало плохо.

– О чем ты думаешь? – спросила Ундина.

– Гм-м, – отозвалась я. – Небезынтересно, но не связано с убийством этого человека напрямую.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Ундина.

Я подобрала неубедительный аргумент. Может, она не догадается.

– Если бы это было важно, полиция или кто-то еще нашли бы эту штуку при обыске дома и унесли с собой, не так ли? Теперь, когда ты забрала улику, к нам в Букшоу могут прийти с собаками и фонарями и обвинить нас в пособничестве.

– Вздор! – возразила она с раздражающей ухмылкой.

– Что ж, в любом случае я прослежу, чтобы вся слава за ключевую находку, которую просмотрела полиция, досталась тебе. Им будет стыдно. Ну или они назовут праздник в твою часть. Трудно сказать.

– Я думала, ты обрадуешься, – сказала Ундина, и ее улыбка превратилась в гримасу.

– Я счастлива, – подтвердила я. – Просто это незаметно. Я тренировалась подавлять эмоции, и ты должна делать то же самое. Если будешь хорошо себя вести, я дам тебе пару советов. Оставь мне эту коробку, и я изучу ее на предмет отпечатков и тому подобного, а потом отдам инспектору Хьюитту. Он будет в ярости оттого, что его люди ее пропустили.

Не только я не додумалась поискать под ящиком со столовым серебром. Полицейским должно быть стыдно.

– А теперь брысь, – сказала я. – Мне нужно кое-что сделать.

Как только она ушла, я завернула коробку в лабораторный халат и понесла в оранжерею. Доггер будет потрясен.

4

– О боже, – сказал Доггер, когда я вручила ему коробку. Он открыл ее и заглянул внутрь. – Полиция это видела?

Я покачала головой.

– Мы должны вернуть ее как можно скорее. Нет смысла стирать отпечатки пальцев, здесь уже есть ваши и мои.

– И Ундины, – добавила я, готовая провалиться сквозь землю.

– Нужно наилучшим образом воспользоваться временем, которое у нас есть, – сказал Доггер. – Можем мы проследовать в вашу лабораторию?

Через минуту мы уже сидели друг напротив друга за лабораторным столом. Гибкая лампа бросала на коробку яркий свет. Доггер отложил увеличительное стекло.

– Никаких надписей, никаких гравировок, никаких потертостей или царапин.

– Что это значит? – поинтересовалась я.

– Что она довольно новая, – сказал он. – Со временем коробки деформируются. Их задача защищать содержимое. Сделана из красного дерева, что предполагает определенную важность. Недешевый материал. Кто-то настолько ценил содержимое, что заплатил за качество.

– А куколки внутри? – спросила я.

– Фетиш, – сказал Доггер. – Сувениры с ритуальным смыслом.

– Колдовство! – воскликнула я. Это не просто заурядное дело об убийстве.

– Любопытная идея, – заметил Доггер, приподнимая крышку металлическим крючком, который он достал откуда-то из кармана. – Но не думаю.

Он наклонился, чуть не касаясь носом куколок.

– Запаха нет. Ни намека на воск. Никаких благовоний. Они отдают разве что кухонным ящиком и полиролью для серебра. Но мы можем быть уверены, что все они сделаны одной рукой.

– Каким образом? – спросила я.

– Судя по швам на костюмчиках, – объяснил Доггер. – Простой прямой стежок. Рука любителя. Это не искусные швы опытной мастерицы. Очень грубо. Работа энтузиаста, человека, для которого эти фигурки имеют сентиментальную ценность. Почти объекты любви.

Я увидела это своими глазами. После слов Доггера все сошлось. Как патетично!

– Жертвы? – спросила я. – Он был палачом.

Доггер кивнул.

– Даже у правосудия есть жертвы, – сказал он. – И иногда им причинен больший ущерб, чем жертвам преступлений.

– Мне нужно подумать об этом, – заявила я, чувствуя себя выбитой из колеи.

– Нам всем нужно подумать об этом, – согласился Доггер и продолжил: – А теперь расскажите мне о результатах вашего химического анализа.

Я широко открыла глаза. Откуда он знает?

– Запах окисления сакситоксина в присутствии перекиси водорода ни с чем нельзя перепутать, вам не кажется?

Я не смогла сдержать улыбку.

– Значит, дело не в грибах, – продолжил Доггер. – Это мы установили. И миссис Мюллет очищена от подозрений.

– Но кто…

– Ах, – сказал Доггер. – Вот в чем вопрос.

– Ты размышлял об этом? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Еще слишком рано, и пока что мы собрали только разрозненные факты, вам так не кажется?

– Абсолютно верно, – сказала я.

– Пока что наши улики сводятся к образцу, который вы нашли, и тринадцати куколкам в коробке. Тринадцать, полагаю, – это число клиентов, которых майор Грейли проводил в последний путь.

– Клиентов? – переспросила я.

– Так их называют, – объяснил Доггер. – В наши дни все сводится к бизнесу – даже смерть.

– Но разве так было не всегда? – сказала я. – А как же мистер Сауэрбери, гробовщик из «Оливера Твиста»?

– Мистер Сауэрбери был скромным слугой, как и многие персонажи Диккенса. Он никогда не помышлял стать ровней своим клиентам. Сегодня принято делать вид, что люди по обе стороны веревки равны, пусть даже на короткий период между тем, как захлопнется дверь камеры, и тем, когда откроется люк. Благодаря этому люди лучше себя чувствуют.

– Палачи?

– Возможно. Вероятно. Иначе майор не приложил бы столько трудов, чтобы создать свой кукольный театр.

– Думаешь, дело в чувстве вины? – спросила я. – Способ вернуть их обратно, не отменяя то, что он сделал?

– Любопытная идея, – заметил Доггер. – Определенно, это комплект сувениров. Может быть, каждая фигурка – это memento mori, символ на память об умершем. Он также мог использовать их как aides memoire – подсказки, чтобы воскресить в памяти ужасные мгновения, когда его жертвы падали в люк.

Боюсь, я не сдержалась и нервно сглотнула. Я не боюсь смерти, но смерть преднамеренная, внезапная и насильственная, смерть на конце веревки, кажется такой несправедливой. Не могу представить себе чувства родных.

– Доггер, значит, ты считаешь, что майора Грейли убил кто-то из родственников его… клиентов?

– Это было бы правомерным допущением, – сказал Доггер, – которое нам нужно либо доказать, либо отбросить.

– И как мы это сделаем? С чего начнем?

– С газет, – ответил Доггер.

– Что?

– Мне сказали, – продолжил он, и я не спросила, кто именно, но склонна подозревать Альфа Мюллета, – что сегодняшние «Всемирные новости» содержат список всех повешений в этом столетии с эффектными фотографиями.

– Боже мой! – воскликнула я и добавила: – Благодарю, Доггер. Пойду раздобуду номер. Это может сэкономить нам много усилий.

– Мои мысли именно таковы, мисс Флавия.

Вот еще одна черта, которую я люблю в Доггере. С ним легко расставаться. Не нужно изобретать изощренные прощания и вежливые завершения беседы. Просто уходишь, что я и сделала.

Через минуту мы с «Глэдис» уже летели по каштановой аллее, мимо ворот Малфорда, и их покрытые мхом зеленые грифоны, удивленно распахнув клювы, смотрели, как мы уносимся в Бишоп-Лейси.

Не доезжая кондитерской лавки мисс Кул, мы остановились. Я изящно спустилась и с величайшим почтением прислонила «Глэдис» к красному почтовому ящику у входа.

Я остановилась, чтобы прочитать написанную от руки записку: «Пропал, заблудился или похищен серый кот с коричневым воротничком и красным колокольчиком. Отзывается на Озорника. Не кормить яблочной шкуркой, его тошнит».

Хозяйкой кошки была леди из «Ворчливых наседок» – ежемесячного собрания прихожанок Святого Танкреда. Если мне нужна информация, пропавшая кошка – идеальный повод навестить ее. «Кажется, я видела вашего Озорника за церковью. Он (предполагаю, что это он) грыз яблочную шкурку, и его тошнило, и я сразу подумала о вас».

Когда я вошла в лавку, приветственно звякнул колокольчик. Возникла драматическая пауза, перед тем как отодвинулась занавеска, отделяющая жилую часть дома, и за прилавком в окружении мятных конфеток, карамелек и просроченных шоколадок с довоенных времен воздвиглась почтальонша мисс Кул.

– Да? – сказала она, поворачиваясь ко мне лицом. – О, Флавия, это ты, милочка.

Она удивилась.

– Ты получала письма от своей сестры Офелии?

Она прекрасно знала, что нет. Каждая посылка, каждое письмо, каждая открытка в Бишоп-Лейси проходили через ее руки, были тщательно осмотрены, встряхнуты, обнюханы и просвечены мощной лампой, перед тем как достаться получателю.

– Нет, мисс Кул. Насколько я знаю, она где-то в Германии. У нее все еще медовый месяц.

– На этой неделе Гамбург, она отдает должное Мендельсону. Пару дней назад написала Шейле Фостер.

– Ах, да? – я попыталась изобразить удивление. Не могу позволить, чтобы эта женщина знала о моей сестре больше, чем я. – Когда она звонила пару дней назад, она не говорила мне об этом.

– Звонила? Ты сказала, она звонила тебе?

– О да. Она довольно часто звонит. Мы очень близки, знаете ли.

Если бы лжецы рассыпались в прах, я бы уже провалилась в щели между досками пола.

– Что ж! – сказала мисс Кул. – Должно быть, она теперь весьма состоятельна. Заграничные звонки очень дороги. Очень дороги.

Я самодовольно улыбнулась и ничего не ответила.

– Итак, чем я могу тебе помочь сегодня? Марки? Конфеты? Сувениры?

– Нет, благодарю, мисс Кул, – отказалась я. – Только экземпляр «Всемирных новостей».

Ее брови взлетели к потолку.

– О боже. Это же не… Имею в виду… «Всемирные новости» – это не то, что можно считать…

– Все в порядке, мисс Кул. Мне просто нужен купон. Газета проводит конкурс сочинений на тему «Молодая Британия и современные познания». Замечаете, как рифмуются слова Британия и познания? Хочу написать стихотворение. Я выиграю, я уверена.

– Если тебе нужен только купон, я вырежу его из моего собственного экземпляра. Или газеты мистера Брока. Он покупает ее только ради фотографий.

– Так любезно с вашей стороны, мисс Кул. Ценю вашу доброту, но в правилах сказано, что участник должен купить газету.

Я сняла газету со стойки, сунула под мышку, с деловым видом покопалась в кармане и положила шестипенсовик на прилавок в ожидании сдачи.

– Ах да, и мне нужен чек.

Она уставилась мне прямо в глаза.

– Как доказательство покупки, – добавила я.

Спустя целую вечность она взяла мою монету и загремела коробкой с мелочью.

– Полагаю, полиция должна наведаться в Букшоу, если они еще этого не сделали. Ваша мисс Мюллет угодила в переплет. Как она справляется?

– О, она помогает полиции в расследовании, – сказала я, отмахнувшись свободной рукой. – Это недоразумение.

Мисс Кул мерзко фыркнула.

– Недоразумение? Ее видели, когда она уходила из дома этого бедняги через несколько часов после того, как его тело увезли.

– О? – небрежно переспросила я. – И кто же?

– Соседи, скажем так. Мы называем себя соседский дозор. Мир – это клоака, Флавия. Нельзя быть слишком осторожным или слишком наблюдательным.

– Совершенно согласна, – сказала я.

– Это Мэри Белтер нашла тело, ты знаешь? Его уборщица.

Ценная информация, которую я вряд ли получу от инспектора Хьюитта.

– Ужасно, как она сказала. Повсюду рвота – как из брандспойта. Она с трудом смогла все оттереть до прихода полиции. Сказала, что она не собирается лишиться зарплаты из-за того, что ее работа не сделана. Мэри – ярая противница пыли и грязи. Зациклена на чистоте.

– Я слышала что-то такое, – сказала я, хотя на самом деле нет. Но нужно поддерживать болтовню мисс Кул. И я кивнула со знающим видом.

– Грязное дельце – случай с этим майором Грейли, – продолжила она. – Говорят, но я не стану называть имена, что у него был не один посетитель. Кто-то приехал на джипе.

На джипе! Сердце, успокойся. Вот еще одна связь с Литкотом. Может ли эта информация быть той ниточкой, которая спасет шею миссис Мюллет?

Я изо всех сил сохраняла бесстрастное выражение лица, чтобы не выдать лихорадочный бег мыслей.

– Вы совершенно правы, мисс Кул. Вам следовало бы предложить ваши услуги инспектору Хьюитту.

Осторожно, Флавия! В этой игре соломинок даже легчайшее дуновение ветра может привести к полному поражению.

– О, у меня нет на это времени с тех пор, как я обзавелась телевизором. Я люблю смотреть днем телевизионную таблицу[22]. Очень умиротворяет, и они еще транслируют музыку, которую можно не слушать. Что-нибудь еще?

– Нет, благодарю вас, мисс Кул. Мне пора идти. Опять жду звонка Фели.

Я подождала ее финальный удар. Я знала, что он последует.

– Кто-то обмолвился, что тебя и эту маленькую девочку видели в коттедже «Мунфлауэр», – сказала она вскользь, как бы невзначай, как будто ее это совершенно не интересует, как будто она говорит это просто из беспокойства за нас.

– О, – сказала я. – Как и миссис Мюллет, я тоже ассистировала инспектору Хьюитту в его расследовании. Его очень интересовало мое мнение.

– Обычно полицию не интересует ничье мнение, – сказала она, бросив на меня неприятный взгляд искоса.

Я изобразила удивление.

– Неужели? – переспросила я. – Благодарю вас, мисс Кул, я передам ему, что он поступает неправильно. Скажу, что вы заметили его оплошность.

И с этими словами я вышла за дверь, взбодрившись, как после короткой партии в крокет.

По дороге домой «Глэдис» наскрипывала тихую мелодию. Светило солнце, пели птицы, и у меня под мышкой был свежий номер «Всемирных новостей».

Мне вспомнилось стихотворение Роберта Браунинга, я не удержалась и замычала навстречу ветру и всем, кто мог меня услышать:

     Я – в стремя, а Йорис и Дирк уж в седле. Хлестнули, взвились и помчались во мгле[23].

Наша бывшая гувернантка, злосчастная мисс Герди, заставила Фели, Даффи и меня выучить этот дурацкий стих наизусть и читать его хором на пикнике, перед тем как накормить нас сэндвичами с огурцом.

Станут ли сведения, которые я везу в Букшоу, ключом к разгадке дела? Я вспомнила, что в стихотворении всадник напоил коня вином.

– Тише, «Глэдис», – сказала я. – У нас нет вина, но я хорошенько смажу твою цепь «Кастролом», когда мы вернемся домой. Обещаю.

Кажется или поскрипывание почти исчезло?

Меня охватило удовольствие при мысли о том, как я разложу газету на столе, и мы с Доггером начнем изучать казни былых дней. Очень хочу услышать его мысли.

Я нашла Доггера в чулане, он возился с нашим древним тостером.

– Каким-то образом в нем оказываются яйца, – сказал Доггер. – Подозреваю, кто-то пытается приготовить в тостере омлет.

– Не я, – открестилась я. – Завязала с омлетами с тех пор, как Генриетта…

Генриеттой звали мою питомицу, курицу породы бафф орпингтон, которую случайно съели и которая до сих пор являлась ко мне в ужасных кошмарах до болей в животе.

– Понимаю, – сказал Доггер. – Я попрошу миссис М. отныне готовить тосты на кухне и облегчить существование электрического прибора, спасая его от склеивания.

Я одарила его сияющей благодарной улыбкой.

– Пойдем в Длинную галерею? – предложила я. – Там меньше людей.

Длинная галерея занимала весь первый этаж восточного крыла Букшоу. Ее стены увешаны портретами давно почивших де Люсов, с привычным высокомерием смотревших в никуда. Сейчас галерея не использовалась. Зимой она промерзала, летом пахла лаком, необдуманно сделанным из яичных белков и средиземноморских растений. Старые ведра с краской тоже хранились здесь, и летом атмосфера была взрывоопасной.

Меня интриговало непосредственное участие дядюшки Тара в экспериментах, связанных с атомной бомбой. Интересно, он когда-нибудь думал о том, какая сила содержится в комнате прямо под его ногами? Могли ли мы выиграть в войне быстрее и меньшей ценой, поднеся спичку к коллекции усадебных портретов?

Что ж, теперь это не имеет значения. Галерея заброшена. Но здесь оставались еще кое-какие места притяжения – пара скрипучих деревянных кресел и длинный прочный картографический стол, который засунули сюда, потому что он был слишком велик для растущей библиотеки и потому что никто из нас больше не пользовался картами. И это было уединенное место, никто никогда сюда не приходил.

Мы с Доггером разложили «Всемирные новости» на столе, где было достаточно места. Свет из восточных окон пробивался сквозь пыль, но его хватало.

Я перевернула несколько страниц, чтобы составить представление о содержании газеты. Далеко искать не пришлось.

– Вот оно, Доггер, – взволнованно сказала я.

Здесь был длинный список обычных имен, которые часто встречаются, – по крайней мере, в моих краях: Джон Кристи, Эдит Томпсон, Джон Хэйг (Убийца с ванной кислоты), Герберт Роуз Армстронг, Джордж Джозеф Смит (Убийца невест из Бата).

– Любопытно, – заметил Доггер, – что Кристи, Смит и Армстронг были отправлены в вечность одним и тем же палачом, Джоном Эллисом, бывшим разносчиком газет и парикмахером, также повесившем знаменитого доктора Криппена. Тем не менее Эллиса так потрясла казнь Эдит Томпсон, что он начал спиваться и в конце концов покончил с собой. Хэйга отправил на тот свет Альберт Пирпойнт, бывший разносчик в бакалейной лавке. Ремесло палача обычно является семейным бизнесом: дядя Альберта Томас Пирпойнт тоже был палачом, а его отец Генри Пирпойнт был исключен из списка официальных палачей после жалобы Джона Эллиса. Палаческое дело – очень конкурентная профессия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Марш при встрече президента США. – Здесь и далее – примечания переводчика.

Вернуться

2

The Baby Duck – очень простая детская песенка.

Вернуться

3

Речь о событиях в романе «Здесь мертвецы под сводом спят».

Вернуться

4

«Уолсли Моторс» – в описываемое в романе время самый крупный производитель автомобилей в Великобритании. Существовал до 1975 года.

Вернуться

5

1-е Послание Тимофею 2:2, цит. по Синодальному переводу.

Вернуться

6

В. Шекспир, «Гамлет», акт 3, сцена 1, цит. по переводу М. Лозинского.

Вернуться

7

Найо Марш (1895–1982) – новозеландская писательница, автор детективных романов об инспекторе Родерике Аллейне.

Вернуться

8

Киоски Смита – сеть магазинчиков, продававших книги, газеты, канцелярские принадлежности и другие мелочи.

Вернуться

9

Недорогие практичные очки, которые Национальная служба здравоохранения выдавала бесплатно и тем самым сделала их массовыми в Великобритании. В то время далеко не каждый мог позволить себе визит к врачу и тем более очки.

Вернуться

10

Мистер Пиквик – персонаж романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», события которого разворачиваются в 1826–1827 годах, поэтому он никак не мог носить очки Национальной службы здравоохранения.

Вернуться

11

Флавия намекает на детскую народную английскую песню Polly, put the kettle on.

Вернуться

12

Сложный процент – это начисление процентов не только на начальную сумму, но и на процент, который уже накопился. Доггер показывает свою невероятную эрудированность.

Вернуться

13

Боб Крэтчит – персонаж «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса, очень прилежный клерк.

Вернуться

14

Moonflower – лунный цветок (пер. с английского).

Вернуться

15

Флавия имеет в виду Джейкоба Марли – персонажа «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса. Призрак Марли, бывший партнер Скруджа, скитался по земле в попытке искупить свои грехи.

Вернуться

16

Цитата из комической оперы «Терпение, или Невеста Банторна», музыка Артура Салливана на либретто У. Ш. Гилберта.

Вернуться

17

В 1953 году было отменено нормирование сахара, спустя почти 14 лет.

Вернуться

18

Just as I Am – христианский гимн, написанный британской поэтессой Шарлоттой Эллиот в 1835 году.

Вернуться

19

Флавия намекает на британскую пословицу «Чтобы узнать вкус пудинга, надо его отведать», то есть доказательством чего-то является его результат.

Вернуться

20

Двести пятнадцать градусов по Цельсию.

Вернуться

21

«Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною» (Синодальный перевод).

Вернуться

22

Телевизионная испытательная таблица – изображение, которое в прежние времена показывали на экране перед началом и после окончания вещания, набор цветных полосок.

Вернуться

23

Стихотворение Роберта Браунинга «Как привезли добрую весть из Тента в Ахен», цит. по переводу М. Гутнера.

Вернуться