Из свитков эпох
Фолианты памяти I
Илья Коршун Корпушов

© Илья Коршун Корпушов, 2025

ISBN 978-5-0067-1351-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Тишина монастырской библиотеки, пропитанная ароматом старых пергаментов и времени, сгущалась вокруг, словно сама вечность притаилась в тенях между стеллажами. Настоятель медленно провел рукой по корешку книги, чьи страницы, казалось, еще хранили отзвуки голосов, не рожденных в его эпохе. Пыль, вспыхивая в луче закатного света, танцевала между пальцами, напоминая о мимолетности мгновений и незыблемости истин, что перетекают сквозь века.

Он закрыл фолиант, но слова из него – истории грядущих войн и примирений, взлетов человеческого духа и падений в бездну – уже струились в стены монастыря, впитываясь в камни, как дождь в иссушенную землю. Они не были пророчеством. Нет. Это были зеркала, отражающие одно и то же: страх перед неизвестностью, жажду любви, порочность гордыни, свет сострадания. Вечные сюжеты, на которые время лишь меняет декорации. «Люди придумывают будущее, чтобы оправдать настоящее», – прошептал он, глядя в высокое окно, где первые звезды зажигались над горизонтом. – Но ответы уже здесь. В тишине. В выборе между добром и равнодушием. В умении слышать шепот прошлого сквозь грохот грядущего». Монахи, переписывавшие свитки в углу зала, даже не подняли голов. Они знали: каждая буква, выведенная их руками, – это мост. От тех, кто искал истину вчера, к тем, кто будет искать ее завтра. А настоятель… Он был лишь стражем у врат, через которые мудрость входит в мир, чтобы снова и снова напоминать: время – не цепь эпох, а спираль. И каждый виток в ней – шанс подняться чуть выше. Когда свеча догорела, оставив после себя шлейф дыма и тепла, библиотека погрузилась в темноту. Но книги на полках все светились – тускло, как угли под пеплом. Они ждали. Новых рук, новых глаз, новых сердец, готовых услышать древнее: «Не ищите будущего. Ищите себя в нем». И где-то далеко, за стенами монастыря, ветер подхватил опавший лист, унося его туда, где завтра станет вчера, а уроки – легендами.

Фолианты памяти, или Хроники Вечного Рыцарства

В ту эпоху, когда закаты окрашивали небо в цвет ржавого меча, а рассветы пахли дымом кузниц и молитвами, жили те, чьи сердца бились в такт клятвам. Средневековье – время, где честь была тяжелее кольчуги, а слово – острее клинка. Но даже среди звонких битв и гулких залов замков, истинная война велась не за земли, а за души.

В сердце древнего монастыря Святого Флориана, затерянного меж горных хребтов, хранилась тайна, которую столетия оберегали, как святыню. Его стены, сложенные из камней, помнящих голоса крестоносцев и шепот алхимиков, скрывали библиотеку, где каждая книга была вратами в иное время. Но одна рукопись, окованная железом и тишиной, ждала своего часа. Её страницы, испещренные символами, что походили на сплетение корней и шипов, рассказывали не о прошлом, а о том, что *ещё не стало прошлым*. Говорят, настоятели монастыря, сменяя друг друга, добавляли в неё строки, словно сажали семена в почву времён. Они называли это «фолиантами памяти» – цветами, что прорастают сквозь эпохи, питаясь слезами раскаяния и кровью подвигов. Каждый лепесток – урок, каждый шип – предостережение. Здесь были собраны истории рыцарей, чьи судьбы ещё не свершились, но уже звали к битве: – О юном оруженосце, который, предав господина, обрёл власть, но потерял тень. – О деве-воительнице, что сражалась с драконом в своём сердце, прежде чем встретить его в пещере. – О старом мастере мечей, выковавшем клинок, способный убить время – но лишь ценой собственной памяти. Эти хроники не просто предсказывали будущее. Они вскрывали раны, общие для всех веков: как отличить гордыню от доблести? Что тяжелее – предать или быть преданным? И можно ли остаться человеком, когда мир требует стать легендой? Фолианты памяти – не цепь событий, а зеркало, поднесённое к лицу эпохи. В их переплетении – голоса тех, кто, стоя на краю пропасти, выбирал, во имя чего жить. Или умирать.

Откройте эту книгу, и вы услышите скрип пергамента, почувствуете запах воска, что столетия назад запечатывал письма с полей сражений. Но будьте осторожны: истории здесь – не мёртвые буквы. Они ждут, чтобы кто-то узнал в них себя. Ведь рыцарство – не звание. Это путь. А память – не груз, а компас.

«Сломай печать, читатель. Но помни: каждый, кто прикасается к фолиантам, становится садовником вечности».

…Настоятель отступил вглубь библиотеки, где воздух был густ от запаха чернил, смешанных с пыльцой неизвестных веку цветов. Здесь, в нише за алтарём Слова, росли они – фолианты. Не растения, не узоры, а *память*, воплощённая в форме. Стебли из переплетённых пергаментных лент, бутоны, сверкающие, как витражи, с каплями росы-чернил. Каждый цветок хранил историю, которая, распускаясь, отбрасывала тень на стены – тень грядущего.

Он сорвал один из них, и лепестки рассыпались в воздухе, превратившись в голоса: – «Рыцарь без страха встретит дракона в зеркале»… – «Тот, кто спасёт врага, потеряет имя»… фолианты не предсказывали. Они напоминали. Ибо будущее – лишь почва, где всходят семена, посеянные в прошлом. А монастырь Святого Флориана был не скрипторием, но садом. Где вместо роз растили истины. Где каждый, кто приходил с вопросом, уходил с зеркалом – чтобы увидеть в нём не лицо, а поступок. И когда последний лепесток упал на каменный пол, настоятель улыбнулся. Он знал: завтра в ворота монастыря постучится юноша с мечом, на эфесе которого выгравирован цветок. И цикл начнётся снова. Ведь рыцарство бессмертно. Пока жива память. Пока кто-то готов выбрать между страхом и честью. Пока где-то цветут фолианты.

Каждая книга на этих полках дышала шероховатостью веков. Настоятель брал их в руки осторожно, будто прикасался к шкуре древних зверей, чьи чешуйки от времени стали грубыми и обветренными. Переплеты, потрескавшиеся, как высохшая глина, хранили в себе следы пальцев тех, кто давно обратился в прах: чернильные пятна от пера монаха-переписчика, царапины от ножей воинов, ржавые потеки от слез кающихся. Некоторые корешки были стерты до волокон пергамента, обнажая жилы древесных досок, словно скелеты, проступающие сквозь кожу.

Особенно тяжелыми казались свитки. Они лежали в нишах, свернутые в тугие цилиндры, оплетенные ремнями из выцветшей кожи. Когда настоятель развязывал их, воздух наполнялся хрустом – будто ломались крошечные кости времени. Папирус, пожелтевший от столетий, шелестел, как осенние листья под сапогами путника, а края его крошились, оставляя на столе золотистую пыль, похожую на песок из песочных часов. Но самыми живыми были книги в кожаных окладах с железными застежками. Они сопротивлялись, когда их открывали: замки скрипели, страницы слипались, будто не желая выдавать тайн. Их обрезы, позолоченные когда-то, теперь потемнели, словно пропитались дымом костров инквизиции или пеплом сожженных еретиков. А между страниц порой находились следы былых читателей – засохшие цветы, превратившиеся в прах при прикосновении, письма с полустертыми словами: *«Прости…«*, *«Не забывай…«*, *«Они идут…«*.

Пыль здесь была не просто пылью. Она оседала на пальцах серебристым налетом, как пепел сгоревших времен, и пахла не затхлостью, а смесью ладана, железа и чего-то горького – словно память, оставшаяся без голоса. Когда настоятель проводил рукой по корешкам, облачко вздымалось в луч света от узкого окна, и в нем мерещились лица: юный послушник, замерзший в стужу у чернильницы; старый картограф, рисовавший моря, которых никогда не видел; женщина в плаще с капюшоном, чье имя стерли из летописей… Однажды он вытянул с верхней полки фолиант, обернутый в ткань, пропитанную воском. Развернув, обнаружил внутри не текст, а сотню зашитых страниц – кто-то вырезал ножом каждую букву, оставив лишь дыры, сквозь которые просвечивало пламя свечи. *Книга-призрак*. Молчаливый крик того, кого заставили забыть. А еще были свитки, написанные кровью. Не метафорой – настоящей. Темные пятна на пергаменте сворачивались в строки, которые читались только под определенным углом света: *«Спасение – в покаянии. Гибель – в гордыне»*. Кровь, смешанная с чернилами, за века стала коричневой, но от нее веяло холодом, будто стены библиотеки вдруг вспоминали, как она текла по жилам. Тяжесть этих книг была не только в их весе. Они давили на душу грузом несказанного. Казалось, каждый том – это гробница, где похоронены чьи-то надежды, страхи, проклятия. Настоятель шептал молитвы, перелистывая страницы, словно отпевая тех, чьи голоса замурованы в пергаменте. Но иногда, очень редко, из глубины текста прорывался смех – легкий, как звон стекла. Может, это радовался кто-то, чья история наконец была услышана… И тогда он понимал: библиотека – не хранилище. Это *портал*. Каждая шероховатая обложка, каждый осыпающийся свиток – дверь. И ключом к ней служит готовность принять груз времени… чтобы, закрыв книгу, ощутить на губах привкус вечности – горький, как полынь, и сладкий, как мед забытых песен.

Они приходили к нему по ночам – не призраками, а строчками. Рыцари в ржавых доспехах, девы с опаленными свечами в руках, менестрели, чьи песни давно съела моль. Настоятель знал их всех по именам, будто это были дядья и тетки из дальних деревень, чьи портреты пылятся на чердаке. Каждая история – семейная сага, где вместо крови текла чернильная река.

Вот сэр Годрик, чей щит когда-то украшала роза, а теперь – лишь царапины от когтей сарацинских лучников. Он сидел в углу библиотеки, как старый сосед у камина, и повторял сквозь хрипотцу страниц: «Честь – это не медальон на шее. Это груз, что давит на плечи, пока не согнёшься – но тогда ты уже не рыцарь, а вьючное животное». Его письма с Иерусалимских стен, пропитанные солёным потом и тоской по оливковым рощам Прованса, пахли так остро, будто чернила были замешаны на вине.

А вот Элинор, воительница в плаще из монашеской рясы, с кинжалом за поясом, спрятанным под молитвенником. Её называли ведьмой за то, что она лечила раны мёдом и стихами. «Святая земля начинается не там, где ставят алтари, – шептала она, перебирая чётки. – А там, где последний изгой находит крышу над головой». Её голос, словно ветер в кипарисах, смешивался с шелестом пергамента, и настоятель ловил себя на мысли, что где-то в роду у него точно была такая тётя – упрямая, с глазами цвета грозового неба.

Их подвиги и падения были не хрониками, а семейными преданиями за кувшином сидра. Вот кузен Альберт, что пал под Акрой, пронзённый тремя стрелами, но успевший перед смертью выцарапать на щите: «Прости» – может, Богу, может, жене, оставшейся в Лангедоке с ребёнком под сердцем. А вот соседский мальчишка Жиль, ставший героем лишь потому, что подобрал на дороге раненого волка – и выходил его, как брата. В его сказаниях не было громких битв, только тихий диалог у костра: «Ты и я – оба ранены временем. Давай не будем друг друга добивать».

Даже злодеи здесь были не чужими. Барон Морвран, чей замок поглотило болото, а душу – жажда власти, напоминал настоятелю деда, о котором в семье говорили шёпотом. «Добро и зло – не соседи, – усмехался Морвран с иллюминированной миниатюры. – Это близнецы, сосущие одну грудь. Выбирай, кого оторвать первым».

Но главное – они все помнили. Даже когда их кости истлели, а имена стёрлись из летописей. Помнили запах крови, смешанный с ладаном у Гроба Господня. Помнили, как рыцарь без шлема плакал над телом друга, зная, что не сможет довезти его домой. Помнили стук кузнечного молота по клинку, который так и не узнал славы. Настоятель проводил пальцем по строчкам, и ему чудилось, что где-то за морем времени эти «родственники» всё ещё сидят в трапезной ушедших эпох: – Сэр Годрик точит меч, который уже никому не нужен. – Элинор зашивает рану солдату, чьего лица не видно в тумане. – Жиль кормит с руки ворона, что когда-то был волком. Они не требовали памяти. Только понимания. Что честь – это не блеск доспехов, а умение уронить меч, когда на кону жизнь невинного. Что Святая земля – не место на карте, а миг, когда ты выбираешь между местью и прощением.

«Мы ваши соседи, – будто шептали книги. – Мы жили, чтобы вы не забыли: рыцарство – это не звание. Это стук сердца, который слышен даже сквозь звон chainmail».

А когда утренний колокол звал на молитву, настоятель клал фолиант на полку, оставляя между страниц засушенный цветок шиповника. В знак того, что родство – не в крови. В том, что ты протягиваешь руку через века и говоришь:

«Я услышал».

Они звенели, как колокола, но молитву их слышали только вороны. Кольчуги – тысячи железных колец, сплетенных в песню смерти. Когда рыцари шли в атаку, звон доспехов сливался в хаотичный перезвон, словно невидимые руки раскачивали языки сотен колоколов, зарытых под полем боя. Каждый шаг – удар по меди, каждый взмах меча – надрывный звон, режущий воздух, как крик.

Но это не был звон к литургии. Это был набат плоти. Кольца терлись друг о друга, высекая искры, похожие на крошечные звёзды, рождающиеся и гаснущие в такт ударам сердца. Звук нёсся над полем, смешиваясь с хрипами, лошадиным ржанием, скрежетом стали о сталь. Порой казалось, что сама земля гудит, как гигантский колокол, захороненный под ковылем, – и её звон поднимает мертвецов из могил, заставляя их снова сжимать рукояти мечей. фолианты памяти впитывали этот звон. В их прожилках, словно в застывшей смоле, застревали отголоски битв. Когда настоятель проводил пальцем по странице летописи, он чувствовал вибрацию – будто прикасался не к пергаменту, а к кольчуге, всё ещё хранящей тепло тела павшего воина. Буквы начинали петь:

– «Святой Михаил, внемли…»

– «Прости им, ибо не ведают…»

– «Мать… Мать…»

Звук кольчуг становился языком фолиантов. Они распускались на полях пергамента цветами с лепестками, похожими на кольца доспехов, а их сердцевины источали гул, будто ветер гулял по брошенным латникам. В этих звуках не было славы. Только тяжесть – железа, греха, обещаний, которые не успели выполнить.

Средневековые летописцы называли это «пением стали». Когда отряды сталкивались в схватке, звон кольчуг достигал монастырских стен, и монахи крестились, зная: каждый удар – это либо «Аллилуйя», либо предсмертный стон. Настоятель же слышал в этом музыку **противоречия**: колокол зовёт к молитве, а кольчуга – к убийству. И где грань? В звоне. В том, как он ломается, когда рыцарь падает на колени, и кольца его доспехов, ударяясь о камни, высекают последний аккорд – короткий, как вздох. Теперь, спустя века, фолианты воспроизводили эти звуки. Открываешь книгу – и воздух наполняется гулом, будто где-то рядом марширует призрачный полк. Кольчуги звенели тише, но отчаяннее: – Звяк… – Это юноша, впервые надевший доспехи отца. – Ш-ш-ш… – Это старый воин, чьи кольца поросли ржавчиной, как сединой. – Лязг… – Это смерть, сорвавшая с рыцаря доспехи, чтобы выковать из них новые колокола. Настоятель закрывал глаза, и звуки обретали форму. Он видел поле, где колокольный звон кольчуг смешивался с воплями, а фолианты росли прямо из ран, как маки. Их лепестки дрожали, повторяя ритм битвы, и в каждом – отражение лица: одни с оскалом, другие с молитвой, третьи с немым вопросом. «Звук – это душа металла», – писал какой-то забытый кузнец на полях псалтыря. Кольчуги помнили всё: страх первого боя, ярость удара, покорность последнего вздоха. И фолианты, как старательные переписчики, сохраняли эту память. Не буквами, а дрожью – той, что пробегает по спине, когда трогаешь холодную сталь, зная, что она когда-то была частью живого человека.

А в тишине библиотеки, когда свеча догорала, звон кольчуг становился шепотом. Словно павшие просили: – Не превращай нас в миф. Мы не хотели быть колоколами. Мы хотели жить.

Но фолианты цвели, как и прежде. Их лепестки-кольца звенели на ветру времени, напоминая: даже в хаосе битвы есть своя святость. Потому что каждый звон – это чья-то попытка остаться человеком под грузом железа и неба.

Эпохи Времен

Фолиант Жизни

Меч в трюме души его хозяина
(Отрывок из манускрипта, найденного в руинах аббатства Святой Элиноры, XII век. Текст повреждён, строки утрачены, чернила выцвели.)

…и был в те дни, когда земля дрожала от копыт Великой Смуты, а небо плакало пеплом, юный кузнец по имени Лоран. Не знал он крови предков благородных, но руки его ковали клинки, что пели в бою, как ангелы…

Однажды явился к нему старец в плаще из теней, лицо скрыто, а в руках – камень, чёрный, как грех. Глас его был гладом и хрипом: – «Выкуй меч из сего камня, ибо грядёт битва меж Светом и Жадностью. Но знай: клинок сей будет пить не кровь, а душу того, кто возьмёт его в руки»…

Лоран, презрев страх, разжёг горн. Три дня и три ночи бил молотом, но камень не поддавался. На рассвете третьего дня, когда силы оставили его, упала слеза* кузнеца на раскалённую глыбу – и камень раскололся. В сердцевине же том лежал клинок, сияющий, как слеза Девы… …и вот, когда лорд Годфрид, жестокий и алчный, услышал о мече, послал он воинов забрать диво. Но едва рука его коснулась рукояти, клинок воспылал, опалив доспехи, а на щите Годфрида проступили слова: «Честь – не доспех. Она – огонь, что жжёт того, кто носит её лживо»…

…тогда Лоран взял меч и пошёл к полю Безмолвных Слёз, где войско тьмы стояло стеной. Но не рубил он врагов, а вонзил клинок в землю, воззвав: – «Да станет сей меч мостом меж жизнью и смертью, меж гордыней и жертвой!»

Клинок рассыпался в прах, и из него взошли три цветка: – Алый – кореньями в крови павших.

– Белый – лепестками в слезах вдов.

– Золотой – сердцевиной в солнце правды.

И прозрел Годфрид, пав на колени: – «Что есть честь?» – «То, что остаётся, когда меч обращается в пыль», – ответил Лоран…

…с той поры рыцари носили на щитах три цветка, а мечи их клялись служить не славе, но тишине после битвы. Говорят, клинок Лорана и ныне лежит под камнями, и лишь тот, чьё сердце чисто, услышит его звон – не железа, а пробуждённой совести… _ (Далее текст утрачен. На полях позднейшая пометка: «Сия притча – зерно Ордена Цветущего Клинка, коий хранил заветы, доколе тьма не поглотила их…») _ Смысл, уцелевший в обрывках: Честь не куётся в горне – она рождается из жертвы. Истинный рыцарь – не тот, кто несёт меч, а тот, кто решает, когда его опустить.

Слеза – это озеро надежды
(Из «Хроник Святого Братства», записанных монахом-каллиграфом в аббатстве Глорндейл, XIII век)

В дни, когда дороги Святой Земли стенали под копытами коней раздора, а небо носило траур по невинным, случилось великое бедствие. Паломники из Глостера, шедшие к мощам Святой Аглаи, попали в засаду у ущелья Ворчунья Пасть. Воины клана Чёрных Соколов – жестокие, как зимний ветер, – окружили безоружных, требуя отречься от веры или принять смерть.

И вот, когда предводитель разбойников Гарлок поднял окровавленный топор, дабы сразить старца-проповедника, с холмов донесся гул. То не гром гремел – то три всадника в доспехах цвета утренней зари мчались сквозь туман. Щиты их сияли знаком: белая роза, обвитая колючей лозой. – «Кто вы, что смеете преградить путь Смерти?» – проревел Гарлок, обращая меч на всадников.

– «Мы – те, кто слышит зов безгласных», – ответил старший из них, сэр Элрик, и клинок его запел, разрезая тишину.

Битва была яростной, но короткой. Мечи рыцарей не убивали – они ломали оружие, сбивали с ног, вырывали злобу из рук. Когда последний из Соколов упал на колени, сэр Элрик снял шлем, открыв лицо, изборождённое шрамами мудрости:

– «Выбирай, Гарлок: умереть врагом или жить, помня милость тех, кого хотел убить».

Разбойник, дрожа, взглянул на паломников. Старец, которого он едва не лишил головы, протянул ему хлеб:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.