История замороженной девочки
Максим Бур

© Максим Бур, 2025

ISBN 978-5-0067-1402-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Во времена Древнего Царства, когда магия переплеталась с реальностью потока, а небеса разговаривали с землею при помощи электро разрядов со всполохами молний и шёпотом ветров и этот разговор понимали маги, в те далёкие времена жила могущественная правительница – Аурелия. Её трон возвышался на вершине золотого плато горной скалы прозванной так из-за огромных запасов золота. Там на вершине горы где звёзды казались ближе, чем люди, а воздух был напитан древними заклинаниями был дворец Аурелии. Народ знал её как Владычицу высшего света и интриганов тени, ведь в её венах текла кровь правителей и великих колдунов, а в её глазах отражались судьбы целых народов.

Аурелия правила не страхом, но силой мудрости, не жестокостью а милосердием, но неизбежностью к тем кто посягнёт на святые уставы. Её слово было законом, её взгляд – приговором, а её молчание – самым грозным предупреждением. В её дворце, окружённом вечнозелёными садами и охраняемом големами из обсидиана, собирались мудрецы, провидцы и полководцы, короли и принцесы со всех концов известного мира. Но даже они не знали всей правды о своей королеве.

Потому что в ночь, когда Аурелия взошла на трон, небо разверзлось, и из него выпала звезда – чёрная, как бездна, и живая, как сердце и только царица знала что это был орбитальный шатл БиИкс-89. С того часа началась история, которую никто не осмеливался записывать. До сегодняшнего дня.

Её правление ознаменовало эпоху процветания: возрождение искусств, развитие торговли и науки, а также создание дипломатических союзов, укрепивших империю от пустынь Баграна до ледяных фьордов северных кланов. Под сенью её золотого скипетра ремесленники строили города, художники писали живыми красками духа, а астрономы чертили карты звёзд, открывая врата в неведомое.

Аурелия верила, что сила империи зиждется не только на мечах, но и на уме. Она основала Великий Архив – библиотеку, хранящую знания всех известных народов, и Дворец Единства, где представители даже враждующих рас и культур могли говорить на языке мира.

Но чем ярче свет, тем гуще тень. И в тени её славы начали шептаться древние пророчества – о том, что тот, кто коснулся чёрной звезды, не останется прежним. Кто-то в королевстве знал о том что она поддерживает связь с инопланетными сушествами и наверное был свидетелем посецения орбитальнго шатла БиИкс-89, а возможно кто-то как и она контактировал. Аурелия точно не знала ответа и страдала так как слухи о чёрной звезде расползались с поразительной скоростью.

Её народ боготворил её за мудрость, решительность и доброту. Для одних она была живым воплощением справедливости, для других – символом надежды в трудные времена. Аурелия не скрывалась за стенами дворца: она часто появлялась среди простого люда, знала по имени старейшин деревень и лично награждала юных талантов. Её законы были строгими, но справедливыми, её приказы – мудро взвешенными.

Её присутствие умиротворяло, как рассвет над полями – неяркий, но обещающий свет. Люди слагали о ней легенды ещё при жизни, утверждая, что её голос может исцелять, а прикосновение – отгонять боль. Даже враги, приходившие с мечом, порой склоняли голову, поражённые её величием и внутренним светом.

Но сама Аурелия знала: почитание – не броня, а трон – не убежище. Где-то в глубинах земли, за покровом времени и тайны, просыпалось нечто древнее, чья тень однажды уже коснулась её мира. Слухи о том что её сила это влияние чёрной звезды множились как лавина. И теперь это нечто древнее оно вновь смотрело на неё. Было оно здым или добрым у неё небыло времени выяснять, так же как польза или вред несут эти слухи. Она была человеком действия и философствования не входили в её счёт.

Но однажды на королевство напала суровая зима, в которой природа ожесточилась, угрожая жизни каждого. Она пришла внезапно, опустившись на земли в разгар жатвы: вместо золотых полей – белые саваны инея, это было нечто аномальное летом пошёл снег, вместо тёплого ветра – ледяной вой, раздирающий крыши и души огда аномалия затянулась на месяцы. Реки остановились, замёрзшие на бегу, деревья трещали и падали под тяжестью льда, а звёзды по ночам горели чужим, синим светом. Что стало причиной такого похолодания в королевстве никто не знал.

Мудрецы, собравшиеся во Дворце Единства, не могли объяснить причины: не было никаких предзнаменований, не было проклятий, ни звёздных затмений, ни грехов, способных вызвать гнев богов. Но старейшая из пророчиц – слепая Элисса, никогда прежде не покидавшая своего храма, – произнесла:

– Это не зима. Это пробуждение.

Никто толком не понял что она имела в виду, на все расспросы она только отмахивалась и ничего не объясняла.

С каждым днём холода становились не просто сильнее – они становились разумнее. Штормы словно шли за людьми, а возможно это уже было паранойя от агонии холода. Хлад проникал в сердца и мысли. И в этой леденящей тишине, где сама магия начинала слабеть, Аурелия впервые почувствовала, как дрожит в её руке скипетр.

Аурелия отправила своих лучших разведчиков в поисках источника надвигающейся беды, и вскоре один из них вернулся с вестью о загадочном контактёре – человеке, способном общаться с силами, лежащими за пределами обычного восприятия. Его звали Каэль Арден, и жил он отшельником в ледяных горах Тарвена, где даже магия отказывалась гореть в кострах. Наконец – то царица встретила того кто обладал секретом о инопланетном вторжении как она… Холод помог ей отыскать нужного человека. Казалось бы распространял ли он слухи о Аурелии и чёрной звезде или кто-то иной было бы не важно в такой обстановке, но только не для царицы.

В ледяной пещере, среди замёрзших кристаллов и ветров, говорящих на неведомом языке, Аурелия встретилась с ним оставив сопровождавшею её стражу на улице.

– —

Аурелия осмотрела мага, довольно молодоке энергичное лицо:

– Ты – Каэль Арден? Говорят, ты слышишь то, что другим не дано. Ты знаешь, что происходит с этой зимой?

Каэль глядел в ледяную стену, но не поворачивался сказал:

– Я слышу шёпоты сквозь лёд и сны. Они говорят, но не со мной. Не только со мной.

Аурелия решила намекнуть на аудиоустройство что говорить загадками:

– Что ты имеешь в виду? Кто-то ещё на связи с… этой силой? Ты слышишь через аудиодинамик.

– Да через аудиодинамик. – Каэль прищурился оценивая что-то, – И да Есть другие. Я чувствую их это как эхо, как отголоски в пустой пещере. Кто-то распространяет слухи о тебе, о том, что ты предала саму силу, что ты якобы причина этой зимы. Я не знаю, кто они. Но они рядом. И они боятся тебя.

Аурелия привыкала к его манере говорить хоть он и не терял связь со звёздами, но находился на очень технически отсталом уровне или просто сошёл с ума, но лучше он чем вообще никого, и что за подозрения насчёт неё:

– Почему боятся?

– Потому что ты – якорь мира. Ты власть если ты упадёшь, грани истины разрушатся. Они хотят посеять сомнение. Разделить. Убрать тебя – и тогда лёд поглотит всё. Они хотят собрать эти разбившиеся грани себе.

– Но кто они и зачем им грани моей власти? – а потом глаза Аурелии загорелись небесным светом и она произнесла. – Тогда мне придётся найти их первой.

Загадочный ледяной маг Каэль, стоя под сводами храма в вечной мерзлоте, предсказал сдержанным, почти безжизненным голосом:

– Вечная зима не уйдёт, пока не будет принесена жертва. Не жертва крови, но сердце. Сердце владычицы. Только её уход остановит хлад. – Аурелия посмотрела на мага если бы он знал с каким огнём шутит то подумал бы наперёд, но она ничего не сказала ему, а покинула пещеру.

Аурелия, чья душа была выкована из долга чести, а воля – из звёздной стали причём не в переносном а в прямом смысле этого слова, не колебалась. Вскоре она собрала Совет и объявила: – Если моё исчезновение спасёт народ, я отрекусь от трона и уйду с миром в сердце. Не как побеждённая, а как щит веры и надежды для моих людей… Целую луну длился обряд отречения Аурелии от трона, и когда последние слова были произнесены, её тело окутали чары, заключившие её в ледяной саркофаг, воздвигнутый в центре святилища, но на самом деле это была криокапсула никто кроме Аурелии не знал об этом, ни священики ни совет. Саркофаг оставили в пещере и засыпали вход чтобы никто не мог найти его. Люд говорил, что она отдала себя стихии, чтобы удержать бездну за гранью мира. Легенды передавались из поколения в поколение – о том, что в час величайшей беды она пробудится вновь. Но истина была иной. Глубоко под храмом, за слоями камня, льда и ритуального обмана, в скрытом технологическом отсеке, древнее устройство удерживало Аурелию в состоянии криосна. Криокапсула, созданная в незапамятные времена, когда магия и наука были едины, сохраняла её тело и сознание, ожидая сигнала. Всё было спланировано Аурелией, чья магия лишь маскировала знание, унаследованное от Звёздных Странников. Аурелия не умерла. Она ждала. Она спала и снила сны. И теперь, спустя столетия, когда мороз вновь сгущается над королевством, сигналы тревоги оживают в системах древней капсулы. Её глаза медленно открываются. Но это опять очередной сон. Во льду время не имеет власти. Там, где сердце спит, нет ни прошлого, ни будущего – только бесконечный миг между вдохом и выдохом мира. И Аурелия там её хорошо уютно и спокойно!

Во сне Аурелия стояла среди бескрайнего поля наверху сияли звёзды, поле было покрыто серебристым инеем. Небо было тёмным, как чернильная бездна, но каждая звезда на нём пульсировала, словно отдельный мир. Вокруг неё тени преображались в знакомых, знакомые в пугающих существ. Одни шептали на языке её предков, другие – на голосах тех, кого она любила и потеряла. Сны были разнообразны! Она шла босиком по льду, но не чувствовала холода. Где-то вдали звучал голос контактёров – глухо, как будто через толщу воды: – Когда сойдутся три знамения… ты проснёшься. Не раньше. Не позже. И вдруг перед ней возник облик ребёнка – девочка с глазами точно такими же, как у Аурелии в юности. Она стояла в огненном венце, не боясь холода. Девочка сказала: – Ты забыла, кто ты, – сказала она. – Но мир помнит. Аурелия хотела дотронуться до неё – но всё исчезло. Лёд треснул под её ногами, и бездна звёзд захватила её, унося вниз, сквозь мрак, в самое сердце сна, где пульсировало древнее слово – имя, давно забытое… её истинное имя. А где-то далеко, в настоящем, индикатор на криокапсуле вспыхнул слабым светом.

Глава 1. Мороз над Темзой

Лондон, отмечал 1887 год. Над узкими улицами Ист-Энда медленно стелется дым, мешаясь с утренним туманом, словно сам город отказывается просыпаться. Сырой воздух цепляелся за пальто и щеки, а под ногами хрустел первый иней. Мороз только начал приходить, и всё больше людей кутались в старые, потертые шарфы, завязывая их потуже, чтобы хоть как-то удержать тепло.

Для простых жителей столицы зима – не сезон праздников рождества и нового года, а время суровых испытаний. В угольных лавках толпа с утра – каждому нужен хоть мешочек угля, чтобы натопить в крошечной комнате. Те, у кого и на это не хватает, обматывают детей мешковиной, а ночью жгут в камине всё, что найдут: сломанные ящики, старые газеты, даже обломки мебели. Нужда заставляет не думать о праздниках, а искать способы согреться.

Экономика процветает – так говорят в газетах, но от этой «процветающей» экономики хлеб в Пекхэме или Бетнал-Грине дешевле не становится. Фабрики грохочут без передышки, запах химикатов впитывается в кожу рабочих, а из окон мастерских сочится слабый свет даже в полночь. Женщины шьют, дети таскают уголь, мужчины молча куют, режут, пилят – кто что сумел найти. За пенни в день. Это едва едва хватает чтобы не умереть с голоду.

Лондон сияет на виду у королевы Виктории и её приближённых: Вестминстер чист, улицы вымощены, лошадиные повозки блестят на солнце. Но стоит свернуть вглубь, под железные мосты или в дворы за фабриками, и открывается другой Лондон. Лондон снаружи величественен, а внутри – голоден.

Мороз стучится в окна, и люди чувствуют: будет тяжёлая зима. Рыночные торговки закутываются в платки и греют руки над фонарями. Полицейские в форменных плащах ходят парами, внимательно вглядываясь в силуэты у витрин. Старики сидят у каминов в пабах, рассказывая друг другу одни и те же истории о «лучшем времени», когда хлеб стоил медяк, а улицы были чище – хотя, быть может, такого времени никогда и не было.

Здесь живут не просто выживающие – здесь живут Лондонцы. И в этом холодном, туманном воздухе слышно их дыхание, мерный шаг по булыжникам и бесконечную борьбу за следующий день.

Зима выдалась суровой – такой не помнили даже старожилы с рынков Спиталфилдса. Мороз стоял неделями, пробираясь сквозь щели в окнах и под дверями, точно ищейка, вынюхивающая слабых. Темза начала покрываться льдом у берегов, и даже чайки летали ниже, будто искали укрытие от леденящего ветра.

В некоторых районах, вроде тех, где были установлены паровые генераторы – Воксхолл, части Саутуорка, новый жилой квартал у Кенсингтонских доков – жизнь текла относительно спокойно. Там люди могли укрыться в общественных домах обогрева, питейных заведениях с угольными печами или приютах, которые подключались к паровой сети. Говорили, что в Воксхолле даже бани работали, и можно было за два пенни отогреть ноги и получить кружку бульона.

Но остальному Лондону повезло меньше. В восточной части города, где дома стояли впритык, словно плечом к плечу, чтобы хоть как-то сохранить тепло, дети спали в одежде, а утром отдирали отмерзшие рукава от постелей. Люди грелись дыханием друг друга, собирались в тесных кухнях, если таковые были, и разводили огонь прямо в жестяных ведрах.

Бедняки устанавливали баррикады из тряпья на дверях, затыкали щели газетами и молились, чтобы труба не забилась – иначе дым начнёт душить раньше, чем мороз. Многие ночи заканчивались безвозвратно: в лондонских переулках находили тела, окоченевшие в позе сна.

Больницы были переполнены, но лекарств не хватало. Простая простуда превращалась в воспаление лёгких, а кашель стариков эхом расходился по улицам, будто метки смерти. Даже в бедных районах начали исчезать кошки и собаки – в такие времена животные становились едой.

Общество, стиснутое холодом, стало жёстче. Те, кто мог делиться, делились – но всё больше людей замыкались в себе, защищая свой уголок тепла как последний бастион. И всё же, несмотря на голод, холод и отчаяние, улицы продолжали жить. Дети лепили из грязного снега фигурки, уличные музыканты играли возле пабов, а торговки, едва шевеля руками в варежках, всё равно выкрикивали цену на картошку, словно споря с самой зимой: «Мы ещё живы. Мы всё ещё здесь.»

Старик вспоминал, он вспоминал всю свою жизнь, здесь прошла вся его жизнь. Лондон, зимний Лондон, рождественские праздники он прокручивал память и окунался в давно прошедшие дни.

«Даже холод не может заглушить голос памяти. Я сижу у старой печи, глядя на слабое пламя, что пляшет в угольной золе. Руки мои дрожат не от страха, а от возраста, и от холода, что, кажется, поселился во мне давно и навсегда. В этом старом доме на Уайтчепел-роуд всё пропитано временем – стены, пахнущие гарью, потрескавшийся чайник на плите, да и сам я, уже часть мебели.

За окном вой ветра, такой знакомый, будто пришёл поприветствовать меня – давнего друга или, быть может, соперника. Я слушаю его и вспоминаю. Это не первая зима, что сжимает Лондон ледяными пальцами. Я помню, как мой отец, плотник, возвращался домой, обмотанный мешковиной, чтобы спасти пальцы от обморожения. Он клал ладони прямо на боковину печи, молча, без жалоб. Мать растирала ему руки и варила суп из костей, которые приносила из лавки – за спасибо, не за деньги. Да, мы тогда тоже мёрзли. Дрова стоили как золото, а золото в нашем доме никогда не водилось. Помню, как мы спали впятером в одной постели, прижавшись друг к другу так тесно, что даже сны были общими. На стекле по утрам – узоры, как хрупкие ветви, рисованные дыханием зимы. Но мы выжили. Как-то. Всё держалось не на хлебе и угле, а на упрямстве. Старый Лондон жил потому, что люди отказывались умирать. Они гнали прочь отчаяние, как только оно переступало порог, и отвечали на него шуткой, песней или хотя бы проклятием. Я помню, как мой дядя, потеряв пальцы от обморожения, сказал: «Зато теперь в кармане больше места.» И все засмеялись. Через слёзы, но засмеялись.

Теперь смотрю на нынешнюю зиму – и будто вижу прошлую, только в других лицах. Вон тот мальчишка, бегущий по улице с охапкой досок – я тоже бегал, только доски были краденые. А вон женщина у дверей мясной лавки – в лице её то же упрямое терпение, что было у моей матери. В этом городе всё меняется – мосты, короли, костюмы, даже запах улиц иной – но мороз и бедность всегда одни и те же. И люди тоже – гнутся, но не ломаются. Я старик, мне незачем лгать: зима убивает слабых. Но в Лондоне всегда найдутся те, кто будет стоять, пока не потеплеет. Мы стояли тогда. И они стоят теперь. Когда-то я был крепок, как дуб у Темзы. Мог поднимать мешки с углём, как будто они были подушками, и таскать их на третий этаж без передышки. Мне было семнадцать, может восемнадцать – я тогда точно не считал. Лондон был молодой и злой, как и я. Мы смотрели друг на друга – я и город – с вызовом: кто кого.

Я держал на себе целый квартал. После смерти отца я стал мужчиной не по возрасту, а по долгу. Сестра, мать, трое младших – на мне всё держалось. Я чистил дымоходы, разгружал баржи, копал канавы, тягал кирпичи – делал всё, что не гнушались брать даже самые отчаявшиеся. Иногда казалось, что весь новый Лондон стоит на таких, как я. Мы строили улицы, которых не могли себе позволить. Мы тянули провода для электричества, но сами жили при свече. Мы латали мосты, по которым потом катили кареты богачей. И всё это – молча, с глухим гневом внутри, который мы прятали под слоем копоти и мозолей.

Помню одну ночь. Мороз был такой, что кожа трескалась на руках, даже если ты держал их в карманах. Мы не ели два дня, и я нашёл в мусоре у булочной полбуханки – кто-то выбросил, заплесневелый край. Я вырвал его из-под лапы собаки и бежал, как от смерти. Когда принёс хлеб домой, сестра заплакала. Не от счастья – от голода, который прошёл сквозь слёзы.

А теперь… теперь я стар. Сижу в этом скрипучем кресле с одеялом на коленях, и не чувствую пальцев, хотя не стою на морозе. Пальцы предали меня раньше, чем память. А память… она живёт. Она держит меня, как я когда-то держал улицы Лондона.

Старый Лондон ушёл. Новый снова строят молодые руки – такие, как были у меня. Я вижу их из окна: мальчишка с тележкой, девчонка с угольной пылью на лице, парень в дырявой рубахе, упрямо идущий сквозь ветер. Они не знают, что я когда-то был ими. А я – не забыл, что был.

Может, я и дряхлый теперь. Но когда город стонет под морозом, я чувствую это, как раньше: в костях, в дыхании, в самом сердце. Потому что я – часть этого города. Один из тех, кто когда-то держал его на плечах. И, может быть, до сих пор держу. Хоть немного. Хоть в памяти.

Так продолжалось тридцать лет. И я помню все эти года прожитые здесь в Лондоне. Не было в том счастья, как его рисуют в книгах – с песнями, цветами и лёгкой походкой. Но было своё, трудное, настоящее счастье. Такое, что вспоминается не улыбкой, а вздохом. Счастье – это когда все живы. Когда сестра возвращается с фабрики, хоть и усталая, но целая. Когда мать, скрестив руки у печи, говорит, что сегодня суп вышел «почти как мясной». Когда руки гудят от работы, а ноги горят, но дом стоит, и в нём тепло, и ты знаешь, что завтрашний день всё ещё твой.

Мы держались. Женились, хоронили, рожали, строили. Работали, как будто только этим и оправдывали своё существование. И город жил – вместе с нами. Растянулись новые улицы, выросли здания выше фабричных труб, появились огни – электрические, холодные, но надёжные.

Я женился, у меня был сын. Потом ещё один. Смех снова звучал в кухне, а в выходные – запах свежеиспечённого хлеба. И пусть были долги, нехватка, вечно текущая прохудившиеся крыша – но это была жизнь. Полная, крепкая, упрямая. Я смотрел на своих детей и думал: Им будет легче.» И мне этого было достаточно. Но всё меняется. Медленно. Исподтишка.

Сначала умерла мать – тихо, зимой, во сне. Потом сестра – от усталости, что копилась годами. Меньше смеха стало в доме. Меньше голосов. Люди уезжали – кто в Америку, кто в Австралию, кто просто исчезал. Старые улицы сносили, на их месте росли каменные великаны с пустыми окнами. Те, кто выжил в молодости, стали умирать в одиночестве.

Я остался. Старел. Видел, как пустеют лавки, как затихают голоса в пабах, как один за другим исчезают знакомые лица. Когда ушла жена к другому мужчине попросту сбежала, дом стал беззвучным. Когда дети разъехались – не в ссоре, просто «работа там, жизнь там» – я остался один. Даже чай стал горьким. Даже огонь в печи – чужим.

Мир вокруг меня опустел не сразу. Он просто начал звучать тише, день за днём. И вот теперь – тишина. За окнами шумит город, но внутри – пустота. Я гляжу на те же улицы, что когда-то носил на плечах, да именно я носил эти кирпичи для строителей и вот те и вижу, как они неузнаваемы. Лондон больше не узнает меня. А я всё ещё знаю его и это страно.

Может, в этом и заключается конец: не в смерти, а в том, что всё, что ты любил, ушло раньше тебя. Осталась только память – упрямая, как старый угольщик, что не желает уходить, пока не договорит своё.»

****

Она появилась в его жизни тогда, когда казалось, что всё уже позади. Невысокая, с тонкими, крепкими руками и глазами цвета мокрого камня. Звали её Энни. Сначала пришла от городской службы, как помощница – на пару часов в день. Но осталась. Он не прогнал, хоть и ворчал сначала. В доме она двигалась легко, будто знала его лучше самого старика, и приносила с собой тепло, которое не зависело от печи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.